Читать книгу: «Гонобобель»

Глава 1

Если бы меня попросили описать, как выглядит поражение, то, не задумавшись ни на секунду, я бы сказала так:

«Представьте себе холодное, промозглое утро. Осень уже безжалостно забрала последние летние краски из этого мира и заливает слезами тротуары и дороги города. Серость по каплям проникает внутрь, обесцвечивая все человеческие мечты. Город, который ещё совсем недавно радовал красками надежды, сейчас в эту самую минуту дожёвывает тебя и насмешливо выплёвывает на перрон железнодорожного вокзала. А ты, совершенно не замечая своих слёз, идёшь под дождём без зонта, сжимая в руке билет в одну сторону без права вернуться обратно. В другой руке у тебя маленькая дорожная сумка, в которую уместился весь твой скромный багаж, а за спиной нет никого, кто бы провожал тебя тоскливым взглядом».

Вот это и есть настоящее поражение. И принимать его надо достойно. Только я не знала как, именно поэтому, ревя белугой, судорожно пыталась добежать до своего вагона. До отправления оставались считанные минуты, и я имела все шансы испортить даже свой трусливый побег.

Но судьба в лице безразличной проводницы решила не давать мне повода остаться, и, громко ругаясь на мою медлительность, бойкая и на удивление очень сильная женщина в буквальном смысле взяла меня за шкирку и закинула в вагон, после чего двери поезда с глухим ударом закрылись.

– Спасибо, – выдавила я, робко взглянув на суровую женщину.

– Билет то хоть у тебя есть, я надеюсь? – она окинула меня недоверчивым взглядом, – Или зайцем решила в последнюю минуту запрыгнуть?

– Да-да, есть! – я разжала кулак и показала ей размокший, маленький комок бумаги.

– Прелестно, – проводница закатила глаза и ушла из тамбура в вагон.

Я выдохнула и нервно икнула. Со мной такое часто происходило, когда я оказывалась в неловкой и волнительной ситуации. Наверно, поэтому меня так и не смогли всерьёз воспринимать на работе, ведь стоило руководству собрать нас на совещание, как я начинала квакать, как лягушка в болоте, заставляя всех моих коллег до колик смеяться. Ведь по воле генетической лотереи и моя внешность была подстать лягушачьей. Моя кожа всегда была очень бледной, а в плохие дни, когда я совсем не высыпалась, приобретала слегка зеленоватый оттенок. Большие глаза, наверно даже слишком большие для моего маленького лица, были цвета болотной тины, а длинные вечно лохматые волосы, которые совершенно не поддавались никаким способам укладки, только лишь усугубляли общую картину. В итоге, куда бы я ни приходила, вскоре все начинали называть меня Кикиморой болотной.

Я использовала все доступные методы борьбы с недугом вплоть до иглоукалывания и лечебных пиявок, но итог был один: я икала, как жаба в весенний день, верещала на всю округу, стоило мне чего-то испугаться.

И вот сейчас под строгим взглядом проводницы, я снова выдала предательское кваканье. Попытавшись задержать дыхание, я посмотрела в окно, провожая взглядом быстро пролетавшие мимо городские пейзажи, и мысленно прощалась с несбывшейся мечтой. Ведь неудачница – лягушка возвращалась к своим истокам в давно забытое болото. И это была не метафора. Я ехала в небольшой городок, который был спрятан настолько глубоко в лесу, что его даже забыли отметить на карте. Единственный способ хоть как-то понять его расположение – это найти сквозь непроглядную зелень небольшое, но очень тёмное и глубокое болото. Местные жители прозвали его кротовой норой, так как возле этого болота поселились необычные для нашей местности кроты-звездоносы. Удивительные маленькие зверьки, у которых нос покрыт десятком маленьких щупальцев. Как давно они стали там обитать и откуда появились, никто не знал, но эти кроты стали символом этого странного городка. И название его был таким же нелепым, как и каждый его житель. Гонобобель. А жители гордо именовали себя гонобольчане.

В этом богом забытом лесном городке родилась и я. Но мои родители не хотели жить в глуши и после моего рождения стали постоянно переезжать в поисках лучшей жизни. Это было очень непростым делом и меня довольно часто оставляли на попечение бабушки, которая не разделяла тяги моих родителей к переезду. Бывало, что я проводила в Гонобобеле почти все летние месяцы, но это было очень давно и совсем недолго. А когда мне исполнилось десять лет, мой отец погиб, пытаясь потушить пожар, вспыхнувший в нашем маленьком лесном доме. Мама не могла больше оставаться в Гонобобеле, где всё напоминало об отце, и мы спешно уехали. С тех пор я больше ни разу не возвращалась обратно, все мои воспоминания о родном городке с каждым новым годом жизни всё больше покрывались тиной. И, в конце концов, Гонобобель стал лишь тающим воспоминанием, а бабушка – мифическим персонажем из далёкого прошлого. В памяти остались лишь ощущения. Почему-то даже спустя уже почти двадцать лет город из детства всё так же вызывал во мне чувство страха и необъяснимого желания вырвать его из своей памяти.

Но мои желания уже давно были не в счёт. Как бы я ни старалась прогнать засевший внутри ужас, он преследовал меня день за днём, каждую минуту моей жизни. Даже в огромном городе я не смогла укрыться от него.

Пять лет назад я ждала маму в ресторане, чтобы отпраздновать свой тридцатый день рождения. В тот момент мне казалось, что моя жизнь была невероятно правильной, чёткой. Всё вокруг меня шло так, как должно было быть. Я устроилась на престижную работу, наконец-то обзавелась собственным жильём. А сосед по лестничной клетке оказался симпатичный, холостой банкир. Никаких подводных камней на моём пути не пряталось, всё было чисто и ясно, как вода в горном ручье.

Но как это обычно и бывает собственная самоуверенность, граничащая с непомерной гордыней, сыграла со мной злую шутку. И мой непробиваемый фундамент уверенности в завтрашнем дне дал трещину, когда мама так и не пришла на праздничный ужин. Я прождала её три часа, обрывая её телефон, но так и осталась одна. Официанты, предупреждённые о моём празднике, будто в насмешку вынесли мне праздничный кусок торта, на весь зал ресторана, распевая поздравительную песню. Свечка на торте ярко горела в полумраке зала, с каждым новым всполохом превращаясь из праздничной в траурную. Тем вечером моя мама пропала без вести.

После того дня жизнь изменилась до неузнаваемости. Это не случилось в одночасье, наоборот, я даже не заметила, как моя прежняя реальность утекла сквозь пальцы. Я потратила год на поиски мамы, даже наняла частного детектива, но так и не нашла ни одной ниточки, ведущей к ней. Мама исчезла, будто её и не существовало в моей жизни. Под ногами уже не чувствовалось никакой опоры, но я упёрто пыталась продолжать жить как раньше. Пока в одно особенно тоскливое утро я не смогла сделать даже вдоха без удушающего чувства неминуемой гибели. Нервное истощение давало о себе знать. Я заметно похудела, от чего мои глаза стали казаться ещё больше, кожа потеряла румянец, а волосы стали напоминать паклю. В довершении к этому, на меня напала сильнейшая нервная икота. Я не узнавала себя в зеркале, на меня смотрела чужая, потерянная женщина, перепуганная до смерти. Я боялась своего очередного дня рождения, не желая снова проживать тот ужас. Но он неизменно наступил. Свой тридцать первый день рождения я уже встречала без работы, одна в квартире с отключенным за неуплату электричеством, с одним единственным желанием – остановить этот круговорот несчастий. Город не давал мне продохнуть, всё больше забивая меня своей безжалостной каменной рукой.

Тогда это и случилось. Как гром в лесной глуши, раздался стук в дверь. Курьер принёс мне письмо. Моему удивлению не было предела, когда на конверте я увидела марку города Гонобобеля. Я разорвала конверт и достала оттуда листок бумаги, на котором корявым почерком было написано небольшое письмо:

«Дорогая Полина!

Пишет тебе твоя бабушка Мария Петровна. Не знаю, помнишь ли ты ещё меня и захочешь ли вспоминать, если забыла. Но в твоём детстве мы много времени проводили вместе, я до сих пор помню твои зелёные глаза и звонкий смех.

Мы не виделись с тобой целую жизнь. Твои родители хотели для тебя иного будущего, хотели дать тебе свободу и вытащили из нашей лесной чащи. Я надеюсь, что ты смогла обрести всё то, что они тебе желали. К сожалению, уже давно я не получала от твоей матери ответа на свои письма и уже даже смирилась с тем, что она окончательно вычеркнула меня из вашей жизни. Но сейчас я стала совсем плоха, сил остаётся все меньше, тоска каменной плитой упала на сердце. Мой час уже скоро придёт, и единственное моё желание – снова увидеть тебя, моя дорогая внучка. Хоть даже совсем ненадолго. Я очень тебя прошу, приезжай ко мне. Я буду тебя ждать.

Твоя бабушка Маша».

Сложно сказать, какие мысли одолевали меня в тот момент, и почему я решила, что этот тот самый пресловутый свет в конце туннеля для меня, но я тем же вечером собрала свои вещи и на следующее утро, встав наперегонки с рассветом, поехала на вокзал.

И вот теперь, перетаптываясь в грохочущем тамбуре, я ощущала весь спектр подавленных мной эмоций. Чем дальше мы отъезжали, тем непривычнее становились пейзажи, а в внутри растекался уже знакомый мне липкий страх. Сложное, неподдающееся объяснению чувство, возникало внутри так же внезапно, как чёрная кошка, выпрыгивающая перед тобой на дорогу. А дальше даже сквозь призму здравого смысла, ты всё равно хочешь-не хочешь ждёшь беды. Так же было и у меня, стоило внутри всё запечь от испуга, как я, словно воровка, застигнутая врасплох, начинала озираться по сторонам, выискивая надоедливый взгляд, пристально следящий за мной с самого детства, но никогда не находила его. Долгое время я думала, что это какая-то психологическая травма, которую я получила в детстве, испугавшись чего-то на улице. И тот детский страх засел так глубоко во мне, что даже будучи взрослой, я всё равно опасалась выдуманных злодеев. Но когда мама исчезла, мне пришлось опуститься до совершенно неблаговидного дела и начать рыться в её вещах, выискивая все возможные зацепки, которые могли помочь в её поисках. И тогда я нашла стопку писем, которые они получала практически каждый месяц последние полгода. В белых, ничем не примечательных конвертах, без обратного адреса и подписи, только с датой отправки. В каждом из них был белый лист с короткой надписью, написанной от руки:

«Я вижу тебя. Верни украденное».

Эти два предложения и послужили причиной того, чтобы я нашла частного детектива. Я вспомнила, что уже давно стала замечать, как мама менялась. Сначала это были едва заметные моменты. Она вздрагивала от скрипа двери, у неё подрагивали пальцы. На моё предложение показаться врачу она лишь вскипала и просила не лезть в её дела, правда потом смягчалась и в приступе заботы приносила мне гору аскорбинок, которые по её мнению должны были защитить меня от всех бед мира. Я никогда с ней не спорила, не хотела её расстраивать, поэтому послушно день за днём разжёвывала кислые таблетки. Даже когда она пропала, я продолжала этот нелепый ритуал, ощущая, что пока я делаю это, она остаётся рядом со мной. Но когда запас кончился, я так и не решилась сама купить новые. Признать факт того, что мамы больше нет, было выше моих сил, поэтому я направила всю себя на ее поиски. Частный детектив был моей последней надеждой. Но то ли я попала на мошенника, который способен был лишь отыскать любовников неверных супругов, то ли автор угроз был гораздо хитрее и умело скрывался от посторонних глаз. Когда нервы, силы и деньги у меня закончились, мне пришлось отпустить детектива и смириться с очередной неудачей. Но письмо моей бабушки изменило всё. Стоило мне открыть конверт из Гонобобеля и вчитаться в первые строки её задушевного письма, как я тут же узнала тот самый почерк.

Вопросы в голове посыпались один за другим, буквально заваливая мою голову новыми нерешёнными задачами и самое главное – новой целью. Я должна была узнать, что произошло с моей мамой. И ответы нужно было искать там, где никто бы никогда не подумал, среди тёмных лесов и смердящих болот. Гонобобель был моим последним шансом разобраться в самой главной потере своей жизни.

Глава 2

Позвякивая проржавевшими сцеплениями, поезд подъехал к полузаброшенной станции. Казалось, что ему самому совершенно не хотелось оставаться здесь даже на минуту, поэтому, едва сбросив меня на платформу, машинист тут же закрыл двери, и поезд тронулся дальше.

Я проводила взглядом нарушителя тишины здешних мест, и как только шум от поезда растворился в воздухе, забвение лесной чащи накрыло меня с головой. Я подошла к покосившейся табличке с надписью «Гонобобель» в надежде отыскать хоть какую-то подсказку или ориентир, куда мне следовало двигаться дальше. Но ничего не нашла. Живых людей на станции не было, а судя по её обветшалому состоянию, то нога человека здесь не ступала уже очень давно. Я достала из кармана свой телефон и, открыв навигатор, попыталась доказать ему, что он не сошёл с ума, и мы вместе с ним находились посреди никому неизвестной местности. Ему понадобилось не меньше десяти минут, чтобы подключить все свои спутниковые системы и, наконец, выдать мне единственно возможный путь до города, который до сих пор числился на карте, как тёмное болото. С ужасом оценив предлагаемый маршрут, я подхватила сумку и, осторожно наступая на каменные ступеньки, которые от чего-то трещали под моими ногами, спустилась на узкую тропку, уводящую меня в глубину леса. Высокие верхушки деревьев сразу закрыли мне единственный источник света, пытавшийся пробиться сквозь их густые кроны, оставив меня в неприятном полумраке. Холод ледяными струйками забирался под воротник, от чего я дрожала, как осенний лист, готовый сорваться вниз из-за сильного ветра, но продолжала идти дальше. Лес всегда представлялся мне особым, живым организмом, который функционировал по своим законам. И люди, желающие пройти по его территории, должны понимать, что они лишь гости и в большинстве случаев нежелательные, потому им всегда стоит вести себя тихо, а лучше бы, чтобы их и вовсе никто не заметил. Именно поэтому я старательно огибала каждую ветку, чтобы не нарушать тишину мрачной экосистемы, пробираясь по своему пути практически на цыпочках. Но чем дальше я шла, тем непригляднее становилась картинка. Мне уже стало казаться, что город, живший в моих воспоминаниях, был не больше, чем детской фантазией. И если бы я опиралась по жизни на здравый смысл, то уже давно бы повернула обратно, но граничащее с идиотизмом упрямство не давало мне вернуться назад, и я шла дальше, оглушая себя хрустом, засохших веток под ногами.

И вот когда паника подобралась уже к самому горлу и по спящему лесу пронеслась моя громкая икота, от чего местные птички встрепенулись и полетели разносить по лесу, что на тропе появился непрошеный гость, я, наконец, увидела свет городских фонарей. Тропинка потихоньку стала расширяться, а деревья отступать, всё реже преграждая мне путь своими колючими, кривыми ветками, пока окончательно не отпустили меня на волю, оставив меня одну на окраине города.

В глубине души я ждала, что стоит мне ступить на улицу родного города, как меня накроет волна озарения или на худой конец какого-то важного воспоминания, связанного с мамой. Но ничего подобного не произошло.

Узкие улочки встретили меня таинственным безмолвием. После лесной чащи город казался миражом в пустыне. Даже ощущая под ногами твердый асфальт, я не могла отделаться от чувства, что вокруг всё нереальное. Настолько здесь было неуместно человеческое присутствие.

Я шла по щербатой дороге вдоль разноцветных заборов, которые скрывали за собой покосившиеся старые избы. Где-то слышался собачий лай, где-то звонкий детский смех, а где-то кто-то отчаянно плакал. Жизнь кипела даже в таком богом забытом месте. Я продолжала идти дальше, пытаясь вспомнить себя, бегающую по этим улицам, найти ориентир, чтобы добраться до дома бабушки. Но ни разрисованная стена местной пивнушки, ни мигающая вывеска аптеки не навевали никаких воспоминаний, даже люди словно притаились и спрятались по углам, не желая показываться мне на глаза. Я продолжала идти по единственной главной улице города, когда до моего слуха донеслись звуки бранной ругани двух местных мужиков. Однако причина их спора была более чем удивительной. Они стояли около своих стареньких фургонов и, размахивая руками, свистели и кричали на всю улицу, приманивая к себе кого-то непонятного. Я всматривалась вдаль с интересом наблюдая за мизансценой, но никак не могла разглядеть, кто так сильно привлёк внимание мужчин, пока один из них в сердцах ни крикнул:

‐ А ну иди сюда ишак проклятый!

‐ Осёл мой! ‐ гаркнул в ответ ему его оппонент, – Убирай свой тарантас и вали отсюда!

Я снова посмотрела на дорогу. Мне потребовалось немало усилий, чтобы разглядеть таинственное существо, но всё же спустя несколько минут я смогла увидеть за ветвистым кустом на обочине небольшого серого ослика. Он безучастно изучал куст в поисках последних завядших листиков, и совершенно чихать хотел на орущих на него людей. Но учитывая надрыв, с которым за него боролись мужчины, это был принципиальный вопрос.

Мне не хотелось привлекать их внимание, но к сожалению пути обхода не было, так как их спор проходил прямо посреди дороги. Мне пришлось протиснуться между фургонами, ловя на себе хмурые взгляды мужчин. Но главной нелепостью моего появления стала неожиданная реакция осла. Стоило мне поравняться с маленьким, но очень гордым конём, как он громко заржал и, развернувшись к спорщикам пятой точкой, пошагал за мной. Мужики закричали нам вслед, засыпая меня угрозами, и не скупились на кровожадные подробности расправы. Я тут же нервно заквакала, от чего у моего сопровожатого каждый раз вздрагивали уши. Однако мой недуг его не особо волновал, и он, как настоящий принц, продолжал гордо ковылять за мной.

– Что тебе нужен, ик? – шикнула я на навязчивого поклонника, – Мы привлекаем слишком много внимания.

Но ему было всё равно, он упрямо шёл за мной, стуча копытами по асфальтовой дороге. Я же не была настолько равнодушно настроена на чужое мнение о себе и, старательно пряча своё лицо за поднятым воротником куртки, попыталась побыстрее уйти с главной дороги во дворы. Однако это совершенно не помогло, уже в третьем дворе я поняла, что теперь за мной идёт не только осёл, но и не меньше дюжины детишек.

– Вы это видели? Да? Не может такого быть! А кто она? Кто она? – кричали все наперебой, будто меня вообще не было рядом.

Наконец, мне всё это надоело. И я на манер своего нового поклонника встала, как вкопанная, и, повернувшись к своим преследователям лицом, громко спросила:

– Почему вы все за мной идёте?

Ребята тут же сбились в кучу, наступив друг другу на ноги, однако сбегать не собирались. Они выпучили на меня свои огромные глаза и, одинаково покачивая головами, разглядывали меня.

– Так что тут происходит? – я раздражённо топнула ногой.

Мой уже нежный друг снова дёрнул ушами и недовольно фыркнул. Дети восторженно заохали, затем один из старших ребят вышел вперёд и сказал:

– А мы не за вами. Мы за Боней идём.

– Это кто такой? – нахмурилась я.

Десяток маленьких пальчиков ткнули в бок осла.

– Так он ваш? – выдохнула я, – Забирайте его скорее. А то он приклеился ко мне, как банный лист.

– Мы не можем, – с грустью отозвался мальчик, – Боня ничейный. И трогать его нельзя.

– Это как?

– Боня раньше жил у старого лесника Егорыча. Но два года назад Егорыч заблудился в лесу и пропал без вести. И Боня остался без хозяина.

– Лесник заблудился в лесу? – я удивлённо подняла брови, – Разве такое возможно?

– Конечно, – закивали дети, – это как наш местный чемпион по нырянию утонул в колодце. Бывает, судьба такая.

Я неуверенно кивнула, пытаясь разобрать суть истории сквозь десяток детских голосов.

– Так вот. Местные хотели Боню приютить и забрать себе. Те, у кого дома на окраине, готовы были Боне выделить свой сарай. Но он же ни в какую. Никого не подпускал. В итоге, стал отшельником. Ходил вокруг старого дома по лесу и иногда забредал в город. И вот однажды он сам подошёл к местной продавщице из продуктового магазина. Она на радостях дала ему свой бутерброд с вареньем. А на следующий день у неё бабка умерла в соседнем городе и квартиру ей оставила в наследство. Та, не веря своему счастью, вещи собрала и уехала. А Боня снова ушёл в лес. Через несколько месяцев он опять пришёл в город и в этот раз подошёл к нашей училке по литературе, когда она вечером домой шла. И что вы думаете?

– Что? – я поддалась детскому азарту.

– На следующий день её сбила машина.

– Кошмар! – воскликнула я.

– Нет же! Счастливый случай, – захохотал парень, – Училка наша была одинокая, а сбил её местный слесарь, так он как выбежал ей помочь, так сразу в неё и влюбился. Как только они поженились, бабка нашей училки из Москвы тоже того. Снова жилплощадь освободилась. Везучую парочку как ветром сдуло из города. Вот, живут душа в душу теперь. Теперь то понимаете? Бонька удачу приносит. Поэтому как только он в город приходит, все его к себе приманить хотят.

– Сомнительная удача, – откашлялась я, искоса поглядывая на уже и не такого простого ослика.

– Какая разница? – закричали дети, – Главное, что повезёт. Вот вы зачем сюда приехали?

– К бабушке. – выпалила я и тут же закрыла рот рукой, а затем громко икнула, – Ой!

Я повернулась к ослу и пригрозила ему пальцем.

– Видать, скоро снова жилплощадь освободится. – присвистнул мальчишка.

– Глупости не говори. – ему я тоже пригрозила, – Лучше подскажи, где найти Зорину Марию Петровну.

Дети ткнули пальцем в старый, обветшалый дом, стоявший через дорогу от двора, а сами, не скрывая энтузиазма от только что свалившейся на них новой сплетни, побежали сверкая пятками по городу, трубя на всю округу, что скоро в городе будут новые похороны.

– Вот ты мне удружил. – буркнула я, глядя на упрямого осла, который всё ещё не отходил от меня, – Что я теперь бабушке скажу, когда она узнает, что её уже похоронили заживо?

Осел дёрнул ушами, а я вздохнула. Мой взгляд устремился к спрятанному в памяти родному дому. Гонобобель был одним из тех городов, где вполне себе уютно уживались старенькие избушки и многоквартирные дома. В период, когда ещё у властей были альтруистические желания заняться развитием регионов, даже до Гонобобеля докатилась волна нового жилья. И из остатков нереализованного стройматериала в городке возвели несколько пятиэтажек, поселив туда жителей самых старых и покосившихся домов. Но не все местные радовались перспективе загнать себя в бетонную коробку, и моя бабушка была одной из таких.

Детские воспоминания, наконец, открылись мне и заполнили мою голову, подсовывая фрагменты прошлого. Я вспомнила старые качели, которые скрипели каждый раз, как только я на них садилась. Вспомнила небольшую грядку клубники, которую мы с бабушкой выращивали. Вспомнила её горькие лекарства, которые она приносила из местной больницы, когда я болела, и свою кровать на трёх толстых матрасах, на которую мне приходилось взбираться, как на башню. Сердце сжалось от нахлынувших чувств. Я достала из сумки бабушкино письмо и пошла к знакомой калитке.

Стоило подойти к забору, как до меня донеслось тихое кряхтение и дребезжащий голос:

« Вот куда ты запропастился! А я ищу тебя по всему дому».

Я заглянула в дырку между досками и постаралась разглядеть бабушку. Мне не хотелось, чтобы она поняла, что я совсем её позабыла, поэтому, притаившись у забора, я разглядывала старушку, копошащуюся в своём саду.

Она была невысокого роста, но при этом довольно плотного телосложения. Голову украшали седые, но плотные и густые кудряшки, выбивающиеся из под темного берета. В руках она держала миску с молоком, а сама заглядывала под дом и ласкового подзывала к себе неведомого гостя.

– Ну иди сюда, не бойся, – приговаривала она, подкладывая миску под крыльцо, – Не стану я тебя есть на ужин, по крайней мере, сегодня.

Она выпрямилась, достала из кармана куртки ломтик сладкого яблока и положила рядом с миской. Едва учуяв запах спелых яблок, мой провожатый заржал, как сивый мерин, от чего я вздрогнула и квакнула на всю округу. Бабушка от неожиданности подпрыгнула, а под домом кто-то хрюкнул, после чего послышался громкий треск, а затем и вовсе жалобное визжание.

– Кто здесь? – закричала бабушка Маша и прытко подбежала к калитке.

Я тут же отошла на пару шагов и, смущённо сжимая в руке её письмо, посмотрела на её испуганное лицо, выглядывающее над калиткой.

– П-привет, – неуверенно поздоровалась я.

Бабушка оглядела меня недоверчивым взглядом, затем перевела своё внимание на осла и недовольно покачала головой.

– Ты зачем мне Фунтика испугал? – она пригрозила ослу кулаком.

– Это моя вина. – от чего-то вдруг решила я заступиться за осла, – Он увязался за мной и никак не уходит.

– А ты кто? – бабушка прищурилась, разглядывая меня повнимательней, и в ту же секунду, побледнев, схватилась дрожащей рукой за забор, – Полька, ты что ли?

Я попыталась улыбнуться и кивнула в ответ. Бабушка прижала руку к груди и сморщилась словно от резкой боли. Я рывком открыла калитку и забежала на участок, схватила бабушку за плечи, не давая ей упасть.

– Тебе плохо? Сердце? Вызвать врача?

Бабушка издала резкий звук, похожий на кряканье, а затем звонко рассмеялась.

– Наш эскулап пока сюда причапает, меня уже похоронить успеют. – она покачала головой, затем перехватила мою руку и, крепко сжав мою ладонь, сказала, – Я просто рада, что вижу тебя. Ты такая взрослая, и стоишь рядом. Мне кажется, что я сплю.

Я улыбнулась, почувствовав облегчение. Лицо бабушки, пусть уже и изрезанное глубокими морщинами, сразу отозвалось в памяти, и я почувствовала тепло, согревающее изнутри.

– Ты же сама меня звала, – я повертела в руках письмо.

– Для ответа на него тебе понадобилось очень много лет, – бабушка смахнула подступившие слёзы, затем крепко обняла меня.

Наш трогательный момент семейного воссоединения был прерван недовольным ворчанием зубастого кавалера. Я перевела на него недовольный взгляд, затем, убедившись, что бабушка может стоять на ногах, сказала:

– Ты извини. Он увязался за мной от самых подступов к городу. Уходить не хочет, а местные сказали, что он… – я запнулась.

Бабушка удивлённо подняла левую бровь, глядя, как я смущённо потупила взгляд, затем посмотрела на осла и снова засмеялась.

– Так мне уже соседи гвозди к гробу подбирают? Не дождутся!

– Ты знаешь местные байки?

– Конечно, я же тут с пелёнок живу. И большинство слухов придумала сама, – не переставала улыбаться бабушка.

– Но осёл вроде действительно волшебный. Мне сказали дети…

– Нашла кого слушать, – махнула рукой бабушка Маша, – Бонька хоть и рос с хозяином, но остался совершенно диким ослом. А когда Егорыч пропал, он совсем озлобился. Так бы и подох от голода, но я стала ему оставлять еду в местах, где он бывал. Так мы и стали жить. А потом у меня уже сил не было к нему ездить постоянно, вот я и придумала байку, что Бонька удачу приносит, теперь каждый житель оставляет ему еду у своего двора в надежде, что осёл к ним заглянет. Теперь и я свободна, и Бонька везде себе еду найдёт, и никто его не обидит.

– Но ко мне то он что привязался? – я покачала головой, – Я ему еды не давала.

Бабушка сощурилась, обошла вокруг меня, затем схватила сумку с моего плеча и открыл её нараспашку.

– Бинго! – воскликнула она.

Бонька поднял уши и заклацал зубами.

– У тебя сахарные печенья в сумке. Этот хвост их учуял. Он обожает сладкое, вот и потащился за тобой, – она вытащила несколько сладких печенюшек и бросила ослу.

Бонька радостно заржал и за секунду умял награду, а потом, не прощаясь, ушёл с участка и поцокал дальше по дороге.

– И это всё? – вздохнула я, – А я уж поверила, что меня удача ждёт.

– Уж не от осла же ты её ждала? – усмехнулась бабушка, – Ладно, пойдём в дом. Расскажешь, что тебя привело сюда с большой дорожной сумкой.

Старые половицы деревянного пола заскрипели у меня под ногами, когда я переступила порог бабушкиного дома. Будто временная петля, в которой я все эти годы висела, сейчас сжалась перед моими глазами, и я снова очутилась в своём прошлом. Каждая деталь дома была ровно такой, какой я её помнила. Прихожая так и осталась, забитая старыми тапками на случай неожиданных гостей. На крючке у входа висела бабушкина телогрейка, которую она надевала, чтобы утром сбегать за молоком и творогом. Уже у двери чувствовался запах аппетитного варева, которое бабушка готовила чуть ли не на всю улицу. Кухня была совсем небольшая, поэтому буквально трещала от изобилия кулинарного скарба, который бабуля так тщательно оберегала, не позволяя никому главенствовать у плиты. Но сегодня плита была выключена, а стол, раньше забитый приправами и пакетами с конфетами, был пустой, лишь на краю лежала небольшая таблетница, наполненная до краёв разными пилюлями. Я с тревогой посмотрела на бабушку.

Она заметила мой изучающий взгляд и, устало дёрнув плечами, пробормотала:

– От старости не убежать, как ни старайся.

– Ты написала, что дела совсем плохи. – мрачно ответила я.

– Прям так и накалякала? – бабушка поводила взглядом из стороны в сторону, – Что-то уж и не припомню. Давно это было.

– Не так уж и давно. – я подбоченилась, не желая уходить от темы, – Письмо пришло вчера, а, значит, писала ты его не больше недели назад.

Бабушка захлопала глазами, пытаясь припомнить какой сегодня день. Затем она открыла дверь в общую комнату и пропустила меня вперёд. В центре просторного зала стоял большой стол, покрытый кружевной скатертью, рядом три деревянных стула, а около окна небольшой телевизор. По левую руку от окна находился старый секретер, в котором теснились старый сервиз, весь покрытый пылью, и ещё куча разных безделушек. Бабушка подошла к нему и достала из маленького ящика очки, нацепила их на свой нос и, протянув вперёд руку, сказала:

– А, ну, дай мне письмо.

Я протянула бабушке конверт. Она с большим интересом осмотрела его, затем вытащила из него листок бумаги и внимательно прочитала.

– Так что? – не выдержала я, – Не помнишь, как его писала?

– От чего же? Помню. Три года назад это было написано. Я тогда приболела сильно и думала, что уже конец мне пришёл. Мать твоя не отвечала мне, и я решила отправить письмо на твоё имя с пометкой лично в руки, в надежде что ты сможешь его прочесть. Вот только не могла ты его получить ни вчера, ни сегодня, ни неделю назад.

– Этого не может быть, – я внимательно изучала бабушку, пытаясь найти признаки старческой болезни, – Письмо я получила только вчера и сразу же к тебе приехала. Всё это время я думала, что вы с мамой оборвали все связи, а ты мне и вовсе стала казаться образом из фантазий.