Читать книгу: «Аномалия»

Пролог

— Сходил, блин, за грибочками!

Утопая по щиколотку в ковре из влажного мха, я глядел в яму, забросанную старым лапником. Сквозь перекрестье сучьев оттуда в небо щерился человеческий череп. Остатки свалявшихся волос украшены ржавой хвоей – посмертное конфетти.

Вот татарское счастье. Ведь думал обойти ельник стороной, но решил, что лисичек тут должно быть, как грязи. Приблизившись к яме, я осторожно убрал пару лап, проливших очередную щедрую порцию иголочного дождя. Череп оказался вершиной айсберга. На дне ямы в обрамлении истлевших тряпок лежало тело, обглоданное лесным зверьём до самых костей.

Все, накрылась грибная охота медным тазом. Придётся трубить в рог и сеять панику. Угнездив поровнее корзинку во мху, я нашарил в кармане куртки телефон и липким от маслят пальцем отстучал на экране 112.

— Здравствуйте, тут тело в лесу... С кем соедините? Жду... Да, в Риге проживаю. Фамилия — Гиреев. Павел Гиреев…

Объяснить, в какой угол Дрейлиньского леса меня занесло, оказалось не так просто. Я присел на корягу в метре от ямы и закурил. В глубине еловой чащи дробью дал знать о себе дятел: тоже, видать, докладывал куда надо о находке. Потихоньку темнело, но желтоватый скелет ещё различался от макушки до пят. Словно начитавшись Карнеги, он приветственно скалил в мою сторону уцелевшие зубы.

Где-то в окрестностях плутала – не могла не плутать — полицейская машина. Убивая время, я нагнулся над лукошком и начал сортировать добычу, раскладывая белые к белым, подберёзовики к подберёзовикам, пока не обнажилось ивовое дно. Потом взялся вытряхивать хвою из полусырых ботинок.

За этим занятием меня и застукала оперативная бригада числом аж в два сотрудника, весьма раздражённых, будто человеческие останки являлись самым вздорным поводом для вызова в такую глухомань.

— Лабвакар! Ну, что тут у вас?

Я пожал плечами.

— У меня ничего. А у вас в яме труп.

Один полицейский подошёл к яме, поковырял зачем-то носком ботинка её заросший бурой растительностью край, обвалил его внутрь, чуть не навернулся сам и стал фотографировать останки дешёвой мыльницей. Второй вынул блокнот и щёлкнул ручкой.

— Давайте по порядку. Как обнаружили? В какое время? Как вы здесь оказались?

— Собирал грибы. Смотрю – лежит.

— Грибы, - повторил опер, бросив взгляд на пустое лукошко.

— Грибы, - я мотнул подбородком в сторону рассортированных грибных кучек. - Вижу – скелет.

— Скелет, - подтвердил опер, брезгливо посмотрев в яму. - Что можете пояснить ещё?

Я помолчал. Хотя чего тут скрывать?

— Женщина, около пятидесяти.

Полицейский поднял голову от блокнота и навострил уши, словно такса, унюхавшая суслика.

— Так, - сказал он одобрительно.

— Лет десять назад лежала в больнице, скорей всего — в «Травме». В Институте травматологии на Дунтес.

— Вы её знаете?

— Нет. С чего бы? Просто у неё сустав искусственный в ноге.

— Что-то ещё?

Не поворачиваясь к яме — нагляделся уже, я продолжил:

— Мертва больше полугода.

Опер шагнул ближе и дружески положил руку на плечо. Легонько сжал: мол, признавайся смелей, дружок, а мы уж зачтём, мы уж скостим...

Не подводить же такого славного человека!

— Смерть насильственная, её долбанули по голове чем-то острым, вроде ребра лопаты.

Полицейский понимающе кивнул головой, и я отразился в его зрачках, но уже в тюремной робе и наголо обритый. Наручники на боку лязгнули приветственными колокольчиками — над дверью в каталажку.

— И откуда, господин Гиреев, вам известны такие подробности?

— Я хирург.

Полицейский поскучнел и разом потерял ко мне интерес. Продиктовав ему свои координаты, включая поликлинику, где принимаю дважды в неделю, и обе больницы, где оперирую, я аккуратно вернул грибы в корзинку.

И направился через лес в сторону шоссе — искать обочину, на которой бросил машину.

Глава первая

Хирург и все остальные врачи – две разные профессии. Взять, допустим, хирурга и терапевта. Оба в курсе, как выглядит человек изнутри. Но терапевт это представляет, а хирург – точно знает. Терапевт дальше носоглотки не полезет. А у хирурга нет страха засунуть в живого человека руку по локоть. Он понимает, где его рука пролезет, а где нет. И как её нужно сложить, чтобы всё-таки пролезла.

Ушастого парнишку, грызущего сушки напротив меня, зовут Эгил, и он считает себя богом, потому что научился шить.

Все стажёры так считают – после того, как им дался первый разрез. Готовясь к нему, они месяцами терзают скальпелем апельсин, цепляют на дверную ручку шнурок и плетут узелки, разминая пальцы. Чтобы за операционным столом с ужасом обнаружить: живая кожа не надсекается, она плотна и упруга. А давить сильно – страшно. И ещё страшней знать, что у тебя право лишь на одно движение. Надрез должен быть определённой длины, определённой глубины, определённой формы и провести его следует с одного взмаха. Иначе нарежешь кожу на ремешки.

Чтобы прогнать этот страх, надо научиться шить. Рука не боится, когда знаешь, что в любой миг можешь выйти из раны, ликвидировав следы своего присутствия. Вот почему швов на счету хирурга всегда больше, чем разрезов. Сперва нас учат закрывать рану. И лишь потом — как её открывать.

Мы с Эгилом пьем чай и смотрим телевизор. За окном – непролазная тьма, присущая провинции в ста километрах от Риги. Городок близ латвийско-эстонской границы, куда я мотаюсь пару раз в неделю на дежурства, славен двумя достопримечательностями: угрюмой базиликой из красно-бурого кирпича и отмытым добела обломком крепостной стены. Вечерами тут нечего делать, и мэрия экономно вырубает фонари в расчёте, что жители мирно идут спать. Хотя не было дежурства, не опровергнувшего это наивное заблуждение.

Вот и сейчас дребезжит аппарат – допотопный, вэфовский ещё, связывающий кабинет с приёмной. И медсестра снизу, растягивая гласные до песни и сокращая согласные до вздоха – характерный видземский акцент, извещает: «Авария, доктор. Скорая везёт, спускайтесь».

Авария в глубинке – это всегда на войне как на войне. Авария в глубинке – это значит влекомая скукой сельская молодёжь напихалась в драндулет без тормозов и ветрил и погнала на дальний хутор за самогоном. А навстречу – трактор. Или бензовоз. Или другой такой же драндулет.

Я несусь полутёмным коридором к лестнице, долговязый стажёр неотступно висит на хвосте. Внизу хлопают двери, с лязгом складываются носилки, визжат резко разворачиваемые каталки. Звук опережает картинку, как при халтурном монтаже.

В приёмной трое пострадавших. Двое лежат недвижно, третий порывается сесть. Это не значит, что ему лучше других. Наоборот – вокруг мятежного пациента суетятся медики из скорой: верный показатель, кто тут самый тяжёлый.

— Ложись, немедленно ложись, - сказал я, подходя, по-латышски и по-русски, чтобы быть понятым наверняка.

Это оказалась девчонка лет семнадцати. Крови под ней натекло целую лужу, а откуда – сразу и не понять: раненая вымазана ею с головы до ног. Но часть крови чужая, иначе живой бы не довезли.

Медсестра поспешно разрезала ножницами плотную джинсовую юбку и шерстяные колготки: сбоку, в районе правого бедра, где мокрее всего. Обнажилась рваная рана. Неглубокая, но плохая — потому что кровило не толчками, а непрерывной струёй. Значит, раной открыло крупный сосуд. Если кровотечение не остановить, жить девчонке осталось не дольше десяти минут. Поразительно, что ей хватало сил на попытки сесть. Впрочем, сейчас она уже лежала навзничь, и её широкоскулое лицо хуторянки на глазах становилось все аристократичней и прозрачней, все заострённей и белей.

Смерть ей к лицу? Это вряд ли. Я сильно надавил пальцем на кожу выше раны, где должна проходить открывшаяся артерия. И сразу удачно попал — поток крови ощутимо уменьшился. Не всегда так везёт с первого раза. Медсестра молниеносно перехватила пальцем участок, освобождая мне руки.

Дальше – проще: цепляя зажимы часто, как бельевые прищепки, я перекрывал все близлежащие крупные сосуды. Когда бедро ощетинилось наподобие потревоженного дикобраза, мы осушили салфетками рану и дружно выдохнули: кровить перестало.

В ближайшие полчаса о девчонке можно не думать. Не умрёт – вот главное, а с деталями разберёмся позже. Что у других раненых?

Согнувшийся над вторым пациентом травматолог распрямился и ответил, упреждая вопрос:

— Этот – мой. Открытый перелом бедра и множественные – рёбер. Порезов, конечно, хватает. Но кровотечения нет, и голова не разбита.

А вот на третьей каталке дело было худо. Лежавший там узкоплечий юнец с волосами, перехваченными на затылке в скудный хвост, судорожно хватал воздух посиневшими губами. Но вдох не выручал, и он делал новый, более резкий, а в широко распахнутых глазах плескалась паника. Сестричка торопливо расстегнула на юнце рубашку, открылась впалая безволосая грудь. «Целый!» - изумлённо констатировал Эгил, жарко дыша мне в спину. Действительно, на пациенте не было и царапины.

— Кто за рулём сидел – ты? - спросил я пострадавшего, пальпируя грудную клетку. Ответа не требовалось. Кожа под пальцами скрипела, словно неутоптанный снег, а на ощупь походила на упаковочный пузырчатый целлофан. Без рентгена ясно – лопнуло лёгкое. Частая штука при авариях, если грудью налететь на баранку.

— Почему звук такой? – не удержался стажер.

— Это воздух. Дырявое лёгкое не может его удержать, воздух нагнетается в грудную клетку: во все места, где быть не должен, и давит на лёгкое все сильнее. Видишь, человек заглатывает, а надышаться не может. Троакар готовь!

Спасти юнца можно лишь одним способом — варварским, зато эффективным.

— Новокаин – сюда.

Сестричка проворно воткнула шприц в указанную точку на груди: лёгкая рука. Но будь она вдесятеро тяжелей, раненый бы не заметил – шлёпая губами, он опять жадно захватил воздух, словно собирался уйти под воду. Я рассёк скальпелем кожу на месте укола, и Эгил подал троакар, похожий на трёхгранный стилет. Если бы не отходящая в сторону трубка, инструмент одобрил бы любой зэк. Пациент опять судорожно дёрнулся в попытке вдохнуть.

Дождавшись, когда он замрёт на секунду, я вогнал троакар ему в грудь.

Со стороны это выглядело как подлый бандитский удар заточкой. Стажёр аж крякнул, а раненый уставился очумело, впервые забыв, что не может дышать. Воспользовавшись его ступором, я поспешно вставил в образовавшуюся дыру трубку – и оттуда со свистом попёр воздух, скопившийся в груди.

Преображение было волшебным. Парнишка сразу бросил шлёпать синюшными губами на манер рыбы, вытащенной из воды, и задышал как человек. Тревожный зеленоватый цвет лица сменился приятным глазу розовым.

С ним тоже все будет в порядке. Травма не фатальна, а лёгкое заштопаем.

На военной кафедре в нашем мединституте имелись три флажка: красный, жёлтый и зелёный. Во время войны их расставляет не врач – фельдшер. Красный флажок — возле безнадёжных раненых. Жёлтый – для тяжёлых. Зелёный – для средних. Когда военный хирург приступает к работе, к людям с красным флажком он даже не подходит. Бесполезная трата времени: за эти минуты больные с повреждениями средней тяжести успеют перейти в категорию тяжёлых, а тяжёлые – в категорию безнадёжных. Поэтому помощь военврач начинает с наиболее лёгких пациентов. Такова этика медицины катастроф.

Я сейчас не на войне. Но бывает, что скорая привозит не трёх пациентов, как только что, а сразу шесть, восемь, а то и десять. С кровотечениями, с серьёзными повреждениями центральной нервной системы. А дежурный хирург в районной больнице один. И не отвертеться от выбора, к кому подойти первому – кому дать больше шансов на жизнь. Приходится в таких случаях полагаться на инстинкт, а он упрямо тащит к тем, кто моложе. Игра во Всевышнего – жуткая повинность, вечно царапающий макушку дамоклов меч. Не от того ли к своим сорока я уже полысел?

Давно не хожу на встречи одноклассников. Надоело слышать, что выгляжу старше всех.

Но сегодня не дежурство, а именины сердца – все живы. Где там наша барышня с зажимами вместо бантов?

— Идём, дебютант! - взбодрил я стажера. – Проверим, как ты шьёшь крестиком.

В кабинет мы вернулись уже на рассвете, починив ещё с полдюжины пациентов, поступавших в больницу в режиме нон-стоп. Один спьяну свалился с крыши: серенады ночью там пел? Трёх привезли с мордобоя, победителю навешали круче всех. Пятый обжёгся муравьиной кислотой, шестому упал на ногу скворечник. В общем, провинция провела ночь как обычно, с выдумкой и с огоньком.

Выудив телефон из портфеля, чтобы узнать время, я с удивлением обнаружил двенадцать пропущенных звонков. Все – с одного незнакомого номера. Пока я раздумывал, заявлять ли о себе северной авророй в такую рань, трубка завибрировала, доводя добрую дюжину до недоброго счета. Абонент тот же.

— Слушаю, Гиреев.

— Павлик! Боже мой, Павлик, наконец-то, - вскричал женский голос.

На моей совести нет ни одной загубленной девичьей чести, чтобы так орать.

– Доброе утро.

— Павлик, я не знаю, что делать. – В трубке насморочно захлюпало. - Уже все обзвонила, и морги, и больницы!

— А кто это?

Голос окончательно впал в истерику, и сквозь рыдания донеслось:

— Ну, не надо! Не надо делать вид, что ты меня не узнал. Помоги, придумай что-нибудь. Витя пропал!

Глава вторая

В Ригу я возвращался на полуавтомате от усталости. Руки крутили руль и переключали скорости, ноги выжимали сцепление и давили на газ, глаза следили за дорогой, но мозг в этом танце не участвовал.

Я пытался вспомнить, когда виделся с Мусагитом в последний раз. В прошлом месяце? Нет, тогда коллега по поликлинике – многодетный отец, удрал отдохнуть от шумного семейного счастья на удачно подвернувшийся симпозиум, и пришлось его подменять, оставшись без выходных. Значит – в августе? Но весь август напролёт Витька гонялся за шайкой, грабящей на кладбищах одиноких старушек, и сам был неуловим.

Выходит, последний раз мы виделись в июле, когда пили пиво в небольшой «стекляшке» недалеко от его работы. Мусагит тогда закончил очередное дело, но рассказывать подробности не захотел. Жилистый, прожаренный солнцем, он походил на строителя египетских пирамид, и я спросил, дали ли ему уже звание героя рабтруда. Усмехнувшись, Витька сменил тему.

Ладно, а когда мы созванивались в последний раз? Ну, конечно: пару недель назад, в его день рождения. Был Витька в отличном настроении, грозился отметить праздник чисто мужской компанией, на хуторе с банькой. «Вот только совместим наши с тобой графики, Пашич, и…».

Через дорогу метнулась лиса – еле успел затормозить. Мелькнула оскаленной мордой, вильнула облезлым хвостом и скрылась в рыже-зелёном заборе леса. Чертыхнувшись, я опять нажал на газ.

Мы познакомились, когда деревья были большими: схлестнулись один на один во дворе, окружённом пятиэтажными хрущёвками пролетарского Кенгарагса. Я подбил Витьке глаз, он мне вышиб передний зуб (инвалидом сделали ребёнка, кричала мать, а зуб оказался молочным). Верное начало для дружбы, такой безусловной, что мы никогда не искали ей подтверждения.

Но дома у него я не был уже двенадцать лет.

По иронии судьбы, бессребреник Витька теперь обитал в самом фешенебельном месте Риги – Межапарке, чьи виллы каждым сантиметром отражают борьбу между вкусом архитектора и тщеславием владельца. Возводить их начали больше века назад, когда богатые господа, утомлённые шумом столицы, потянулись в пригород за сосновым воздухом и тишиной.

Советская эпоха временно сбила с Межапарка буржуйскую спесь: особняки разбили на квартиры с общими кухнями. Но через полвека власть опять поменялась, и теперь это сплошь обывательский рай — с колоннами а-ля античный дворец, башнями в стиле сам себе феодал, с тщательно обихоженными японскими садиками и яростно выстригаемыми английскими газонами.

Витькин дом – гнилой зуб в ослепительной керамической улыбке посёлка-миллионера. Владельцы здания — потомки латышей, бежавших в войну в Аргентину, так отравились южноамериканской беспечностью, что не захотели возвращаться на историческую родину и очищать родовое гнездо от квартирантов. Серо-бурый балтийский пейзаж не заменил им сочных красок пампы. Плату с жильцов они берут небольшую, взамен те мирятся с ветхостью здания и не жалуются, что лампочка над горгульей часто перегорает из-за старой проводки, а с пилястр сыпется извёстка.

Старые ворота были распахнуты, и я въехал во двор, дремучий от своевольно растущих деревьев и клочковатых кустов. Между соснами протянуты бельевые верёвки, слева под навесом – здоровенная куча угля. Толкнув металлическую дверь под оскаленной каменной мордой, я стал подниматься на второй этаж. Деревянная лестница с остатками резьбы на перилах скрипела каждой ступенькой, что помнит Улманиса ещё сосунком.

Лена стояла в дверях, наблюдая. Бледное лицо – один сплошной вопрос. Она не похудела и не располнела, не поменяла цвет волос. Но на улице я бы мог пройти мимо, не узнав. Видимо, время, не коснувшись её, сильно изменило меня.

— Только не говори, что я развожу панику напрасно. Мне это сказали уже раз сто!

— Я и не говорю.

Утопая в пухлых объятиях белоснежного кожаного дивана, единственного предмета роскоши в Витькиной квартире, я смотрел, как она мечется по комнате, бесцельно переставляя вещи.

— Кофе будешь?

— Давай.

Лена вышла из комнаты, вернулась с сахарницей, поставила её на столик и тут же схватила в руки опять.

— Понимаешь, Витя никогда бы не оставил ребёнка одного. Вот почему я сразу поняла – случилось ужасное. Я им так и сказала: других аргументов не нужно! А они – да ладно, бывает сто причин. Встретил знакомого, увидел подозрительного типа... Запил! Ты представляешь, Витя – запил?! Бросил ребёнка и пошёл в кабак. Не бред?

Она вернула на столик сахарницу, вышла и появилась с солонкой. Я понял, что кофе не будет.

— Сядь, пожалуйста. И давай сначала, а то у меня каша в голове.

Лена села, и через полчаса из смятенного потока сознания и вороха лишних подробностей мне удалось выудить следующее. Два дня назад, в четверг, Мусагит повез сына на урок английского языка. Пятилетнего Славика я видел в начале лета, когда нам с Витькой удалось выбраться на рыбалку: забавный пацан.

Учительница живёт в другом конце города, туда и возили Славика пару раз в неделю. Уроки групповые, обычно присутствуют шесть-семь детей. Родители заводят их в квартиру и потом на улице ждут окончания занятий.

Мусагит привёз сына как обычно, в 16.50, чтобы тот успел раздеться и разложить тетрадки. Это сказала учительница, дотошно отмечающая приходы в журнале. Обычно все родители — они давно перезнакомились — компанией идут в кафе неподалёку и коротают время в разговорах за чашкой кофе. Но Виктор на этот раз с ними не пошёл. В том не было ничего необычного, он нередко оставался у подъезда с книжкой в руках.

В 17.10 к дому подбежали запоздавшие мама с дочкой: они видели Мусагита, который читал, прислонившись к бетонной опоре подъездного козырька. Но когда минут через пять, торопливо раздев ребёнка и заведя его на цыпочках в комнату, мама вышла из подъезда, Мусагита на улице уже не было. Он ушёл или улетел, или провалился в тартарары. Тремя часами спустя зарёванного Славика забрала после звонка учительницы ошеломлённая Лена.

— У нас с ним всякое бывало, - нехотя признала она. – Обещает прийти с работы вечером, а является через сутки. Не то чтобы я чего-то там думала, но ведь хочется жить как люди. Ну, не сдержишься, выскажешь лишнего. Тогда он мог развернуться на пороге – и уйти ещё на сутки. Но в том, что касается сына, муж — сама пунктуальность. Когда прошу, возит его и на английский, и в бассейн, и всегда минута в минуту. Не забрать Славку?! Для Виктора это просто невозможно.

— Слушай, но ведь он полицейский. Ты к нему на работу ходила?

— А как же! На следующее утро, как Славку в садик отправила, так и побежала.

— И?

— Выслушали и дали понять, что я чокнутая курица, затевающая переполох на пустом месте. Спрашиваю — может, у него срочное задание? Переглянулись и сказали, что все может быть. Может, он что-то опасное расследует? Пожали плечами и сказали, что опасность – понятие относительное.

— То есть на работе не волнуются?

— Нисколько.

— А ты с начальством говорила?

— А меня к нему пустили? Разговаривала с коллегами. Они признали, что на работе его нет. Но сказали, что сыщики штаны на месте не просиживают. В общем, я в стенку упёрлась. Этой ночью уже больницы и морги обзванивала. Где ещё искать? Мне ничего уже в голову не приходит. Хорошо, сестра ребёнка с ночёвкой забрала, ведь все из рук валится.

— У тебя телефоны коллег есть?

Она порылась в сумочке и продиктовала номер. Вбивая его в телефонную память, я неожиданно обнаружил, что такой уже записан. И вспомнил, как это было. Года три назад мы сидели в «Саркангалвите» - «Красной Шапочке»: забегаловке в спальном районе Риги. В том затрапезном виде, в каком Витька явился на встречу, нас просто больше никуда бы не пустили. На мой участливый вопрос, не тяжко ли даётся расследование кражи кормов со свинофермы, друг ухмыльнулся, но сальную кепочку и кожаную куртку, свидетельницу первых дирижаблей, объяснять не стал. А когда мы прощались, вдруг заставил записать номер, наказав звонить, если помощь нужна, а он вне доступа. Человек на том конце провода – «Марисом зовут, Марис Римша, запомнил, Пашич?» - всегда поможет с Витькой связаться. Надо лишь назвать своё имя.

Меня уже сильно клинило: вторые сутки на ногах. Вынув из портфеля ручку и рецептурные бланки с печатями, я стал их заполнять, попутно втолковывая:

— Значит, так: о поисках – забудь, их я беру на себя. А ты сейчас пойдёшь в аптеку и купишь вот эти лекарства. Первое примешь сразу – оно тебе нервы немножко успокоит. А второе – на ночь, поможет заснуть. Завтра и послезавтра по той же схеме. Как будут новости, я объявлюсь. Станет совсем тяжко, звони.

— Так ты же трубку не берёшь!

— Значит, оперирую.