Читать книгу: «Сатипаттхана. Опыт внимательности»

E. H. Shattock. Satipatthana. An Experiment in Mindfulness

© ООО Книжное издательство «София», 2025

Глава 1
Начало

В последние годы появилось множество книг о медитации. Некоторые из них превосходны: они показывают медитацию как доступную практику, которой может заняться каждый, не опасаясь прослыть эксцентричным. Другие же чрезмерно перегружены техническими деталями и сложными методами, создавая у читателей впечатление, что следовать предлагаемым инструкциям под силу лишь человеку с исключительными способностями.

Цель этой книги – не просто дополнить список подобных руководств, а поделиться личным опытом прохождения специального курса медитации в центре Сасана Йита в Рангуне. Мне кажется, мой опыт может быть полезен не потому, что я обладаю какими-то особыми способностями или глубокими познаниями, а наоборот – благодаря полному их отсутствию. У меня нет ни выдающихся психических качеств, ни склонности к мистике; я – обычный человек, находящийся на среднем уровне духовного развития. Результаты, которых я достиг за время курса сатипаттханы, – это то, чего может добиться каждый, кто готов временно оставить свои повседневные дела ради такого опыта.

Как будет изложено далее, курс потребовал от меня полностью пересмотреть привычки, связанные с питанием и сном. Мой распорядок дня мог бы показаться излишне суровым, но, на удивление, отказаться от западных привычек оказалось довольно легко, без какого-либо напряжения или дискомфорта. Вероятно, это связано с тем, что мой обычный ритм жизни был слишком размеренным. Кроме того, во время обучения я находился среди людей, занятых тем же, что и я. Это было похоже на ситуацию с подростком, который переходит в другую школу: он быстро адаптируется к новому распорядку, даже если тот иногда кажется утомительным.

В Бирме участие в подобных курсах – обычная практика для мирян. Многие бирманцы, включая известных общественных деятелей, регулярно отправляются в медитационные центры для прохождения строгой практики, которая обычно длится не менее шести недель. Это происходит один-два раза во время их профессиональной жизни и после выхода на пенсию. Например, в период моего пребывания в центре там был недавно ушедший в отставку начальник полиции Рангуна, который проходил «восстановительный курс». Однажды он заглянул ко мне и рассказал, почему чувствует необходимость в этой практике.

В соседней келье жил молодой предприниматель, владелец нескольких фабрик пастеризованного молока, продукция которых снабжала весь Рангун. Он уже проходил курс в центре Сасана Йита ранее, но на этот раз создавалось впечатление, что он относится к занятиям достаточно несерьезно. Его ежедневно навещала жена, и он часто общался с другими «студентами».

Интересно отметить, что, несмотря на отсутствие строгого надзора за соблюдением распорядка, в центре крайне неодобрительно относились к разговорам и чтению. Это правило особенно касалось тех, кто проходил курс интенсивной медитации. Для монахов же подобное поведение было категорически запрещено.

Что побудило меня испытать свои силы в медитации и почему я выбрал для этого буддийский монастырь? Оба эти вопроса существенны. Поскольку оправданность данной книги зависит от ответов на них, я хотел бы немного отклониться от основной темы и объяснить, что стало причиной этого шага, который многим моим друзьям показался, мягко говоря, необычным.

Мало кто из нас добровольно променял бы свой нынешний образ жизни на условия, существовавшие двести лет назад, если бы не было гарантии, что при таком обмене он окажется среди людей обеспеченного класса. Однако даже в этом случае, несмотря на окруженную ореолом романтики жизнь тех времен, представленную в фильмах и романах, мы обнаружили бы неустроенный, грубый, часто антисанитарный и малопривлекательный быт. Лишенные ложной романтики, неудобства и недостатки тех дней становятся очевидными, когда на них смотрят из более благополучного опыта нашей современной жизни. Мы настолько привыкли к комфорту и разным удобствам, что постоянное проживание в условиях, где они отсутствуют, стало бы для нас шоком, разрушающим все иллюзии.

Точно такие же впечатления, вероятно, вынес бы из нашей современной жизни человек, живущий двести лет спустя. Однако нам трудно заметить вещи, которые для него были бы разрушительными. Мы привыкли к ним, соглашаемся с ними и во многих случаях даже не осознаем их вреда. К тому же, даже если некоторые из нас замечают, что определенные привычки и обычаи нашей цивилизации оказывают на нас негативное влияние, они мало что могут изменить. Волна прогресса приносит с собой эти вредные последствия, и они продолжают существовать под прикрытием тех выгод, с которыми связаны. Однако отдельный человек может сделать очень немного, чтобы уменьшить воздействие разрушительных сил вокруг него, даже если он осознает их существование и способен их заметить.

Эта книга главным образом выражает точку зрения обычного человека на явления, которые подавляют нашу способность противостоять внешним обстоятельствам. Необходимо попробовать понять источник такой способности, а также овладеть техникой для ее развития. Однако нам самим трудно проявить достаточный энтузиазм для решительной переориентации нашей точки зрения. В целом мы слишком удовлетворены улучшениями, которые внесли в свой образ жизни, чтобы обратить внимание на происходящее вокруг нас. Мы не испытываем желания взглянуть на сегодняшний день глазами будущего.

Многие изменения, которые за последние 150 лет привнесли гигиена и различные удобства, оказались не столь полезными. Мы значительно увеличили продолжительность жизни, но не смогли обеспечить пожилым людям достойное качество жизни. Искоренив множество болезней, уничтоживших целые народы, мы одновременно породили новые, менее поддающиеся лечению недуги. Мы существенно уменьшили человеческие страдания и увеличили количество массовых развлечений, но не смогли сделать их конструктивными. Фактически, мы стали более обеспеченными, образованными и защищенными по сравнению с нашими предками двухсотлетней давности.

Однако существует опасность чрезмерной защиты от факторов, с которыми организм мог бы справиться самостоятельно. Хотя наша безопасность далека от идеала, мы открыли себя множеству скрытых и более сложных расстройств. Мы живем в условиях стерилизации, иммунизации и профилактики; эти меры будут продолжаться до тех пор, пока мы не окажемся переполненными всевозможными превентивными средствами, включая те, которые защищают нас от микроорганизмов, адаптирующихся к самым надежным нашим лекарствам. Таким образом, у организма остается все меньше причин вырабатывать собственную защиту.

Физический аспект чрезмерной безопасности – не худшее из так называемых «улучшений» условий жизни. Постоянное возбуждение, присущее современной жизни, переполняет нас как в период бодрствования, так и во сне. Быстрая смена событий в личной, национальной и международной сферах заставляет нас переходить от одного напряжения к другому, от одной эмоции к следующей, перегружая наши надпочечники. Если в этом лихорадочном возбуждении наступает пауза, мы ощущаем скуку. Привыкнув к постоянной стимуляции чувств, мы не знаем, чем занять ум в ее отсутствие. Симптомы скуки также подавляются лекарствами. Существуют средства для расслабления и стимуляции, для погружения в сон и пробуждения. Мозг, подобно телу, освобождается от большей части природной нагрузки, что ведет к более серьезным и далеко идущим последствиям: его защитные возможности подрываются, и внутренняя сила не способна выработать естественное противоядие. Необходимость врожденного противоядия от нарастающего нервного напряжения, которому мы подвергаемся даже в нормальных условиях, чрезвычайно важна. Однако пока такого противоядия не существует.

«Но взгляните, – может возразить кто-то, – как легко сейчас любому человеку отдохнуть. Сокращение рабочего времени благодаря автоматизации открыло ещё больше возможностей для этого!»

Однако такая перспектива несёт в себе опасность. Если вовремя не заметить проблему и не подготовить людей к жизни в условиях меньшей занятости, может увеличиться число болезней, вызванных нервным напряжением. Ведь часто отдых становится лишь серией напряжений другого типа, и подлинное расслабление по-прежнему остаётся редкостью.

Подобное утверждение может показаться пессимистичным и преувеличенным, особенно если сравнить с жизнью, которая кажется разумной и приятной. Возможно, это действительно так. Но нельзя отрицать, что мы во многом утратили искусство расслабления. То, что заменило более спокойные занятия прошлого, часто не требует нашего активного участия и не приносит внутреннего покоя.

Мы становимся пассивными наблюдателями, а за нас действуют те немногие специалисты, которые «обеспечивают» нас тем, что мы считаем необходимым. Наблюдение за исполнителем и отождествление себя с ним наносит вред. В кино мы переживаем радость или страдания героя как свои собственные. На футбольном матче мы «забиваем» голы или «промахиваемся» мимо ворот, и эмоции снова выходят за границы, а надпочечники реагируют на эти события так, будто мы сами являемся участниками.

Каждый, кто остановится и задумается о последствиях такого образа жизни, ощутит желание вырваться из этого постоянного возбуждения хотя бы на мгновение. Хочется вдохнуть освежающую силу тишины, почувствовать покой, словно стоишь перед величием гор, или ощутить радость весеннего луга посреди городской суеты.

Можно сесть в самолёт и улететь в Швейцарию, к её озёрам и горам. Но становится всё труднее вернуть то чувство – слишком глубокое и всеобъемлющее, чтобы называть его эмоцией, – которое возникает перед величественной природой. Такая поездка может временно приостановить внутренний распад, но не заменить полноту переживаний.

Мы забыли, что ум не нуждается в горах или морях, чтобы пробудить свои силы и раскрыть внутренние богатства. Если не развивать способность ума восстанавливать себя, мы рискуем потерять чувство собственной уникальности, превращаясь в часть безликой массы.

Нам необходимо культивировать способность отвлекаться от внешнего мира и уходить во внутреннее уединение, где возникает чувство безопасности и сила проявляется не в действии, а в безмолвном приятии; а еще научиться изолироваться от потрясений и напряжения современной жизни.

Эти мысли часто приходили мне в голову на протяжении всей жизни. Хотя моя жизнь была в основном энергична и насыщена деятельностью, у меня было достаточно возможностей для спокойных размышлений. Например, вахтенному офицеру на мостике корабля ночью, вдали от оживлённых маршрутов, ничто не мешает предаваться раздумьям. Единственным звуковым фоном остаётся шум разрезаемой носом корабля воды и её плеск у бортов. Подобные моменты создавали идеальные условия для размышлений.

Иногда, возвращаясь после долгих учений на исправно работающем самолёте над морем, я убеждался в необходимости сознательно планировать и развивать противоядия от постоянного напряжения, которое создают окружающие нас новшества. И что важно, я понимал, что нужно регулярно прибегать к этим противоядиям.

Но почему бы не обратиться к религии? Это очевидный вопрос, требующий убедительного ответа. Простой и честный ответ таков: религия, как я её понимаю, ощущаю и выражаю, – это не моё.

Однако это лишь моё индивидуальное мнение, и оно может отражать не более чем признание неудачи. Тем не менее эта неудача настолько распространена, что причина должна быть обоюдной. Для многих людей неудовлетворённость христианством объясняется тем, что оно не успело вырасти вместе с развивающимися потребностями человечества. Оно по-прежнему говорит языком детства. Многие догмы стали неприемлемыми, а некоторые попросту непонятны.

Христианство содержит слишком много человеческих добавлений и слишком мало того, что исходило от Христа. Всё, что было добавлено людьми, усложняет простоту и расширяет границы детских аллегорий. Даже представители самой религии признают её несовершенство. Некоторые увещевания из молитвенников звучат словно отголоски средневековых пыток.

Я не отрицаю, что христианство приносит утешение многим людям. Но это утешение достигается за счёт переноса своего бремени на других и принятия их мыслей, без применения собственной критической способности. Однако способность критически мыслить – это наше врождённое право.

Действительно ли я думаю так? Или это мнение заимствовано у других, а я просто слишком ленив или труслив, чтобы проверить, могут ли их убеждения стать моими?

Религиозная молитва как средство против напряжения кажется мне слишком формальной. Даже если она не формализована привычкой, она всё равно слишком антропоморфна. Это выразительное, но не слишком эстетичное слово точно передаёт суть.

Техника молитвы, которой нас учат, выглядит незрелой. Ум взрослого христианина должен видеть дальше, чем образы Бога как Отца или мудрого Судьи, а Христа – как Его Сына. Эти детские аллегории больше не удовлетворяют никого, кроме немногих.

Нет, не религия! Она слишком усложнена. Мне нужно было что-то более чистое, не столь загрязнённое, как современное христианство, и, по возможности, свободное от ярлыков. Ничто не должно мешать этому новому источнику вести меня к более глубокой и осмысленной практике моей собственной религии – какой бы она ни была. Однако этот источник должен быть максимально свободным от религиозных догм.

Я также стремился избежать подхода, использующего эмоции как средство или элемент процесса достижения внутреннего покоя. Мир и без того страдает от избытка эмоций, которые нередко оказываются ненадёжными, обманчивыми и даже опасными проводниками. Кроме того, я хотел, чтобы найденное мной решение подходило для любого человека. Поэтому я держался подальше от всего, что связано с частными религиозными убеждениями.

Эмоции – это то, что раздробило христианство на множество течений и привело к таким позорным явлениям, как религиозные войны. Эмоция убивает терпимость. Я сам мог бы поддаться её чрезмерной убеждённости, если бы не научился возвышаться над ней.

Очевидным путём к источнику, который я искал, могла бы стать медитация. Но долгое время она оставалась для меня чем-то туманным, связанным либо с йогой, либо с религиозной преданностью. Само слово «медитация» для некоторых звучит пугающе, вызывая образы святых или духовных людей, занимающихся чем-то сложным и недоступным. Конечно, это впечатление ошибочно. Даже самые далёкие от духовности люди ежедневно практикуют особый вид медитации, пусть и неосознанно, без чьего-либо руководства.

Когда мы погружаемся в размышления, исключая всё остальное, это и есть медитация. Молитва тоже может быть медитацией, но простое повторение фраз ею не является. Глубокие размышления на религиозные темы представляют собой медитацию особого рода, окрашенную эмоциональными оттенками.

Восточные религии и духовные традиции, особенно буддизм и йога, накопили богатый опыт в области различных стадий медитации. Эти стадии доступны даже тем, кто занят повседневной работой, а также тем, кто стремится достичь более глубоких уровней, шаг за шагом погружаясь в практику. На этих уровнях эмоции и интеллектуальное содержание исчезают.

Мне казалось, что в этом есть нечто заслуживающее внимания. Медитация устраняет эмоции и не требует принадлежности к определённой религии.

Первое, с чем сталкивается каждый, кто начинает изучать систему медитации, особенно одну из тех, которые широко распространены на Востоке, – это необходимость контроля над собой и своим умом. Этот уровень самодисциплины и сосредоточенности значительно превосходит то, к чему привык средний житель Запада.

Попытка выполнить даже самое простое упражнение может обескуражить. Практикующий, возможно, вскоре, отчаявшись, бросит занятия, решив, что его ум отличается от восточного, который якобы предрасположен к пассивности и терпению. Ему может показаться, что только восточный ум, располагая бесконечным запасом времени, способен освоить медитацию.

Однако такой вывод не соответствует действительности. Это лишь открывает нам глаза на то, насколько неспокойным и «порхающим» может быть наш ум. Это обстоятельство является вызовом для тех, кто гордится достижениями в науке и технике.

Наш ум – это самое удивительное и могущественное орудие, которым мы обладаем. Тем не менее мы редко задумываемся о том, как использовать его максимально эффективно. Многие из нас едва ли используют более 10% возможностей своего разума. Мы перегружаем его информацией, большая часть которой требует периодической коррекции. Однако почти не предпринимаем попыток развить его до состояния полной эффективности и продуктивности.

Представьте себе промышленника, который допустил бы на своей фабрике столь напрасную трату энергии и ресурсов, какую мы наблюдаем в работе своего ума. Машины на фабрике получают регулярный отдых: их выключают, и тогда движущиеся части перестают изнашиваться, не расходуется электроэнергия, топливо или вода. Но наш ум редко получает полноценный отдых, разве что случайно или в моменты глубокого сна без сновидений.

Осознанное умение освободить ум от напряжения – ценнейший навык. Истинная медитация и есть такое расслабление. Чем более глубокой и свободной от формы будет эта практика, тем сильнее её восстановительное действие на организм.

Поэтому медитация – это не только духовное или философское занятие. Это чрезвычайно практичный подход, который может приносить реальную пользу. Она не обязана быть связанной с религией, хотя многие именно так её воспринимают. На самом деле медитация вполне научно обоснованна, практична и полезна.

Важно подчеркнуть этот момент, потому что многие люди ассоциируют медитацию исключительно со святыми или глубоко религиозными личностями. Они считают её продвинутой формой благочестивой жизни. Однако медитация доступна каждому.

На протяжении жизни я пробовал разные способы, чтобы «уйти от суеты» и позволить спокойствию хотя бы на время наполнить моё существо, противодействуя напряжению и заботам повседневной жизни. Каждый раз такие действия приносили некоторую пользу, но их эффект быстро исчезал. Воспоминания об этих моментах лишь помогали осознать, что можно достичь многого, если научиться быть наблюдателем, а не невольным участником сцен деловой жизни.

Постепенно я начал понимать, что мне нужен метод медитации, свободный от эмоциональных и религиозных сложностей, который можно разумно встроить в повседневную рутину. Такой метод подошёл бы не только мне, но и любому человеку, чья истинная природа оказывается подавленной постоянным напряжением современной жизни.

Однажды случай привёл меня к книге, которая описывала именно такой метод. Я тщательно изучил её, чтобы понять, есть ли в ней что-то, что я мог бы применить. Это было подробное описание метода сатипаттхана, сделанное цейлонским буддистом, который прошёл курс в учебном центре в Рангуне.

Сатипаттхана – это особый метод тренировки ума, впервые предложенный Буддой и возрождённый в Бирме буддийским монахом Махаси-саядо, руководителем центра в Рангуне. Метод оказался удивительно простым, причем настолько, что именно эта простота представлялась одной из главных трудностей! Для его освоения не требовалось ни философских знаний, ни религиозных убеждений.

Я понимал, что извлечь пользу из медитации будет сложно без периода интенсивных занятий в благоприятных условиях. Найти такие условия при моём образе жизни было нелегко. Однако обстоятельства сложились так, что я получил возможность отправиться в Рангун, где автор книги прошёл свой курс.

Я отправил запрос в Буддийский Совет, интересуясь, могу ли я пройти обучение. Ответ оказался обнадёживающим: мне не только предложили пройти курс, но и взяли на себя расходы за моё пребывание. Это предложение вдохновило меня, и я наметил план.

Я решил использовать свой четырёхнедельный отпуск после завершения службы для прохождения курса. Я также принял тот факт, что окружающие могут считать меня готовящимся к обращению в буддизм. Однако, как станет ясно далее, мой рассказ касается не религиозного обращения, а попытки проверить, как тщательно разработанная и веками испытанная восточная система повлияет на типичный западный ум.

Глава 2
Прибытие

Мой рейс в Рангун был вполне обычным, с длительной остановкой и пересадкой в Бангкоке. Надо было еще решить, какую одежду брать с собой. Меня предупредили, что в феврале и марте в Рангуне будет очень жарко, а я почти ничего не знал о бытовых условиях в Центре.

В тропическом климате одежду приходится менять несколько раз в день. Это требовало либо наличия хорошей прачечной, которая оперативно выполняет заказы, либо большого запаса хлопчатобумажных вещей, что значительно увеличило бы мой багаж. Мне совершенно не хотелось выглядеть как европейский турист, тащащий с собой уйму вещей.

В итоге я решил взять несколько хлопчатобумажных саронгов и рубашек, рассчитывая, что смогу при необходимости постирать их сам. Но ситуация разрешилась неожиданно: Буддийский Совет подарил мне две пары лунги (бирманский эквивалент саронга), а один из сотрудников Центра стирал мою одежду за небольшую плату.

Прибыв в Бангкок, я обнаружил, что аэропорт переполнен людьми, пришедшими посмотреть на парад военно-воздушных сил, главным образом американских. Более сотни крупных транспортных самолётов стояли вокруг аэродрома. Позднее они взмыли в небо и сбросили тысячи парашютистов точно в центр поля.

Реактивные истребители с оглушительным ревом проносились над восхищённой толпой. Я думаю, что зрителей больше впечатлило яркое зрелище множества разноцветных парашютов, плавно спускавшихся на фоне синего неба, чем само значение парада.

Необыкновенно чистое небо было идеальным фоном для золотых куполов и башенок храмов, видневшихся повсюду. Демонстрация военной мощи казалась здесь совершенно неуместной – в стране, где мир считается основой работы ума, а не оружием для обеспечения безопасности.

Было трудно понять, как эти люди могут считать СЕАТО, под чьим флагом проводилось шоу, настоящей гарантией безопасности для своей страны. Буддизм всегда был одной из самых невоинственных религий. Даже появление новых идеологий, оправдывающих любые средства для распространения своих верований, не могло быстро изменить взгляды, сложившиеся за века.

Безупречная работа крупного аэропорта во время парада оказалась полностью нарушена, и мой рейс в Рангун был отложен. Подобные задержки, часто встречающиеся при авиапутешествиях, обычно вызывают утомление и раздражение. Однако на этот раз обстановка оживлялась ярким зрелищем: тысячи тайцев, прибывших из Бангкока на автомобилях, поездах или даже пешком, наполнили это место калейдоскопом красок и веселья, которые имели мало общего с мрачным духом самого парада.

Среди них было множество детей. Девочки выглядели серьёзными и достойными, а мальчики бегали вокруг, наслаждаясь простором для игр. Семьи сидели на скамейках или прямо на земле за оградой, терпеливо ожидая новых красочных вспышек в небе.

В отличие от зрителей в западных странах, здесь никто не ел. Лишь некоторые пили ярко окрашенные фруктовые соки, после чего стаканы быстро ополаскивались в ведре с водой, рассчитанной на целый день. На дороге снаружи стояли двух– и трёхколёсные тележки, с которых бойко торговали варёным рисом и горячими супами.

Позже, когда парад уже начался, стали прибывать рикши на трёхколёсных велосипедах с моторами. Их пассажиры, одетые в яркие одежды, непринуждённо сидели внутри этих, казалось бы, странных порождений западной цивилизации. Ничего подобного я не видел ни в Сингапуре, ни в Бирме; это явление оказалось характерным именно для Таиланда.

Рикши использовались для коротких поездок за город, – например, туда, куда сложно добраться пешком. Однако производимые ими шум, пыль и грохот превращали мирную сельскую местность в настоящий хаос. Автобусы добавляли к этому несчастью ещё больше: они были слишком громоздкими, перегруженными пассажирами и часто ломались.

Эти необычные сооружения напоминали кузовы, установленные на шасси небольших автомобилей. Они были рассчитаны на максимальное количество мест при минимальных удобствах. С шумом и грохотом они мчались по дорогам, не заботясь о том, что вскоре могут развалиться на части. Несколько таких аварий я наблюдал. Пассажиры, не пострадавшие в результате поломки, просто пересаживались в другие такие же переполненные автобусы, проезжавшие мимо.

Из окон автобусов выглядывали люди с развевающимися яркими шарфами. Молодёжь обменивалась шутками с попутчиками и теми, кого оставляли позади. Хотя движение на дороге было плотным, игра в обгон велась всерьёз. С отчаянным завыванием водители автомобилей и автобусов вырывались вперёд, сигнализируя руками, где и как они будут поворачивать.

Эта оживлённая, шумная сцена воспринималась пассажирами как часть развлечения, несмотря на пыль, жару и хаос вокруг.

Наконец прозвучало приглашение на посадку, и вскоре я уже летел. Оживлённая деятельность толпы, мгновение назад казавшейся такой близкой, уступила место спокойствию. То, что было радостными и возбуждёнными группами людей, превратилось в неясные пятна коричневато-серого цвета, где изредка вспыхивали блики солнца на стаканах или украшениях.

Это было чувство утраты иллюзии – своеобразное обезличивающее воздействие «вида сверху». Я часто испытывал его, когда сам управлял самолётом. Однако в транспортном самолёте такие ощущения обычно мимолётны: наше внимание занято решением простой задачи – как распорядиться неожиданным временем безделья, отдав его сну, еде или чтению до следующей посадки.

Но на этот раз я смотрел вниз на бесформенную массу людей, где очертания тел сливались с крышами и деревьями. Вся картина кипучей деятельности постепенно растворялась в неразличимой дали. Я попытался представить себя в роли божества, которое одновременно и видит ничтожество человечества, и участвует во всех его радостях и горестях.

Это представление было близко к тому решению, которое я искал: видеть одновременно «изнутри» и «сверху», избегая разрушительного воздействия сильных эмоций. Для этого важно сочетать обе перспективы, удерживаясь от чересчур сухой и безличной точки зрения, которая утрачивает связь с человеческой радостью и страданием.

Мы прилетели в Рангун на закате, в тот короткий момент между заходом солнца и наступлением ночи. Мне всегда казалось, что в тропиках солнце – единственное существо, которое спешит. Вместе с другими пассажирами я прошёл к небольшому домику, временно служившему административным зданием аэропорта.

Я ожидал, что придётся пройти через множество формальностей, и слегка растерялся, не найдя ни одной пояснительной надписи на понятном мне языке. Английская речь тоже не звучала. Однако долго ждать не пришлось. Двое представителей Буддийского Совета заметили меня в толпе и поспешили на помощь.

Меня было легко узнать: вероятно, я был единственным в европейской одежде, тогда как остальные носили лунги и шорты. Многие также были в куртках, так как в это время года вечера оставались прохладными.

Меня быстро провели через все формальности и отвезли в Рангун, где накормили ужином, прежде чем доставить в Центр медитации.

Название «Центр медитации» – это перевод бирманских слов «сасана йита» (произносится с долгим звуком «а»; в слове «сасана» ударение на первом слоге). Хотя Центр в основном предназначен для монахов, занимающихся практикой сатипаттханы в отдельных кельях, здесь есть помещения и для мирян.

В западном понимании это учреждение можно сравнить с учебным колледжем для тренировки ума, причём довольно строгим, если учитывать жёсткий распорядок дня и длительные часы практики. Здесь не проводятся религиозные церемонии, на которых мирянам нужно было бы присутствовать. Однако от них ожидается соблюдение пяти моральных обетов, принятых всеми монахами. Эти обеты остаются в силе на весь период обучения, и о них я расскажу позже.

Многие монахи-администраторы, наставники и смотрители святилищ в окрестностях Центра, вероятно, сами прошли этот курс. Именно через такое обучение они получают личный опыт и прозрение, что позволяет им усваивать основные истины буддийской доктрины.

Я предполагал, что меня поселят в монастыре, представляя себе внушительное здание, расположенное на склоне горы или хотя бы на вершине холма, – что-то романтическое и уединённое. Но действительность оказалась совсем иной.

Центр находился сразу за главной автострадой, практически в пригороде Рангуна, всего в пяти милях от центра города. Он вовсе не был изолирован – ни от окружающих домов, ни от шума транспортной магистрали, связывающей Рангун с аэропортом.

Ворота Центра украшали позолоченные драконы из папье-маше, которые, вероятно, добавили бы веселья празднику, но сейчас выглядели запущенными и слегка неуместными. Их состояние напомнило мне о разрушенных идеалах, когда-то вдохновлявших людей, но не выдержавших испытания временем.

Здания на территории располагались хаотично. Я заметил разбросанные хижины, высокие деревья и пыльные дорожки. Сцена выглядела слишком оторванной от жизни, чтобы быть знакомой. Каждый блок келий со своим окружением сохранял уединённость, а в некоторых зданиях я так никогда и не был.

Прогуливаясь по территории, я с удивлением обнаружил, что здесь практически не было ограждений от внешнего мира. Часть Центра была обнесена стальной решёткой, вероятно оставшейся со времён колониального режима. В других местах ограда сменялась плетёными изгородями, кое-как скреплёнными колючей проволокой. В заборе были отверстия, через которые можно было свободно войти или выйти.

Такое окружение совсем не соответствовало моим ожиданиям. Я представлял себе монастырь как тихое и уединённое место, способное поддержать мои усилия в медитации. Однако понял, что главной борьбой станет битва с собственным умом, а отвлекающие факторы будут внутренними, несмотря на любую обстановку.

Тем не менее я надеялся на мирную атмосферу, подходящую для медитации. Однако реальность оказалась иной: дни и ночи наполнялись лаем собак, звоном колоколов, сигналами автомобилей и непрерывным карканьем тысяч чёрных ворон. Это столпотворение показалось мне несовместимым с идеей медитации, и я не представлял, как вообще можно практиковать в таких условиях.

Все впечатления, накопленные во время поездки к месту назначения, сводились к картине, напоминающей военный лагерь с разбросанными хижинами. Единственным источником света были фары автомобиля, которые выхватывали из темноты отдельные фрагменты окружающей местности.

Внезапно машина остановилась, подняв облако пыли, у одного из крупных зданий. Несколько монахов в жёлтых одеяниях неторопливо ходили взад и вперёд возле своих келий. Позже мне самому пришлось заняться этим делом: неспешные прогулки становились неотъемлемой частью распорядка.

Около дюжины потрёпанных, диких собак, больше напоминающих волков, окружили нас с громким лаем. Затем, словно выполнив свою «охранную» миссию, они тут же начали чесаться.

Меня проводили к келье, расположенной в конце блока. Здание оказалось одноэтажным строением из бетона, и состояло из пятнадцати келий. Каждая из них была размером десять на десять футов.

Внутри мою келью освещала яркая лампа без абажура. Мебель была простой: деревянная кровать с москитной сеткой, стол, стул, а на полу лежали две соломенные циновки. Я с радостью отметил наличие двух окон, но позже выяснил, что от них было больше неудобств, чем пользы.

Совет заранее позаботился о простынях, полотенце и даже о баночке ДДТ с распылителем. Комната быстро стала для меня почти домом на три недели.

У морского офицера выработана привычка быстро обживаться на новом месте. В своё время мне приходилось жить в невыносимых условиях – в каютах, пропахших нефтью и другими неприятными запахами. Эта же комната показалась просторной и чистой. В ней чувствовалась атмосфера дружелюбия.

Меня провели в ванную комнату. Там находился большой бак с подогревом, который наполнялся через кран, душ (явно редко используемый), а также уборная. Последняя включала в себя и традиционное сиденье, предназначенное для европейских студентов-мирян. Мне объяснили, что оно предназначено исключительно для мочеиспускания, но я позже решил просто убрать его.

Сопровождавший меня управляющий Буддийского Совета сообщил, что утром меня отвезут обратно, чтобы уладить административные формальности. Он также сообщил, что первая беседа со старшим монахом Швеседи-саядо назначена на половину третьего следующего дня.

Прежде чем уехать, он заверил, что при необходимости доставит всё, что мне может понадобиться. Однако, когда они уезжали, мне показалось, что их прощание было каким-то неохотным, словно они не были уверены, что этот странный англичанин сможет сам позаботиться о себе до утра.

Было около девяти вечера. Я распаковал свои вещи и сложил скромный гардероб в ящик под досками у изголовья кровати. Затем, вооружившись распылителем, избавился от москитов и привёл келью в порядок, придав ей жилой вид. День выдался крайне утомительным, а завтрашний обещал быть полным новых впечатлений, испытаний и трудностей. Нужно было физически и морально подготовиться к совершенно необычному образу жизни.

Перед тем как лечь на свою дощатую кровать, я освежил в памяти указания из книги, которая впервые привлекла моё внимание к этому курсу. Я надеялся, что реальная задача окажется проще, чем описано в книге, иначе за три-четыре недели, отведённые на обучение, я мог бы добиться лишь немногого.

После этого я решился испытать свою деревянную кровать. Завтра в четверть шестого утра меня должны были отвезти на утреннюю раздачу риса, а эта ночь была последней, когда я мог позволить себе спать дольше четырёх часов.

Утро наступило задолго до рассвета. Я проснулся с болями и ссадинами на бёдрах: кровать оказалась настолько неудобной, что я всю ночь вертелся, занимая различные положения, чтобы хоть немного поспать. Это удивило меня, ведь ранее я неоднократно засыпал на полу или даже на столе во время изнурительных морских учений. Возможно, причина была частично психологической: несмотря на всё, я спал на кровати, что обычно удобнее, чем пол.

Фактически, меня разбудил в половине пятого вой собак, обитавших поблизости. Когда шум стих, наступила удивительная тишина – в темноте стояло полное безмолвие.

Я принял душ, оделся и уселся успокоить ум, через который непрерывным потоком проносились мириады вопросов. Вскоре явился провожатый, чтобы отвести меня в дом, где предстояло завтракать.

Когда мы пришли, там уже сидели четверо монахов. Они, скрестив ноги, обедали за столом, перед ними стояли чашки с рисом и тарелки с небольшими кусочками каких-то блюд. Мне предложили стул, но я отказался, предпочтя устроиться на полу.

Для меня подготовили отдельный столик. Подали больше риса, чем я мог бы съесть за целый день, а также семена, напоминающие чечевицу, которые едят с рисом. В завершение мне предложили чашку чая.

Я не чувствовал утреннего голода, и этого количества пищи оказалось больше, чем мне требовалось даже на целый день. Позже, через переводчика, я договорился, что буду получать на завтрак только фрукты и чай. Впоследствии мой утренний рацион состоял из бананов, яблок, иногда папайи, чашки чая и молока – моей единственной уступки западным привычкам.

Когда я шёл назад, звуки пробуждающегося утра уже нарушили тишину. Ощущалось ожидание рассвета, хотя ещё было темно. Эта прогулка принесла мне большое удовольствие: предрассветный час обладает особой атмосферой, которая бодрит и укрепляет дух.

Возвращаясь после завтрака, я всегда останавливался на одном месте, ожидая рассвета и готовясь к утренней медитации на ощущениях. Моё любимое место располагалось у небольшого озера, притаившегося в крупной расщелине. Здесь на водопой приходили коровы и овцы, которые свободно бродили вокруг.

Когда начались знойные засушливые дни, я заметил, как уровень воды в озере ежедневно опускался примерно на шесть дюймов.

После возвращения в келью я занимался ежедневными обязанностями: заправлял кровать, подметал пол и опрыскивал комнату от москитов. Окна оставались закрытыми до восхода солнца, что помогало удерживать насекомых снаружи.

Обед начинался в половине одиннадцатого и проходил там же, где и завтрак. Меню было простым, но питательным. Главным блюдом была большая чашка супа, больше напоминавшего овощной отвар, который я находил удивительно восстанавливающим. На второе подавали кусочек рыбы или немного мяса. Неизменной частью обеда был рис, однако я отказывался от него, предпочитая чашечку стручковых бобов.

Иногда в меню появлялся кусочек бирманского пирожного, нуга или фрукты, а завершал трапезу традиционный чай. Это меню не было составлено специально для меня – монахи получали ту же пищу, включая молоко, которое подавалось по европейскому обычаю.

Обед был последним приёмом пищи до половины шестого утра следующего дня. Между этими двумя трапезами разрешалось пить воду или чай, но молоко исключалось. У меня всегда была бутылочка апельсинового сока, который я пил в большом количестве между двумя и шестью часами дня.

Хотя рацион был гораздо скромнее привычного мне, я никогда не чувствовал голода. Дни проходили в состоянии сознательного расслабления, и даже при ходьбе затраты энергии оставались минимальными. Сокращение потребляемой пищи было не только разумным, но и необходимым для уменьшения бессознательной деятельности тела.

Во время первых посещений столовой я замечал, что монахи за соседним столом украдкой поглядывали на меня. Жена и дети хозяина дома, где я питался, разглядывали меня во все глаза. Монахи ели руками, ловко формируя пальцами шарики из риса, обмакивали их в соус и отправляли в рот. Возле каждого стояла чашка воды и лежало полотенце для рук.

Я же пользовался ножом и вилкой – ещё одна уступка западным привычкам, которую я забыл упомянуть. Со временем моё присутствие утратило новизну, и на меня перестали обращать внимание, разве что иногда какой-нибудь малыш поглядывал на меня с любопытством.

Мухи и москиты в доме были крайне назойливыми и обычно чаще всего кусались именно в это время дня. Позднее, с наступлением сильной жары, москиты исчезали, но свежесть утра сохранялась лишь до десяти часов. После этого жара становилась всё сильнее, переходя в невыносимый дневной зной.

Вскоре после одиннадцати за мной приехал автомобиль, чтобы отвезти меня в управление Буддийского Совета. Там я завершил все административные формальности, связанные с моим пребыванием в Центре.

Рядом с главным зданием Совета находилось ещё одно крупное сооружение, внешне напоминавшее скалистую вершину. На самом деле это было правление Совета, построенное в стиле, напоминающем первый Совет, который собирался в пещере.

С архитектурной точки зрения здание выглядело довольно уродливо. Однако его символическая ценность, возможно, компенсировала этот недостаток. Внутри оно производило гораздо более внушительное впечатление. Наполненное монахами и мирянами во время заседаний, оно будто оживало, пробуждая величие, которое в пустом здании казалось лишь дремлющим.

Мне заранее заказали билет в Сингапур, куда я должен был вернуться через месяц, считая с этого дня. Однако меня не покидало ощущение, что я не выдержу четырёх недель и какое-то обстоятельство вынудит меня уехать раньше.

Для подтверждения билета мне нужно было периодически звонить по телефону. Каждый звонок занимал около сорока пяти минут. Телефонная связь в Рангуне была поразительно плохой, вероятно из-за устаревшего оборудования.

Несмотря на то что большинство операторов говорили по-английски, я несколько раз приходил в полное отчаяние, так и не добившись соединения. В таких случаях я прибегал к помощи бирманских ассистентов, которые поражали меня своим терпением и настойчивостью.

Телефонная связь, даже в Англии, может быть одним из самых раздражающих современных изобретений. Но в Рангуне это становилось настоящим испытанием на способность сохранять самообладание и терпение.

После завершения дел в Совете я должен был вернуться в Центр на первую беседу с саядо. Именно с этого момента начиналась строгая практика.

Я ждал отправления с нетерпением. Когда мы предвкушаем что-то трудное, возможно даже неприятное, желание поскорее преодолеть период неопределённости, когда мы не знаем, что нас ждёт, нередко оказывается сильнее самого страха.

Мне казалось, что я готовлюсь выйти на ринг. Секунды тянулись, будто предвещая удар гонга, который вот-вот прозвучит.

Глава 3
Первый урок: шаг в неизвестное

Дом саядо находился всего в нескольких шагах от нашего блока, неподалёку от входных ворот Центра. Это было современное приподнятое довольно высоко над землёй прямоугольное бунгало с верандами.

Я остановился в ожидании переводчика, который должен был сопровождать меня. Дом состоял из одной большой комнаты, в конце которой висели шёлковые занавеси, вероятно отделявшие спальную зону.

Ко мне приближалась комичная фигура, которая, как я догадался, и была переводчиком. Это оказался пожилой, невысокий мужчина с округлыми формами. Его неряшливо подвязанные лунги, как это обычно делают бирманцы, дополняли общее впечатление. Несмотря на то что жаркое время года ещё не наступило, стоял знойный день, и мужчина через каждые несколько шагов вытирал лицо большим платком.

Он представился как У Пэ Тин. Всю свою жизнь он проработал в британской администрации, а выйдя на пенсию, стал бесплатным переводчиком Центра. Его работа была непростой, так как английский язык оставался единственным средством общения со всеми иностранными посетителями.

Большинство студентов Центра составляли индийцы, сингалезы, тайцы и иногда китайцы. Поскольку этот Центр был, вероятно, единственным в буддийском мире, где обучали сатипаттхане, здесь постоянно появлялись новые студенты из разных стран. У Пэ Тин был востребован каждый день.

Его глубокие знания метода сатипаттхана, а также личный опыт медитации делали его незаменимым. Он также изучал философию, лежащую в основе метода, и прекрасно владел английским языком.

Его доброжелательное лицо и приветливая улыбка, редкая для бирманцев, запомнились мне на всю жизнь. У Пэ Тин был настоящим образцом терпения. Он не знал усталости и с неистощимой энергией отвечал на многочисленные вопросы, возникавшие у меня во время ежедневных встреч с саядо.

Согласно правилам курса, каждый ученик ежедневно встречался с опытным монахом, чтобы получить указания и рассказать о своих успехах или трудностях. Это было крайне важно, чтобы избежать разочарования из-за кажущегося отсутствия прогресса и преодолеть возникающие препятствия.

– Вы готовы войти? – спросил меня У Пэ Тин.

– Да, готов. Но как мне разговаривать с саядо? Как его зовут?

– Сегодня вы встретитесь со Швеседи-саядо. Он приехал из Мандалая, чтобы руководить Центром, пока Махаси-саядо находится в больнице. Мы ожидаем его возвращения через несколько дней, и он захочет увидеть вас. Однако, скорее всего, ежедневные отчёты вы будете давать Швеседи.

– Нужно ли обращаться к нему по имени?

– Нет, имени произносить не нужно. Просто следуйте за мной и делайте то же, что и я.

И, утерев лицо в последний раз, У Пэ Тин поднялся по ступенькам дома саядо, снял сандалии и аккуратно поставил их на верхней ступени. Я задумался, есть ли определённый порядок для сандалий и не нужно ли мне поставить свои чуть ниже, но вскоре отбросил эту мысль.

Внутри я увидел худую фигуру темного цвета, сидевшую со скрещёнными ногами на широком клубном кресле. Нижняя часть одежды была обернута вокруг ног, а верхняя накидка, составляющая часть монашеского облачения, свободно спадала с правого плеча.

Моё внимание тут же переключилось на У Пэ Тина, который опустился на колени, вытянул руки перед собой, наклонился и положил на них лоб. Этот жест он повторил трижды. Я последовал его примеру, чувствуя себя немного нелепо. Однако я утешил себя мыслью, что это просто форма приветствия человека, достигшего высокого авторитета в своей области, подобно тому, как я приветствовал бы старшего офицера на военной службе. Несмотря на это, я не чувствовал себя комфортно при таком жесте повиновения и не считал его достойной формой приветствия.

Пока саядо и У Пэ Тин обсуждали общие вопросы Центра, я смог рассмотреть лицо монаха, который должен был стать моим наставником. Первое впечатление оказалось немного разочаровывающим: лицо не излучало покоя, скорее оно выражало напряжение как будто в результате постоянных усилий.

Однако по мере наблюдения я заметил черты, которые отличали это лицо: спокойный авторитет и простое достоинство, характерные для всех саядо, которых я встречал. Буддийское одеяние усиливало это впечатление своим свободным покроем, а бритая голова подчёркивала выражение лица.

После завершения разговора У Пэ Тин повернулся ко мне:

– Вы знакомы с пятью заповедями, которые должны будете соблюдать во время курса?

Он перечислил их: воздержание от убийства, воровства, лжи, употребления опьяняющих средств и незаконных половых связей. Мне показалось, что соблюдать эти правила здесь будет легче, чем в других условиях. Я ответил, что понимаю и готов им следовать.

– Есть ещё два правила, которые вы тоже должны принять, – добавил он. – Не принимать пищу после полудня и воздерживаться от пения и танцев.

Эти дополнения вызвали у меня желание улыбнуться, особенно последнее, но я сдержался, чтобы не показать, что отношусь к этим требованиям легкомысленно. Всё вокруг давало понять, что у меня мало шансов злоупотребить такими занятиями.

В дополнение мне посоветовали избегать ненужных разговоров, сократить сон до четырёх часов в сутки, а после начала регулярной практики полностью отказаться от чтения и письма. Я был готов к этим требованиям и охотно согласился.

Затем саядо и У Пэ Тин согласно ритуалу произнесли заповеди на языке пали, а меня попросили следить за словами и повторять их в уме, принимая каждый обет.

Когда церемония завершилась, мне вручили книгу – перевод на английский язык труда Махаси-саядо, выполненный У Пэ Тином. В книге содержались все практические сведения, которые могли понадобиться для курса. Она также позволяла освежить в памяти то, что будет обсуждаться в первые дни обучения.

Затем У Пэ Тин объяснил, что существует два основных упражнения, которые нужно выполнять попеременно в течение всего дня.

Первое упражнение связано с ходьбой взад и вперёд на открытом месте или на веранде, протянувшейся вдоль всего блока. Оптимальной длиной маршрута считалось пятьдесят шагов – большее расстояние не рекомендовали, поскольку повороты играли важную роль в упражнении.

Во время ходьбы внимание следовало сосредоточивать на движении каждой ступни: как она поднимается, движется вперёд и опускается. Каждое из этих действий сопровождалось мысленным повторением слов: «вверх», «вперёд», «вниз» или, по желанию, «поднять», «выбросить», «опустить».

Важно было не допускать отвлечения внимания от движения ног. Пройдя маршрут, необходимо было полностью сосредоточиться на остановке, затем на повороте и вновь на начале движения.

У Пэ Тин подчеркнул, что каждое действие состоит из двух умственных процессов. Сначала в уме возникает намерение, а затем тело выполняет соответствующую команду. Внимание должно разделять эти процессы, чтобы действия, такие как остановка и поворот, также выполнялись медленно и осознанно.

На первых порах требование разделять два процесса казалось мне искусственным и сбивающим с толку. Однако позже я нашел подтверждение этому подходу в книге Д. Э. Шолла «Организация коры головного мозга». Автор утверждал, что желание или решение двигаться и само движение контролируются разными участками коры головного мозга.

Шолл приводит эксперимент Пенфилда, где возбуждение определённой зоны коры вызывало у субъекта стремление к движению, которое, однако, оставалось только намерением и не превращалось в само действие. Эта процедура, таким образом, помогает осознать кажущуюся непрерывность ума, разбив её на отдельные компоненты.

Второе упражнение выполнялось сидя – со скрещёнными ногами, на стуле или в любом другом удобном положении. Здесь внимание сосредоточивалось на слабом подъёме и опускании живота, вызванных дыханием.

В состоянии полного расслабления дыхание становится медленным и поверхностным, и сначала отслеживать это движение бывает трудно. Однако настойчивость помогает уму заметить его и удерживать внимание на ощущении, исключая всё остальное.

Каждое упражнение следовало выполнять в течение 25–30 минут, чередуя их на протяжении всего дня. Если я чувствовал усталость или напряжение, мне рекомендовалось ненадолго прекратить практику, дать уму отдохнуть и затем вернуться к упражнению.

Главная трудность этих простых упражнений заключалась в сопротивлении ума. Он стремился избегать ограничений и находил множество отвлекающих факторов, уводивших внимание от задачи. С самого начала было важно утвердить контроль над умом, не позволяя ему бесцельно блуждать в грёзах или других мыслях.

Отвлекающие факторы – одна из ключевых проблем в любой системе медитации, так как немногие люди способны удерживать внимание на объекте достаточно долго.

Во время первой беседы мне объяснили, как справляться с отвлечениями. При обучении сатипаттхане к ним относятся спокойно, не придавая им большого значения. Если отвлечения становятся особенно настойчивыми, их можно использовать как временные объекты медитации.

Эффективность этого метода становится очевидной довольно быстро, давая первое ощущение уверенности в достижении цели.

Каждый раз, когда ум отклоняется от своего объекта или внимание привлекается чем-то внешним, необходимо мягко и без усилия вернуть его к предмету созерцания. Это нужно делать спокойно, без раздражения, гнева или нетерпения. Важна не жёсткость, а неустанное упорство в том, чтобы отмечать отвлечения и возвращаться к практике.

То же самое относится к мыслям, которые появляются в уме без приглашения и отвлекают от медитации. В таких случаях нужно определить категорию отклонения: это может быть «воображение», «воспоминания», «планирование» или просто «блуждание». Такое умственное определение становится частью наблюдения и помогает осознать природу отвлечения. Это, в свою очередь, резко контрастирует с твёрдой реальностью объекта созерцания.

Если отвлекающий импульс слишком настойчив и не исчезает при помощи этого метода, следует сделать его самим объектом созерцания. Например, сосредоточиться на шуме или мысли, которая отвлекает, пока импульс не потеряет свою силу. После этого ум можно вернуть к первоначальному объекту. Важно исследовать мысль, понять её природу и, если возможно, раскрыть причину её возникновения.

Этот простой метод должен войти в привычку. По мере углубления практики его можно использовать для преодоления других трудностей, таких как неудобное положение тела или даже недовольство самим методом.

Во время последующих бесед с саядо я описывал ему различные помехи, с которыми сталкивался. Его совет всегда оставался неизменным:

– Не обращайте на них внимания. Просто отмечайте помехи и возвращайте ум к объекту созерцания. Неважно, сколько раз вам придётся это сделать. Не проявляйте нетерпения: в конце концов ум успокоится и помехи исчезнут.

Особенно сложно мне было сосредоточиваться на движении живота. Иногда это ощущение казалось настолько слабым, что напоминало полное выключение дыхания. Такое сосредоточение требовало огромных усилий, так как внимание легко отвлекалось.

В какой-то момент я стал сомневаться в методе и попросил разрешения сосредоточиваться на дыхании, как я привык это делать раньше. Однако саядо неизменно отказывал:

– Это не имеет значения. Важно не то, где сосредоточено ваше внимание, а то, чтобы вы удерживали его.

Эти слова напоминали мне, что задача не в смене объекта, а в укреплении способности ума сохранять сосредоточенность.

Во время первой беседы с саядо мне дали основное упражнение и объяснили метод преодоления отвлечений. Когда всё было разъяснено, У Пэ Тин повернулся ко мне и сказал:

– Теперь вы можете идти и начинать.

Я поднялся с пола, вышел из дома и надел сандалии. Беседа длилась около часа. В доме саядо было жарко, но на улице оказалось ещё жарче. Возвращаясь к своему блоку, я перемещался короткими перебежками от одной тени к другой.

Деревья в основном были почти без листвы, и единственное приличное затенённое место можно было найти только возле зданий с кельями. По пути я заметил нескольких монахов, которые ходили взад и вперёд по узким полоскам тени – единственным участкам, защищённым от солнца в это время.

Раньше я предполагал, что они либо бесцельно проводят время, либо погружены в глубокую медитацию о буддийских доктринах. Но теперь я осознал, что их мысли были сосредоточены на простых командах: «вверх, вперёд, вниз». Это открытие вызвало у меня некоторое разочарование.

Моя первая реакция была скептической: казалось странным проехать такое расстояние, чтобы узнать секрет укрощения ума, а в итоге услышать, что нужно просто ходить взад и вперёд, размышляя о движении ног.

Однако я напомнил себе историю об омовении в Иордане. Возможно, «магия Иордана» могла повториться в моём созерцании собственных ног.

Мне предстояло провести около четырёхсот часов, сосредоточиваясь на движении живота и акте ходьбы. Эта мысль казалась почти невероятной, и я не был уверен, хватит ли мне терпения.

Я свернул к вершине склона, ведущего к озеру, и остановился, чтобы посмотреть на детей, шумно плескавшихся в воде. Повсюду царила дневная тишина. Даже вороны и собаки, обычно такие активные, укрылись от свирепой жары. Колокола и автомобили тоже затихли, словно погружённые в дневной отдых.

Редкие монахи, вышагивавшие под солнцем, раскрывали веера, чтобы прикрыть бритые головы. Я понял, что мне тоже стоит достать веер, пусть и для других целей.

Вернувшись в свою келью, я увидел, как какой-то монах уже шагал по веранде. Это случалось часто, и временами возникало соревнование за теневую сторону.

Хотя в блоке нас было около десяти человек, мы умудрялись распределять время для практики так, чтобы избежать конфликтов. Мы двигались по узким верандам с минимальными затруднениями, хотя проходить мимо соседа и при этом не отвлекаться от своего сосредоточения на движущихся ногах, было непросто.

Я решил поискать более уединённое место снаружи, в тени бамбука за блоком. Там я нашёл тропинку и, не торопясь, начал практику.

– Вверх, вперёд, вниз; вверх, вперёд, вниз, – повторял я про себя.

Делать это оказалось совсем несложно.

– Останавливаюсь; поворачиваюсь; начинаю движение; вверх, вперёд, вниз; вверх, вперёд, вниз…

Так началась моя работа.

«Смогу ли я выдержать это в течение двадцати пяти минут?» – думал я, продолжая шагать. Но мой ум уже начинал блуждать. Вот конец тропинки – надо остановиться и повернуться.

Однако я поймал себя на мысли, что проще было бы ходить на более длинные расстояния, чтобы уменьшить число поворотов, которые, как оказалось, вызывали лишние отвлечения.

«Вот я иду, а мой ум снова блуждает!» – заметил я про себя. По сути, я не возвращался к наблюдению за своими ногами, а лишь поздравлял себя с тем, что позволяю себе «краткие перерывы». Но эти перерывы тут же обрастали новой цепью мыслей.

Иногда казалось, что я справился и снова сосредоточился, но в середине процесса обнаруживал, что ум уже давно ушёл в сторону, – как если бы я страдал от недостатка кислорода, влияющего на осознанность.

– Так не пойдёт! – решил я и остановился, чтобы собраться с мыслями.

Возможно, я шёл слишком быстро. Нужно было попробовать двигаться медленнее, с большей внимательностью.

– Вверх, вперёд, вниз; вверх, вперёд, вниз… – начал я снова.

В конце концов двадцать пять минут прошли неожиданно быстро, и я поймал себя на мысли, что мне удалось удержать внимание на задаче. После этого я чувствовал себя более уверенно: с каждым разом становилось легче, и перспектива успеха казалась теперь более реальной.

Теперь пришло время заняться другим упражнением.

Я вернулся в свою келью. На кровати лежало грубое одеяло; я сложил его в виде подушки, чтобы сесть на твёрдом полу. Устроившись со скрещёнными ногами и положив руки на колени, я несколько минут пытался освоиться с позой и заметить движение, которое нужно было отслеживать.