Читать книгу: «Облачное молоко»

Name: Облачное молоко
Author: Юлия Малкова

Юлия Малкова

Шрифт:

Глава

Малкова Юлия

ГЛАВА 1. КАПИТАН ШЕСТЬ ЛЕТ

— Курс на запад, матросы! Вижу землю!

— Какую землю, Тузик? — спрашивает мама, подыгрывая.

— Сухую. Где нет воды. Я уже намок.

— Ты же собака. Собаки умеют плавать.

— Я плюшевый. У меня намокает голова.

Она вылавливает Тузика из таза, отжимает, вешает сушиться на батарею.

— Опять ты его утопил.

— Он сам захотел. Он сказал, что хочет увидеть китов.

— И увидел?

— Нет. Киты только в ванне. А это таз. Тут мелко.

— Значит, в следующий раз поплывём в ванну.

— С пеной?

— С пеной.

— И с китами?

— И с китами.

Он удовлетворённо кивает. Тузик спасён, миссия выполнена. Можно идти завтракать.

— Мам, а почему в каше дырочки?

— Это не дырочки. Это облачное молоко свернулось.

— А облака сворачиваются?

— Когда попадают в горячее — да.

— Им больно?

— Нет. Им тепло. Они для этого и живут — чтобы однажды стать чьим-то завтраком.

Он задумывается. Трогает кашу ложкой. Дырочки исчезают, появляются снова.

— А я тоже однажды стану чьим-то завтраком?

— Нет, — она смеётся. — Ты станешь чьим-то ужином. Ты же хищник.

— Я тираннозавр?

— Ты тираннозавр. Ешь кашу.

— Тираннозавры не едят кашу. Тираннозавры едят...

— Что?

— Ну... тираннозавров поменьше.

— А маленькие тираннозавры едят кашу, чтобы вырасти большими.

— Это нечестно.

— Жизнь нечестная, — говорит она и сразу жалеет.

Но он уже не слушает. Он кормит кашей Тузика. Тузик сидит на краю стола, пристёгнутый к стулу шнурком от ботинка — чтобы не упал.

— Тузик, ешь. Там витамины. Будешь сильный. Сможешь плавать в море без тазика.

Тузик молчит. Тузик всегда молчит. Но сегодня он, кажется, согласно щурит кривой вышитый глаз.

Она наливает ему какао в синюю кружку с зайцем. Заяц улыбается — у него кривые усы, нарисованные фломастером. Вчера сын сказал: «Мама, смотри, я дорисовал! Теперь заяц не грустный».

Она ставит кружку на стол. Мальчик тянет руки.

— Горячо, — говорит она. — Подожди, подую.

Она дует. Какао покрывается рябью.

Мама смотрит на них и думает: я никогда не запомню это утро. Потому что оно обычное. Их тысячи. И только потом, когда они кончатся, ты начинаешь перебирать их в памяти, как бусины, и удивляться: почему я не понимала тогда, что это и есть счастье?

Но сейчас она не думает об этом. Сейчас она допивает чай и смотрит, как сын размазывает кашу по тарелке, изображая карту мира.

— Здесь Африка, — показывает он. — А здесь Тузик тонет, а здесь я его спасаю.

— Где здесь?

— Везде.

За окном встаёт солнце. Не такое, как в других мирах — не золотое, не серебряное, не разворачивающееся лепестками. Обычное. Солнце как солнце. Но оно светит. Этого достаточно.

ГЛАВА 2. САД ИМЁН

Она моет посуду. Слышит шорох из прихожей.

— Ты чего там?

— Одеваюсь.

— Сам?

— Сам.

Это должно было бы её обрадовать. Но опыт подсказывает: «сам» в исполнении маленького человека — это катастрофа, замаскированная под инициативу.

Она вытирает руки и идёт в прихожую.

Сын стоит посреди разбросанной обуви. Комбинезон надет задом наперёд. Одна штанина подвернута так, что колено смотрит вбок. Молния застёгнута, но внутри не тело, а воздух — он продел руки в дыру для головы, а голову просунул в рукав.

— Я почти готов, — сообщает он. — Только тут немного перепуталось.

Она смотрит на это сооружение.

— Ты — гениальный изобретатель, — говорит она. — Но, кажется, твой комбинезон задуман как обычная одежда, а не как космический скафандр. — А я хочу скафандр.

— Мы полетим на Луну в другой раз. Сейчас мы идём в Сад.

— В Сад? — он мгновенно теряет интерес к скафандру. — А Тузика возьмём?

— Тузика обязательно.

Она распутывает его. Переворачивает комбинезон. Застёгивает молнию правильно. Поправляет шапку. Варежки на резинке продевает в рукава.

Он натягивает варежки. Левая надета на правую руку, но она решает не вмешиваться. Некоторые битвы проиграны заранее.

Выходят на лестничную клетку. Сын жмёт кнопку лифта — достаёт, но на цыпочках.

— Мам, а лифт — это поезд?

— Не совсем.

— А почему он едет вверх-вниз, а не туда-сюда?

— Потому что он вертикальный поезд.

— А бывают горизонтальные поезда?

— Бывают. На Земле.

— А у нас?

— У нас тоже. Но реже.

Лифт приезжает. Двери открываются. Внутри — дядя Толя с авоськой.

— О, боец! — дядя Толя улыбается, усы разъезжаются в стороны. — В сад идёшь?

— В Сад, — серьёзно поправляет сын. — С большой буквы.

— С большой так с большой, — соглашается дядя Толя. — А это кто у тебя?

Он кивает на Тузика, который торчит из кармана куртки.

— Это Тузик. Он капитан.

— Капитан чего?

— Всего.

— Уважаю, — дядя Толя пожимает Тузику лапу. Тузик молчит, но дядя Толя, кажется, понимает язык плюшевых собак. — Капитан, держите курс на юго-запад. Там сегодня безветренно.

— Мы не на юго-запад, — говорит сын. — Мы в Сад.

— А Сад — это на юго-запад.

Он задумывается.

— Тогда на юго-запад.

Двери лифта открываются. Они выходят во двор.

— Пока, дядя Толя!

— Пока, боец. Капитану привет.

Двери закрываются.

— Хороший дядя Толя, — говорит сын. — Усы как у нашего зайца на кружке.

— Очень похожи.

— Значит, заяц теперь будет дядя Толя?

— Будет.

— А он не обидится?

— Кто?

— Дядя Толя. Что у него усы как у зайца.

— Дяде Толе будет приятно.

Он кивает, успокоенный. Они выходят со двора, и город начинается.

Здесь он не такой, как в других местах. Дома — не выше двух этажей, и у каждого свой характер: один выкрашен в цвет утреннего неба, другой облицован камнем, который помнит море, третий прячется в плюще так глубоко, что окна щурятся из листвы, как глаза старого кота.

— Мам, смотри, — он останавливается у палисадника. — Одуванчики уже.

Она смотрит. Действительно, одуванчики. Жёлтые, как цыплята, рассыпались по траве.

— А почему они жёлтые?

— Потому что солнце их целует.

— А если солнце поцелует сильно-сильно, они станут красные?

— Нет. Они станут белые. И улетят.

Он задумывается. Потом осторожно, двумя пальцами, трогает один одуванчик.

— Ему больно?

— Нет. Ему щекотно.

— А когда он станет белый, он умрёт?

— Он не умрёт. Он просто отправит своих детей путешествовать.

— Детей?

— Вон те пушинки. Это семена. Ветер унесёт их, они упадут на землю, и вырастут новые одуванчики.

Он молчит. Смотрит на жёлтую головку.

— Значит, это не дети. Это он сам, только маленький.

— Почему?

— Потому что если я улечу, я же не стану твоим папой. Я останусь твоим сыном. Просто буду далеко.

Она не сразу находит, что ответить.

— Ты прав, — говорит она наконец. — Это он сам. Просто в другом месте.

Он кивает, удовлетворённый. Идёт дальше.

Тузик болтается в кармане куртки, ухом вперёд.

Дальше — мостовая из круглых камней. Они блестят после ночного дождя, хотя дождя не было. В этом мире иногда случаются такие маленькие чудеса: камни просто любят блестеть, и никто не спрашивает их, почему.

— Мам, а камни живые?

— А ты как думаешь?

— Думаю, живые. Но очень старые. Им лень разговаривать.

— Тогда лучше их не беспокоить.

— Ага. Пусть лежат.

Он старательно обходит каждый камень, чтобы не наступить. Потом останавливается.

— А если я наступлю, им больно?

— Если очень старые — им всё равно. У них уже всё болело, и прошло.

— У бабушки тоже всё болело, а потом прошло.

— У бабушки теперь ничего не болит.

— Она на небе?

— Она в Саду. Её дерево рядом с нашим.

— Я помню. Я поливаю.

— Я знаю.

Он трогает её руку.

— Ты не плачь.

— Я не плачу.

— Нет, плачешь. У тебя глаза мокрые.

— Это ветер.

— Ветра нет.

— Значит, камни блестят, и у меня отражаются.

Он смотрит на неё с сомнением, но не спорит. В конце концов, взрослые иногда странно себя ведут, и это не всегда можно объяснить логикой.

— Пошли быстрее, — говорит он. — Я хочу проверить, не выросли ли новые листья.

— Какие листья?

— На нашем дереве. Я вчера загадал желание.

— Загадал?

— Ага.

— Что за желание?

— Не скажу. А то не сбудется.

— А если я угадаю?

— Всё равно не скажу.

— Ладно, — она улыбается. — Пусть будет сюрприз.

Они проходят мимо скамейки, где всегда сидит старушка с зонтиком. Зонтик у неё клетчатый, ручка резная, а сама старушка похожа на воробья — маленькая, круглая, с быстрыми глазками.

— Здравствуйте, — говорит мальчик.

— Здравствуй, здравствуй, — старушка улыбается. — А где же твой адмирал?

— Тузик. Он сегодня капитан.

— Капитан — это хорошо. Адмиралы уже старые, им пора на пенсию. А капитаны — в самый раз.

— Он в море ходил, — сообщает мальчик. — В тазу.

— И как, утонул?

— Нет. Мы его спасли.

— Молодцы.

Старушка кивает маме. Мама кивает в ответ. Они никогда не разговаривают подолгу, но это и не нужно. В этом мире вообще мало слов требуется для важных вещей.

— Бабушка, а вы почему всегда здесь сидите? — спрашивает мальчик.

— Жду.

— Кого?

— Сына.

— А он придёт?

— Обязательно. Он обещал.

— А когда?

— Когда вырастет.

Мальчик смотрит на неё. Потом на маму. Потом снова на старушку.

— Он уже большой?

— Ему пятьдесят два.

— А почему он не приходит?

— У него дела. Работа, семья, дети. Он очень занят.

— А вы не злитесь?

— Нет, — старушка поправляет зонтик. — Я жду. Это моя работа.

Мальчик обдумывает эту информацию. Потом достаёт из кармана Тузика, протягивает старушке.

— Хотите подержать?

— Можно?

— Можно. Он тёплый.

Старушка берёт Тузика в ладони. Гладит оторванное ухо.

— Хороший пёс, — говорит она. — Верный.

— Он капитан.

— Капитан, значит.

— Он всех спасает.

— И тебя?

— И меня.

Старушка смотрит на Тузика долго-долго. Потом возвращает.

— Спасибо, — говорит она. — Хорошая у тебя собака.

— Я знаю.

Они прощаются. Идут дальше.

— Мам, — говорит он тихо. — А её сын правда придёт?

— Правда.

— А когда?

— Когда поймёт, что ждать — это и есть работа.

— А он поймёт?

— Все понимают. Просто не сразу.

— А ты?

— Что — я?

— Ты сразу поняла?

Она молчит.

— Нет, — говорит она. — Не сразу.

— А когда?

— Когда ты родился.

Он кивает, будто это самый очевидный ответ на свете. Дорога сворачивает в арку. За аркой — мост. Каменный, старый, увитый плющом. Внизу — река облаков. Они текут медленно, как парное молоко, клубясь и переливаясь.

— Мам, а мы сегодня пойдём по мосту или в обход?

— А ты как хочешь?

— По мосту. Там высоко.

— Высоты не боишься?

— Нет. Я же с тобой.

Она берёт его за руку.

— Тогда по мосту.

Они ступают на каменные плиты. Под ногами — мох, зелёный, мягкий, как бархат. Перила увиты плющом, листья дрожат на ветру.

Он бежит вперёд, останавливается у края, заглядывает вниз.

— Мам, смотри! Облака!

— Вижу.

— А если прыгнуть?

— Не прыгай.

— А если я полечу?

— Ты не умеешь летать.

— А если у меня вырастут крылья?

— Крылья вырастают только у очень смелых.

— Я смелый?

— Самый смелый.

Он довольно кивает. Отходит от края.

— В другой раз, — говорит он. — Когда Тузик тоже научится.

Тузик в кармане не возражает. Тузик вообще не любит высоту. Они переходят мост. Под ногами — камень, мох, вечность. Она не знает, что запомнит этот переход навсегда. Не знает, что будет возвращаться к нему снова и снова — в той, другой реальности, где нет облаков под мостом, есть только вода и ржавые перила.

Сейчас она просто идёт за своим сыном. Солнце — обычное, не золотое, не серебряное, просто солнце — светит им в спину. За мостом начинается Сад. Он не виден издалека. Сначала кажется, что там просто лес, просто деревья, просто трава. Но когда подходишь ближе — замечаешь. У каждого дерева — табличка. Или не табличка, а так, примета: ленточка на ветке, камушек у корней, вырезанное сердечко на коре. Здесь растут

имена.

— Наше! — он бежит, не разбирая дороги.

Дерево стоит чуть поодаль от других, на пригорке. Оно не высокое, но раскидистое, ветви тянутся в стороны, как руки для объятий.

— Смотри, — он показывает вверх. — Новый лист!

Действительно, на самой молодой ветке — крошечный, ещё не расправившийся до конца, прозрачно-зелёный листок.

— Твоё желание? — спрашивает она.

— Моё.

— Теперь расскажешь?

— Нет. Сами увидите.

— Кто — сами?

— Все, — он загадочно улыбается. — Когда вырастет.

Она не настаивает.

Она садится в траву, прислоняется спиной к стволу. Он возится рядом, устраивает Тузика в развилке корней — пусть тоже отдыхает, он сегодня много плавал.

— Мам, — говорит он, укладываясь головой ей на колени. — А долго нам ещё здесь быть?

— Вечно, — отвечает она. — Если хочешь.

— Хочу.

Он закрывает глаза. Солнце пробивается сквозь листву, рисует у него на лице золотую сетку. Тузик щурит кривой глаз. Где-то вдалеке старушка с клетчатым зонтиком всё ещё ждёт сына. Где-то на мосту ветер перебирает плющ. А здесь, под деревом, где растут имена, — здесь только тишина и свет. И больше ничего не надо.

ГЛАВА 3. ТИХИЙ ЧАС

Они возвращаются из Сада, когда солнце стоит в зените. В этом мире полдень пахнет иначе, чем утро. Утро пахнет облачным молоком и мокрой травой. Полдень — нагретой корой, пыльцой и чем-то сонным, что разливается в воздухе, как тёплый мёд. Варежки на резинке запутались в рукавах, приходится распутывать. Он вертится, как вьюн. Она наконец стаскивает с него куртку, вешает на крючок.

— Особенный тираннозавр, — говорит она, — должен съесть суп и лечь спать.

— Я не хочу суп.

— Хочешь.

— Не хочу.

— А что ты хочешь?

— Хочу макароны с сыром.

— Макароны с сыром — это ужин. А на обед — суп.

— Почему?

— Потому что.

— Это неправильный ответ.

Она вздыхает.

— Потому что в супе буквы. Ты же любишь вылавливать слова.

— А «Т» есть?

— Всегда есть.

— А «У»?

— Найду.

— А «З»?

— «З» — это сложная буква. Её мало кто ест.

— Почему?

— Потому что она как змея. Дети боятся.

— Я не боюсь.

— Тогда будет тебе «З».

— И «И»?

— И «И».

— И «К»?

— «К» — это капитанская буква. Капитанам обязательно.

Он довольно кивает. Садится за стол. Тузика устраивает рядом на салфетке — чтобы тоже видел суп. Она разливает суп по тарелкам. Суп в этом мире — не просто суп. В нём плавают буквы, звёздочки, крошечные колечки лука, который стал прозрачным от тепла. Пар поднимается вверх, рисует на стекле узоры. После супа — умывание. Он стоит на табуретке, тянется к раковине. Мыло пахнет яблоком. Вода бежит тонкой струйкой, и ему кажется, что это не вода, а время.

— Мам, а куда уходит вода?

— В трубу.

— А из трубы?

— В реку.

— А из реки?

— В море.

— А из моря?

— В облака.

— А из облаков?

— Опять в воду. Круговорот.

— Как колесо?

— Как колесо.

— Значит, вода никогда не умирает?

— Никогда.

— А я?

— Ты — не вода.

— А что я?

— Ты — человек.

— Люди умирают?

— Иногда.

— А ты?

Она выключает воду. Вытирает его лицо полотенцем.

— Не сейчас, — говорит она.

— А когда?

— Очень не скоро.

— Я не хочу.

— Я тоже не хочу. Поэтому давай не будем об этом.

Он кивает.

— Ты обещала сказку.

— Обещала.

Они идут в комнату.

Здесь — не так, как в детских других миров. Здесь нет обоев с мишками и машинками. Стены выкрашены в цвет топлёного молока, на подоконнике — заяц с усами дяди Толи, на полке — кораблик, который никогда не плавал, потому что он не игрушка, он — мечта.

Он забирается под одеяло. Тузик устраивается в сгибе локтя.

Она садится рядом.

— Какую сказку?

— Про море.

— Мы уже сто раз читали про море.

— Про другое море.

— Другого моря нет.

— Есть. Там, где киты летают.

— Киты не летают.

— А если у них вырастут крылья?

— У китов не бывает крыльев.

— А если они станут бабочками?

— Киты не становятся бабочками.

— А кем они становятся?

— Никем. Киты — это киты. Они просто плавают.

— Скучно.

— Им не скучно. Они большие. У них много дел.

— Каких?

— Ну, они пускают фонтаны. И поют.

— Поют?

— Да. У них есть песни. Очень длинные. Одна песня может длиться полчаса.

— А о чём они поют?

— О том, как холодно в глубине и как тепло наверху. О том, что планета круглая. О том, что их дети рождаются сразу большими.

— А ты споёшь?

— Я не кит.

— А если представить?

Она молчит.

Потом тихо, почти шёпотом, начинает напев:

— В синем море, в синей мгле,

Кит плывёт к своей земле.

А земля та — далеко,

Доплывёт нелегко.

Он слушает, затаив дыхание.

— А у кита — сын-китёнок,

Совсем ещё ребёнок.

Плывёт рядом, не отстаёт,

Маму-китиху зовёт.

Она замолкает.

— А дальше?

— Дальше я не помню.

— Придумай.

— Не могу. Песни не придумывают. Они сами находятся.

— Где?

— В тишине. Если долго молчать, можно услышать.

Он закрывает глаза.

— Я буду молчать, — шепчет он. — Может, услышу.

Тишина течёт в комнату, как облачное молоко в кастрюлю. За окном — полдень, сонный, тягучий. Ветер гладит занавески. Заяц с усами дяди Толи смотрит стеклянным глазом куда-то вдаль.

— Мам, — говорит он, не открывая глаз.

— М?

— А ты меня не потеряешь?

У неё останавливается сердце.

— Нет, — говорит она. — Никогда.

— А если я спрячусь?

— Найду.

— А если улечу?

— Догоню.

— А если я стану невидимым?

— Я тебя почувствую.

— Как?

— Вот так, — она кладёт руку ему на грудь. — Там, где сердце. Оно стучит. Даже когда ты невидимый, стук слышно.

— А если я замру и не буду стучать?

— Сердце не умеет замирать. Оно всегда стучит.

— А у тебя стучит?

— Слышишь?

Она берёт его ладонь и прижимает к своей груди.

— Слышу, — говорит он. — Как будто барабан.

— Это я тебя жду. Всегда жду. Даже когда ты рядом.

Он улыбается.

— Глупая.

— Глупая, — соглашается она. — Спи.

Он засыпает. Она сидит рядом, не убирая руки. Смотрит на его лицо. На ресницы, чуть влажные после супа. На вихор на макушке, который никогда не лежит ровно, сколько ни приглаживай. Тузик щурит кривой глаз.

— Я не потеряю, — шепчет она.

Тузик молчит. Тузик верит. Она выходит из комнаты, прикрыв дверь. В коридоре тихо. Часы на стене показывают половину третьего. Или не половину третьего. В этом мире часы часто врут — им нравится притворяться, что время остановилось. Она идёт на кухню. Садится за стол. Кружка с зайцем стоит на сушке. Она берёт её, проводит пальцем по кривым усам.

— Не грусти, — говорит она зайцу. — Он просто спит.

Заяц не отвечает. Она ставит кружку на место. И вдруг — на секунду, на миг — ей кажется, что в комнате тихо. Слишком тихо. Нет дыхания из детской. Нет этого тонкого, чуть слышного свиста, с которым он всегда спит, потому что у него немного искривлена перегородка, врач сказал — пройдёт с возрастом. Тишина. Она вскакивает. Бежит к двери. Распахивает. Он лежит на кровати. Одеяло сбилось к ногам. Тузик прижат к груди. Грудная клетка медленно поднимается и опускается. Тихий, чуть слышный свист. Она опирается о косяк.

— Дура, — шепчет она. — Старая дура.

Возвращается на кухню. Часы показывают половину третьего. За окном — полдень, ветер, одуванчики. Всё хорошо.

ГЛАВА 4. ПАПИН ЧАС

Он просыпается ровно за пять минут до того, как поворачивается ключ в замке. Так бывает всегда. Не будильник, не мамин голос — просто внутренний радар, настроенный на звук шагов в коридоре. Дети чувствуют возвращение отца затылком, пятками, кончиками пальцев.

— Папа идёт! — он слетает с кровати, на ходу заправляя рубашку в штаны. Тузик падает на пол, но он подхватывает его на лету.

— Носки, — говорит мама из кухни.

— Потом!

— Носки. Сейчас.

Он тормозит, прыгает на одной ноге, натягивая носок, потом на другой. Тузик болтается в зубах.

— Я открываю! — кричит он и несётся в прихожую.

Дверь распахивается.

— Папа!

— Привет, капитан.

Отец подхватывает его на руки, кружит, хотя мальчик уже тяжёлый и коленки упираются папе в живот. Но папа сильный. Папа может кружить сколько угодно.

— Ты чего так долго? — голос ворчливый, но руки обнимают крепко-крепко.

— Работа.

— А чего работа?

— Деньги зарабатывал.

— Зачем?

— На мороженое.

— А мороженое где?

— Завтра купим.

— А сегодня?

— Сегодня — только объятия. Бесплатно.

Он смеётся и зарывается лицом в папино плечо.

— Пахнешь, — говорит он.

— Чем?

— Городом.

— А город чем пахнет?

— Бензином и усталостью.

— Нормально.

— Иди мой руки.

— Иду.

Отец ставит его на пол, снимает ботинки. Мальчик стоит рядом, переминается с ноги на ногу, не в силах отойти.

— Ты сегодня останешься?

— Я всегда остаюсь.

— Нет, ты утром уходишь.

— Утром я опять приду.

— А вечером?

— Вечером я уже пришёл.

— А ночью?

— Ночью я сплю. Как все нормальные люди.

— Я тоже сплю.

— Вот и хорошо.

— А вместе?

— Можно вместе.

Он довольно кивает и бежит на кухню — докладывать маме, что папа пришёл и обещал мороженое и спать вместе. Ужин собирается из того, что есть. Папа сидит во главе стола, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Он ещё не дома, он ещё в городе, но глаза уже теплеют, плечи опускаются.

— Как день? — спрашивает мама.

— Обычно. — Он смотрит на сына. — А у вас?

— Мы в Сад ходили, — докладывает мальчик. — Наше дерево выросло. У меня новый лист.

— Загадал желание?

— Загадал.

— Сбудется?

— Если не рассказывать.

— Тогда молчи.

— Я молчу.

Он замолкает, набивая рот картошкой.

— А ещё мы с Тузиком спасали мир.

— От кого?

— От пиратов. Они хотели украсть наше сокровище.

— И что, спасли?

— Ага. Тузик их напугал.

— Чем?

— Ухом. Он им ухом помахал, и они убежали.

— Боевой пёс.

— Очень.

Тузик лежит на салфетке рядом с тарелкой, ухом кверху. Отец осторожно трогает это ухо.

— Действительно, боевое.

Мальчик довольно улыбается.

— А ты сегодня на работе кого спасал?

— Никого. Я бумажки перекладывал.

— Это скучно.

— Скучно.

— А зачем?

— Чтобы у нас всё было.

— А у нас всё есть?

— Вроде да.

— Тогда хватит бумажки перекладывать. Иди лучше с нами в Сад завтра.

— Пойду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Честно-честно?

— Честно-честно.

Он протягивает мизинец. Папа переплетает свой мизинец с его.

— Договорились.

Мама смотрит на них и ничего не говорит. После ужина — час папы. Это неписаный закон. Мама моет посуду, а папа идёт с ним в комнату — строить, читать, валяться на ковре, играть в машинки или просто молчать. Сегодня они строят космодром.

— Здесь будет стартовая площадка, — командует мальчик, расставляя кубики. — А здесь — центр управления. Ты будешь диспетчером.

— А ты?

— А я — космонавт. Я полечу на Луну.

— А кто в ракете?

— Я и Тузик.

— Тузик готов к полёту?

— Он всегда готов.

Тузик сидит в коробке из-под обуви, которая исполняет роль капсулы. Морда у него серьёзная.

— Проверка связи, — говорит папа басом. — Луна, приём.

— Луна на связи, — пищит мальчик, изображая радиопомехи.

— Как слышно?

— Слышно хорошо. У нас всё отлично. Тузик уже пристегнулся.

— Передай Тузику, чтобы не забыл доложить обстановку.

— Есть не забыть.

— Мам, — кричит он в сторону кухни. — Тузик полетел!

— Счастливого пути! — доносится из кухни.

— Он не слышит. Он уже в космосе.

— Тогда передай привет инопланетянам.

— Передам.

Он возит коробку по ковру, издавая звук работающего двигателя.

— Пап, а инопланетяне есть?

— Не знаю. Наверное.

— А они добрые?

— Если к ним по-доброму — да.

— А как с ними разговаривать?

— Наверное, руками.

— Почему руками?

— Потому что слова у них другие. А руками покажешь — они поймут.

— А если они без рук?

— Тогда глазами.

— А если без глаз?

— Тогда сердцем.

Он задумывается.

— А ты умеешь разговаривать сердцем?

— Учусь.

— И я учусь.

— У тебя хорошо получается.

— Правда?

— Правда. Я всегда слышу, когда ты меня зовёшь.

— А если я не зову?

— Всё равно слышу.

— Почему?

— Потому что ты — мой сын.

Он кивает. Эта информация не требует доказательств. Корабль совершает мягкую посадку на диван.

— Луна, приём! — кричит папа. — Докладывай обстановку.

— Обстановка… — мальчик оглядывается. — Обстановка пыльная. Надо убираться.

— Это Луна. Там всегда пыльно.

— А инопланетяне?

— Не вижу.

— Значит, мы первые.

— Первые.

— Ура! — он вылезает из коробки, водружает Тузика на спинку дивана. — Тузик, ты теперь первый пёс на Луне!

Тузик молчит, но вид у него гордый.

— А флаг? — спрашивает папа.

— Какой флаг?

— Космонавты всегда ставят флаг.

— У нас нет флага.

— Можно из платка.

Он бежит в коридор, роется в ящике, приносит мамин шёлковый платок.

— Этот?

— Этот красивый.

— А мама не будет ругаться?

— Не будет. Это же Луна.

Они привязывают платок к карандашу, втыкают в щель между подушками.

— Всё, — объявляет папа. — Луна наша.

— А теперь обратно?

— Обратно сложнее. Надо заправиться.

— Чем?

— Мечтами.

— А у меня есть мечты?

— Конечно.

— Какие?

— Стать капитаном. Полетать на ракете. Спасти всех, кто тонет.

— Это много.

— Много. На всю Луну хватит.

Он довольно кивает.

— Пап, а ты тоже мечтаешь?

— Тоже.

— О чём?

— О том же.

— О капитанах?

— О тебе.

Он смотрит на папу внимательно, как умеют смотреть только дети — не мигая, не отводя глаз.

— Я никуда не уеду, — говорит он. — Даже когда вырасту.

— Правда?

— Правда. Я построю дом рядом с вами.

— А если тебе надо будет далеко?

— Вернусь.

— А если работа?

— Работа будет здесь.

— А если жена?

— Она тоже захочет жить рядом.

— А дети?

— Дети пусть живут с нами.

— У нас мало места.

— Достроим.

— Хорошо.

— А ты не плачь.

— Я не плачу.

— Нет, плачешь. Глаза мокрые.

— Это я на Луне. Там гравитация другая.

— Ладно, — он не спорит. — Давай заправляться.

— Давай.

Они сидят на диване, рядом. Тузик на коленях. Мама гремит посудой на кухне. За окном темнеет. Перед сном — ванна. Папа уходит в свой кабинет, у него ещё какие-то бумажки, которые ждут. Мама наливает воду, проверяет локтем температуру.

— Тузик тоже хочет, — заявляет мальчик, раздеваясь.

— Тузик уже мылся сегодня.

— Он хочет ещё.

— Он испортится.

— Не испортится. Он же плюшевый. Его сушить можно.

— Ладно. Но только до колена.

Тузик погружается в воду. Пена облепляет его уши.

— Смотри, он в шапке! — смеётся мальчик. — Как полярник!

— Полярник Тузик.

— Он теперь будет исследовать Северный полюс.

— В ванне?

— А где ещё? Настоящий полюс далеко.

— Разумно.

Она намыливает ему голову. Шампунь пахнет ромашкой. Волосы встают дыбом.

— Я как ёжик!

— Как ёжик-космонавт.

— А ёжики летают?

— Если захотят.

— Я хочу быть ёжиком.

— Будь.

— А ты?

— А я буду мамой-ежихой.

— А папа?

— Папа-ёж на работе. Бумажки перекладывает.

— Бедный.

— Ничего. Придёт — тоже станет ёжиком.

Он довольно фыркает.

— Мам, а ты когда-нибудь видела море?

— Видела.

— А какое оно?

— Большое.

— Больше, чем ванна?

— Гораздо.

— А больше, чем таз?

— В миллион раз.

— Ничего себе. — Он замолкает, переваривая. — А там есть киты?

— Есть.

— А они поют?

— Поют.

— А ты слышала?

— Слышала.

— Громко?

— Очень красиво.

— А о чём они пели?

— О том, что всё будет хорошо.

— И что, было?

— Было.

— А сейчас?

— Сейчас — тоже.

Она смывает пену с его головы.

— Мам, а мы поедем на море?

— Поедем.

— Когда?

— Когда станет тепло.

— А сейчас холодно?

— Сейчас осень.

— А осенью на море холодно?

— Холодновато.

— Тогда давай подождём лета.

— Давай.

— А лето скоро?

— Скоро.

— А сколько дней?

— Много.

— А можно я посчитаю?

— Считай.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Всё. Лето.

— Быстро.

— Я быстро считаю.

— Молодец.

Она вынимает его из ванны, заворачивает в полотенце. Он пахнет ромашкой и детством. Тузика отжимают, вешают сушиться на батарею. Он висит вниз головой, ухо касается пола.

— Ему не больно? — беспокоится мальчик.

— Ему удобно.

— А он не упадёт?

— Я прищемила край. Не упадёт.

— Спокойной ночи, Тузик.

Тузик уже спит. Она читает ему на ночь. Книжка старая, потрёпанная, с картинками, которые он знает наизусть. Про мальчика, который нашёл дракона. Про дракона, который боялся летать.

— А почему он боялся?

— Потому что у него крылья болели.

— А их лечили?

— Лечили.

— Чем?

— Теплом и добрыми словами.

— А добрые слова помогли?

— Помогли.

— А у меня крылья есть?

— Есть.

— А почему я не летаю?

— Ещё не время.

— А когда будет время?

— Когда перестанешь бояться.

— А я не боюсь.

— Значит, скоро.

Она сидит в темноте, держа его за руку. Слышно, как тикают часы в коридоре. Как папа ходит по кабинету — скрип-скрип половиц. Как Тузик сохнет на батарее, капая водой на линолеум.

Всё хорошо, — думает она. — Всё хорошо.

Но внутри — тот же холодок. Не боль, не страх. Просто предчувствие, что это счастье — взаймы. Она наклоняется, целует его в висок.

— Спи, капитан, — шепчет она.

Выходит. Прикрывает дверь. В коридоре — папа. Стоит, прислонившись к стене.

— Уснул? — спрашивает он.

— Уснул.

— Тяжёлый день.

— Обычный.

Он смотрит на неё.

— Ты устала.

— Нормально.

— Иди отдыхай. Я сам.

— Ты с бумажками?

— Закончил.

— Тогда вместе.

— Иди. Я посуду домою.

Она молчит.

— Иди, — повторяет он.

Она идёт в спальню. Ложится поверх одеяла. Закрывает глаза. И вдруг — тишина становится другой. Не той, в которой дышит спящий ребёнок. Не той, в которой гремит посудой муж. А той — вязкой, тягучей, бесконечной — которая ждала её всё это время.

Где я? — думает она.

Где мы?

Но ответ приходит не словами. Ответ приходит запахом. Она резко открывает глаза. В спальне — пусто. Пыльно. Холодно. Окна заклеены на зиму, хотя за окном — ноябрь. На тумбочке — пустой стакан, в котором засохли остатки воды. Она садится. Сердце колотится где-то в горле.

— Ты здесь? — шепчет она.

Никто не отвечает.

Она встаёт. Идёт в коридор.

Пусто.

— Дорогой?

Тишина.

Она бежит в детскую.

Распахивает дверь.

Кровать заправлена. Подушка лежит ровно. Никого.

Тузик сидит в углу кровати, прислонённый к спинке.

Один.

— Нет, — шепчет она. — Нет-нет-нет…