Читать книгу: «БЕСконечный город. «Украденное алиби»»

Name: БЕСконечный город. «Украденное алиби»
Author: Юрий П.

Шрифт:

Глава 1. Денег Нет, Алиби Тоже

Денег у меня не было.

Это даже не новость, а климат. Постоянная погода в моем бюро. Иногда — ливень из счетов, иногда — морось напоминаний. Солнце финансового благополучия не вставало здесь так давно, что я подозревал его в переезде в богатый район. У солнца, в отличие от меня, на дорогу хватало.

Я сидел за столом. Когда-то он был солидным. Потом старым. Затем опытным. Сейчас он находился в той благородной стадии, когда мебель не ломается, а философски расходится по швам. На столе лежали: три счета, два предупреждения, одна квитанция за магическое отопление и записка от домового инспектора. В записке утверждалось, что в моем помещении завелась задолженность.

Я перечитал.

Задолженность действительно завелась. Я даже знал, где она спит: в левом нижнем ящике, рядом с неоплаченными штрафами и мешочком медных кругляшей. Мешочек я берег на черный день. Черный день наступал каждое утро, поэтому мешочек давно похудел и звенел так жалобно, будто хотел подать на меня в суд за ненадлежащее содержание.

На двери, отделявшей бюро от лестницы, висела табличка: «Не мое дело».

Это было название.

Клиенты редко понимали юмор с первого раза. Некоторые — со второго. Большинство — только когда я называл цену. На этом месте они обычно решали, что дело действительно не мое, и уходили искать кого-то дешевле, моложе или хотя бы с ковром. Ковра у меня не было. Молодость тоже ушла без предупреждения, адреса не оставила.

Мне было около сорока. В БЕСконечном городе это значит: достаточно стар, чтобы не верить объявлениям метро, и достаточно молод, чтобы иногда на них попадаться.

Я брался почти за все, кроме поиска смысла жизни, возвращения чести и наследственных споров, где одна из сторон уже прокляла другую через нотариуса. Последнее было не принципом, а вопросом здоровья. Нотариальные проклятия плохо снимаются и отлично держатся на обуви, одежде и всем, к чему могут прицепиться.

В тот день я пытался решить, какой счет оплатить первым: за свет, отопление или лицензию на вывеску. Вывеска, утверждало уведомление, занимает «общественное внимание» и облагается внимательным сбором. Я уже хотел написать жалобу, но вспомнил: жалобы тоже облагаются сбором, если достаточно убедительны.

В дверь постучали.

Я посмотрел на счета. Счета посмотрели на меня. У них был вид документов, надеющихся на чудо.

— Войдите.

Дверь открылась осторожно — как будто снаружи стоял человек, не доверяющий ни мне, ни петлям. В комнату просунулся нос. За носом — владелец: худой, узкоплечий, в большом воротнике и маленькой шляпе. С выражением лица, какое бывает у людей, которые всю жизнь честно подписывали бумаги, а потом одна из бумаг подписала их в ответ.

Он оглядел бюро. Стол, два стула, шкаф с делами, окно с видом на стену соседнего дома. И мою табличку на двери изнутри, где надпись выглядела еще убедительнее.

— Это сыскное бюро? — спросил он.

— Если вы за коврами — нет.

Он моргнул.

— Я к Гарсу.

— Тогда повезло. Я сегодня почти он.

— Почти?

— До первого платежа все люди немного не те, кем кажутся.

Он снял шляпу, прижал к груди и шагнул внутрь. На вид — из тех, кто извиняется перед стулом, если сел слишком резко. На манжете пиджака блеснула бронзовая булавка ломбарда «Временно ваше»: круглая, с крошечным замком и надписью.

Ломбард я знал. Хорошее место, если срочно нужны деньги и вы готовы оставить в залог что-то менее важное, чем рука, но ценнее достоинства. Там принимали часы, амулеты, родовые кольца, проклятые сервизы, говорящие зеркала с характером и семейные тайны в конвертах. Тайны ценились плохо — большинство оказывалось дешевыми и с пятнами.

— Садитесь.

Он сел на край стула, будто боялся, что тот предъявит счет.

— Пликс. Младший оценщик третьего стола.

— Третьего?

— Первый оценивает драгоценности, второй — проклятые предметы, третий — всё, что спорит с оценщиком.

— Часто спорите с имуществом?

— Только по службе.

Я взял чистый лист. Роскошь, но клиент выглядел достаточно испуганным, чтобы заслужить официальный вид.

— Что случилось, Пликс?

Он сглотнул.

— У меня украли алиби.

Я приготовился записывать, но не стал портить бумагу раньше времени. Иногда лучшая реакция — дать глупости самой постоять в комнате. Если не падает — значит, возможно, это не глупость, а начало дела.

— Повторите.

— У меня украли алиби.

— Обычно приходят, чтобы его найти.

— Я тоже так думал. Но...

Он сказал это с таким несчастным достоинством, что я не стал улыбаться. Частный сыщик живет не только на деньги, но и на умение вовремя не испортить клиенту драму.

— Начнем с простого. Вас в чем-то обвиняют?

Пликс кивнул.

— В краже сейфа.

— Содержимого?

— Нет. Сейфа.

— Целиком?

— Он самозапирающийся.

— Это не ответ.

— Для него — ответ. Он всегда так говорил.

Я откинулся на спинку. Спинка скрипнула с таким укором, будто тоже хотела участвовать.

— Вы украли самозапирающийся сейф?

— Нет!

— Хорошо. Проверка. Люди, которые украли сейф, обычно отвечают: «Какой именно?»

Пликс побледнел.

— У нас он один.

— Тем хуже для статистики. Рассказывайте.

Он достал из кармана сложенный лист. Руки дрожали, бумага шелестела, как мышь, которой объявили налог на сыр. Я взял. Уведомление о внутреннем расследовании. Печать «Временно ваше», подпись управляющего, сухой канцелярский язык: младший оценщик Пликс временно отстранен в связи с исчезновением сейфа номер один. В документах он именовался «имущество постоянного хранения, самозапирающееся, самоуверенное».

— Самоуверенное? — переспросил я.

— Он настоял.

— Сейф?

— Он вел собственную книгу жалоб.

Я дочитал. Время: между девятью и десятью вечера. Доступ: три ключа, две печати, одно устное согласие сейфа, заверенное дежурным замком. Подозреваемый: Пликс. Имел ключ, дежурил, спорил с сейфом накануне. И был упомянут в последней записи книги жалоб.

— Что за запись?

Пликс зажмурился:

— «Если меня украдет Пликс — я предупреждал».

— Вы часто доводите мебель до пророчеств?

— Это была не мебель. Это был сейф.

— Простите. Не хотел оскорбить его социальное положение.

Он сжал шляпу так, что поля сложились внутрь.

— Я не крал его, господин Гарс.

— Просто Гарс.

— Да, господин просто Гарс.

— Нет. Просто Гарс.

— Простите.

Он был так искренне напуган, что трудно было сердиться. Даже город, наверное, стыдился бы. Хотя город редко упускает случай взять плату за стыд.

— Где вы были между девятью и десятью?

— На лекции. «Основы честной оценки проклятых предметов».

— Звучит как вечер, ради которого стоит украсть сейф, лишь бы не идти.

— Я был там! — Пликс подался вперед. — В третьем ряду, справа от прохода. Лектор читал про сосуды с остаточным злопамятством. Показывал чайник, который с каждым кипячением снижает залоговую стоимость кухни. Я задавал вопрос.

— Какой?

— Можно ли считать проклятие дефектом, если покупатель сам его просил.

— Хороший вопрос.

— Лектор сказал, что хороший. А теперь говорит, что такого вопроса не было.

Я сделал первую запись.

— Кто еще вас видел?

— Двенадцать человек. Должны были видеть. Старший оценщик, две ученицы, хранитель каталога, женщина в зеленом платке, мужчина с очень упрямой бородой...

— Борода была упрямее мужчины?

— Намного. Она занимала еще полместа рядом с ним.

— И все они вас не помнят?

— Помнят лекцию. Третий ряд. И что справа от прохода кто-то кашлял.

— Вы кашляли?

— У меня аллергия на остаточное злопамятство.

— Удобно.

— Но они не помнят меня.

Он произнес это почти шепотом. В комнате стало тише. Не потому что история стала правдоподобной. Наоборот — слишком неправдоподобной, чтобы быть обычной ложью. Обычная ложь экономна: «Я был дома», «Я спал», «Я не знал». У нее маленький бюджет. Пликс принес историю с лекцией, бородой, чайником, двенадцатью свидетелями и сейфом, который заранее подозревал его в краже. Это было либо безумие, либо БЕСконечный город в хорошем настроении.

Разница между ними обычно выясняется после аванса.

— Документы посещения были?

— Да. На лекции ставили магическую отметку. Для учета повышения квалификации.

— И?

Пликс вытащил второй лист.

Ведомость оказалась аккуратной. Слишком аккуратной. Двадцать семь имен, у каждого — светлая точка подтверждения. На месте Пликса — пустая строка. Не зачеркнутая, не стертая, не испорченная. Просто пустая. Будто бумага никогда о нем не слышала.

— Кто вел?

— Автописец. Новый.

— Тогда он должен ошибаться чаще.

Пликс жалко улыбнулся. Юмор дошел, но сил отвечать не было.

— Я ходил к устроителям. Они сказали: мест нет не только в списке, но и в памяти зала.

— Памяти зала?

— Лекционная аудитория сохраняет общий отпечаток слушателей. Чтобы спорные зачеты не подделывали.

— И отпечаток?

— Третий ряд есть. Кашель есть. Свободное место справа от прохода — есть.

— Свободное.

— Да.

Я положил ведомость рядом с уведомлением. Две бумаги смотрели друг на друга как дальние родственники на похоронах: вроде связаны, но говорить не о чем.

— Вы уверены, что не перепутали день?

Он выпрямился.

— Я младший оценщик третьего стола. Могу перепутать цену, если предмет убеждает. Могу перепутать проклятие с характером владельца. Это часто одно и то же. Но лекции я не путаю. За них доплачивают.

Сильный довод. Люди забывают любовь, долги и обещания. Но редко — то, за что им доплачивают.

— Сколько?

— Три серебряных и право не дежурить в субботу.

— Ради субботы люди совершали и худшее.

— Я был на лекции.

Я кивнул.

— Допустим. Что пропало вместе с сейфом?

Пликс замялся.

— Это сложно.

— Если бы было просто, вы бы пришли к кому-нибудь с ковром.

— В сейфе хранились вещи, которые нельзя хранить в обычных сейфах.

— Потому что опасны?

— Потому что обижаются.

— На что?

— На недоверие.

Я вздохнул. Вещи, обижающиеся на недоверие, обычно заслуживают его в первую очередь.

— Список есть?

— У управляющего.

— Видели?

— Только общий: семь запечатанных ячеек, два зеркальных договора, один зуб неизвестного права собственности, браслет невозвращенного обещания и коробка без ярлыка.

— Коробка без ярлыка — всегда плохо.

— Почему?

— Если на коробке нет ярлыка, значит кто-то решил, что ярлык страшнее содержимого.

Пликс посмотрел на меня так, будто я подтвердил его худшие ожидания и добавил проценты.

Я встал, подошел к окну. За стеклом — стена соседнего дома. На стене — реклама метро: «До любой станции — почти всегда туда». Мелким шрифтом: «Администрация не отвечает за прибытие пассажиров в смысловом, юридическом и семейном отношении».

Метро в БЕСконечном городе удобно, если не задавать вопросов. Оно связывало районы, которые иначе пришлось бы обходить неделями, месяцами или по завещанию. Большинство горожан пользовалось им каждый день и относилось к этому как к погоде: ворчали, платили и надеялись не попасть на ветку, где контролеры проверяют не билет, а жизненные решения.

— Вы ехали на лекцию метро?

Пликс моргнул.

— Да.

— Линия?

— Центральная до Узловой, потом пересадка на Серую.

— Билет сохранился?

Он полез в карман и достал тонкую полоску плотной бумаги. Билеты метро любили выглядеть старомодно. Это внушало пассажирам мысль, что город хотя бы делает вид, будто понимает, куда их отправляет.

Я взял.

Отправление: Ломбардная. Пересадка: Узловая. Назначение: Лекторий Третьего Согласия. Вход: 20:22. Выход: пусто.

Я поднял взгляд.

— Вы вышли?

— Конечно.

— Билет так не считает.

— Но я был на лекции!

— Билет считает, что вы вошли в метро и никуда не вышли.

Пликс побледнел еще сильнее. Я не знал, возможно ли это с медицинской точки зрения, но он старался.

— Значит, я все еще в метро?

— Нет. Вы сидите в моем бюро и портите стул волнением.

— Тогда почему...

— Потому что кто-то не стер ваш день целиком. Он вынул из него подтверждения. Свидетели помнят место без вас. Ведомость — строку без имени. Билет — вход без выхода.

Я сказал это и услышал, как фраза легла в воздух. Не объяснение, но форма объяснения. Иногда дело начинается именно так: не с ответа, а с контура пустоты.

Пликс смотрел так, будто я уже спас его, хотя всего лишь назвал яму ямой.

— То есть вы мне верите?

— Я верю бумагам, когда они врут одинаково.

— Они врут?

— Нет. Вот что неприятно.

Он снова сжал шляпу.

— Вы возьметесь?

Я посмотрел на счета. Потом на билет. Потом на Пликса. Потом снова на счета. Профессиональная этика подсказывала: нельзя брать дело только потому, что клиент пришел в момент финансовой гибели. Личная практика подсказывала: этика редко платит за отопление.

— Аванс.

Пликс оживился, достал кошелек. Маленький, потертый, грустный — мой мешочек мог бы с ним подружиться. Он вытряхнул на стол четыре серебряных, девять медных и одну плоскую монету с дыркой.

— Это не наша монета.

— Она сама пришла. В сдаче.

Я взял монету с дыркой, посмотрел на свет. Сквозь отверстие видна была дверь и табличка «Не мое дело». Табличка смотрелась как совет. Я же, как обычно, не собирался ему следовать.

— На первый день хватит.

Пликс выдохнул.

— Что мне делать?

— Ничего героического. Не бегите, не прячьтесь, не пытайтесь доказать невиновность людям, которым за сомнения не доплачивают. И не разговаривайте с сейфами, если они вдруг начнут связываться.

— Но сейф украден.

— Тем более. Украденные сейфы часто становятся общительнее.

Он кивнул так серьезно, будто я сообщил важное профессиональное правило. В БЕСконечном городе проблема была не в том, что люди верили в странное. Проблема — в том, что странное верило в них первым.

Я спрятал аванс в ящик, где задолженность уже потирала руки, и взял плащ.

— Мы идем в ломбард? — спросил Пликс.

— Сначала на лекцию.

— Почему?

— Украсть сейф трудно. Украсть лекцию из человека — интереснее.

— Но лекция уже закончилась.

— Зато последствия, как обычно, задержались.

Лекторий Третьего Согласия находился в районе, который официально назывался Образовательным, а неофициально — местом, где люди платят за право узнать, насколько они были неправы до этого. Добраться пешком можно за несколько часов, если не сворачивать и не спорить с указателями. Указатели в том районе имели педагогический уклон и любили задавать встречные вопросы.

Мы спустились по лестнице. На втором пролете из двери выглянула соседка — госпожа Мерва. Она торговала сушеными предсказаниями и свежими слухами, причем слухи сбывались чаще.

— Гарсик, — сказала она.

Я закрыл глаза.

— Гарс.

— Конечно, милый. Гарсик, к тебе опять клиент?

— Нет, это алиби пришло забрать сдачу.

Пликс дернулся.

Мерва прищурилась:

— Алиби нынче беспокойные. У Тирры с третьего этажа вчера муж потерял алиби на карточный вечер.

— И где нашлось?

— У соседки.

— Это не алиби, это улика.

— Я ему так и сказала.

Она посмотрела на Пликса, на шляпу, на меня, на дверь, которую я запирал на ключ — потому что замок без ключа начинал скучать и щелкать в неподходящие моменты.

— Ты за квартиру когда заплатишь?

— Как только расследую преступление против платежеспособности.

— То есть никогда?

— Вы недооцениваете мой оптимизм.

— Я его в прошлом месяце сушила. Плохо хранится.

Мы вышли на улицу под ее довольное фырканье. Пликс шагал рядом и старался не задавать вопросов. Редкое качество. Я сразу заподозрил, что надолго не хватит.

— Почему она назвала вас Гарсиком? — спросил он через десять шагов.

Не хватило.

— Потому что некоторые люди не ценят жизнь.

— Это ваше полное имя?

— Это ошибка прошлого.

— Но звучит...

— Пликс.

— Да?

— Хотите найти алиби?

— Очень.

— Тогда не ищите мое детство.

Он кивнул и замолчал. Умный клиент. Возможно, временно.

Мы свернули к метро. Ближайшая станция называлась Ломбардная — потому что в этом городе даже подземка любит напоминать о финансовом положении.

Станция пряталась между лавкой потерянных ключей и конторой срочного составления оправданий. Над входом висела светящаяся надпись: «Пассажиры без направления оплачивают двойной тариф». Ниже кто-то приписал мелом: «Пассажиры с направлением — тоже». Одна из тех городских правд, за которые лицензию не выдают, чтобы потом было проще штрафовать.

Мы спустились.

Метро пахло озоном, мокрым камнем и чужой спешкой. На стенах шевелились схемы линий. Перестраивались, пока на них смотрели, и делали вид, что так и было. Центральная сияла уверенной золотой полосой. Серая выглядела так, будто ее нарисовали после тяжелого разговора с бухгалтером.

У турникетов сидел контролер. Вернее, над турникетами висела его верхняя половина — нижняя, по словам таблички, находилась на обеде. Он листал журнал нарушений и скучал.

— Билеты.

Я показал проездной жетон. Пликс — свой билет.

Контролер взял двумя пальцами, поднес к глазам, нахмурился.

— Неполный выход.

— Я вышел, — сказал Пликс.

— Не ко мне. Я не составлял вашу биографию.

— Нам нужно проверить запись прохода, — сказал я.

— Основание?

— Частное расследование.

— Справка?

— Клиент.

— Клиенты не справка.

— Смотря какие.

Пликс попытался выглядеть справочно. Получилось тревожно.

Контролер вздохнул, ткнул пальцем в окошко рядом с турникетом:

— Архив проходов. Три медных за запрос. Пять — если хотите получить ответ. Семь — если хотите ответ по своему вопросу.

— А за правду?

— Не к нам. Район другой.

Я заплатил семь. Задолженность в ящике, наверное, почувствовала это на расстоянии и заплакала.

Окошко открылось. Внутри — женщина с серебряной линзой вместо левого глаза. Перед ней — карточки проходов, каждая тонкая, как чужое оправдание.

— Время?

— 20:22, Ломбардная. Пликс, младший оценщик.

— Документ?

Пликс протянул служебную карточку.

Женщина провела над пластиной. Пластина вспыхнула, кашлянула, показала силуэт Пликса. Потом силуэт дернулся, распался и превратился в пустое место в форме человека.

— Любопытно, — сказала она.

Я не любил, когда служащие говорили «любопытно». Обычно это значило: платить придется еще.

— Что там?

— Вход есть. Пассажир не определен.

— Но силуэт был.

— Было место, где должен быть силуэт.

— Это разные вещи?

Она подняла на меня линзу:

— Если вы видите дырку в стене — вы говорите, что это окно?

— В некоторых районах — да.

— Не в моем.

Она вытащила карточку прохода, положила на стойку. Пустой контур человека, время входа, маршрут до Узловой. Дальше линия обрывалась чисто, будто откушенная.

— Выхода нет. Пересадки нет. Нарушения нет.

— Почему нет нарушения?

— Чтобы было нарушение, нужен нарушитель.

Пликс тихо пискнул.

Я взял карточку, не касаясь светящегося края.

— Копию можно?

— Уже сделали.

— Я не просил.

— Поэтому честная.

Я заплатил еще два медных за честность. Всю жизнь подозревал, что она должна стоить дешевле.

Когда отошли, Пликс выглядел так, будто его постепенно вычеркивают из собственного лица.

— Господин Гарс...

— Просто Гарс.

— Просто Гарс, что это значит?

Я посмотрел на карточку. Пустой контур. Чистый обрыв маршрута.

— Это значит, что у вас не просто украли алиби.

— А что?

— Кто-то взял все места, где мир должен был подтвердить: «Пликс был здесь», и заставил их сказать: «Здесь было место для Пликса».

— Зачем?

— Хороший вопрос.

— У вас есть ответ?

— Пока нет. Но есть начало.

В этот момент над платформой щелкнуло объявление. Голос метро — вежливый, усталый и слегка влажный, как полотенце в дешевой бане:

— Уважаемые пассажиры. Поезд Центральной линии до станции Узловая прибывает через три минуты. Просьба не забывать личные вещи, детей, направления и подтвержденное присутствие.

Пликс медленно повернул ко мне голову.

— Оно всегда так говорит?

— Нет.

— Это плохо?

— Для начала дела — отлично.

Поезд подошел без звука. Двери открылись. Из вагона вышли люди, запах дождя и раздраженный чемодан. На мгновение в стекле двери отразился я: плащ, усталое лицо, глаза человека, который только что продал спокойный день за четыре серебряных, девять медных и монету с дыркой.

За моей спиной — Пликс.

А рядом с ним, там, где должно быть пустое пространство платформы, стоял еще один контур. Человеческий. Прозрачный. Без лица.

Он поднял руку и приложил палец к месту, где должен быть рот.

Потом двери мигнули, отражение дернулось — и контур исчез.

Пликс ничего не заметил. Смотрел на поезд как человек, надеющийся, что транспорт хотя бы не станет свидетелем обвинения.

Я спрятал карточку во внутренний карман.

— Пликс.

— Да?

— На лекции справа от вас было свободное место?

— Нет. То есть... теперь говорят, что да.

— А кто должен был сидеть слева?

— Женщина в зеленом платке.

— Хорошо. Сначала Лекторий. Потом она.

— А сейчас?

Я вошел в вагон.

— Сейчас проверим, помнит ли метро, кого потеряло.

Двери закрылись. Поезд тронулся. На схеме над выходом вспыхнула Центральная, потом Серая, потом на долю секунды между ними проступила тонкая бледная черта без названия.

Я успел прочитать только одну букву.

О.

Схема мигнула — и снова стала обычной. Почти обычной.

В БЕСконечном городе слово «почти» было тем крючком, на котором висело всё остальное.

Глава 2. Самооговор с Магическим Уклоном

Метро помнило людей примерно так же, как должники помнят обещания: выборочно, с обидами и только после оплаты.

Поезд шел мягко, без стука и дрожи. В БЕСконечном городе тишина редко означала покой. Чаще — что что-то уже подкралось и ждет, пока вы сами поймете, насколько поздно начали волноваться.

Пликс сидел напротив, вцепившись в шляпу. Шляпа мужественно терпела, хотя по виду уже составляла внутреннюю жалобу.

Над дверью вагона светилась схема. Центральная, Серая, боковые ветки — и между ними та самая бледная черта, появлявшаяся на долю секунды и исчезавшая, как мысль о своевременной оплате счетов. Я смотрел слишком пристально. Схема, заметив это, сделала вид, что всегда была простой и законопослушной.

— Вы ее видели? — спросил Пликс.

— Линию?

— Да.

— Видел.

— Значит, я не схожу с ума?

— Одно другому не мешает.

Он побледнел.

— Это была поддержка?

— В моем исполнении — почти.

Мы доехали до Узловой, пересели на Серую и вышли у станции Лекторий Третьего Согласия. Третье Согласие, гласила городская история, было единственным, на котором когда-либо сошлись преподаватели, студенты и бухгалтерия. Первое сорвалось из-за терминов, второе — из-за обеда.

Станция выводила к площади Зачетных Надежд. Три одинаковых здания, каждое с табличкой «Лекторий». Первое принимало слушателей, второе — жалобы, третье — жалобы на жалобы. Между ними ходили люди с папками и лицами, на которых было написано: образование уже началось, а понимание задерживается.

— Куда нам? — спросил Пликс.

— Туда, где меньше очередь.

— Но это может быть не тот корпус.

— Если в учреждении меньше очередь — оно либо закрыто, либо опасно. В обоих случаях узнаем быстрее.

Мы вошли в среднее. Пахло мелом, старой магией и страхом перед формулировками. На стене — доска объявлений. Верхняя половина сообщала расписание, нижняя опровергала верхнюю по процедурным основаниям. В углу скромно мерцала табличка: «Администрация не отвечает за знания, полученные без квитанции».

За стойкой сидел привратник. Маленький, круглый и такой неподвижный, что сперва я принял его за печать. Потом печать подняла глаза.

— Справки по посещению — окно четыре, — сказал он.

— Я еще не спрашивал.

— У вас лицо человека, которому нужна справка.

— У меня часто такое лицо.

— Значит, вам часто в окно четыре.

Окно четыре находилось за поворотом, под портретом основателя. Основатель смотрел так, будто всю жизнь подозревал знания в недостаточной отчетности. Перед окном стояли трое: девушка с учебником, старик с дипломом в рамке и человек с пустой рамкой, который спорил с ней о содержании.

Мы встали в очередь.

— Что будем спрашивать? — прошептал Пликс.

— Обычное. Кто вы, где были и почему мир делает вид, что его это не касается.

— А если не помогут?

— Тогда помогут не тем способом, на который рассчитывали.

Очередь двигалась со скоростью официального признания ошибки. Старик с дипломом успел доказать, что диплом настоящий, но принадлежит внуку, девушка выяснила, что сдала экзамен будущей весной, а человек с пустой рамкой получил замечание за отсутствие содержательной пустоты.

Наконец подошли мы.

В окне сидела женщина в строгом темно-синем платье. Перед ней — ведомость, рядом — автописец: тонкий медный механизм на трех ножках, с грифелем вместо носа и повадками мелкого чиновника. Царапал по бумаге сам, иногда останавливался, чтобы выразительно не согласиться с написанным.

— Фамилия, имя, причина беспокойства, — сказала женщина.

— Гарс. Частный сыск. Причина беспокойства — чужая.

— Чужие причины принимаются по вторникам.

— Сегодня вторник?

— Нет.

— Тогда тем более никто не заподозрит порядок.

Она посмотрела на меня, потом на Пликса.

— Пликс, младший оценщик третьего стола, — сказала она без вопроса.

Пликс дернулся.

— Вы меня помните?

— Нет. Но у вас вид человека, которого сегодня уже вычеркивали из списка.

Сказано без злобы. В Лектории вообще умели говорить неприятное ровно, будто это часть программы.

Я положил на стойку копию карточки прохода и ведомость из ломбарда.

— Нам нужна запись посещения вчерашней лекции.

— Название?

— «Основы честной оценки проклятых предметов».

Автописец дернулся, царапнул по бумаге и вывел: «Слушатель отсутствовал, но место вело себя занято».

Женщина нахмурилась.

— Не люблю, когда автописец делает выводы раньше запроса.

— А я не люблю, когда выводы лучше запросов.

Она вынула папку. Внутри — листы посещения, план аудитории, жалобы на чайник и записка лектора: «Борода в третьем ряду мешала обзору, но, возможно, имела право».

Пликс подался вперед.

— Вот! Борода! Я говорил!

— Бороды часто выступают как свидетели, — сказала женщина. — Но редко подписывают показания.

План был аккуратным. Третий ряд, справа от прохода — свободное место. Слева — пометка «платок зеленый, опоздала на семь минут, спорила с дверью». Справа — пустота. Не пропуск, не пятно. Пустота, обведенная тонкой линией — словно кто-то решил: отсутствие обязано сидеть прилично.

— Ваш план? — спросил я.

— Автоматический.

— Может ошибаться?

— Конечно.

Пликс оживился:

— Правда?

— В пределах допустимой ошибки. Допустимая ошибка для плана аудитории — один стул, половина кафедры или до двух студентов философского отделения.

— А оценщик ломбарда?

— Не входит.

Пликс сник.

Я наклонился над планом.

— Что значит линия вокруг пустого места?

Женщина поджала губы.

— То, что место было занято юридически, но не фактически.

— Для людей, не состоящих в браке с канцелярией?

— Кто-то должен был там быть. Система не знает кто. Поэтому оставила место свободным, чтобы не нарушить рассадку.

— Очень вежливо.

— Система гордится собой.

Я попросил показать отпечаток зала. Женщина не стала спорить — либо любопытно, либо решила, что так я быстрее уйду. Оба мотива в учреждениях считались рабочими.

Нас провели в аудиторию.

Третий зал был длинным, ступенчатым и слишком чистым. Чистота в учебных заведениях всегда подозрительна. Нормальные знания оставляют пыль, пятна, ругань на полях и следы отчаяния на подоконниках.

На кафедре стоял чайник. Медный, пузатый, с носиком, изогнутым как ехидная улыбка. На боку — бирка: «Экспонат. Не кипятить вблизи имущества, чувств, мебели и лиц с самооценкой».

— Это он, — прошептал Пликс.

— Чайник?

— Да.

— У него есть алиби?

— Он был на лекции.

— В отличие от вас.

Пликс посмотрел с таким страданием, что я решил не развивать тему. Иногда юмор должен знать, когда оставить человека в покое.

Женщина нажала медную кнопку. Воздух над третьим рядом дрогнул. Появились полупрозрачные силуэты: головы, плечи, книги, зеленый платок, упрямая борода, поднятая рука без владельца.

Поднятая рука висела справа от прохода.

Пликс выдохнул.

— Это моя рука.

— Не вся, — сказал я.

— Я узнаю манжету.

Силуэт руки дрожал. От локтя вниз четкий, дальше растворялся. Место вокруг — пустое.

— Можно остановить на вопросе? — спросил я.

Женщина нажала другую кнопку. Силуэты замерли. Лектор у кафедры, чайник на столе, борода в третьем ряду, зеленый платок повернут к пустому месту. Рука Пликса тянется вверх.

— Звук есть?

— Фрагментами.

Она повернула рычаг. Из воздуха раздался голос:

— *...вопрос из третьего ряда. Да, вы, справа от прохода. Если предмет проклят по просьбе владельца, дефектом считается не проклятие, а владелец...*

Потом звук оборвался — будто вырезали ножницами.

Пликс смотрел на пустое место рядом со своей рукой.

— Он ответил мне.

— Да, — сказал я. — Вас из записи выкинули, но вопрос убрать забыли.

— Это хорошо?

— Для дела — хорошо. Для самолюбия — спорно.

Я попросил копию отпечатка. Женщина посмотрела так, как смотрят служащие, когда понимают: человек перед ними собирается продолжать задавать вопросы.

— Это частное дело?

— Пока да.

— Тогда лучше сделать его не частным.

— Почему?

Она закрыла папку.

— Потому что вы не первые.

Я перестал считать дело мелкой неприятностью.

— Сколько?

— В журнале жалоб — один.

— Пликс?

— Нет. За последние сутки приходили еще двое. Один требовал подтвердить, что был на лекции по налоговым иллюзиям. Второй — что не был, хотя все помнили обратное. Оба ушли в Центральный район.

— В полицию?

— В Управление порядка и разумных объяснений.

— Значит, в полицию.

— Если вам нравится грубая терминология.

Я взял копию отпечатка, план и чек. Чек был самым тяжелым документом из трех.

Пликс шел за мной молча. Уже не умное молчание клиента — молчание человека, который увидел собственную руку без себя.

На выходе автописец царапнул по листу. Женщина протянула мне бумагу: «При повторном отсутствии обратиться туда, где отсутствие учитывают профессионально».

— Куда? — спросил Пликс.

Я посмотрел на герб Центрального района внизу листа.

— Туда, где любую беду сначала регистрируют, потом портят, а потом требуют благодарности.

***

Центральный район начинался с уверенности.

Дома стояли ровно, окна смотрели прямо, фонари горели с видом, будто им выдали полномочия. Даже лужи отражали небо по установленной форме. В Центральном районе власть была везде: в башнях, печатях, знаках, лицах прохожих, которые старались идти так, чтобы не нарушить направление.

Пликс прижимал к груди шляпу и пакет.

— Меня арестуют?

— Возможно.

— Вы могли бы сказать «нет».

— Мог бы. Но тогда вы начали бы доверять.

— А это плохо?

— До оплаты полного гонорара — опасно.

Управление занимало серое здание с колоннами. Колонны были такими строгими, что рядом хотелось признаться в чем-то мелком, лишь бы пройти быстрее. Над входом — девиз: «Каждому происшествию — приемлемую формулировку». Ниже мелко: «Неприемлемые принимаются через отдельное окно».

Я знал это здание. К сожалению, оно тоже знало меня.

Внутри пахло чернилами, мокрыми плащами и осторожной ложью. В приемной сидели люди, нелюди и двое, которые еще не определились. Очередь тянулась к стойке. Над ней — таблички: «Кражи», «Пропажи», «Самооговоры», «Магические недоразумения», «Прочее, но не очень».

Пликс посмотрел на таблички.

— Нам куда?

— Судя по лицу дежурного — в неприятности.

Дежурный был широким, с глазами человека, который за годы службы научился не удивляться ничему, кроме собственной зарплаты.

— Имя?

— Гарс.

Он поднял глаза.

— Опять?

— Я тоже рад стабильности.

— Жалоба?

— Украденное алиби.

Он медленно посмотрел на Пликса.

— Ваше?

Пликс кивнул.

— Сами украли?

— Что?

— Алиби. Так бывает. Сначала прячут, потом забывают где, потом обвиняют город.

— Я не...

— Тихо, — сказал я. — Он задает вопросы не для ответов, а чтобы форма не чувствовала себя одинокой.

Дежурный вздохнул, достал бланк, поставил штамп: «Самооговор с магическим уклоном».

— Это не самооговор, — сказал я.

— Пока нет. Но формулировка хорошая.

— Для кого?

— Для статистики.

— А для человека?

Он посмотрел на Пликса.

— Человек в статистику не входит, если не подает отдельное заявление.

Пликс открыл рот, закрыл. Я положил руку ему на плечо.

— Дышите. Это всего лишь полиция. Они страшны только тем, что существуют.

— Гарс, — сказал кто-то за спиной. — Ты опять пугаешь заявителей до того, как мы успели это сделать.

Я обернулся.

С лестницы спускался Риг Велт. Старший дознаватель отдела странных обстоятельств и один из немногих в Центральном районе, у кого совесть была личной. Сильно мешало карьере. Иногда помогало мне.

Риг широк в плечах, узок в улыбке, форму носил так, будто она задолжала ему объяснения. На виске — серебряный знак отдела: глаз, смотревший в сторону, потому что прямо на странные обстоятельства смотреть вредно.

— Риг, — сказал я. — Ты выглядишь почти живым.

— А ты почти платежеспособным. Значит, мы оба врем.

Он посмотрел на Пликса, бумаги, штамп.

— Украденное алиби?

— Уже слышал?

— Сегодня все только о них и молчат.

Мне не понравилось слово «них». Пликсу тоже.

Риг кивнул в сторону коридора.

— Ко мне.

Кабинет Рига — третий этаж, между архивом невозможных совпадений и комнатой для свидетелей, которые сами не уверены, свидетели ли они. На двери — табличка: «Отдел странных обстоятельств». Кто-то снизу приписал: «Нормальные не принимаем».

— Твоя работа?

— Нет. Но стирать не стал.

В кабинете тесно от шкафов, бумаг и осторожных выводов. Риг убрал со стула стопку дел, показал Пликсу садиться, забрал у меня копии. Читал быстро. Хороший дознаватель читает так, будто документы могут сбежать.

— Ломбард, лекция, метро, пустое место, рука без владельца, — перечислил он. — Неплохо для утра.

— После обеда.

— В нашем отделе утро длится до первого объяснения.

— Пликса обвиняют в краже сейфа.

— Самозапирающегося?

— Ты знаешь?

Риг поднял бровь.

— Гарс, если в городе исчезает сейф, умеющий жаловаться, об этом узнают раньше, чем о пожаре в налоговой. Он оставил заявление.

Пликс вскинулся:

— Что?

— Не лично. Книга жалоб с отсроченной подачей. Последняя запись ушла автоматически.

— Там написано, что я его украл?

— Там написано: если украдет Пликс — я предупреждал. Юридически это не обвинение.

Пликс выдохнул.

— Пока, — добавил Риг.

Пликс снова перестал дышать.

Риг открыл ящик, достал тонкую папку без номера.

— Официально я ничего не показываю.

— А я ничего не вижу.

— Отлично. Значит работаем в рамках закона.

В папке — три заявления. Первое — от Пликса, составленное дежурным до нашего прихода, и поэтому почти не имеющее к Пликсу отношения. Второе — от женщины Сарны, помощницы архивариуса, потерявшей подтверждение присутствия на ночной смене. Третье — от человека с титулом и слишком длинным именем, начинавшимся с «Тер» и заканчивавшимся угрозой подать жалобу на саму возможность жалоб.

— Трое? — спросил я.

— Официально. Еще двое пытались узнать, можно ли вернуть алиби без регистрации. Один ушел при слове «протокол». Второй предложил купить это слово и запретить его использование.

— Богатый?

— Очень.

— Наследник?

Риг посмотрел внимательнее.

— Почему спросил?

— Богатые редко покупают слова по одному. Обычно берут семьями.

Риг не улыбнулся.

— Один из пострадавших — из дома Терринов.

Я присвистнул.

Дом Терринов владел кварталами, складами, половиной благотворительных фондов и несколькими грехами, оформленными на дальних родственников. Если их наследник потерял алиби — город скоро начнет делать вид, что это не преступление, а недоразумение.

— И ты хочешь закрыть дело как самооговор?

— Я хочу дожить до вечера.

— Скромная цель.

— В Центральном районе скромность — способ выживания.

Он постучал по заявлениям.

— Общее: провал около часа. Связка с метро. Подтверждение не пустое, а неправильное. Это не стирание памяти.

— Я тоже так думаю.

— Тогда мне стоит пересмотреть вывод.

— Почему?

— Когда мы с тобой согласны, город обычно готовит счет.

Пликс робко поднял руку.

— Если я не один — это хорошо или плохо?

Мы с Ригом посмотрели на него.

— Для вас — плохо, — сказал Риг. — Но убедительнее.

— А для дела?

— Лучше, — сказал я. — Один без алиби — подозреваемый. Несколько с одинаковой дырой — уже схема.

Риг закрыл папку.

— Могу дать копии неофициально.

— А официально?

— Официально должен попросить не мешать следствию.

— Следствие идет?

— Нет.

— Тогда чему мешать?

— Возможности когда-нибудь начать.

Я посмотрел на Пликса. Он хотел, чтобы взрослые перестали говорить умно и начали спасать его от тюрьмы.

— Мне нужен доступ к записи по Террину.

Риг покачал головой.

— Нет.

— Риг.

— Гарс.

— Я уже в деле.

— Именно поэтому.

Он достал из папки лист и протянул мне.

— Могу случайно забыть на столе адрес человека, который знает, кто пытался снять заявление Террина до регистрации.

— Ты стал рассеянным.

— Работа.

На листе: «Серебряный Проезд, дом семь. После девяти. Не приходить с полицией».

— Ловушка?

— Центральный район. Даже приглашение на чай сначала проходит стадию ловушки.

Пликс сглотнул.

— А мне что делать?

Риг посмотрел мягче.

— Не возвращайтесь в ломбард один. Не подписывайте признаний, объяснений, уточнений, отказов от уточнений и благодарностей. Если подойдет сейф — зовите свидетелей.

— Сейф может подойти?

— Он самозапирающийся, а не самоходный, — сказал Риг. — Но сегодня я не готов спорить с возможностями.

Мы вышли с копиями, адресом и ощущением, что одно дело уже стало тремя.

В коридоре Пликс остановился.

— Господин Гарс...

— Просто Гарс.

— Просто Гарс. Вы правда думаете, что это схема?

— Да.

— И не обо мне?

— Хорошие новости: вы не центр заговора.

Он выдохнул.

— Плохие: вас использовали как часть механизма.

Он вдохнул уже без радости.

— Какую часть?

Я посмотрел на билет метро, пустой выход, адрес Серебряного Проезда. На краю бумаги на миг проступила бледная линия.

— Если механизм собирали из украденных алиби — кому-то понадобилось доказать не где люди были.

— А что?

— Где их не было.

Пликс молчал до выхода. На улице Центральный район сиял порядком, печатями и самодовольством. Вдалеке звонили часы магистрата. Каждый удар — будто время здесь тоже ходит по разрешению.

Я спрятал бумаги.

— Теперь куда? — спросил Пликс.

— Спрячем вас там, где ломбард не станет искать первым делом.

— Где?

— У меня в кабинете.

— Но вы сказали, туда приходят кредиторы.

— Именно. Никто не ищет невиновного там, где все выглядят виноватыми.

Он задумался.

— Хорошее место?

— Нет.

— Тогда почему...

— Потому что хороших нет. Есть только знакомые и плохие.

Мы спустились по ступеням. Сквозь открытые двери я увидел дежурного — он ставил новый штамп на бланк. Я вернулся и прочитал верхнюю строку: «Утрата оправдательных обстоятельств».

Еще один.

Дежурный заметил мой взгляд, прикрыл бланк ладонью.

— Не твое дело, Гарс.

Я посмотрел на него, на Пликса, на двери, за которыми Центральный район делал вид, что город под контролем.

— У меня вывеска такая, — сказал я. — Но я редко ей верю.

Глава 3. После Девяти Без Полиции

В мой кабинет мы вернулись так, как возвращаются люди, уже знающие: дома ничего хорошего не ждет, но знакомое плохое лучше незнакомого ужасного.

На лестнице пахло пылью, чужими обедами и письмами, которые пора вскрыть, но никто не хочет брать ответственность за содержание. На третьей площадке сидела старая квитанция за воду. Я узнал ее по углу. Она приходила месяц назад, получила отказ, обиделась и с тех пор поджидала удобного момента.

— Это ваше? — спросил Пликс.

— Было.

— А теперь?

— Проявляет самостоятельность.

Квитанция шевельнулась, развернулась и показала сумму. Сумма выросла. У некоторых долгов — характер, у некоторых — аппетит. У этой — и то, и другое.

Я переступил. Пликс попытался — квитанция хрустнула и приподняла угол, как собака, которой наступили на чувство достоинства.

— Не смотрите ей в цифры, — сказал я. — Они этим питаются.

Пликс отвернулся.

У двери кто-то оставил засохшие цветы и записку. Цветы выглядели так, будто их принесли не из уважения, а как предупреждение. Я поднял записку: «Гарс, если жив — зайди. Если нет — пришли расписку. Крум».

— Друг? — спросил Пликс.

— Кредитор.

— Он желает вам здоровья?

— Он желает платежеспособности. В городе это считается более теплым чувством.

Я отпер дверь. Табличка «Не мое дело» укоризненно скрипнула. После двух главных учреждений даже моя вывеска выглядела честнее.

Внутри все как прежде: стол, стул, шкаф, три счета, два предупреждения и ощущение, что помещение помнит времена, когда хозяин был моложе и осторожнее. На столе лежала монета с дыркой. Смотрела в потолок, делала вид, что не имеет отношения к событиям. Подозрительно. Вещи, не имеющие отношения, обычно стараются это подчеркнуть.

Пликс остановился у порога.

— Здесь безопасно?

— Нет.

— Вы уже так отвечали про другое место.

— Я последователен. Ценное качество у человека без денег.

Он вошел. Я запер дверь, разложил копии Рига, билет Пликса и адрес.

«Серебряный Проезд, семь. После девяти. Без полиции.»

В городе много фраз, звучащих как приглашение, но ведущих себя как завещание. Эта — одна из лучших.

— Вы правда пойдете? — спросил Пликс.

— Конечно.

— Почему?

— Человек, пишущий «не приходить с полицией», обычно надеется, что придут либо с полицией, либо без мозгов. Я не полиция.

— А второе?

— На стадии обсуждения.

Пликс сел. Стул скрипнул, но выдержал. Он был старым профессионалом: принимал чужие беды, мои плохие решения и редких посетителей с деньгами.

Я разложил бумаги.

У Пликса — пустое место в Лектории, рука без владельца, вопрос в записи, билет с бледной линией.

У Сарны — потерянная ночная смена.

У Террина — заявление, которое кто-то пытался снять до регистрации.

Еще двое пришли в Лекторий, но не дошли до протокола. Все за сутки. У всех — провал около часа. У всех — метро. У всех подтверждение не исчезло, а испортилось — будто не сломали, а переоформили.

Я взял билет Пликса и поднес к лампе. Лампа магическая, дешевая и обидчивая: светила ровно настолько, насколько считала нужным по договору, который я подписывал не читая. На обратной стороне проступали линии: Ломбардная, Узловая, Серая, Лекторий. Между ними — ничего.

Я моргнул.

Ничего осталось ничем. Но теперь у этого ничего был изгиб.

Тонкая бледная черта лежала под обычными линиями — как нитка под ковром. Не на схеме, не рядом. Будто ниже. Городские карты редко признавали глубину. Им хватало наглости двух измерений.

— Видите? — спросил Пликс.

— Вижу.

— Что это?

— То, что не хочет быть маршрутом, но пользуется чужими станциями.

Он сглотнул.

— Такое бывает?

— В БЕСконечном городе — все бывает, кроме своевременных выплат.

Я положил билет рядом с листком Рига. Серебряный Проезд находился в Центральном, но не совсем. Такие улицы стояли одной ногой в порядке, другой — в частных интересах. На них жили люди, которым закон был нужен не как правило, а как мебель: чтобы красиво стоял и не мешал проходу.

— Вы говорили, что спрячете меня, — напомнил Пликс.

— Говорил.

— Здесь?

— Здесь.

— А если придут из ломбарда?

— Скажите, что меня нет.

— А если не поверят?

— Тогда быстро освоитесь в профессии.

Пликс посмотрел на дверь, окно, шкаф.

— А если в шкафу?

— Не советую.

— Почему?

— Там лежит старая отчетность. Она не любит свидетелей.

Шкаф тихо щелкнул. Пликс пересел ближе к столу.

Я достал из ящика жестяную коробку. В ней — две пуговицы, ключ от квартиры, где я никогда не жил, кусок мела, засохшая печать, половина амулета и маленький колокольчик.

— Если кто-то придет, — сказал я, кладя колокольчик перед ним, — позвоните.

— Он магический?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Магические часто подводят. Обычные хотя бы честно бесполезны.

Пликс взял колокольчик так осторожно, будто тот мог обвинить его в краже звука.

— А если что-то совсем страшное?

— Закройте дверь на цепочку.

— Поможет?

— Нет. Но у страшного появится формальное препятствие.

Я надел плащ. Влажный, тяжелый, немного осуждающий. Вещи, долго живущие с сыщиком, перенимают привычки кредиторов.

Пликс поднялся.

— Господин Гарс...

— Просто Гарс.

— Просто Гарс. А если вы не вернетесь?

Хороший вопрос. Плохие редко заставляют смотреть на собственный стол так, будто видишь его в последний раз.

— Тогда, — сказал я, — не трогайте счета. Сами разберутся. Если появится Крум — скажите, я обещал зайти.

— А если спросит, когда?

— При благоприятном исходе.

— Чьем?

— Пусть выберет сам. Кредиторы любят участвовать.

Я вышел, запер дверь. За ней Пликс позвонил в колокольчик. Раз. Два. Три.

— Работает, — донеслось изнутри.

— Не злоупотребляйте надеждой, — сказал я и пошел вниз.

До девяти оставалось чуть больше часа. Можно потратить разумно: поесть, поспать, составить план. Вместо этого я пошел пешком. В моем деле это «осмотреть район». В жизни — «не хватило на извозчика».

Центральный район вечером особенно неприятен. Днем власть хотя бы притворялась занятой. Вечером начинала любоваться собой. Фонари горели ровными рядами, окна учреждений светились — будто внутри еще кто-то работал. Хотя каждый понимал: просто не успели выключить ответственность.

По дороге я трижды видел знак метро. На первом бледная линия не появилась. На втором мелькнула так быстро, что можно списать на усталость. На третьем задержалась на секунду и ушла под землю, но не там, где станция.

Я остановился.

Рядом стоял чистильщик сапог с переносной тумбой. Сухой старик в кепке, знавшей о дожде больше, чем синоптики.

— Видели? — спросил я.

— Что именно?

— Линию.

— Я вижу много линий. Морщины, трещины, очередь за супом.

— Бледную.

Старик провел щеткой по сапогу невидимого клиента.

— Бледные линии лучше не видеть. От них потом глаза задают вопросы.

— А ответы?

— Стоят дороже.

Я бросил медную монету. Он поймал не глядя.

— Тогда скидку.

Старик прикусил монету, поморщился.

— Скидка говорит: если линия идет под картой — кто-то ездит под правилами.

— Куда?

— Я похож на человека, которому доплачивают за второй ответ?

Нет. Он был похож на человека, которому за первый тоже недоплатили.

Я пошел дальше.

Серебряный Проезд оказался тонкой улицей, не доверявшей собственному названию. Дома близко, фасады светлые, окна высокие, двери тяжелые. Здесь не кричали — намекали так громко, что в бедных районах это сочли бы шумом.

Дом семь нашелся между лавкой «Редкие подписи» и салоном «Временное благородство». На двери — бронзовая табличка: «Прием по приглашению, отказ принимается письменно». Под ней кто-то нацарапал: «Убегать можно устно».

Часы на башне пробили девять три минуты назад. Пунктуальность — хорошее качество для людей, которым некуда торопиться. Я обычно приходил чуть позже: ловушки успевают устать ждать.

Дверь открылась сама.

Плохой знак. Хорошие двери сначала спрашивают. Очень хорошие делают вид, что никого нет. Эта распахнулась молча — как человек, уже знающий, что вы войдете.

Внутри — узкий холл с мраморным полом и запахом дорогого воска. На стене зеркало. В зеркале — я, холл и мужчина за спиной.

Я не повернулся.

— Если собираетесь ударить по голове, — сказал я, — учтите: там уже были мысли. Некоторые могут обидеться.

— Я не бью гостей, — ответил мужчина.

— Тогда вы не отсюда.

Он вышел из тени. Невысокий, худой, в темном сюртуке, с лицом человека, слишком часто извинявшегося не за то. Возраст определить трудно: усталость в Центральном районе старит быстрее времени.

— Меня зовут Шелт, — сказал он.

Короткое имя, удобное, ничего не доказывающее. Я такие уважал.

— Гарс.

— Я знаю.

— Сегодня это распространенная болезнь.

Шелт слабо улыбнулся.

— Риг Велт сказал, вы придете.

— Риг сказал не приходить с полицией.

— Он любит точность.

— Он любит доживать до вечера.

— Здесь это тоже ценят.

Шелт провел в комнату. Обставлена так, будто хозяин хотел казаться богаче, чем был, но не настолько, чтобы стало опасно. На столе — чайник. Я посмотрел с подозрением.

— Обычный, — сказал Шелт.

— Все так говорят до первого кипячения.

— Я не стану предлагать чай.

— Вы быстро учитесь.

Он сел напротив. На столе — тонкая папка, перевязанная серой лентой.

— Вы знаете о Терринах? — спросил он.

— Достаточно, чтобы не произносить их имя у открытых окон.

Шелт посмотрел на занавески. Тяжелые, темные, умеющие хранить тайны лучше некоторых людей.

— Сегодня утром в Управление пришел человек от Терринов. Не наследник, не поверенный, не слуга. Что-то между.

— Между слугой и поверенным обычно помещается неприятность.

— Он хотел снять заявление. До регистрации.

— С чего бы Терринам снимать заявление о потерянном алиби? Им выгоднее сделать вид, что ничего не было.

— Вот именно. Он сказал: заявления не должно существовать, потому что отсутствия не было.

Я наклонился.

— Не алиби?

— Отсутствия.

Слова легли на стол, как монеты, которыми никто не хотел расплачиваться.

— Повторите.

Шелт сглотнул.

— «Молодой господин Террин не терял алиби. Он потерял отсутствие. А это семейное дело».

Я помолчал. Иногда молчание — единственная фраза, не портящая ситуацию.

— Вы записали?

Шелт положил руку на папку.

— Я младший переписчик отдела предварительных формулировок. Нас учат записывать все, что потом может сделать вид, что его не говорили.

— Полезная профессия.

— Опасная.

— Полезные редко бывают безопасными. Безопасные обычно заняты родственниками начальства.

Он развязал ленту, вынул лист. Копия заявления. Имя Террина занимало половину строки и вело себя как человек, привыкший проходить без очереди. Внизу — время: между девятью и десятью. Место: закрытый прием на Набережной Достоверных Историй. Подтверждение: присутствовал при всех, но отсутствовал в одном разговоре.

— В одном разговоре? — спросил я.

— Так написано.

— Разговор можно потерять?

— В Центральном районе теряли и более дорогие вещи.

Я прочитал дальше. Террин должен был присутствовать при обсуждении брачного договора, долгового залога и передачи прав на склад. Свидетели помнили: он был в зале. Но когда речь дошла до склада — его слова, подпись и тень на стене исчезли из подтверждения.

— То есть, он был там, — сказал я. — Но не в нужный момент.

— Или был, но не весь.

Я вспомнил руку Пликса.

— Рука без владельца. Разговор без участника. Хорошая коллекция, если ненавидите покой.

Шелт вынул второй лист.

— Это не все.

Конечно. В БЕСконечном городе «это не все» — почти официальный девиз после «оплатите сначала».

Схема метро. Не городская — служебная. Линии тоньше, подписи строже. Между Центральной и Серой — пустая область, аккуратно заштрихованная. Внутри — буква «О».

Я почувствовал, как внутри тихо поднялась часть души, обычно просящая не ввязываться.

— Что значит «О»?

Шелт посмотрел на дверь.

— Я не знаю.

— Врете плохо.

— Я стараюсь.

— Не старайтесь. Выдает новичков.

Он закрыл глаза.

— В служебных списках это Отвод.

— Отвод чего?

— Маршрута. Памяти. Пассажира. В разных документах — по-разному.

— Удобно.

— Для кого-то очень.

Я взял схему за край. Бумага холодная — будто из архивного подвала.

— Отвод ведет на Окраину?

Шелт побледнел.

Ответ не всегда нужен. Иногда достаточно лица человека, услышавшего правильный вопрос и пожалевшего, что у него есть уши.

— Это слово не указывают в документах, — сказал он.

— Поэтому вы встретились со мной без полиции?

— Поэтому я вообще встретился с вами.

В коридоре что-то щелкнуло.

Шелт замер. Я тоже. Тихий звук — в дорогих домах обычно имеет хорошее образование и плохие намерения.

— Кто еще знает, что вы здесь? — спросил я.

— Никто.

— Неправильно. Никто редко щелкает в коридоре.

Дверь распахнулась. Двое в одинаковых серых пальто. Лица спокойные, служебные и настолько пустые, что хотелось поставить печать.

— Проверка формулировок, — сказал первый.

— Добрый вечер, — сказал я. — Мы как раз не формулировали.

— Тем хуже, — сказал второй. — Неформулированное подлежит уточнению.

Шелт схватил папку. Серый поднял руку — на пальцах тонкие металлические кольца. Воздух дрогнул, и слова на листе начали бледнеть.

Я не маг. Это ограничивало возможности. Зато я много лет прожил среди людей, уверенных, что магия решает все. Такие забывают о простых вещах.

О штемпельной подушке.

Я схватил ее со стола и бросил в первого серого. Подушка ударила в грудь, раскрылась, оставила на пальто фиолетовое пятно. Пятно выглядело довольным — наконец нашло работу.

— Порча служебного вида! — возмутился серый.

— Запишите, пока видно.

Шелт вскочил. Второй шагнул к нему. Я опрокинул стол. Не изящно — изящность редко помогает против людей, пришедших исправлять вашу жизнь.

Папки, бумаги и чайник полетели на пол. Чайник звякнул так обиженно, что я почти поверил Шелту насчет его обычности.

— В окно! — сказал я.

— Мы на втором этаже!

— Сначала сомневайтесь, потом прыгайте.

Окно оказалось не заперто. В Центральном районе считали: никто приличный не полезет через окно, а неприличные должны подать заявление заранее. Я распахнул створку. Снаружи — узкий карниз, водосточная труба, двор с тремя мусорными ящиками.

Шелт посмотрел вниз.

— Я не умею лазать.

— Учреждения не учат полезному.

Первый серый обходил стол. Кольца засветились — воздух потянулся к папке тонкими нитями. Слова дрожали. Если исчезнут — останется рассказ, мое раздражение и чайник. Суд выбрал бы чайник.

Я схватил папку, сунул под плащ.

— После вас, — сказал Шелту.

— Почему после меня?

— Если я выйду первым, вы останетесь объяснять серым, что такое личная инициатива.

Он выбрал карниз. Разумное решение часто выглядит как плохая идея — просто с меньшим количеством свидетелей.

Мы выбрались. Карниз узкий, мокрый, относился ко мне с недоверием. Внизу ящики ждали, разинув крышки. На одном: «Бумаги без будущего». На втором: «Будущее без бумаг». Третий без надписи — самый опасный.

Из окна высунулся серый.

— Вернитесь для уточнения!

— Пришлите форму! — крикнул я.

Шелт сползал по трубе быстро и некрасиво. Я следом. Труба застонала — она не подписывалась на сыщиков моего веса.

На полпути выпал листок Рига. Закружился. Я поймал зубами — унизительно, но практично. Внизу Шелт стоял на крышке ящика, пытаясь выглядеть человеком, который сам так планировал.

Я спрыгнул. Ящик хрустнул.

— Живы? — спросил Шелт.

— В общих чертах.

— Что теперь?

— Бежим.

— Куда?

Ночные дворы Центрального района похожи на чиновников на совещании: разные лица, одно выражение. Я выбрал проход, где пахло сыростью и не было света. В темноте меньше видно, кто именно вас догоняет. Иногда помогает.

Мы заскочили в переулок. Сзади хлопнула дверь — серые вышли через парадный. Вежливые преследователи — самые неприятные.

— Они кто? — спросил я.

— Корректоры.

— Чего?

— Всего, что не должно остаться в записи.

— Я встречал таких. Обычно работают редакторами брачных договоров.

— Эти хуже.

Шелт хмыкнул.

Мы свернули. Перед нами — станция метро. Ее не было на моей памяти, карте и, скорее всего, совести города. Над входом — вывеска без названия. Только буква «О».

Бледная.

Шелт остановился так резко, что я едва в него не врезался.

— Туда нельзя.

Сзади — шаги корректоров.

— Согласен, — сказал я. — Но иногда нельзя оказывается ближе, чем можно.

— Гарс...

— Что?

— Если войдем — нас могут не найти.

— Звучит почти оптимистично.

— Я имел в виду — вообще никто. И, возможно, никогда.

Я посмотрел на вход. Лестница уходила вниз. Свет на ступенях не синий, не белый — выцветший. Будто его уже использовали для другого места.

Из переулка вышли серые. На пальто первого расплылось фиолетовое пятно. Держалось гордо и, возможно, уже подавало документы на самостоятельность.

— Последнее предупреждение, — сказал корректор.

— Сколько их у вас? — спросил я.

— Сколько потребуется.

— Завидная роскошь.

Я шагнул к лестнице.

Пликс — в кабинете. Риг — в Управлении. Где-то Террин потерял отсутствие, Сарна — смену. А я только что приобрел папку, от которой хотели избавиться люди с кольцами и серыми лицами.

Нормальный сдался бы полиции.

Я не нормальный. И полиция уже занята: делает вид, что город под контролем.

— Идем, — сказал Шелту.

Мы спустились на первую ступень.

Вывеска мигнула. «О» стала ярче, потом тоньше, потом на секунду превратилась в круг, внутри которого не было ничего.

Снизу пахнуло холодным камнем, озоном и чужой дорогой.

Я очень не люблю, когда дорога чужая.

Особенно если она уже знает мое имя.

Глава 4. Станция Без Названия

Первая ступень станции «О» была холодной.

Это не было неожиданностью. У лестниц, ведущих туда, куда не стоит ходить, редко бывает теплый характер. Она холодила подошву так уверенно, будто заранее знала, что я пожалею о следующем шаге.

Шелт стоял рядом и смотрел вниз.

Внизу лестница уходила в серый свет. Не в темноту, что было бы честнее. Темнота хотя бы сразу сообщает, что у нее плохие намерения.

За спиной послышались шаги.

Корректоры спускались за нами неторопливо. Люди, которые уверены, что бумага все равно окажется на их стороне, вообще редко спешат. Первый нес фиолетовое пятно на пальто с достоинством старого ордена. Второй шел чуть сзади. На его пальцах тускло поблескивали металлические кольца.

— Вы говорили, сюда нельзя, — сказал я.

— Говорил.

— Вы часто так говорите перед тем, как все равно куда-нибудь идти?

Шелт посмотрел на меня.

— До сегодняшнего дня я так далеко не заходил.

— Хорошая новость. Значит, у вас есть простор для профессионального роста.

— Я младший переписчик.

— В БЕСконечном городе это не должность. Это предупреждение.

Мы пошли вниз.

На третьей ступени лестница тихо щелкнула. Я остановился. Шелт тоже. Щелчок был маленький, сухой и очень уверенный. Так щелкают замки, которые уже знают, что вы им не понравитесь.

На стене справа проступила надпись: «Пассажиры, не имеющие причины следовать дальше, обязаны приобрести ее на месте».

Под надписью висел ящик. В ящике лежали причины. Тонкие серые карточки, аккуратно сложенные веером. На верхней было написано: «погоня». Ниже виднелись «любопытство», «ошибка», «служебная необходимость» и «личная глупость».

— Какую берем? — спросил Шелт.

— У нас уже есть личная глупость. Зачем платить дважды?

Ящик обиделся и закрылся.

Сверху раздался голос Корректора:

— Вернитесь для уточнения обстоятельств.

— Уточняйте без нас! — крикнул я.

— Это снизит качество уточнения.

— Переживете.

— Мы не для себя.

— Вот это меня и беспокоит.

Мы ускорились.

Лестница оказалась длиннее, чем казалась изначально. Я считал ступени до двадцати семи, потом до сорока, потом перестал, потому что счет начал смотреть на меня с подозрением. Шелт дышал тихо и неровно. Для человека, который большую часть жизни проводил среди формулировок, он держался неплохо. Формулировки иногда тоже требуют выносливости, особенно если написаны начальством.

Наконец лестница закончилась.

Перед нами открылась платформа.

Она была узкой, низкой и слишком чистой. Обычные станции метро пахли мокрым камнем, озоном, чужой спешкой и торговцами, которые пытались продать пассажирам горячие булочки с начинкой из сомнительной уверенности. Здесь пахло холодной пылью, старым металлом и тишиной, которую долго держали закрытой.

На стене висела схема линий. Центральная линия была тонкой золотой ниткой. Серая — слабой полосой. Между ними шла бледная черта без названия. Она не была нарисована поверх схемы. Она лежала под ней, как шрам под кожей.

В центре схемы стояла буква «О».

Не название. Не станция. Просто буква, которой хватало наглости притворяться местом.

— Отвод, — прошептал Шелт.

— Уже лучше. Одно слово вместо целого набора испуганных пауз.

— Это служебная зона.

— Это я заметил. Здесь даже пыль выглядит принятой на работу.

На платформе стояли две скамьи. Одна была обычной, если не считать того, что на ней сидел чей-то забытый перерыв. Перерыв выглядел как плоское пятно теплого воздуха и тихо вздыхал. На второй скамье лежал железный валик с ручкой и табличкой: «Для перемещения тяжелых предметов, уверенных в собственной важности».

Я посмотрел на валик.

— Шелт.

— Да?

— У вас в служебных документах часто встречаются тяжелые предметы с мнением?

— В документах встречается все.

— Сочувствую.

— Не надо. Документы не любят жалости.

Я подошел к краю платформы. Рельсы уходили в тоннель и там пропадали, но не в темноте, а в сером провале. На обычных путях всегда слышно, что где-то далеко идет поезд. Здесь не было слышно ничего. И от этого тоннель казался не пустым, а закрытым.

Сзади Шелт вдруг тихо ахнул.

Я повернулся.

Он держал папку двумя руками. Серая лента на ней дрожала. На верхнем листе, который выглядывал из-под края, бледнела строка. Буквы не исчезали сразу. Сначала они становились тоньше, потом теряли уверенность, потом начинали расползаться, будто слово передумало быть словом и решило заняться чем-нибудь менее опасным.

«ОТВОД МАРШРУТА...»

Буква «М» в слове «маршрута» стала прозрачной.

Потом исчезла половина «а».

— Кольца, — сказал Шелт.

Его голос стал совсем сухим.

Я посмотрел наверх. Корректор с кольцами стоял на последней ступени. Он не спешил. Просто держал руку перед собой, и кольца на пальцах медленно поворачивались, как маленькие холодные колеса.

— Документ подлежит приведению в соответствие, — сказал он.

— С чем? — спросил я.

— С отсутствием необходимости.

— Сильно сказано. Почти ничего не понял.

— Это и требуется.

Шелт прижал папку к груди, но буквы продолжали бледнеть. Не быстро и это было особенно неприятно. Мгновенная беда хотя бы не оставляет времени чувствовать себя глупо. Медленная позволяет понять, как именно вы проигрываете.

Я схватил с ближайшей стойки железный валик.

Он оказался тяжелее, чем выглядел, и сразу дал понять, что переносить его без уважения не рекомендуется.

— Простите, — сказал я ему.

Валик промолчал, но стал чуть легче. В городе хорошие манеры иногда заменяли половину физической подготовки. Вторую половину приходилось иметь самому.

Корректор с пятном шагнул вперед.

— Положите предмет.

— Какой именно? У нас тут их несколько. Некоторые с характером.

Он не ответил. Плохой признак. Люди, которые не отвечают на глупости, часто пришли по делу.

Первый Корректор пошел на меня. Спокойно, ровно, без злости. Я терпеть не мог таких противников. Злого человека читать проще: он хотя бы показывает, куда собирается ударить. Спокойный заставляет гадать самому.

Я сделал вид, что собираюсь бросить валик ему в грудь. Он поднял руку. Я не бросил. Вместо этого шагнул ближе, провернулся и ударил его валиком по предплечью.

Не сильно красиво, зато честно.

Корректор дернулся. Фиолетовое пятно на пальто встряхнулось и, кажется, стало еще довольнее. Шелт отступил к схеме. На листе в его руках слово «маршрута» потеряло еще две буквы.

— Бегите, — сказал я.

— Куда?

— Туда, где буквы еще держатся.

— Это не направление.

— В данный момент направление — это все, что дальше от колец.

Корректор с кольцами поднял вторую руку.

На схеме метро бледная линия вспыхнула. Не ярко, а так, как вспыхивает мысль, которую вы не хотели додумывать. По платформе прошел короткий гул. Скамья с забытым перерывом тихо вздохнула и решила не участвовать.

Из тоннеля пришел поезд.

Он не подъехал. Он появился.

Сначала не было ничего. Потом серый провал стал прямоугольным. Потом в прямоугольнике возникли двери, окна и старый номер, который кто-то старательно стер, но оставил привычку быть номером. Поезд остановился без звука. Двери открылись.

Пассажиров внутри не было, зато были полки.

Полки шли вдоль стен вагона, как в архиве, который слишком долго мечтал стать транспортом. На них лежали карточки, ленты, небольшие коробки и несколько вещей, завернутых в серую ткань. Над дверью висела табличка: «Вагон временно изъятого. Живым входить без служебной причины не рекомендуется».

— У вас есть служебная причина? — спросил Шелт.

— У меня есть погоня, папка и настроение, которому уже нечего терять.

— Это не причина.

— Тогда сделаем вид, что причина у нас есть, но она стесняется.

Мы вскочили внутрь.

Двери начали закрываться. Корректор с пятном успел сунуть руку в проем. Я ударил валиком по полу рядом с его ботинком. Пол издал звук, похожий на служебное неодобрение. Корректор отдернул руку. Двери сошлись.

Поезд тронулся.

Я прислонился к стене и почувствовал, как сердце пытается оформить жалобу на условия труда. Шелт стоял напротив, белый, как лист, которому только что объяснили, что его сейчас сотрут.

— Документ, — сказал я.

Он посмотрел на папку.

Строка остановилась на половине исчезновения. Теперь там было: «ОТВОД ...РУТА». Выглядело как дорожное указание, написанное человеком, который не доверяет середине.

— Строка держится? — спросил я.

— Пока да.

— Хорошо.

— Хорошо?

— В моем ремесле «пока» часто считается праздником.

Шелт сел на нижнюю полку, потом тут же вскочил.

— Здесь занято!

На полке лежала карточка. На ней была аккуратная строка: «Присутствие, не востребованное владельцем». Ниже стояло время: 21:00—22:00.

Я взял карточку двумя пальцами.

— Не трогайте! — сказал Шелт.

Я замер.

— Уже поздно.

— Тогда хотя бы держите аккуратно. Это не вещь.

— Тогда почему оно лежит на полке?

— Потому что Отвод любит делать вид, что все можно сложить по местам.

Шелт осторожно наклонился к карточке.

— Это час.

— Час чего?

— Подтверждения.

— Вы можете сказать это так, чтобы мне не хотелось ударить ближайший термин?

Он сглотнул.

— У человека есть места, где город помнит: он был. Билет, свидетель, запись, тень, голос, вопрос на лекции. Иногда этого достаточно, чтобы человек был человеком не только для себя, но и для остальных.

— Утешительно.

— Отвод может взять такой час и провести через служебный слой. Не саму жизнь. Подтверждение. Поэтому человек остается, но его доказательство на этот час пропадает.

Я посмотрел на карточку.

— Значит, у Пликса украли не весь вечер, а взяли один час и использовали как пропуск.

— Похоже на то.

— Для чего?

Поезд мягко качнулся.

Где-то в соседнем вагоне что-то тяжелое ударило о стену и произнесло глухим голосом:

— Осторожнее. Я не багаж.

Шелт медленно поднял глаза.

Я тоже.

Вагон молчал. Полки молчали. Табличка над дверью делала вид, что ничего не слышала, но получалось у нее плохо.

— Это был человек? — спросил Шелт.

— Если да, то у него подозрительно много железа в голосе.

Снова раздался звук. Металл о металл. Потом чей-то недовольный стук, будто крупный предмет пытался объяснить полу, что тот недостаточно ровен.

Я прошел к переходной двери между вагонами. На стекле была надпись: «Служебный груз. Разговаривать только при наличии права собственности».

— У вас есть право собственности? — спросил Шелт.

— У меня даже право на вывеску просрочено.

— Тогда может не надо?

Но я уже приоткрыл дверь.

Из соседнего вагона пахнуло полировочной пастой, пылью и таким самомнением, что ему можно было выдавать отдельный билет. В полумраке стояло что-то большое, прямоугольное и закутанное в серую ткань. Ткань была натянута слишком тщательно. Так прячут не обычный предмет, а что-то, способное пожаловаться на недостаток почтения.

Под тканью блеснул край металла.

И замок.

Крупный, сложный, выразительный замок. Из тех, которые даже закрытыми выглядят так, будто знают о вас много интересного.

— Я предупреждал, — сказал Шелт за моей спиной.

— Вы часто предупреждаете уже после того, как я делаю?

— Вы открываете двери быстрее, чем я успеваю объяснить, почему не надо.

Под тканью что-то шевельнулось.

— Кто там? — произнес глухой голос.

Я закрыл дверь так тихо, как только мог. Дверь щелкнула. Глухой голос за стеклом недовольно добавил:

— Если это опять переносчики, передайте, что я требую мягких углов.

Мы с Шелтом посмотрели друг на друга.

— Мягких углов? — сказал я.

— Я не хочу знать.

— Поздно. Уже знаем.

Поезд шел, но за окнами не двигалось ничего. За стеклом не мелькали тоннели, станции или рекламные объявления. Там тянулась серая пустота, в которой иногда всплывали отдельные слова: «вход», «выход», «присутствовал», «не подтвердил», «перенесено». Слова появлялись на миг и исчезали, будто их и не было.

На одной из полок вдруг дернулась лента.

Шелт схватил ее.

— Осторожно, — усмехнулся я. — Вдруг кусается.

— Ленты не кусаются.

— Это город. Не обещайте за него.

Лента была узкой, зеленой по краю. Не платок, но зеленый в этом деле уже перестал быть просто цветом. На ней была пометка: «ЯКОРЬ: место слева. Опоздание: семь минут. Причина: Спор с дверью».

— Женщина в зеленом платке, — сказал я.

Шелт кивнул.

— Ее использовали как опору.

— Для Пликса?

— Для места рядом с ним. Если нужно вынуть подтверждение человека, рядом должен остаться устойчивый ориентир. Кто-то, кто точно был и кого запись не тронет.

— Значит, она не просто соседка по лекции.

— Возможно, она не знала.

— Возможно, знал ее платок.

Шелт посмотрел на меня так, будто хотел возразить, но вспомнил город.

— Не исключено.

Я спрятал ленту в папку. Папка тихо хрустнула, но выдержала. Хорошая папка. Нервная, но с характером.

Поезд замедлился.

Над дверью вспыхнула новая надпись: «Следующая остановка: не здесь».

— Обожаю ясность, — сказал я.

Шелт встал.

— Нам нельзя ехать до конца.

— Почему?

— Потому что у Отвода нет конца. У него есть места, где он перестает признавать продолжение.

— Я просил яснее, а получилось еще хуже.

— Если мы останемся, нас могут выгрузить как часть маршрута.

— Куда?

— В маршрут.

— Вы сейчас сами себя слышали?

— К сожалению.

Поезд дернулся. Двери открылись на узкую служебную площадку. За площадкой был коридор с низким потолком и рядом ламп, каждая из которых светила с выражением человека, поставленного не туда. На стене висела стрелка. Стрелка указывала сразу в две стороны и выглядела уставшей от ответственности.

Мы вышли.

Поезд закрыл двери. Из соседнего вагона донеслось:

— И передайте, что ткань колется.

Потом поезд исчез.

Не уехал. Просто решил, что дальше мы ему не пассажиры.

Коридор впереди раздваивался. Слева пахло метро. Справа — мокрым кирпичом, холодной железной лестницей и районом, где ночью никто не спрашивает, почему вы выходите из стены, если вы делаете это достаточно уверенно.

— Нам направо, — сказал я.

— Откуда вы знаете?

— Слева пахнет правилами.

— А справа?

— Возможностью объяснить все позже.

Мы пошли направо.

Шелт прижимал папку к груди так крепко, будто она могла передумать быть папкой и стать доказательством против него. Я нес железный валик. Валик уже не казался тяжелым. Возможно, я привык. Возможно, он решил, что я отношусь к нему с уважением. В любом случае мы с ним пока не спорили, и это были лучшие отношения за вечер.

Коридор вывел нас к решетчатой двери. За дверью темнел двор. На стене напротив висела вывеска, перевернутая вверх ногами. Я прочитал ее не сразу.

«Ломбардная. Служебный выход. Не входить с крупными предметами без предварительного унижения».

— Ломбардная, — сказал Шелт.

— Вот и хорошо.

— Хорошо?

— Нас выбросило почти домой. В моем возрасте это считается заботой.

Я толкнул дверь. Она не открылась.

На замке висела маленькая табличка: «Выход только для тех, кто уверен, что вышел».

— Вы уверены? — спросил Шелт.

— После сегодняшнего дня я не уверен даже в собственных ботинках.

Я поднял валик и ударил по замку.

Замок выдержал. Валик обиделся. Я ударил еще раз, уже не по замку, а по петле. Петля была старой, уставшей и явно давно ждала повода уйти на покой. На третьем ударе она сдалась.

Дверь открылась, и мы вышли во двор.

Ночь Ломбардного квартала встретила нас запахом мокрой брусчатки, закрытых лавок и чужих вещей, которые ждут утра, чтобы снова стать чьей-то проблемой. Где-то далеко звякнул замок. Потом еще один. Потом наступила тишина, в которой слишком много металла думало о себе.

Шелт сел прямо на низкую каменную тумбу у стены.

— Я больше не могу.

— Можете.

— Откуда вы знаете?

— Потому что, если не можете, мне придется нести вас. А мне сегодня уже достался валик с характером.

Он почти улыбнулся. Почти. Для младшего переписчика после Отвода это было равносильно пляске на столе, только без стола и с меньшим риском для карьеры.

Я открыл папку. Поврежденная строка все еще держалась. Зеленая лента лежала внутри, как тихая неприятность. На краю одного листа проступила новая отметка. Не карандашная пометка, а просто бледный след, будто бумага вспомнила, что должна была показать это раньше.

«ЧАС ПОДТВЕРЖДЕНИЯ: ИЗЪЯТ. ПЕРЕВОЗКА: ПРЕДМЕТ КРУПНЫЙ. СТАТУС: САМОЗАПИРАЮЩИЙСЯ».

Я прочитал дважды.

Потом третий раз, потому что некоторые новости любят приходить в комнату по одной, а эта ввалилась сразу всей семьей и с мебелью впридачу.

Шелт посмотрел на строку.

— Это про сейф Пликса?

— Очень надеюсь, что в городе не слишком много самозапирающихся крупных предметов, которые ездят через скрытое метро за чужой счет.

— А если много?

Я закрыл папку.

— Тогда нам придется попросить у Рига кабинет побольше.

— Мы идем к нему?

Я посмотрел на двор, на служебный выход, на ночь и на бледную букву «О», которая на миг проступила на мокрой стене, а потом исчезла.

— Нет.

— Почему?

— Потому что Риг в Управлении, Пликс в моем бюро, а мы только что узнали, что чей-то сейф умеет путешествовать лучше большинства жителей района.

— Значит, к Пликсу?

— Да, сначала к Пликсу.

— А потом?

Я прислушался.

Где-то в квартале снова звякнул замок. На этот раз звук был не случайный. В нем было слишком много самомнения.

— А потом, — сказал я, — поговорим с теми, кто считает себя слишком важным, чтобы стоять на месте.

Шелт поднялся.

— Вы о сейфах?

— Я пока о тяжелых предметах с мягкими требованиями.

— Это почти одно и то же.

— Не говорите им. Вдруг обидятся.

Мы пошли через двор к улице.

До моего бюро было не так далеко. Десять минут, если идти быстро. Пятнадцать, если ноги начнут подавать заявления. Мои уже подготовили черновик, но я сделал вид, что не получал его.

На углу стоял уличный фонарь. В его свете летала пыль, а рядом с фонарем висело объявление: «Уважаемые владельцы замков. Просьба не оставлять ключи без присмотра. Ключи впечатлительны».

Под объявлением кто-то приписал мелом: «А замки мнят себя самыми главными».

Я остановился.

— Что? — спросил Шелт.

— Ничего.

— Вы так смотрите, когда находите что-то неприятное.

— Я почти всегда так смотрю.

Я провел пальцем по меловой приписке. Мел был свежий. Совсем свежий. Кто-то написал это не больше часа назад.

Внизу, почти у самой мостовой, была маленькая царапина. Прямая, ровная, металлическая. Как след от угла чего-то тяжелого.

Шелт наклонился.

— Здесь тоже?

— Похоже на то.

— Значит, предмет был в Ломбардном квартале.