Читать книгу: «Обскур»

От автора

«Обскур» — это одиночная книга: история главных героев начинается и заканчивается в пределах одной книги. Однако здесь есть отсылки на «Серпентарий», а события происходят в мире под названием Шаран. Если вы любители открытого мира и хотите изучить его, можно прочесть и другие книги о нем, а если вам интересна конкретная история, то насладитесь именно ею.

!Пожалуйста! учитывайте, что «Обскур» довольно мрачный, это темная романтика и здесь поднимаются некоторые триггерные темы. Пожалуйста, ознакомьтесь с их списком заранее:

• потеря зрения

• убийства и жестокость

• преследование

• вторжение в жилище

• игры с кровью

• сомнительное согласие

• нездоровые отношения

• откровенные сцены

• использованием грубой силы (в т.ч. шлепки, укусы и др.)

• доминирование и подчинение

• нетрадиционное использование вишневого джема (извините)

• пирсинг (да, и в том месте, о котором вы подумали тоже (нет, мне не стыдно))

• жертвоприношения и охота на людей

• умственная отсталость (упоминание)

• жестокое обращение с детьми (в воспоминаниях)

• смерть родных (в прошлом)

Это все, что я смогла вспомнить, но этого достаточно для предупреждения. Если хоть что-то в списке вам не подходит или есть сомнения, пожалуйста, НЕ читайте эту книгу! Ваш психологический комфорт очень важен.

Ну а если вы прочли список триггеров, как меню… Добро пожаловать!

 
Посвящается всем любительницам темной стороны.
 

 
(На этой стороне не только печеньки, но и горячие злодеи…)
 

Cornix cornici nunquam oculum effodit.

Ворон ворону глаз не выклюет.

Обскур (лат. obscurus). Значение слова: тьма, темнота, темный. В зависимости от контекста может также подразумевать следующее: сумрачный, призрачный, неясный, запутанный, тайный.

Глава 1

КУКЛА

Что делать, когда за тобой гонится маньяк? Существует ли инструкция с последовательностью действий? Если да, то мне она неизвестна. Будучи студенткой-филологом, я перечитала множество литературы и с Древней родины1¹, и с Шарана2², но нигде не встречала списка эффективных способов побега от убийцы…

Маньяк, будто издеваясь, насвистывает унылую мелодию, давая знать — он рядом. Мои белые кроссовки стучат по асфальту в такт барабанящему под ребрами сердцу. В боку колет, голова кружится, но я боюсь остановиться, боюсь обернуться. Страх гонит вперед, ведь за спиной — смерть. На пятки наступает палач, готовый лишить жизни случайную свидетельницу.

Звук свиста кажется далеким, но я не обманываюсь. Даже если убийца отстал, это не спасет. Судя по его росту, у него широкие шаги, и если он решит догнать свою жертву, то сделает это.

Но он хочет поиграть…

Впереди виднеется крутой склон с лестницей, а еще сгоревший когда-то дом. Понадобится время, чтобы вызвать помощь, а делать это на открытой местности, где у убийцы будет лучший обзор, как минимум глупо, как максимум опасно. Поэтому я несусь к зданию с потемневшими от огня стенами и почти взлетаю на крыльцо.

Проскользнуть через приоткрытую дверь, висящую лишь на верхней петле, не составляет труда. Внутри дома слишком темно, чтобы разобрать путь, но света от нусфона3³ хватает, чтобы не провалиться в дыру в полу и обойти осколки стекла.

Стекло!

Не раздумывая, я хватаю осколок, края которого тут же впиваются в ладонь. Приходится игнорировать боль, потому что сейчас это мое единственное оружие против преследователя…

Колени трясутся от каждого шага, но ноги несут вглубь комнат, а пальцы скользят по гладкому нусфону. Я стараюсь одновременно смотреть на экран и на хлипкий пол, скрипящий под подошвами. Наконец останавливаюсь у стены и нажимаю на идентификатор для вызова экстренных служб. Оператор отвечает почти сразу и выслушивает сбивчивые мысли про труп, преступника и погоню, а затем уточняет адрес.

«К вам уже выехал полицейский мобиль4⁴», — успокаивает чужой ровный тон.

Внезапно раздается грохот. Близко.

Что бахнуло? Возможно, дверь упала от удара…

Как быстро убийца найдет свою жертву в нескольких комнатах, почерневших от копоти? Я с трудом сглатываю, отключая нусфон, чтобы его свечение не привлекло внимание маньяка.

— Мы играем в прятки, Куколка? — рокочет низкий голос. Он вибрирует, насыщенный магией.

Глаза наполняются слезами, а страх петлей затягивается на шее, мешая дышать. Я вжимаюсь в стену, пытаюсь не шевелиться, чтобы слиться с тенями и стать частью мрачного пейзажа. Мне приходится прислушиваться к звукам за пределами сомнительного убежища, лишь бы не упустить приближение опасности…

И тут установившуюся тишину пронзает свист…

Да он издевается! Предки милостивые, ну почему сегодня? Почему именно я оказалась в такой ситуации? Может, меня прокляли? Очень на это похоже…

***

Возможно, все в моей семье прокляты. Папа был поздним ребенком и единственным. Его родители умерли еще до моего рождения, а вот мамины…

Дедушка просто исчез однажды. Вечером он читал мне сказку, а утром его уже не было. Что произошло никто так и не понял, но его нашли в лесополосе неподалеку без единого ранения. Инфаркт.

Мне было пять.

Бабушка запомнилась вкуснейшими семлами5⁵, которые поедались всегда строго с молоком. Никакого чая или кофе. Это была полная пожилая женщина с добрым лицом, которая умерла после непродолжительной деменции…

Мне было семь.

Папа носил окладистую бороду, которая кололась, когда я обнимала его. А еще он имел отвратительную привычку есть вонючую рыбу и называть это традиционным блюдом. Папа работал перевозчиком грузов на крупногабаритном мобиле. Однажды зимой он просто не справился с управлением на заледеневшей дороге. Фура вылетела на встречную полосу и перевернулась, а папа скончался от травм, не дождавшись помощи…

Мне было тринадцать.

Мама, всегда добрая и ласковая, после потери близких стала бледной и вялой. Ее обеспокоенная сестра потянула ту в больницу на обследования. А после выяснилось, что мама больна…

Миазма — жуткая болезнь. Магия внутри тела вместо накапливания или высвобождения начинала создавать магические кристаллы. Они прорывали плоть, вредя органам, а итог всегда один… Миазма неизлечима. Можно лишь попытаться замедлить ее…

Так мама выиграла три года, но затем и ее прах развеяли по ветру…

Мне было шестнадцать.

Все близкие умерли, кроме маминой сестры, тети Хильде. Она переехала в Нархейм, столицу Северного кантона, но, когда выяснилось, что сестра больна, примчалась обратно в Сахем. Мама работать уже не могла, а деньги были нужны. Так что тетя обеспечивала нас продуктами и лекарствами.

Примерно за год до гибели мамы, Хильде начала жить с нами и оформила опекунство надо мной. Так что я осталась с ней. Мы всегда отлично ладили, но смерть нашего последнего родственника лишь укрепила связь.

После выпускного в школе я решила покорять столицу, в чем Хильде меня поддержала. Мы продали квартиру (тетя все равно предпочла вернуться в отчий дом, а мне деньги пригодятся). Часть суммы пошла на то, чтобы я обжилась в столице, а часть ушла на накопительный счет в банк.

Все было так прекрасно, что плохое со временем начало тускнеть. Я жила в Нархейме, хорошо училась, общалась с одногруппниками, у меня даже появился парень… Впрочем, отношения не продлились и года, а на летних каникулах я уже плакала в плечо Хильде, которая обещала сделать заговор на понос нерадивому бывшему.

В Сахеме остались и две лучшие подруги — Ринда и Сага. Они и тетя были причинами, по которым я продолжала возвращаться в родной городок. Я старалась приезжать каждые каникулы, а иногда даже заглядывала на выходных. Путь был относительно недолгий — всего-то полтора часа6⁶ и несколько минут7⁷.

Хильде всегда готовила что-нибудь вкусное, и деревянный дом в старом районе Сахема наполнялся потрясающими ароматами. Потом я ехала к подругам. Мы обычно собирались в квартире, где жила Ринда и ее парень (тот предпочитал прятаться, пока девушки заседали на кухне).

Этот вечер начинался так же: встреча с подругами и позднее возвращение домой. По плану все должно было пройти, как всегда: я спокойно замкнула бы дверь изнутри и сообщала бы Хильде, что уже ложусь спать. Но все пошло совсем не так…

***

После вишневого сидра ощущается легкое опьянение. Зевнув, я запахиваю кардиган, ежась от прохладного ветра. К счастью, маршрутку пришлось ждать недолго. Сидя в конце салона, я связываюсь с Хильде по нусфону, рапортуя, что еду домой.

«Мия, ну почему так поздно? — сетует она. — И я на работе уже, не встречу».

Я фыркаю и напоминаю тете, что не первый раз возвращаюсь в такой час, но все всегда было в порядке. Хильде слишком суеверна. Утром к нам на балкон залетел ворон, и она уверена, что это к беде.

«А еще мне перед сменой удачи пожелали», — добавляет тетя.

Желать удачи врачам и медсестрам — очередная плохая примета, которой она доверяла.

«И вишневый пирог пригорел, — не удерживаюсь от напоминания я. — И что? Это тоже предвестник несчастий?»

«Говори что хочешь, Мия! Но помяни мое слово: вишневые пироги просто так не пригорают!» — заявляет Хильде.

Почти сразу после этого она отключается, чтобы сосредоточиться на работе, но напоследок, естественно, требует, чтобы я связалась с ней, как только дойду до дома. И если через четверть часа этого не случится, она начнет поднимать панику и стучаться во все инстанции города.

Я только хмыкаю. Что плохого может случиться в этом районе? В основном здесь живут пожилые. Из «страшного» — немногочисленные ваканы, люди, которые поклоняются не духам предков, а духам леса. Их мужчин легко вычислить в толпе — они носят длинные волосы, вплетая в них ленты, бусины и даже перья. Кажется, именно они и основали Сахем…

Когда кантоны еще были кнешествами, к ваканам относились откровенно плохо, приписывая им едва ли не все прегрешения. Однако после Войны за независимость и образования Конфедерации, многое поменялось. К ваканам относятся теперь куда терпимее, как и вообще ко всем, кто отличается. К тому же россказни об их кровавых ритуалах пока не подтверждались…

Я избавляюсь от задумчивости лишь в момент, когда вижу в окне, как остановка, на которой нужно было выйти, удаляется по мере движения. Морок8⁸! Из-за рассуждений пропустила остановку! Я недовольно цокаю языком и выскакиваю уже на следующей.

Отсюда до дома идти немного дольше, а путь не настолько хорошо мной изучен. Тем не менее ориентироваться несложно. Впереди маячит обглоданный пламенем старый дом, а рядом крутая лестница, по которой даже днем небезопасно ходить… Едва ли кому-то взбредет в голову прогуливаться здесь в такой час. Ну, кроме девчонки, пропустившей нужную остановку. Я кривлюсь от этой мысли и складываю руки на груди, чтобы согреться.

Даже в джинсах и водолазке под кардиганом, тело мерзнет из-за ветра, несущегося со стороны Великого леса. Прохлада подгоняет меня почти так же эффективно, как зловеще подмигивающий вдали фонарь, сгущающийся сумрак и покачивающиеся от ветра шпили хвойных деревьев.

Спеша оказаться в тепле, я ускоряю шаг, опасливо поглядывая по сторонам. Однако улицы пусты. Старики, обитавшие здесь, склонны выходить ранним утром, чтобы по какому-то мистическому зову заполнять собой маршрутки и очереди поликлиник или государственных учреждений. Ночью они, очевидно, не бродят.

Знакомый поворот не вызывает подозрений, а зря… Едва завернув, я цепенею от ужаса. Света немного, но достаточно, чтобы увидеть всю пугающую картину. Мои глаза широко распахиваются, подмечая все: золотистый порошок, который высыпался из небольших пакетов, выпавших из какого-то чемодана; мертвое тело с выпущенными наружу кишками; незнакомец в черном, сидящий на коленях перед трупом.

Медный запах крови свербит в носу, оседает в легких, но я не обращаю внимания. Все, на что я способна — смотреть в лицо смерти. Прямо на убийцу.

На нем черный балахон, под капюшоном которого скрывается часть задранной сейчас маски, похожей на большой птичий череп. Острый клюв поднят, как козырек жутковатой кепки, отбрасывая тень на лицо…

Оно кажется инфернальным, одновременно страшным и прекрасным. Безобразная красота отпечатана на каждой черточке: на высоких скулах, на смоляных изогнутых бровях, на прямом носу, на волевом подбородке, на четко очерченной линии челюсти… Темные длинные пряди выбиваются из собранных волос и падают на плечи, оттеняя щеки и придавая облику еще больше хтонического очарования. Рот незнакомца вымазан кровью, капли которой срываются с губ. Он выглядит диким и опасным хищником из мрачной чащобы, случайно забредшим в человеческую обитель.

Однако больше всего пугают глаза. Алые, они сияют во тьме.

Предки милостивые! Кто он? Что он такое?

— Тебя тут быть не должно, — звучит его чувственный низкий голос, обволакивая хрипотцой, соединяющейся с вибрацией магии. — Моя плюшевая игрушка выпотрошена, она уже не так забавна…

Фраза вынуждает снова опустить взгляд к изувеченному мертвецу. Он и правда странно похож на игрушечного медведя, которому разорвали живот по шву. Вот только вместо синтепона снаружи оказались человеческие органы.

От их вида меня мутит, и тошнота подкатывает к горлу. Ее резкий привкус отрезвляет, побуждая сдвинуться с места. Одеревеневшее от шока тело едва подчиняется, но подошвы кроссовок все же шаркают по асфальту.

— Может, такая куколка, как ты, станет хорошей заменой?

Мужчина плавно поднимается, словно вырастая из земли огромной тенью с широкими плечами. Я медленно отступаю, следя за движениями маньяка. Тот ухмыляется и слизывает кровь со своих полных губ. На его языке что-то на мгновение сверкает, а затем он опускает маску.

— Беги, Куколка. Пока можешь бежать, беги.

Это звучит как добрый совет, но от этих слов внутри все холодеет. Я резко разворачиваюсь и срываюсь с места. Меня подгоняет ужас и свист убийцы, разносящийся позади.

Наконец я скрываюсь в доме и связываюсь по нусфону с полицией, а затем вжимаюсь в опаленную стену, надеясь остаться незамеченной.

— Мы играем в прятки, Куколка?

Когда вновь слышится свист, мои колени дрожат. Этот звук сводит с ума. Он проникает под кожу, покалывая и вызывая новую волну паники. Что теперь? Молиться предкам в надежде, что они договорятся с судьбой и отведут опасность? Или попробовать вылезти через окно?

Хрупкие половицы потрескивают от каждого шага маньяка. Аромат крови и леса наполняет воздух, а на стене комнаты рядом замирает тень. Она походит на зловещий силуэт ворона, готового растерзать острым клювом плоть жертвы.

Похоже, тетя была права…

Ворон.

Свист снова рассыпается в пространстве. Он звучит все ближе и ближе.

Морок! Глаза щиплет от слез отчаяния, а подбородок дрожит. Неужели я так погибну? Пальцы сжимают осколок слишком сильно, и края прорезают ладонь, но отпускать нельзя. Располосованные руки — малая плата за шанс выжить.

— Ох! Неужели моя куколка ранена?

Я почти задыхаюсь, меня трясет так сильно, что приходится стиснуть челюсть, лишь бы не застучали зубы. Кровь тонкими струйками стекает по стеклу к самому острию. Резкий хлопок справа вынуждает среагировать и выставить осколок перед собой. Однако едва моя голова поворачивается в направлении звука, как на периферии зрения появляется движение. Большая рука, затянутая в черную перчатку, перехватывает мое запястье. Вороний череп возникает слева, из-под него слышится глухое хмыканье.

— А вот и ты…

Паника накрывает с головой. Я пытаюсь высвободиться, но ничего не выходит…

— Ш-ш-ш… — Убийца тянется ко мне. Он подцепляет рыжий локон, заправляя его за ухо. — Твоя кровь пахнет так…

Карминовые глаза будто пульсируют, то становясь тусклее, то разгораясь ярче. Маньяк склоняется, снова поднимая маску. Во мраке лицо его плохо видно, но это не мешает заметить, как окровавленный рот распахивается, и длинный язык скользит между губ. Два металлических шарика пирсинга отражают красное свечение.

Что он делает? Убийца кажется полным психом. Абсолютно ненормальным. Не только потому, что расправился с кем-то, но и потому, что воспринимает людей, как игрушек. Сломалась одна, он находит другую.

Его язык касается осколка.

Мать его! Он слизывает кровь! Мою гребаную кровь!

— О да! Какая же ты вкусная… — стонет маньяк.

Его голос вызывает мурашки. Плохие мурашки. Они ползут по коже, как насекомые. Меня потряхивает от ужаса, когда я понимаю, что этот урод наслаждается вкусом крови. Предки! А что, если убийца любит не только кровь, но и плоть? Перед глазами встает картина, которую мне не повезло увидеть: чужие окровавленные потроха, вываленные наружу…

Даже мысль об этом вызывает тошноту. Она подкатывает к горлу, оставляя мерзкий привкус, а я едва способна дышать. Тело снова застывает в невидимых оковах. Я не шевелюсь даже тогда, когда маньяк вырывает осколок стекла, оставляя глубокие порезы на моей ладони. Он держит ее перед своим лицом, а кровь стекает вниз, заливая рукава водолазки и кардигана.

Убийца сглатывает. Облизывается так, будто видит проклятый десерт, от которого текут слюнки, а не струящуюся свежую кровь! Я уже не удивляюсь, когда маньяк припадает к ране, прижимаясь губами к ее краям и жадно посасывая. Этот морочий выродок поскуливает от удовольствия, когда сглатывает наполняющую его рот алую жидкость…

Металлический запах такой сильный, что я чувствую его вкус на языке… Если, конечно, не прокусила его. Внутри только ледяной страх, но я изо всех сил стараюсь найти где-то обжигающую злость. Она есть. Должна быть. Ее подпитывает раздражение на саму себя, что нет новых попыток высвободиться, а лишь оцепенение.

«Шевелись! Сделай что-то!» — кричу я в мыслях. «Ты сдохнешь, если не сбежишь!» — продолжаются уговоры.

Сейчас.

Пока он занят.

НУ ЖЕ!

Я делаю глубокий вдох и медленно поднимаю ногу. Осторожно, чтобы Ворон не заметил. Впрочем, едва ли он сейчас способен отвлечься от лакомства. Замах небольшой, но его хватает с лихвой. Мое колено ударяет прямо в промежность убийцы. Лучшая награда — вой, который вырывается из его глотки от боли. Маньяк ослабляет хватку всего на мгновение, но этого достаточно.

Резко присев, я с силой вырываю свою руку и несусь прочь так, будто пытаюсь заработать золотую медаль на соревнованиях. Я подлетаю к окну, в котором нет уже ни стекла, ни даже рамы. Мне удается почти вывалиться наружу. Лодыжка ноет после неудачного приземления, но сейчас не до нее. На кону жизнь! Я вскакиваю, игнорируя пульсацию в раненой ладони. Адреналин помогает выбросить все из головы и бежать.

Бежать!

Можно ли сбежать от смерти? Я не имею ни малейшего представления, но сдаваться не собираюсь. Нужно спастись. Нужно оказаться подальше. И кроссовки снова стучат по асфальту, заставляя радоваться тому, что мне не взбрело в голову напялить каблуки. Я мчусь к лестнице и начинаю спускаться в ужасе от неровности ступенек, их высоты и своего поступка…

«Я ударила его! Что он сделает со мной теперь, если поймает?» — маячит трусливая мысль. Страх густеет в жилах, пытаясь остановить.

Позади раздается свист.

Знакомая тягучая унылая мелодия. Она мешает думать, мешает дышать, мешает шевелиться. Свист рассекает воздух как хлыст.

Паника охватывает всего на миг, подвернутая нога запинается, и я взвизгиваю, рефлекторно выставляя руки вперед. Первой хрустит (вроде бы) левая. Я падаю и кубарем качусь вниз, но вместо жизни перед глазами проносятся воображаемые заголовки газет.

«Девушка погибла от рук маньяка» — звучит трагично, жутко и захватывающе. «Девушка погибла, упав с лестницы» — несусветная глупость! Однако иррациональную обиду от нелепости смерти выбивает каждый новый удар. Уши заполняются хрустящими и чавкающими звуками, спину прорезает острая невыносимая боль. Мне хочется кричать, но сил на это нет. Голова налетает на край последней ступеньки, и сознание отключается.

Испуганная и буквально разбитая, я прихожу в себя, уже лежа на асфальте. Вокруг мутное темное пространство, вдали яростно воет сирена, а передо мной две алых точки — глаза. Лицо Ворона смазано, я едва могу разглядеть его.

— Кукла сломана… — раздается каркающий голос, будто это говорит настоящий ворон.

Кажется, он произносит что-то еще, но боль настолько велика, что я задыхаюсь, снова пропадая в бесконечной темноте…

***

Я не сразу понимаю, где очнулась. Тело едва слушается, и даже когда веки поднимаются, тьма продолжает обнимать со всех сторон. Единственное, что позволяет осознать реальность — больничный запах антисептиков, бинтов и лекарств.

— Мия! Девочка моя! — вскрикивает тетя. А это явно она.

Ее теплые руки касаются щек, лба, на который приземляется пара влажных капель. Хильде плачет…

— Все в порядке, — кое-как бормочу я, чтобы успокоить ее, хотя и сама не знаю правды.

Всепоглощающая боль уже не терзает меня, но что-то не так. Помимо того, что все мышцы и кости ноют после исцеления, что-то не так. Я пытаюсь подвигать пальцами на ногах, и те подчиняются, хотя и кажутся ватными. Что ж, похоже, позвоночник не сломан или был сломан, но не критично для магии… Ее остаточный эффект наполняет тело назойливой вибрацией под кожей. Я узнаю ее, потому что в юности ломала ногу, и тогда перелом исцеляли магией. Ощущения идентичны, только теперь расползлись по каждой клеточке организма.

— Я так испугалась, милая! — восклицает Хильде с надрывом. — Я пыталась связаться, но нусфон взял полицейский… А потом тебя привезли в нашу больницу… Предки милостивые! На тебе живого места не было! Но целители срастили кости, восстановление проходит хорошо.

Я одобрительно мычу. Мне не удается во мраке разглядеть тетю, хотя совсем несложно уловить ее цветочные духи или почувствовать поцелуй в лоб.

— Сколько я… спала?

— Два дня. Всего два, Мия…

— Сейчас ночь?

— Что? Нет. Почти полдень, — растерянно говорит Хильде.

Я точно знаю, что веки движутся при моргании, и могу поклясться всеми предками, что сейчас мои глаза открыты.

— Хильде… — хрипло шепчу я, нащупывая мягкую руку и сжимая ее. — Хильде, я не вижу… Совсем ничего не вижу!

Слезы наполняют глаза, они скатываются к ушам, а ужас облепляет разум, пуская свой яд по венам.

— Все хорошо, все хорошо, моя девочка, — теперь тетя успокаивает меня, поглаживая мое предплечье. — Это временно, это пройдет…

Я судорожно всхлипываю, но кое-как киваю, стискивая пальцы Хильде. Она повторяет движение перед тем, как отстраниться.

— Подожди меня, ладно? Скоро вернусь, Мия.

Я нервно сглатываю, когда больше не ощущаю знакомого тепла, и стараюсь выровнять дыхание и не реветь. Спаслась от маньяка, спасусь и от слепоты.

Дверь хлопает, впуская мужской голос:

— …побочного эффекта — исключено! Ты же следишь за больными и лучше меня знаешь это, Хильде.

Вместо ответа тетя представляет:

— Мия, это целитель, доктор Штрауд.

От него пахнет больницей и древесно-ментоловым лосьоном после бритья.

— З-здравствуйте…

— Госпожа Силдж…

— Можно просто Мия, — поправляю я.

— Мия… Пожалуйста, попытайтесь расслабиться, я осмотрю вас с помощью магии, возможно покалывание.

Я терпеливо жду, пока целитель производит какие-то манипуляции. Кожу пощипывает, когда магия проникает внутрь. Штрауд молчит. Он молчит даже тогда, когда убирает руки. Я почти уверена, что в тот момент он и тетя понимающе переглянулись.

— Это точно? — едва слышно произнесла та.

— Вероятно, целители-хирурги были так увлечены ее ранами и переломом позвоночника, что не заметили… Мне жаль, Хильде…

— Что? Что такое? — Мой голос срывается.

— Потеря зрения вследствие травмы головы. Подобное случается, — продолжает целитель.

— Вылечи ее! Магия может вернуть зрение!

— Это было бы возможно раньше, хотя бы двенадцать часов назад, но теперь… Теперь нам нужно проводить лечение традиционными методами и постепенно.

— Я теперь ничего не буду видеть? Совсем? — немного истерично уточняю я.

— В конце концов, если не получится, — Штрауд явно решает игнорировать меня, — всегда можно воссоздать глаза магией…

— Это не лучшее решение! Ты же целитель, Викар, сам знаешь!

— Прости, Хильде, но сейчас это все, что можно сд…

— Я СЛЕПАЯ? — вскрикиваю я, не выдерживая.

Тишина повисает в палате, но в ней все равно слышится утвердительный ответ.

Теперь я способна увидеть только одно — тьму.

Глава 2

КУКЛА

Я лежу на больничной койке, скованная слепотой, и чувствую себя беспомощнее младенца. Даже чтобы сходить в туалет, нужно прибегать к помощи, иначе я просто не найду дорогу или не нащупаю гребаную кнопку для слива бачка унитаза.

Знаю, что ночь, что надо попытаться задремать, но продолжаю кусать губы и всматриваться в черноту. Надежда различить сквозь нее хоть что-то тщетна. Но по крайней мере, я могу представить, как выглядит окружение, в отличие от тех, кто слеп с рождения. Однако такая мысль ни капли не утешает, ведь никак не отменяет того, что отныне мне доступен лишь мир абсолютной тьмы. Здесь следует полагаться только на обоняние, осязание и слух.

Обоняние.

Я глубоко вдыхаю. Помимо запахов антисептиков, бинтов и хлорки, ощущается аромат цедры, лежащей на тумбочке после мандарина, съеденного на ночь, и благоухание парфюма тети с нотами жасмина и пачули. Никогда раньше не чувствовала запахи так четко, но чем больше времени провожу во мраке, тем лучше разбираюсь в том, что улавливает нос.

Осязание.

В спину мне впивается матрас, к коже прижимается стерильное постельное белье из грубоватой ткани. Хильде сказала, что это бязь. Я никогда раньше не задумывалась о подобных вещах, а теперь невольно вожу пальцами по шероховатой простыне, запоминая ощущения.

Слух.

Даже ночью в больнице хватает звуков: где-то скрипит дверь, дежурная медсестра торопливо шагает мимо, вдали ровно попискивают магические аппараты. Приоткрытое в палате окно впускает шепот ветра и редкое рычание мотоциклов. А еще Хильде уснула и теперь похрапывает.

Она нянчилась со мной до самого позднего вечера, а после договорилась, что переночует тут же, в палате. И хорошо, что тетя здесь. Перспектива остаться одной в незнакомом месте без зрения не прельщает. Тревога до сих пор таится где-то под ребрами, а ощущение присутствия Хильде помогает хоть немного унять перманентный ужас перед собственной слепотой.

Слепая.

Проклятое слово гудит в голове, рыщет в разуме, откапывая панику. Я пытаюсь сосредоточиться на тете и осторожно шевелю рукой, чтобы нащупать кисть Хильде. Сжав ее, стараюсь выровнять дыхание. Нужно поспать, ведь следующий день обещает быть насыщенным…

Сегодня сделали все анализы, их результаты станут известны завтра. А еще полиция… Детективы приходили, чтобы опросить меня, однако ушли ни с чем. В тот момент я переживала истерику и походила больше на вопящую слизь, чем на человека, способного внятно коммуницировать. И судя по всему, им сообщили, что я ослепла, потому они уже не надеялись создать портрет нападавшего.

Доктор Штрауд предупредил, что завтра полицейские вернутся с магом из Службы, чтобы вытянуть лицо преступника из воспоминаний. С одной стороны, я рада, что есть способ увидеть маньяка хотя бы в моем сознании, а с другой… Телепатия пугает. Впрочем, она и вполовину не так плоха, как пережитое.

Лишь бы ублюдка нашли! Он обязан поплатиться за то, что сотворил!

***

Картинка настолько четкая, что невозможно не улыбаться. Зрение вернулось! Я бегу по кулуарам родного университета. Лучи Инти9⁹ пронизывают окна, их свет слишком ярок для той, кто весь день провел во мраке.

Я проношусь по коридору, наполненному студентами в красочных одеждах, и настойчиво двигаюсь к выходу, надеясь увидеть мир, по которому успела соскучиться. Увидеть газон перед корпусом, увидеть ротонду с голубой крышей, увидеть оскал дракона с университетского герба, увидеть свое отражение в ручье, увидеть башню обсерватории с куполом…

Просто увидеть.

Я толкаю стеклянную револьверную дверь, чтобы она крутилась быстрее. Однако стоит мне выскочить наружу, как краски гаснут. Все тухнет, будто кто-то щелкнул выключателем. Небо почти черное. Оно выглядит как картина неумелого художника, забывшего нанести на холст хоть какие-то детали вроде точек звезд.

Холодок пробегает по позвоночнику, во рту пересыхает. Смутное предчувствие опасности зловещим шепотом наполняет тишину. Сердце бьется быстрее, ледяные пальцы страха сжимают шею, и дыхание застревает в горле. Я пристально гляжу на знакомый поворот и уже понимаю, что за ним…

Там смерть.

У смерти багряные глаза и маска в виде птичьего черепа. У смерти голос с хрипотцой и кровь на губах. У смерти лицо молодого мужчины. Я не смогла бы его забыть, даже если бы сильно захотела. Ворон врезался в память так хорошо, будто я лицезрела его сотни тысяч раз. Может, потому что он — это последний, кого мне довелось увидеть?

Хочется уйти, проснуться, но вместо этого глупые ноги несут меня вперед, словно телом управляет незримая рука кукловода, дергающая за нити. Шаг. Еще один. В сером мире вспыхивает единственная краска — алая. Цвет крови. Цвет жутких глаз.

Я дергаюсь, резко выныривая из сна, и нервно сглатываю. Просто кошмар. Все в порядке. Чтобы успокоиться, я жадно вдыхаю больничные запахи и стискиваю руку Хильде… Шипы ужаса впиваются в меня быстрее, чем мозг успевает понять, что не так.

Ладонь слишком широкая, кожа на ней грубее. Это не тетя.

Дрожа, я провожу по выступающим плетениям вен, по костяшкам и пальцам с короткими ногтями. Мужчина… Кто он?

Прежде чем я успеваю раскрыть рот, палату наполняет…

Свист.

Знакомый темп унылой мелодии прожигает пространство и вызывает мурашки.

Это он!

Ворон.

Чужое дыхание скользит по коже, а затем шепот ласкает ухо:

— Соскучилась, Куколка?

Я боюсь пошевелиться, даже не могу заставить себя перестать сжимать ладонь маньяка. Страх вновь парализует, а тело не подчиняется, как бы сильно я ни старалась. Меня словно придавило прессом шока.

— Как хорошо тебя починили. — Низкий голос звучит настолько близко, что кожа на шее ощущает каждый звук. — Но глазки…

Чужая рука сгребает мои длинные волосы и тянет их вверх, вынуждая поднять голову. Ворон явно упивается своей властью.

— Глазки как у настоящей куклы, — продолжает маньяк, — они стеклянные.

Болезненное натяжение на макушке прекращается — отпустил. Я снова опускаюсь на подушку.

— Ты создана для моих игр.

Хочется закричать, позвать на помощь, но если Ворон в чем-то и прав, так это в том, что перед ним гребаная кукла. Абсолютно безвольная, будто марионетка, которая способна шевелиться лишь тогда, когда позволят.

— Кукла, но из плоти и крови… Идеально!

Ворон наконец вырывает свою руку из-под моей.

— И все же… Мы ведь не хотим, чтобы наш маленький секрет раскрыли, правда, Куколка?

Его губы почти касаются моих. Я могу поклясться, что маньяк улыбается так, как и положено маньяку — безумно и мерзко. Что он сделает с беззащитной и податливой сейчас жертвой?

Его пальцы впиваются в мою кисть, разворачивая ее ладонью вверх. Я с замиранием сердца понимаю, что на запястье, там, где обычно проглядываются синеватые вены, ложится что-то ледяное и острое. Лезвие! В висках пульсирует, живот скручивает, а на коже выступает испарина. Что теперь? Смерть?

Я чувствую каждое неспешное движение стали, которая прорезает кожу, пуская кровь… Однако почти мгновенно холод сменяется жаром. Жаром чужого рта. Ворон стонет, а я абсолютно уверена, что он высасывает кровь из раны…

Гребаный псих!

Нужно пошевелиться! Нужно закричать! Нужно сделать хоть что-то!

Я дергаюсь, пытаясь вырвать руку. Это оказывается на удивление просто. Настолько, что мое измученное тело едва не падает, однако кто-то успевает спасти от синяков…

— Предки! Мия, что такое? — раздается взволнованный голос тети. Она бережно подталкивает меня обратно на койку.

— Хильде? — Я выворачиваюсь, сажусь и недоверчиво ощупываю ее покатые плечи.

— Все хорошо, Мия. Мы в больнице. Помнишь?

Я порывисто обнимаю тетю. Та тут же начинает успокаивающе поглаживать мою спину, продолжая повторять, что все в порядке. Остается лишь всхлипывать и жадно вдыхать жасминовый аромат духов, въевшихся в одежду Хильде.

— Он был тут… Убийца был тут!

— Что? — Тетя напряженно замирает.

— Он пил мою кровь прямо из раны на руке! — Я вытягиваю ее вперед, а Хильде отстраняется.

Она осторожно исследует многострадальную конечность. Когда ее пальцы скользят по запястью, я ожидаю вспышку боли, но… Ничего. А позже тетя подтверждает, что обе руки целы и невредимы, на них ни царапины.

— У тебя стресс, дорогая, — Хильде ободряюще похлопывает меня по плечу, — плохие сны бывают. Но мы что-нибудь придумаем, хорошо?

Я рассеяно киваю. Прикосновения Ворона казались мне такими же реальными, как и прикосновения тети. Возможно, кошмар воспринимался так из-за того, что все чувства сейчас напряжены до предела в безуспешной попытке заменить зрение.

***

Утро проходит как, наверное, и обычное больничное утро. По крайней мере, я его именно так и представляла: уколы, таблетки, затем пресный завтрак, физиотерапия и лечебная физкультура. Как ни странно, после этого телу становится легче, а боль, которая возникала при малейшем движении, притупляется настолько, что почти незаметна. Хильде уверяет, что завтра я буду как новенькая. Сомневаюсь. Едва ли зрение волшебным образом вернется…

Однако доктор Штрауд заходит сообщить, что мои анализы весьма неплохи, а шансы на восстановление зрения в ближайший год высоки. Это радует, как и болтовня с подругами по тетиному нусфону. Мой сломан, но, к счастью, у Хильде есть идентификаторы Саги и Ринды, да те и сами уже связывались с ней, чтобы узнать мое состояние.

Начало дня кажется на удивление насыщенным, так что не приходится умирать от скуки в ожидании вечера, когда начнутся приемные часы, а ко мне заглянут подруги. Хильде тем временем ведет переговоры с администрацией насчет потери зрения. Она настроена чуть более воинственно, чем я…

Меня доставили в критическом состоянии, смерть была близка, как никогда. Кости собирали по частям, а позвоночник удалось восстановить настолько безупречно, что спустя три дня я уже могу ходить. Промедли бы полицейские или врачи в приемном отделении, Хильде готовила бы очередные похороны. Поэтому ругаться я не собираюсь.

Разумеется, это не мешает тете выбить для меня лечение, которое будет оплачиваться больницей. Судя по тону администратора, он тоже доволен мирным решением дела.

В любом случае это не отменяет того, что я все еще незрячая, а следовательно, не смогу учиться, как раньше… На самом деле, не смогу даже просто существовать без тети. Потому она пишет заявление для университета с просьбой предоставить мне академический отпуск, а затем зачитывает его вслух, чтобы проверить. Как раз в этот момент раздается стук.

Когда дверь приоткрывается, сквозняк поднимает в воздух знакомый древесно-ментоловый аромат. Я слегка поворачиваю голову, хотя смотрю почти наверняка мимо. Могу предположить, что просто глупо пялюсь в стену…

— Госпожа Силдж, госпожа Варди, — произносит доктор Штрауд. — Полиция прибыла для проведения опроса. Мои рекомендации о покое их мало волнуют, но если…

— Я готова, — приходится прервать мне. В том, что целитель в первую очередь думает об обеспечении отдыха для своей пациентки, сомнений нет, но расследование сейчас гораздо важнее.

Хильде взбивает мне подушку, чтобы сидеть стало удобнее, а я терпеливо жду, пока внутрь заходят люди. Слух различает шаги, но сказать точное количество гостей сложно.

— Добрый день, госпожа Силдж.

Каждый слог звучит отчетливо и пугающе. Низкий хриплый мужской голос напоминает о том, другом, который до сих пор болезненно пульсирует в голове одним лишь словом…

Куколка.

Мне нужно успокоиться, ответить на приветствие, но вместо этого я цепляюсь за одеяло с такой силой, что, кажется, вот-вот порву его. Неужели теперь меня будут пугать все мужчины? Но почему не было подобной реакции на Штрауда? Возможно, потому что его ровный и спокойный тон, звучавший иногда слишком тихо, не вызывает ассоциаций с маньяком.

«Просто похожие голоса», — мысленно успокаиваю я саму себя и повторяю, что убийца не может быть полицейским, не может прийти в мою палату, не может… И все же, пока Хильде здоровается, больше всего на свете мне хочется прервать ее и спросить, как выглядит тот, кто заговорил первым.

По палате рассыпаются буквы чужих имен, которые ускользают от меня из-за волнения. Зато удалось понять, что опрашивать пришли трое: двое мужчин и одна женщина.

— Наш коллега, маг из Службы, — говорит тот самый полицейский, приветствовавший меня, — заглянет в ваши воспоминания. Не беспокойтесь, он будет искать только моменты, связанные с самим преступлением, ничего лишнего. Вы даете на это согласие, госпожа Силдж?

— Да, — бормочу я почти сразу. Чем быстрее подробности встречи с маньяком станут известны, а его внешность увидят остальные, тем больше шансов, что преступника найдут.

Маг приближается, говоря сухим ломким голосом что-то успокаивающее. Судя по тому, что его руки, накрывшие мой лоб, кажутся морщинистыми, он стар. Учитывая, что маги стареют позже, он очень стар. Сколько ему? Сотня? Больше?

— Сто три года, — смеется маг. — А теперь сосредоточьтесь, пожалуйста, на вечере, когда все произошло.

Я успеваю рассеянно подумать о том, как быстро он проник в мое сознание, а еще удивляюсь возрасту, но после спешу показать ему то, что он ищет. Воспоминания все еще яркие, живые настолько, что у меня кружится голова от подступающего ужаса. Злосчастный поворот, кишки и лицо…

***

Не понимаю, что произошло. Только что я пыталась через разум показать маньяка, а теперь уже лежу на койке. Тетя недовольно шипит, на носу у меня что-то холодное, а в ноздрях неприятно свербит, и с каждым вдохом запах крови становится отчетливее.

— …воздействия! — слышится обрывок фразы Хильде.

— Такие эффекты крайне редки, — отвечает маг, — но обскурация памяти встречается при травмах или колдовстве…

— Моя племянница вам не ведьма, чтобы скрывать мысли! — злится тетя.

— О, я ни в чем ее не обвиняю, не поймите неправильно, госпожа Варди. Просто перечисляю возможности.

— Так или иначе, — подает голос Штрауд, — дальнейшие попытки телепатического воздействия могут привести к тяжелым последствиям, вплоть до кровоизлияния в мозг.

— Риски высоки, но…

— Вы не будете мучить мою племянницу! — осаживает Хильде.

— В таком случае шансы полиции отыскать преступника ничтожно малы, — спокойно произносит маг.

— При всем уважении, жизнь и здоровье пациентки мне важнее, чем расследование. — Судя по тому, как недовольно пыхтит тетя, Штрауд не дал ей резко высказаться, взяв на себя роль переговорщика. — А у полиции есть и другие инструменты. Обычный опрос через разговор, например. Да и если вы не будете пытать мою пациентку, есть шанс, что она быстрее восстановит зрение и сможет помочь с портретом нападавшего.

— Это не пытка.

— Вы поняли, о чем я. Полагаю, сотрудники полиции ожидают вашего мнения, так что будьте любезны, сообщите им, что если они не хотят закончить начатое преступником, то им придется полагаться на улики и слова госпожи Силдж.

Маг молчит, а затем слышатся звуки закрывающейся двери. Вероятно, он ушел, о чем свидетельствует и тетя:

— Слава предкам! Еще немного и я бы начала душить его морщинистую шею!

— Хильде, — насмешливо начинает Штрауд, — ты ведь медсестра, должна помогать людям.

— О, я бы помогла ему увидеть праотцов! — фыркает тетя и тяжело вздыхает. — Извини, Викар.

— Все в порядке, ты можешь на меня рассчитывать…

Рассчитывать? Теплота в голосе целителя настолько очевидна, что мне становится неловко. Я негромко стенаю, шевелясь на койке. Штрауд и Хильде спешат ко мне, объясняя, что это всего лишь обморок.

— Кровь пошла носом из-за резкого повышения артериального давления, вызванного телепатическим воздействием, —объясняет целитель и одновременно давит на насос, заставляя манжету на моей руке надуваться.

Прохладная головка стетоскопа вдавливается в сгиб локтя, а манжета постепенно сдувается. В какой-то момент пульсацию ощущается сильнее, а затем Штрауд отстраняется, освобождая от оков тонометра.

— Уже в норме.

— Значит, лицо маньяка так и не увидели? — уточняю я, потирая предплечье.

— Нет. Это обскурация, возникшая, скорее всего, из-за травмы физической и психической. Магия внутри тебя концентрируется на воспоминании, а при столкновении с чужеродным воздействием затемняет или смазывает условную картинку в голове. Это своеобразный барьер, преодоление которого может закончиться плачевно. Вплоть до гибели. Поэтому тебе противопоказана телепатия в любых ее проявлениях.

— А нусфон?

— Придется ограничить его использование. Естественно, он не затрагивает память, а только мысли в настоящем… Тем не менее я бы предпочел перестраховаться. Так что используй его как можно реже.

Мечты о покупке новой модели нусфона и болтовне с подругами при скуке теперь несбыточны… А главное — лицо маньяка так и осталось внутри моей головы. Фантазия легко рисует мне его довольное выражение лица и хищную ухмылку. Мерзавец! Ему повезло! Или…

Я делаю несколько кратких вдохов и осторожно касаюсь волос, за которые Ворон в ночном кошмаре поднимал мою голову… Что, если это был не сон? Или не совсем он. Вдруг он как-то проник ко мне в разум, чтобы скрыть свое лицо от других?

— …с ними? — заканчивает Хильде.

Несмотря на то что понятия не имею, о чем она, я все равно киваю, а затем прислушиваюсь к тому, как Штрауд выходит из палаты. После возвращаются полицейские.

— Госпожа Силдж, — начинает женщина, — к сожалению, телепатически ничего не удастся прояснить, поэтому мы с коллегой проведем опрос. Вы готовы?

Дождавшись утвердительного ответа, она просит меня рассказать все с самого начала. Я делаю это, но запинаюсь на самом важном моменте. Моменте, когда я стала свидетельницей убийства. Хильде дает мне стакан воды.

— Госпожа Силдж, — обращается тот самый детектив, который представлял мага, — постарайтесь максимально подробно все описать, это важно для расследования. Вы ведь хотите поймать вашего красноглазого монстра?

Все внутри меня холодеет, я кашляю, подавившись, и отдаю тете стакан дрожащей рукой. Реакцию на фразу полицейского невозможно контролировать. Его низкий голос все еще напоминает о Вороне, а красные глаза… Но я ведь еще не говорила про них!

Страшно что-то уточнять, потому что в палате лишь Хильде, полицейская и я… Будь тут Штрауд, было бы проще. Хоть и целитель, он все же маг, к тому же явно близок с тетей, значит, мог бы в случае чего помочь, а сейчас…

— Вы бредили, когда вас нашли, и упоминали красноглазого монстра при патрульных. Те внесли это в отчет, — полицейский смягчается, похоже, поняв, что именно в его словах меня напугало.

Это успокаивает, однако я все еще хочу рассмотреть его, чтобы выяснить, как он выглядит. Зловещее ощущение, что это Ворон, не отпускает…

— Если вам некомфортно, могу выйти, — предлагает детектив.

Какая учтивость! Тем не менее я качаю головой и продолжаю рассказ, описывая ту кровавую картину. Несмотря на все свои филологические познания, мне трудно передать образ маньяка в деталях. И если его одежда и маска вопросов не вызывает, то вот черты… Этого явно недостаточно, потому я перехожу к «особым приметам»:

— У него была смуглая кожа и длинные волосы. Так что, очевидно, меня пытался убить какой-то вакан…

Почему-то образуется неловкая пауза. Она длится некоторое время, пока полицейская снова не спрашивает меня о том, что случилось дальше. Остаток встречи говорит только она.

После прощания с детективами я выдыхаю, расслабляясь. И все же один вопрос терзает меня до сих пор:

— Как выглядел полицейский?

— Детектив Куана? — нехотя произносит тетя. — Он вакан.

***

Остаток дня я провожу в опасениях, мысленно возвращаясь к разговору с полицейскими. Мог ли тот Куана быть Вороном? Конечно, ваканов в Сахеме немало, и маньяк вполне мог быть кем-то еще, но все же…

Переживания не отпускают, особенно когда отвлечься почти не на что. К счастью, приходят Ринда и Сага. Забавно, но я никогда раньше не замечала, насколько подруги громкие: какие звонкие у них голоса, как стучат каблуки Ринды и как топает Сага с таким усилием, будто пытается проломить пол. А еще они пахнут. Ринда — теплым миндалем и молоком с медом с нотами пачули, а Сага — мускатным орехом и белым шоколадом с цветочными отголосками. Подруги заполняют собой пространство небольшой палаты, кажется, они повсюду: что-то говорят, ходят, шуршат пакетами и нарезают яблоки.

Я улыбаюсь, как идиотка, потому что их присутствие возвращает меня в нормальность — место без маньяка, без полиции и без слепоты… Тем не менее сложно не заметить, что что-то не так: Сага выделяется не только топотом, но и резкими движениями. Задетый ею предмет падает с глухим стуком.

— Блять, — бурчит подруга. Она никогда не стеснялась в выражениях.

— Все нормально? — Я поворачиваю голову в ее сторону.

— Блять! — громче повторяет она. — Ты морочьи жуткая, когда смотришь мимо меня!

— Я не смотрю.

— И когда вернется зрение?

Я пожимаю плечами, откусывая дольку яблока, которое нарезает Ринда, сидя на краю койки. Слышится движение ножа по мякоти плода.

— Не знаю… Точных сроков нет. Доктор сказал, около года.

— Год? — Сага, кажется, подпрыгивает на стуле, потому что его ножки скребут пол с мерзким звуком. — Так долго? Вот уроды! Сами пропустили, так еще не торопятся что-то с этим делать!

— В приоритете явно был позвоночник, — слабо заступается Ринда, явно выражая солидарность с врачами. Она и сама учится на медицинском, так что это не удивительно.

— Вот-вот, — подхватываю я, — так что благодарите предков, что не кормите меня из ложечки. Ну и еще мне оплатят все лечение.

— Какая удача! — язвительно отзывается Сага.

— Ты так ругаешься, будто сама пострадала. — Я наугад веду рукой по воздуху и попадаю по ее плечу, а затем хлопаю по нему. — Ты всегда была злобной сукой, но сегодня будто заразилась бешенством… Воды не боишься?

— Иди ты! Я, между прочим, за тебя переживаю!

— Она начиталась газет, — вступает Ринда. — А я говорила просто подождать новостей от тебя лично или Хильде, но кто меня слушает?

— Прости, мамуля, виновата, — хихикает Сага. — Но только попробуй сказать, что ты тоже не читала этот словесный понос.

— Предки! Нет! Ну то есть… Слушала пересказы парня.

— И что написали? — интересуюсь я.

— Глупости в основном…

— Писали, что ты была пьяная и потому свалилась с лестницы.

Я давлюсь яблоком и наклоняюсь, чтобы откашляться. Вот же ублюдки! Нет, они правы, но лишь отчасти. Я выпила несколько бокалов сидра, но причина моего падения заключается в крутом спуске, высоте порожков и гребаном маньяке за спиной! Сами бы побегали от него, я бы на них посмотрела!

Воображение живо рисует убийцу в его маске-черепе с алыми искрами в глазницах и окровавленным ножом в руках, Ворон гонит к лестнице подлых газетчиков, а я слежу за этим с упаковкой чипсов… Идеально…

— Не переживай, — вновь подает голос Ринда, — так писали только в двух газетах, в остальных все нормально.

— Остальных? — изумленно восклицаю я, стыдливо выныривая из фантазий, в которых Ворон выступал едва ли не моим защитником. — И сколько газет написали об этом?

— Э-э-э… Все новостные газеты города…

— Морок! И что еще меня ждет? Что там было?

— Нападение в некогда самом тихом районе Сахема, — цитирует Сага с набитым ртом. Засранка доедает мое яблоко. — Потерпевшая ослепла, но жива и уже дает показания… Ну или что-то в этом роде. Кстати, что полиция?

— Откуда они это взяли? — кривлюсь я. — Полиция была только сегодня. Опросили… Телепатия не помогла, так что… Не знаю…

— Ну, судя по тому, как газетчики за это ухватились, дело так просто не замнут.

— Я, кстати, решила разузнать, — начинает Сага, — и пошла…

— В архив, — одновременно заканчиваем мы с Риндой.

Наша подруга со школы была помешана на расследованиях, а теперь учиться на юридический. Не удивительно, что она и тут отыскала повод для исследования…

— Все-то вы знаете! Так вот! Я пошла туда не просто так! В паре газет я заметила упоминание некого старого дела и выяснила, что это не первое жуткое убийство в этом районе при странных обстоятельствах!

— Давай начнем с зим, — вздыхает Ринда, прекрасно зная, как глубоко Сага любит копать и что иногда ее находки — просто интересные факты, а не полезные улики. — Когда это случилось?

— Около пятнадцати зим назад…

— Пятнадцать? Нет.

— Почему? Некоторые маньяки и дольше могут действовать. А там была убита женщина, и сообщалось о красных глазах!

Сердце начинает стучать быстрее, память подкидывает нужный образ. Болезненно яркий во тьме слепоты.

Рубиновые глаза Ворона.

Ринда первой замечает мое состояние:

— Нет, прекращай, Мия и так натерпелась, незачем вывалить жуткие подробности другого дела!

— Оу… Да, прости, Мия. — Сага виновато замолкает.

Больше эта тема не поднимается. Я одновременно рада этому и нет. С одной стороны, мне хочется знать все, а с другой… Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое…

Глава 3

ВОРОН

Лес наполнен жуткими скрипами. Здесь, на самой его границе, уже можно заметить духов в телах животных и их белые огоньки глаз, следящих из самой чащи. Тут собрались лишь примитивные. Неспособные пройти сквозь защиту, они все же чуют жизненную энергию людей и желают получить ее вместе с мясом и потрохами, жаждут ощутить лакомую кровь в пасти. Мне сложно их винить, ведь кому, как не мне, знать, насколько вкусна чужая жизнь…

«Тебе ничего говорить не нужно», — передает мысленно Волк. Он идет рядом, одетый в такой же балахон, как и я. Мы все носим одинаковые вещи: тактические штаны с карманами, тяжелые ботинки и водолазки. Все черное, кроме светлых масок в виде черепов разных животных или птиц. Если кто-то увидит нас, наверняка решит, что мы гребаные культисты. Впрочем, это недалеко от истины…

Тень проносится сверху, и я невольно ищу глазами массивную фигуру Филина. Но вторая форма слеплена из тьмы, и ночью заметить ее практически невозможно. К тому же движения крыльев беззвучны. Однако я ощущаю легкое соприкосновение наших разумов. Филин видит внедорожник. Значит, мы почти на месте. Слава Королеве!

«Просто молчи», — снова напоминает Волк. Раздраженный очередным его напоминанием, я выталкиваю его из головы и посылаю ментальный удар. Несильный, но полный недовольства. Белый волчий череп поворачивается, глазницы вспыхивают алым. Я хмыкаю, продолжая путь туда, куда указывает Филин.

Некоторые из Черепов видят во мне птенца, за которым нужен присмотр. Виной тому возраст — я самый младший из собратьев. Тем не менее навязчивая забота ужасно злит. И хотя никто из нас не знает друг друга ни в лицо, ни по имени, могу дать руку на отсечение, что Волк — папаша семейства с кучей щенков. Иначе его стремление опекать сложно объяснить.

Дверь мобиля хлопает, как только мы с Волком выходим на небольшую поляну, где остановился внедорожник. Снаружи появляются четверо нагов. Полузмеи. Лицо одного из них мне знакомо. Я даже знаю, как он получил свой шрам, прочерченный от уголка рта до виска слева.

— Деманси! — Волк ступает навстречу, протягивая руку в перчатке. Наг пожимает ее, криво усмехаясь, отчего шрам становится еще уродливее.

Трое подчиненных Деманси стоят у мобиля. Молчаливая охрана, которая, впрочем, едва ли сможет помочь, если мы решим напасть. Они это знают. Мы тоже. Но Аспиды работают с нами уже давно, а с тех пор, как их предводителем стал красноглазый, мы начали встречаться чаще. Мне не доставляет удовольствия возиться со змеями, но они много платят. Это перекрывает все их минусы.

— Сказал бы, что счастлив увидеться, но ваши черепушки меня не радуют, как и повод для нашего свидания, — ухмыляется Деманси.

Он менее болтлив, чем другой, синеволосый Фурин. У того, очевидно, какая-то патология, вследствие которой его рот не затыкается, кажется, никогда. Есть еще несколько нагов, передающих волю Аспида, но их не так много, и они не такие запоминающиеся.

— Да, повод действительно паршивый, — соглашается Волк. — Я думал, вы сотрудничаете с Гильдией. Мы ведь и сами помогали переправлять оружие через Лес. Признаться, нападения от них я не ждал, так что от нас улизнуло трио. Ворон поймал двоих, но третий ушел с частью груза.

Деманси бросает быстрый взгляд в мою сторону и снова возвращается к разговору:

— Он наследил. Я видел местную газету…

— Это наша проблема. Ваш клан в безопасности, — отрезает Волк. — Следует разобраться с Гильдией в кантонах.

Деманси не спорит, и они с Волком начинают прогуливаться, бесстрашно идя к Лесу. Однако им бояться нечего. Для духов Иные10¹⁰ несъедобны, как и мы, так что атаки не предвидится. Я остаюсь на поляне вместе с внедорожником и тремя нагами. Сверху снова проносится Филин, исчезая за высокими хвойными деревьями. Он хотя бы может размять крылья, а я вынужден ждать возвращения Волка… Что б его! Впрочем, отчасти вина на мне, ведь в тот вечер мы были там вместе…

Обычная транспортировка груза для Аспидов. Однако маги из Республики передали нам помимо основного груза Золотой пыли еще ее улучшенную версию. В отличие от Конфедерации, на территории Республики Золотая пыль разрешена. Она свободно продается всем, кто покажет удостоверение мага. Для них она как энергетик, позволяющий быстрее восстанавливать силы. А вот для немагов она более чем вредна, вызывая магические аномалии в мозге. Потому Конфедерация запретила ее полностью, однако маги здесь все еще желают получить ее, а Аспиды делают на этом огромные деньги.

Эта партия была на нас, и все шло хорошо. Мы даже выбрались из Леса и успели расслабиться, когда десяток колдунов Гильдии напал на нас с грузом. На самом деле они повстанцы и борются с Республиканской властью, кажется, с самого основания государства. На территории Конфедерации члены Гильдии — редкие гости. Разве что иногда договариваются с кем-то о поставках оружия, артефактов или той же Золотой пыли. Частенько колдуны сотрудничали со змеиными кланами и с Черепами. Так с чего бы они вдруг напали?

— …связывались, — удается мне уловить окончание фразы Деманси.

Я прикрываю глаза, сосредотачиваясь на звуках.

— И что ответил Аспид?

— Усиленная Золотая пыль принесла бы больше денег здесь, маги Конфедерации щедро платят, а Гильдия не могла предложить цену выше. Так что мы отказали.

— Так почему бы этим мудакам не поднакопить деньжат и не выкупить все из новой партии? Как они решились перейти дорогу клану и нам? — возмущается Волк.

— Вы, Черепа, не выходите из Леса, а мы иногда пробираемся на территорию за Полозьими горами. И, похоже, в Республике очень скоро начнется дележка власти, а это, возможно, последний шанс для Гильдии подготовиться к битве. Вот колдуны и не стали ждать, а попытались силой забрать, что им было нужно.

Я хмыкаю. Гильдия, видно, в себя поверила, раз сочла, что может тягаться с Аспидами, с Черепами и с самими Магистрами11¹¹.

— В любом случае оставлять это так нельзя, — продолжает Деманси.

— Согласен. Мы поищем скрывшегося беглеца.

Верно, остался один наглец. Я недовольно кривлюсь при мысли о нем. Его товарищей постигла кара, а вот этот ублюдок… Но хотя бы можно с наслаждением вспоминать о том, что другие поплатились. Одного я растерзал в небе, а вниз осыпались шмотки его мяса, на радость падальщикам. Еще двое умудрились добежать до края города, вот только не учли, что оказались близко к моему логову, где я знал каждую улочку. В одной из них и был подловлен второй. Даже со вспоротым брюхом он еще трепыхался. А вот третий… У меня были все шансы поймать и его, но появилась Куколка…

Даже закрывая глаза, я до сих пор вижу личико рыжеволосой девушки и то, как она бледнеет с каждой секундой, а ее графитовые глаза мечутся от предмета к предмету, пока не останавливаются на мне. И я помню, что ее сердце забилось быстрее, а она глядела, не моргая…

От воспоминания о ней мой рот наполняется слюной. На языке почти чувствуется вкус ее крови. Интересно, она вся такая сладкая? Маска на мне содрогается, а обскур рвется наружу.

Не знаю, кто первым назвал это так, но теперь это «официальное наименование» среди Черепов. Обскур. Абсолютная истинная тьма, объединяющая нас с Пустотой. Сила, которую дарует Королева, и которую мы должны поддерживать чужими жизнями, если хотим сохранить могущество.

Сейчас обскур высвобождается, обволакивая меня на мгновение. Наверное, со стороны это выглядит жутко, потому что все трое нагов отшатываются, широко распахнув глаза. Я ухмыляюсь под маской, которая впивается мне в лицо, пуская связки под кожу. Это приятная боль, она обещает силу… Тем не менее Волк тянется к моему разуму.

«Порядок. Просто устал быть так близко к земле», — быстро отзываюсь я.

«Мы все равно уходим, так что можешь лететь», — сообщает Волк.

Вслух же он говорит с Деманси, но я не прислушиваюсь, позволяя обскуру поглотить меня. Я видел, как обращаются другие, и могу представить щупальца тьмы, которые хватают кости и мышцы и создают новую плоть. Совершенную. Боль — небольшая плата за мощь. Маска прирастает ко мне, а руки превращаются в крылья.

Наги нервно поглядывают на Деманси, возвращающегося к внедорожнику, но он спокоен. Он не раз и не два видел подобное, потому никак не реагирует на меня. На чудовище, похожее на огромного ворона. Я каркаю, пугая непривычных к этому нагов, и наконец отталкиваюсь от земли, взмывая вверх. Делаю круг, разминая ноющие руки-крылья, и замечаю, как внедорожник уезжает, а между деревьев мелькает огромный черный волк с алыми глазами. Он движется к Лесу. Впереди виднеется фигура Филина, и я лечу за ними. Пришло время вернуться в гробницу Королевы и обменяться новостями с другими Черепами.

Пройти сквозь завесу, ограждающую Конфедерацию от Великого леса, не составляет труда. Как не составит и вернуться через нее. Она предназначена для сдерживания духов, а не людей.

Чувство полета, тупая боль от обскура при каждом взмахе крыльев и то, как нещадно хлещет ветер по мне, все это дарит удовольствие. Возможно, я гребаный мазохист, который просто любит муки. Это бы объяснило мою тягу проколоть себе все, что возможно. Я невольно двигаю языком в клюве, ощущая движения пирсинга: два прокола на середине языке, куда вставлены штанги, закрепленные сверху и снизу круглыми навершиями.

Интересно, Куколка испугается, если я засуну этот язык ей в рот?

А если не в рот?

Карканье вырывается непроизвольно. Так я смеюсь, пока остаюсь во второй форме. И все же странно, что игрушка вызывает такие эмоции… Нет, мне нравятся игрушки, но… Все иначе…

Мне нравятся грубые оловянные солдатики. Я обожаю пугать их, когда они бросают вызов, а потом слежу за тем, как быстро они бегут. Тогда можно дать волю силе Ворона. Погоня возбуждает его аппетит, а кислый страх становится идеальной приправой крови. У нее мясистый вкус, который подпитывает обскур внутри. Это приятно. К тому же, с тех пор как я принял дар Королевы, вся еда ощущается и в половину не такой вкусной, как когда-то…

Мне нравятся плюшевые игрушки с искорками внутри. Кровь колдунов насыщена магией, она похожа на пузырьки в лимонаде, которые пощипывают язык. Люблю это ощущение, но знаю, что не все собратья разделяют это.

Мне нравятся и обычные игрушки. Зайки, котики, рыбки… Я не запоминаю их, как и они меня. Игрушки снимают часть напряжения, а после часто не могут сказать точно, во сне все происходило или наяву. Я прихожу к ним в человеческом облике и без имени. Всего лишь еще один вакан со странными предпочтениями, который никогда не вернется…

С Куколкой же все иначе. Она выглядит так, будто обещает побыть моей зайкой на вечер, но бросает вызов, будто солдатик, а еще… Ее вкус. Она сладкая, как пропитанный сиропом торт. Я еще не встречал такого, хотя слышал от Сокола и Волка, но тогда не поверил. Уточнять же у них сейчас кажется неправильным. Вдруг они захотят попробовать мою Куклу? Нет уж! Она моя. Только моя. Я первым ее нашел.

Мия Силдж.

Она всегда была так близко. Забавно, я ведь даже знаю ее тетю. Милая женщина, с похожим запахом, спрятанным под тяжелыми духами. Но с ее племянницей я столкнулся впервые… Если к Мии вернется зрение, она быстро поймет, кого встретила в злосчастном проулке… Однако, пока она слепа, это безопасно. Играть с ней сейчас безопасно.

Кукла идеальна. Она знает про Ворона, видела мое лицо, но не сможет ничего объяснить другим, не сможет раскрыть тайны, а все, что я захочу с ней сделать, я сделаю. И не раз…

Мысль о том, что я могу возвращаться к ней снова и снова, будоражит меня почти так же, как воспоминание о том, что она ни разу не просила пощады… Что ж, значит, она ее не получит.

Филин планирует вниз, неспешно спускаясь к земле, я же пикирую, игнорируя осторожность. Перья рассыпаются вокруг, когда обскур возвращается полностью под клетку ребер, а маска выпускает мое лицо. Я потягиваюсь, разминаясь. Вход в гробницу Королевы — непримечательный холмик среди высоких деревьев. Однако не заметить его сложно, ведь вокруг стоят четырнадцать кольев, на девяти из них покоятся маски-черепа тех, чья сила угасла…

— Как прогулка? — спрашивает звучный голос.

Я не оглядываюсь, знаю, кто стоит позади. Барс. Он обходит меня, в его руках два полумертвых человека — дань Королеве. Сегодня его черед нести ей пищу.

— Мы расскажем, когда все соберутся, — негромко отвечает Филин. Он пугающе тихий даже для Черепов.

— Ясно… — Барс шествует вперед. Он высокий и плечистый, как и все мы. — А что насчет той девчонки? Как ее? Мия? Может, тебе помочь, Ворон? Разделим пищу…

— Иди на хуй! — Я едва сдерживаю порыв воткнуть в его красный глаз что-нибудь острое.

Барс, как и остальные, прекрасно знает, насколько сильно меня выводят из себя их попытки «помочь». Они просто лезут не в свое дело! Тем не менее сейчас злит еще и то, что моя Куколка может достаться кому-то, кроме меня.

Нет, пить ее буду я. Только я.

— Ты такая бука, — почти мурчит Барс, явно довольный вызванным раздражением.

— Ворон разберется сам, — вступается за меня Филин. Он, пожалуй, один из немногих, кого терпеть легче остальных. Его огромное преимущество в том, что он не лезет с советами. — Он младший, но здесь дольше тебя, Барс.

Тот фыркает, наконец исчезая во тьме гробницы вместе с добычей. Я лишь благодарно касаюсь разума Филина, когда тот скрывается в пасти входа. Вот-вот прибудет и Волк. Нужно спуститься, но мои мысли снова наполняются Мией Силдж. Что она делает сейчас? Спит? Видит меня в кошмарах?

О, я с нетерпением жду момента, когда смогу поиграть с моей сладкой Куколкой…

Глава 4

КУКЛА

За почти две декады, прошедшие с той ночи, когда я стала случайной свидетельницей, многое успело измениться. Например, моя стрижка. Теперь волосы примерно до плеч, что сильно облегчает их мытье и сушку вслепую. Вдобавок у тети почти закончился отпуск, во время которого она возилась со мной, как с ребенком. И все это, потому что, да, я все еще незрячая…

В книгах частенько встречалась фраза, что человек ко всему привыкает. Как ни странно, слова правдивы. По крайней мере, я уже не хочу выть от отчаяния при мысли, что ничего не вижу, а еще научилась ходить по дому и двору. Правда, выгляжу при этом, как жуткая спакуна12¹², тянущая руки к человеку, чтобы вырвать его сердце в жертву за предсказание. Ну, так утверждает Сага.

Впрочем, и без комментариев подруги я могу представить эту картину. Мне приходится водить ладонями перед собой и почти не отрывать стопы от пола, чтобы вовремя нащупать любую преграду. Дома проще, и я уже выучила, сколько шагов нужно пройти от входа до кухни или от обеденного стола до дивана в зале. Во дворе тяжелее: лужи поджидают в самых неожиданных местах. И каждый раз выезжая на обследования, я паникую, особенно если тетя отпускает мою потную ладонь. Незнакомая местность пугает до Морока… Но еще больше пугают кошмары о Вороне.

С той ночи в больнице он снился мне трижды. Образ его лица пророс в моем разуме, как ядовитое растение, удивительно, что маг не смог телепатией вырвать его. Однако чем больше времени проходит, тем меньше мыслей о маньяке.

К тому же тетя и подруги скинулись на подарок ко дню филолога. Я благодарна, что они нашли повод. Он хоть как-то маскирует истину: я беспомощная девчонка, которая умирает от скуки из-за своей слепоты, лишенная способности заниматься тем, что всегда любила — читать. Учить алфавит для незрячих я пока не спешу, все еще лелея надежду вернуть здоровье. Так что их подарок — магический диктор, — то, что нужно.

Это небольшое устройство, которое способно распознавать текст перед собой и зачитывать его вслух, и оно теперь мое главное развлечение. Правда, пришлось повозиться, чтобы записать отдельные звуки. С этим помогла Ринда. У нее приятный голос, хотя из-за позвякивания магического кристалла и не совсем точных звуков, «карманная Ринда» имеет более странный механический тон.

— Я могу взять больничный, — рассуждает Хильде за ужином. Завтра утром она выходит на работу.

— Успокойся, твоя слепая племянница проживет без тебя полдня, — бурчу я, запихивая в рот лазанью. Приходится есть ложкой, потому что проклятые вилки искололи все губы, а ложка справляется идеально почти со всеми видами пищи и при этом не пытается меня проткнуть.

— Сага забрала дубликаты ключей. Если вдруг я не буду отвечать, свяжись с ней.

Подруга вызвалась стать моей добровольной сиделкой на экстренный случай. В отличие от Ринды, она более свободна в плане учебы, несмотря на сессию, и более мобильна… Буквально. У нее есть личный мобиль, и ей проще передвигаться по городу.

— Помню. Мы же все обсудили, — устало вздыхаю я. — Мне не страшна даже лестница, так что расслабься, Хильде.

Это лукавство только отчасти. Лестницы все еще вызывают ужас, потому каждый раз, когда тетя отвозит меня в больницу, мы пользуемся лифтом, даже если нужно пройти один этаж. В доме такой опции нет, из-за чего я буквально заново осваивала лестницу. Сначала ползала, как маленькие дети, со ступеньки на ступеньку. Постепенно начинала вставать, упражняясь ежедневно. Сейчас вполне сносно получается ходить там, хоть и цепляясь за перила мертвой хваткой.

Я иду в свою комнату, надеясь на красочный сон. Однако в ночи является лишь пустота и мама… Этот кошмар ввергает меня в панику даже большую, чем Ворон. Ужас преследует меня с тех пор, как состояние мамы начало ухудшаться, а я ничего не могла сделать, только следила за тем, как постепенно она угасает и сходит с ума от прорастающих в ее мозгу кристаллов… И мамино бледное лицо преследует до сих пор вместе с одиночеством и тьмой, из которой соткана слепота…

Заснуть повторно не удается, так что я поднимаюсь раньше обычного, и слышу, как Хильде собирается. Перед самым выходом она заглядывает ко мне, предупреждая об отъезде и о том, что на столе ждет завтрак. Утром я справляюсь неплохо, проделывая обычные бытовые вещи.

В обед заезжает Сага, жалуясь на зачеты. Она расставляет тарелки с крем-супом для нас, а затем помогает мне не разлить его на себя, пока я нащупываю свою порцию. Стыд окрашивает щеки, но подруга не прекращает болтать, делая вид, что все в порядке.

Ближе к вечеру мы прогуливаемся во дворе, а затем Сага уезжает, оставляя меня дома одну до возвращения Хильде. Тетя же прибывает с шуршащим пакетом и историями о пациентах, а я мысленно хвалю себя за прожитый день. По-моему, все прошло отлично.

Очередная ночь встречает меня кошмаром в облике красноглазого каркающего ворона, и я опять подскакиваю раньше обычного. К счастью, Хильде тоже не спится, так что мы вместе уминаем омлет и выпиваем кофе. Сегодня она работает в ночь, но, очевидно, это не так волнительно, ведь в темное время суток меня ждет лишь сон, потому проблем не предвидится.

Я доедаю ужин, пока тетя переодевается, чтобы позже уехать на смену, и вздрагиваю, когда лязгающий стук разносится в пространстве. Тело замирает, почему-то ощущая опасность, а слух обостряется, боясь пропустить знакомый свист. Но раздается только топот Хильде. Она спускается со второго этажа, умело обходя скрипучую часть средней ступеньки.

— Кто-то стучал, — говорю я, будто тетя и сама бы не услышала. Звук был достаточно громким, ведь били по металлической калитке.

— Да, надо сменить кристаллик в звонке… Завтра сделаю. Там наш сосед пришел. Помнишь, напротив жила старушка? Вот это ее внук, — успевает сказать Хильде перед тем, как выйти.

Я поднимаюсь и неспешно двигаюсь к двери. Тетя ее не захлопнула, иначе бы не образовался сквозняк.

— Ну что ты! — смеется Хильде. — Мне несложно. А тебе-то не жалко?

— Такое? — раздается низкий голос.

Я холодею изнутри. Проклятый страх лязгает зубами, напоминая о себе. Снова кто-то с похожей на Ворона речью? Впрочем, неудивительно, старушка напротив была из ваканов, очевидно, ее внук тоже из них. Может, у всех ваканов похожая манера разговаривать?

— Нет, игрушки не жалко.

Меня начинает подташнивать, но я пытаюсь дышать глубже, хотя фраза напоминает о Вороне слишком явно.

— Не маленький ведь, да и занят теперь другими играми…

Сердце колотится так, будто обещает мне преждевременный инфаркт в ближайшие пару секунд.

— Ах, Эйнар, я иногда забываю, что ты не тот малыш, что приезжал на каникулы, — хмыкает Хильде и, судя по звуку, захлопывает багажник своего мобиля.

— Теперь мы точно будем видеться чаще. Нужно привести дом в порядок.

Я медленно отхожу, возвращаясь к столу, потому что все это чересчур. Либо мое воображение запугивает меня, либо снаружи Ворон… Я опускаюсь на стул и отодвигаю тарелку, дожидаясь возвращения тети, а когда она заходит обратно, спрашиваю, не вакан ли наш сосед.

— Наполовину. Его мать не отсюда, — уточняет Хильде, будто мне от такого факта станет легче.

— У него длинные волосы?

— Да, но глаза не красные. И я давно его знаю. Он хороший парень, вон, в доме убирался, нашел свои старые игрушки, не оставил их на память, не выкинул, а доброе дело сделал — отдал их в детское отделение.

Я не спорю, хотя ее слова не успокаивают. В конце концов, если бы маньяки не скрывались, притворяясь обычными людьми, то и проблем с их поимкой не возникало бы. Тем не менее запугивать еще и тетю не стоит, в доме достаточно одной паникерши. Приходится молча доесть ужин, мысленно повторяя себе, что наш сосед просто вакан, а не маньяк.

Хильде уезжает на работу, а я, перед тем как подняться к себе, на всякий случай проверяю, заперты ли двери и окна. В моей спальне распахнута только узкая форточка. Тишина угнетает и давит. Но от нее спасает диктор, который позвякивающим голосом Ринды читает книгу. Мне нужно лишь перелистывать страницы и стараться не зевать каждые полминуты.

Не знаю, в какой момент задремала, но просыпаюсь я от лая соседских собак. Диктор даже не позвякивает, отключившись окончательно. Похоже, еще ночь, ведь утром бы уже вернулась Хильде, а снизу слышались бы шаги и возня с кофемашиной.

Собаки постепенно замолкают. Они часто лают даже на тех, кого видели тысячи раз. Да что уж там, и мне частенько доставалась порция их оглушающего лая, если я проходила мимо. Эта мысль проносится в голове, не задерживаясь, но тревога хватается за нее и раскручивает…

Итак, псы лают, если замечают кого-то. Но кто может бродить по ночам? И почему они затихли? Вероятно, тот, кого собаки пытались прогнать, где-то скрылся…

Например, в моем доме.

Хочется стукнуться лбом об стену, чтобы прекратить запугивать саму себя. Сердце бахает в груди громко и быстро. Но двери и окна ведь закрыты, да?

А остановит ли маньяка подобное?

Я стягиваю одеяло, пытаясь дышать глубже, чтобы успокоиться, но тут слышу скрип. Слепота вынудила вслушиваться в звуки дома внимательнее и научила различать даже то, как и какая дверь хлопает. И я уверена в том, что именно сейчас скрипнуло — средняя ступенька лестницы.

Напуганная часть меня уже вопит внутри, и нужно снова успокаивать ее. Все объяснимо, если допустить, что пришло утро. Тогда собаки лаяли из-за людей, спешащих на работу, а ступенька скрипит под ногой тети, вернувшейся со смены. Но доводы не срабатывают, они разбиваются по одной причине…

Хильде всегда обходит скрипучее место, особенно если я сплю. Она морочьи внимательна и знает дом, в котором выросла. Она бы не наступила туда, значит…

Чужак!

Несмотря на то что мой рассудок тонет в ужасе, я нахожу в себе силы шевелиться и ползу к тумбочке по кровати. Трясущиеся руки выискивают нусфон, но натыкаются лишь на книги, на полупустой стакан воды, на блистер таблеток, на бесполезную для меня лампу, провод которой даже не подключен к магической сети. Самого важного нигде нет. Нусфон будто испарился или…

Кто-то забрал его!

Я застываю, потому что по коже пробегают мурашки. Тело реагирует на опасность, которую еще не в полной мере осознал ум. Сомнений не остается, когда по воздуху разливается знакомый свист…

Пальцы сами обхватывают лампу и швыряют ее в сторону звука. Звон и удар импровизированного снаряда то ли об стену, то ли об пол меня не интересует. Главное — свист прервался. Я спрыгиваю на пол и выскакиваю в коридор, однако торможу у самой лестницы и почти вою от отчаяния. Опять спуск. Опять смерть за спиной.

«Ты справишься. Ты в знакомом доме. Ты изучила лестницу!» — уговаривает рациональная часть. Вцепившись в перила, я спускаюсь, сосредоточившись на своих ногах, а не на свисте, который уже несется вдогонку.

Проклятый Ворон играет. Он мог бы поймать слепую девчонку мгновенно, но вместо этого лениво идет по пятам.

Когда ступни касаются пола первого этажа, из меня вырывается выдох облегчения. Справилась! Я быстро двигаюсь по стенке к выходу, натыкаюсь пальцами на ключницу… Пусто! Чтобы открыть дверь, мне нужен ключ, которого нет! Естественно, этот урод забрал его!

Страх душит, но я бегу в зал, спотыкаясь о ковер. Приглушенный смех рядом дает понять, что маньяк видит меня, более того, его забавляет неловкость жертвы. Я боюсь и ненавижу этого урода одновременно, но не останавливаюсь, ощупывая прохладное стекло.

— Куколка-Куколка, — цоканье языка раздается так близко, будто Ворон стоит прямо за спиной, — ты заперта в вольере с хищником.

Я не комментирую дурацкую метафору и дергаю за оконную ручку. Ничего не происходит даже спустя несколько попыток. Очевидно, мерзкий убийца просто не позволит выбраться. Вероятно, он крепко держит створки, а моих сил не хватит, чтобы распахнуть их. Проклятие!

Я снова срываюсь с места, а Ворон смеется над моими попытками спастись. Злость закипает, разгоняя леденящую панику. Вбежав на кухню, я хватаю первый попавшийся нож, а затем отхожу к стене так, чтобы упереться в нее лопатками, и жду.

— Разве можно Куколке играть с заточенными лезвиями? — язвительно интересуется Ворон.

— Я зарежу тебя, если подойдешь! — Фраза выходит более жалкой, чем я надеялась. Голос дрожит, а раздражения не хватает, чтобы быть достаточно храброй и игнорировать ужас, извивающийся внутри.

Ворон молчит. Я не вижу его, но ощущаю запах — сплетенные ароматы деревьев, мха и стали. Его шаги — пар над водой. Они абсолютно бесшумны. Распознать, где он находится, нельзя.

— Что я сказал, Куколка? — В воздухе вибрирует низкий баритон.

Ворон легко перехватывает мои запястья, поднимая их одной рукой, а второй без труда вырывает из пальцев нож. Он наклоняется, упираясь своим носом в мой. Его тело настолько близко, что почти вдавливает мое в стену.

— Нельзя играть с острыми предметами. А что, если ты поранишься? — продолжает Ворон. Его длинные волосы скользят по моей щеке, а шепот щекочет ухо: — Или ты хотела пораниться? Хотела, чтобы я полакомился тобой?

Я пытаюсь вырваться, но тщетно.

— Мне понравились наши догонялки, Куколка, — говорит Ворон, и теперь его дыхание обдает мое лицо. — Будем считать это разминкой, да?

Было бы проще, если бы из его рта вырывалась кариозная вонь, но вместо нее я ощущаю ментол и… кровь. Ну еще бы!

— Хорошая игрушка, сама дала мне в руки оружие, какая умница. Ты будешь послушной куклой?

К моей шее прислоняется холодное лезвие, его острие царапает кожу над пульсирующей веной. Я застываю, лишь бы не шевелиться лишний раз и жалобно всхлипываю.

— О, ты издаешь прелестные звуки, Куколка. — Ворон подается вперед, вжимаясь в меня тазом. — Если постараешься, у меня точно встанет.

То есть эта сволочь собирается не просто убить свидетельницу, а предварительно трахнуть? Ненавижу его! Настолько сильно, что сдерживать слезы отчаяния становится проще. Я сглатываю, стараясь говорить ровно:

— Что тебе нужно?

Ворон касается моего лба губами, но не целует. Он делает так для того, чтобы я могла понять — сейчас он улыбается.

— Мне нужна моя Куколка. И ее сладкая кровь.

— Ты что, вампир?

Ворон хохочет так, будто услышал самую смешную шутку за год. Но, по крайней мере, убирает нож в сторону.

— Ты думаешь, я холодный засранец с драматичными приторными фразочками из сопливых книжек?

— Думаю, ты просто маньяк, который хочет убить жертву.

— Маньяк? Не-ет, Куколка, я кое-что гораздо хуже. Я Ворон…

Я резко выдыхаю, получая подтверждение имени, которым сама нарекла его. Он продолжает:

— …чудовище из чащи Великого леса. — Легко представить, как разгораются его рдяные глаза, как он скалит зубы и ухмыляется, как на его лице отпечатывается зловещее выражение. — И я здесь для того, чтобы насладиться новой игрушкой так долго, как получится. Ведь пока к тебе не вернется зрение, ты не сможешь опознать меня. Пока к тебе не вернется зрение, ты, Мия, будешь моей послушной Куколкой.

Собственное имя, сорвавшееся с губ убийцы, заставляет ладони вспотеть. Оно звучит угрожающе. В висках болезненно пульсирует, а в горле скручивается ком, мешающий воздуху проникать в легкие.

— Что насчет твоего убийства… Я хочу забрать гораздо больше, чем только твою жизнь… — Ворон опять вдавливает нож в мою шею, требуя: — А теперь скажи, кто ты.

— Кукла, — едва слышно отвечаю я. Нельзя спорить с сумасшедшими и монстрами. А Ворон и то и другое.

— Не так… Еще раз. Кто ты?

— Твоя послушная Куколка.

— Вот так, умница, — хвалит он и перебирает пряди моих волос. — Ты подстриглась. Я заметил сразу…

Будто меня волнует, заметил ли маньяк изменения в моей внешности. Ответ — нет! Что действительно волнует, так это нож в его руке.

— Тебе идет новая прическа, — заключает он.

Его пальцы крепче сжимают мои запястья, поднятые над головой и прижатые к стене. Холодное лезвие распарывает кожу на одном из них, и кровь стекает вниз. Ворон делает судорожный вдох и прижимается еще теснее, вминаясь в меня и ловя губами каждую каплю.

— Ты такая вкусная, Куколка. Тобой я делиться не стану ни с кем…

Снова нож. Теперь он царапает щеку. Язык вылизывает ее, а я ощущаю шарики пирсинга на нем с каждым движением. Острие спускается дальше, раня шею, и горячий рот втягивает новую порцию крови.

Мне хочется биться в руках Ворона, мешать, но это все равно бесполезно. Крики и рыдания я тоже сдерживаю, кусая губу. Он не получит от меня никакой реакции. Никакой, даже самой крошечной.

Запах крови перекликается с ее привкусом во рту из-за того, как сильно мои зубы впились в тонкую кожицу. Морок! Я будто помогаю добыть еще больше того, чего Ворон так жаждет! И он явно замечает это, потому что мой жалкий контроль рушится, когда широкая рука обхватывает подбородок, вынуждая запрокинуть голову. Я непроизвольно стону, когда Ворон впивается поцелуем в мои губы…

Глава 5

КУКЛА

Я вздрагиваю и резко выдыхаю, пытаясь понять, что происходит. Только что меня терзал Ворон, а теперь… Первым делом я хватаюсь за свою руку, где он оставил порез, но кожа ровная, без намека на рану или хотя бы шрам. Снова сон? Такой же натуральный, как в больнице… Обычно мне являлся образ с первой встречи, когда глаза еще видели, но эти два раза отличались…

Голова болит так, будто ее сжимает металлический обруч, который к тому же затягивается. Откинув одеяло, я поднимаюсь, потирая виски, и выхожу из комнаты. Слышится жужжание и звяканье кофемашины внизу. Очевидно, вернулась Хильде. Стоит спуститься, как предположение подтверждается.

— Рано ты, — вместо приветствия говорит тетя.

— Голова разболелась из-за кошмара, — уныло бормочу я, нащупывая графин с водой.

Хильде, судя по звукам, роется в верхнем шкафчике, а затем вручает мне блистер с таблетками. У нее частенько случаются мигрени, так что обезболивающих дома хватает. Я принимаю лекарство и соглашаюсь на чашку кофе. Состояние паршивое, так что взбодриться не помешает. А потом хорошо бы зайти в душ и надеяться, что вода смоет даже страх…

— Выглядишь ты так, будто не спала, а марафон бежала, — бурчит Хильде, явно недовольная вялым состоянием несчастной племянницы. — Что снилось-то?

— Как и в больнице. Маньяк, пьющий мою кровь.

— Возможно, реакция на стресс, твои ассоциации и… — Тетя тяжело вздыхает. — Но мы могли бы…

— Не надо, — прерываю я. — Если станет совсем плохо, обещаю, пойду к мозгоправу, а сейчас… Несколько кошмаров после пережитого — не так уж и много. Моя психика неплохо справляется, хоть приз выдавай! Например, огромным лотком мороженого.

Хильде одобряет инициативу. Мы переходим к планам на день. Утром тетя должна выспаться, а после пойдет по своим «подопечным» — местным, которым требуется помощь. Помогать им — это ее личная инициатива, она давно с ними знакома и иногда навещает.

Хильде уходит к себе, а я съедаю приготовленную ею яичницу и иду в душ на первом этаже. На втором есть ванная, но для меня она сейчас неудобна. Перелазить через бортики кажется настоящей пыткой. Первые пару раз я набила себе синяки, а потом чуть не упала. С тех пор предпочитаю исключительно душ внизу. Тут он застеклен, с прорезиненным бортиком высотой меньше моего мизинца. Переступить через него проще простого. Мои вещи остались на ящичке со всякой мелочью, вроде запасного мыла, туалетной бумаги и прочего.

Я быстро обмываюсь и выхожу. Капли воды холодят до мурашек, так что хочется скорее укутаться в полотенце, висящее на крючке. Однако нащупать удается только пустоту… Морок! Наверное, оно упало.

Для удобства и устойчивости я опускаюсь на колени, на мягкий пушистый коврик, впитывающий все больше воды. Мои руки слепо шарят по полу пока вдруг не натыкаются на…

Ладони ложатся на тупые носы какой-то обуви и поднимаются, чтобы изучить высокие ботинки со шнуровкой. Размер слишком большой. Пальцы задевают грубую ткань брюк и впиваются в чью-то ногу…

Ужас мгновенно вгрызается в мои внутренности и усиливается, когда кто-то свистит… Из-за ароматов геля, шампуня и бальзама хуже ощущается другой — запах леса. Но сейчас он становится болезненно отчетливым, наполняя легкие ядом.

— Очаровательно, — Ворон кладет руку на мою макушку, — ты на коленях передо мной. Абсолютно голая…

Я дрожу не столько от прохлады, сколько от паники, вновь врывающейся в сознание и разливающейся льдом по жилам. Она вынуждается оцепенеть, пока чужие пальцы зарываются в мои мокрые пряди и поглаживают так, будто я любимый питомец.

— Готова к играм, Куколка?

Прозвище заставляет дернуться. Это простое движение избавляет от невидимых пут страха. Я отшатываюсь, задевая что-то по пути. Кажется, какие-то чистящие средства, ведь при падении они издают глухой звук пластика. Затылок случайно ударяется об дверь, создавая больше шума, а голову пронзает боль.

Маньяк резко хватает меня и легко поднимает. Я задыхаюсь и почти вишу на нем, едва касаясь пола. Ворон впечатывает меня в стену.

— Мия? — кричит тетя, похоже, с лестницы. — Все в порядке?

Влага с обнаженного тела пропитывает одежду убийцы, пока он вдавливает свою руку в мои губы, не позволяя произнести ни слова. Вместо этого шепот ласкает мое ухо:

— Если кто-то узнает о наших играх, я убью всех, кто тебе дорог. — После угрозы Ворон убирает ладонь, разрешая действовать самостоятельно.

— Мия? — зовет Хильде и, кажется, торопливо спускается вниз.

— Все нормально! — восклицаю я, кое-как сдерживая рыдания. — Просто задела ногой флаконы. Не беспокойся.

— Точно? — с сомнением уточняет тетя.

— Прекрати обращаться со мной, как с беспомощной! — резко отвечаю я.

Хильде явно не хочет вступать в полемику и ретируется. Мне все же не удается унять слезы, и они стекают по моим щекам. Отчаяние горечью остается на языке.

Я превращаюсь в Куклу. И нечего нельзя с этим сделать.

Тихий всхлип, когда маньяк отстраняется. Колени трясутся, словно я вот-вот рухну на пол к ногам проклятого Ворона, но его руки возвращаются… Они скользят по мне змеями. Проводят по животу, сдавливают талию, сминают грудь… Руки всего две, но кажется, будто их сотни… Они словно изучают меня, оценивают товар…

Я стараюсь успокоиться и дышу через рот, когда вдруг понимаю, что Ворон слишком близко. Его язык с пирсингом проходится по моей щеке.

— Послушная Куколка, — бормочет он хриплым голосом и снова слизывает мои слезы, — ты такая умница. Я позабочусь о том, чтобы никто не заметил следов наших игр на тебе.

Вот оно что… Он как-то лечит меня? Потому ран и не осталось? Значит… Значит, ночной визит мне не приснился. Это правда… И в больнице, вероятно, тоже… Не зря маг упомянул колдовство. Возможно, тогда Ворон и правда что-то сделал, чтобы сохранить свою тайну.

— А теперь отдыхай, потому что, когда я вернусь, мы продолжим…

Я охаю, когда Ворон стискивает мою задницу, притягивая к себе. Он прижимается и прикусывает кожу на шее, а затем резко исчезает. Его тепло больше не согревает. Но вместо того, чтобы поскорее взять полотенце и накрыться, я опускаюсь на пол и рыдаю от абсолютной беспомощности перед своим мучителем…

***

Я не чувствую безопасности дома. Осмотреться нельзя, а слух и нюх не настолько остры, чтобы безошибочно угадывать, точно ли вокруг никого нет. Перепуганное воображение то и дело подкидывает образы Ворона, бродящего поблизости или вообще сидящего напротив. Он ведь сраный сталкер, который всегда где-то рядом, всегда смотрит…

Пока Хильде отсыпается после смены, я сижу в гостиной на диване, поджав ноги. Она поднимается днем, и мы обедаем. Вести себя как обычно не получается. Тетя это, конечно, замечает, а я списываю все на плохое настроение. В конце концов и без визитов Ворона у меня вполне веская причина быть недовольной — слепота.

Клянусь, если кто-то скажет, что мне пора полностью смириться, я истыкаю его глаза вилкой и предложу смириться с этим! Поморщившись от собственных мыслей и вымышленного недовольного критика, я отпиваю ягодный чай. Хильде общается по нусфону с Сагой, потому что мне нельзя. Доктор Штрауд до сих пор не разрешает пользоваться этим устройством без особой надобности…

— Она заедет вечером, завтра у нее два экзамена, — сообщает наконец тетя. Слышится негромкий стук — нусфон положили на столешницу. — Можешь побыть тут, дождаться Сагу. Ну, или мы вместе сходим к моим подопечным.

Я знаю, что погибшая соседка была из таких «подопечных», знаю, что помимо нее есть еще старик на инвалидной коляске, по имени Бо, и какой-то парень Хоук с умственной отсталостью. Хильде иногда рассказывала о них. Очевидно, я теперь в каком-то смысле очередная подопечная… Повезло, что тетя — сама доброта, привыкшая помогать.

— Нет, пойду с тобой, — настойчиво хмурюсь я.

Перспектива остаться дома в одиночестве мне не нравится до скрежета зубов. И это при условии, что я действительно буду одна… От того, что Ворон в любой момент может попасть сюда как-то не по себе…

Собравшись, мы с тетей выходим наружу. Я тут же цепляюсь за руку Хильде, а она замедляется. Это позволяет в какой-то мере насладиться прогулкой. Раннее лето выдалось достаточно теплым, в прогретом воздухе ощущаются ароматы цветущих растений и свежескошенной травы. Вероятно, облака не загораживают Инти, потому что чем дольше мы идем, тем явственнее чувствуется жар ее лучей.

Не знаю, куда конкретно ведет дорога, и не могу представить. В детстве меня больше волновал песок во дворе и маленькая лейка, с которой я важно расхаживала по тропинкам сада, поливая цветы вместе с бабушкой. Во взрослом возрасте мне хотелось отдохнуть дома или посидеть с книгой на широких качелях, а затем поболтать с тетей, ну и, конечно, съездить в центр города, чтобы погулять с подругами или посидеть в кафе. Так что знакомство с этим районом ограничивается сравнительно небольшими маршрутами от двух ближайших остановок до родного дома.

Когда мы сворачиваем, я окончательно теряюсь в пространстве и стискиваю руку Хильде сильнее. Под подошвами новеньких кроссовок вместо асфальта оказывается более неровная поверхность с мелкими камешками. Каждый шаг сопровождается легким шорохом, а иногда хрустом. Наконец мы останавливаемся. Раздается скрип старой деревянной калитки, и тетя ведет меня дальше.

Она громко зовет:

— Бо! Это я!

— О! — почти сразу доносится восклицание, за которым следует хлопок. — Я же говорил, что она попозже заявится!

— И ты был прав, старик, — хмыкает голос поблизости.

От неожиданности мои ноги подкашиваются, и я почти повисаю на Хильде.

— Мия? Ты чего? — удивленно интересуется она.

Я качаю головой, выпрямляясь. Проклятый низкий баритон! Кому он принадлежит? И почему так похож на тон Ворона?

— Здравствуйте, — звучит приветствие уже совсем рядом.

— Эйнар! А ты тут что делаешь?

Это наш сосед? Вакан? Точно… Это его я слышала вчера, когда он говорил про… Про игрушки. По позвоночнику ползут мурашки, а я ежусь, изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие.

— Вы как-то навещали мою бабулю, как и Бо с Хоуком. А вчера были в ночь, вот я и захотел помочь. Зайти, правда, не решился, не знал, во сколько вы подниметесь, — объясняет тот.

Хильде тает, рассыпаясь в благодарностях. А мне хочется закатить глаза. Этот Эйнар меня раздражает. Тем не менее мы на какое-то время задерживаемся у старика Бо. Тетя растолковывает ему, как принимать новые таблетки. Мы находимся там так долго, что я, сидя на стуле у распахнутого окна, уже ощущаю прохладное дыхание вечера.

— Скоро закат, — напоминает Эйнар, — а нам нужно к Хоуку.

Нам? Я морщусь, но поднимаюсь и жду, когда Хильде подойдет ко мне. Двигаться самостоятельно нельзя, есть вероятность запнуться о какой-нибудь ковер и распластаться посреди гостиной.

Тетя прощается с Бо, обещая заглянуть, как только сможет, а тот лишь понимающе бубнит что-то о новых заботах Хильде, мол, ясно, почему не забегала. «Новые заботы» — это, разумеется, незрячая племянница… Я делаю вид, что не разобрала слов, а после, наконец ухватившись за тетю, покидаю дом Бо.

Эйнар идет рядом с нами. Он рассказывает Хильде что-то про работу, но я слушаю его вполуха, потому что занята своими мыслями. Все они сводятся к проклятому Ворону. Мозг пытается сверить вибрирующий голос из воспоминаний с голосом Эйнара. Потому и не важно, что говорит сосед, важно, как он это делает.

— У Хоука я тоже давно не была… Беспокоюсь вот, все ли с ним хорошо. У него простенький нусфон, и пару раз я с ним связывалась, но…

— Он мало что скажет, — с пониманием заканчивает Эйнар. — Ничего, теперь я живу рядом с вами и помогу. Можете на меня рассчитывать.

Разумеется, я не телепатка, но все равно почти слышу мысли Хильде о том, какой Эйнар милый юноша. Уверена, она бы еще и посмотрела на меня с укором, мол, а ты его подозреваешь во всяком… Я тяжело вздыхаю, осторожно следуя за тетей.

— Хоук? — Хильде притормаживает и вопит так, что у меня начинает звенеть в ушах. — Хоук? Это я!

Раздаются глухие стуки, а затем хлопок.

— Тетишка! — Звучит так, будто кто-то ведет по стеклу, извлекая противный скрип.

— Хоук! Ты что, искупался в грязи? — причитает Хильде. Она отрывается от меня и идет дальше.

Я же почти задыхаюсь, оставшись без нее в незнакомом месте, и едва не падаю в обморок от ужаса, когда чья-то ладонь ложится на мою поясницу, подталкивая вперед.

— Спокойнее, Мия, это я, — говорит Эйнар, — расслабься, путь прямой до самой лестницы…

Еще чуть-чуть, и меня вырвет от волнения. Либо все это совпадение, либо гребаный Эйнар — Ворон! Иначе какого Морока он говорит то об игрушках, то о лестницах? Однако логичная часть меня все еще ищет оправдания и напоминает, что это просто слова, а у большинства домов есть крыльцо и ступеньки. К тому же все нормально, ведь совсем рядом звучит голос Хильде и невнятная речь Хоука.

Я отказываюсь от руки Эйнара, пытающегося меня поддержать, и поднимаюсь, ухватившись за перила. Сосед же идет позади… Если он пялится на мою задницу, обтянутую джинсами, я выколю ему глаза! Однако любые мысли о мести исчезают, когда я захожу под крышу дома…

В нос бьет запах гнили, и тошнота подкатывает к горлу. Полы скрипят под ногами, а под подошвами чувствуется что-то липкое — возможно, остатки еды или грязи. Следующий шаг дается с трудом, слышится негромкий хруст…

— Кажется, ты только что убила какого-то таракана, — насмешливо комментирует Эйнар.

— Фу! — не выдерживаю я.

— Мия! Стой там, — кричит Хильде. — Эйнар, помоги-ка мне. Предки милостивые, Хоук! Нельзя таскать в дом мертвых животных! Они не оживут, даже если ты будешь пытаться кормить их кукурузными хлопьями!

Я уже жалею, что не осталась дома. Там хотя бы не смердит и не ползают тараканы. Уже начинает казаться, что они забираются под мою одежду… Мерзость! К счастью, тетя уводит меня, а основная вонь исчезает вместе с Эйнаром. Вероятно, он вынес тушу. Не хочется даже уточнять, но я почти уверена, что в гниющей плоти копошатся личинки…

Все еще думаешь, что встреча с Вороном хуже?

Я не отвечаю на собственные дурацкие мысли и с благодарностью принимаю поручение от Хильде. Приятно, что из-за моей слепоты меня все же не считают совсем никчемной. Так что теперь я увлеченно тру столешницы кухонных тумб губкой со средством, пахнущим мыльной сиренью. Ориентиром служат липкие места, по которым поверхность губки проходит с трудом. Наверное, это жир, или масло, или и то и другое. Хорошо, что на мне тетины перчатки.

— Тут всегда так? — уточняю я.

— Нет, если сюда кто-то заходит. Хоук вполне может жить самостоятельно какое-то время, но ему все равно необходима помощь… Ума не приложу, почему его не забирают в специализированное место! — сердится Хильде. — Хотя, кто знает, вдруг там еще хуже…

До меня доносится плеск воды — то ли тетя отжимает тряпку, продолжая мыть полы, то ли это отголоски из ванной, где Эйнар помогает смыть грязь с головы Хоука.

— Он родился таким. Потом ему диагностировали дебильность.

Я прыскаю, но тут же смолкаю:

— Ты серьезно?

Хильде хмыкает:

— А ты думала? Это одна из степеней умственной отсталости. Дебильность, имбецильность и идиотия.

— Оу… Что ж, буду осторожнее подбирать ругательства, — бормочу я. — Так и что это значит?

— Поражение мозга плода, вследствие чего появляется задержка в развитии. Считается, что у Хоука легкая отсталость и он самостоятельный, но…

— Очевидно, это не так.

— Не так. Он добрый мальчик, но многое пережил, — тяжело вздыхает тетя и охает. Я почти уверена, что она разогнулась и потирает спину. — После того как мать убили, Хоук совсем плох стал, так еще и отец его запил. В угаре бил мальчонку почем зря… А я… Я ведь его совсем младенцем помню… Мы с его матерью дружили, а с его дядей …

Хильде резко обрывает слова и шипит:

— Мигрень разыгралась что-то…

— Таблетку?

— Потом приму. Давай закончим с уборкой. Я пока схожу воду сменю, пройдусь-ка тут еще раз…

Я остаюсь наедине с поверхностью, которая хоть и с трудом, но оттирается. Размышления о том, что рассказала тетя, не отпускают. Разум хватается за слово «убили». Но кто? Мне интересны подробности, поэтому, когда раздаются шаги, я осторожно уточняю:

— А как погибла мать Хоука?

— О, жуткая история, — заявляет Эйнар.

Тело мгновенно начинает дрожать, и приходится сдерживать свое желание запустить в него грязной губкой. У меня есть все шансы попасть, если тот заговорит снова…

— Ты только не упоминай красные глаза, — насмешливо просит он.

Я цепенею от ужаса. Догадки о Вороне бомбардируют сознание, и мне хочется сбежать от подозрительного соседа. Но затем я слышу еще один голос. Мужской, ломкий и трясущийся:

— Карсные гваза. Карсные гваза. Карсные гваза.

— Ох, блядь, ты был тут? — удивляется Эйнар. — Нет, Хоук, ничего такого. Ну же, иди, сядь на диван. Тебя скоро расчешут.

— Карсные гваза, — настойчиво повторяет тот, но все же уходит.

— Что это, мать твою, значит? — не выдерживаю я.

— Ты не в курсе? Громкая история была… Его мать убили у него на глазах, как и его дядю. Хоуку было десять зим отроду, и он стал единственным свидетелем. Полицейским он смог сказать лишь про красные глаза. Его мать была обескровлена, а дядя растерзан, но мальчик все твердил про чудовище и красные глаза… Бу!

Я дернулась, выронив губку, а Эйнар рассмеялся:

— Извини, у тебя было такое перепуганное лицо, не удержался. Но это на самом деле жутко. Каждый раз, приезжая к бабушкам на лето, мы с ребятами рассказывали эту историю, собираясь у костра. Эту и еще про ослабший много зим назад магический щит между нами и оравой духов из Великого леса. Тогда куча людей погибла… В Сахеме много зловещих историй, ставших страшилками.

— Я о таких не слышала…

— Скучное же у тебя было детство!

Я морщусь и наконец расслабляюсь, когда тетя приходит на кухню. Закончив все дела, мы прощаемся с Хоуком, а по дороге обсуждаем странного парня.

— Обычно он с нами не играл, но мы хоть и были олухами, все равно жалели этого нелепого человечка. Отец бил его нещадно, Хоук вечно ходил в синяках и ссадинах, с кровью из носа или разбитой губой… — рассказывает Эйнар. — Когда Хильде приезжала к родителям, мы его к ней водили лечиться…

— Да, — подхватывает тетя. — Я так ругалась с отцом Хоука, пыталась напомнить ему, что Свана бы не хотела такой участи для сына. От мальчика и так предки отвернулись, а тут еще и родной отец! Но он не одумался. Потом и сам умер, когда полез пьяным чинить что-то. Зарядом с магических линий бахнуло, считай, изнутри испепелило.

Остальных подробностей мы избежали, потому что нусфон Хильде начинает вибрировать. Сага, оказывается, уже стоит у нашего дома, так что мы ускоряем шаг. А при встрече я с трудом переживаю заигрывания подруги с соседом.

— Вы не упомянули, что живете с красавчиком под боком! — возмущается Сага, уже сидя на кухне и доедая пирог.

Тетя смеется, а я пытаюсь наградить подругу злобным взглядом. Почти уверена, что все равно смотрю мимо… Когда Хильде отлучается, чтобы полить свои драгоценные цветы в саду, я все же решаюсь спросить:

— Сага, помнишь, ты рассказывала в больнице про красные глаза и смерть женщины в этом районе?

— А… Ну да.

— Ты помнишь, что именно там произошло?

— В общих чертах. Ночью в дом кто-то ворвался, убил женщину ударом в сердце и выпустил всю кровь из ее тела. Вероятно, ее брат, который находился дома, пытался остановить нападавшего, но его тоже убили и расчленили тело…

— О предки!

— Ага. Причем все так неровно… Я видела изображения с мфиза13¹³ оттуда, там рваные края и…

— Сейчас съеденный мною пирог окажется на тебе! — предупреждаю я.

— Ладно, ладно! Никакой расчлененки, уяснила.

— Так, и что дальше? Там… Там был мальчик?

— Да, а как ты узнала?

Я коротко пересказываю Саге визит к Хоуку и впечатления от запущенного дома. Она охает и ахает, но продолжает историю:

— Из-за его деб… Мхм… В силу своих особенностей, — исправляется подруга, — он мало что мог сказать. Но утверждал, что видел страшное чудище. Это, возможно, дорисовало уже его воображение, но красные глаза там точно фигурировали.

— Что еще?

— Ну… Я поискала про красные глаза и выяснила, что в разное время в Сахеме и других городах у границы видели людей в масках-черепах. Ничего конкретного, но… Вероятно, это какой-то культ… В любом случае я не копалась дальше, у меня началась сессия, и я забросила поиски.

— А когда ты все сдашь… Ты не могла бы попробовать копнуть поглубже?

— Подруга, ради тебя что угодно. Даже если придется переспать с твоим секси-соседом!

— Извращенка! — смеюсь я. — Он правда секси?

— Высокий, накачанный, с длинными волосами и мужественным лицом… Уф… Мне аж жарко стало.

— Тут просто душно, уйми свои эротические фантазии, — ухмыляюсь я. Но мои губы подрагивают, потому что я все еще думаю о том, кем может оказаться Эйнар, и о том, что очень скоро наступит ночь и наверняка снова явится Ворон…

Глава 6

ВОРОН

Ночь сегодня достаточно яркая — почти половину неба занимает Каламитас14¹⁴. Он должен отражать свет Инти, как и Магна15¹⁵, чей серп замер чуть в стороне, однако огромный спутник Шарана живет своей непостижимой и пугающей жизнью. Сегодня он зловеще-терракотового цвета. Почти уверен, что досужие языки уже сделали из него предвестника скорой гибели нашего мира. Однако подобные разговоры тянутся с Эры богов, а Каламитас все так же вертится где-то неподалеку, иногда терроризируя своим видом людишек.

Тем не менее багряное свечение, залившее пространство, спугнуло многих любителей поздних прогулок. Это раздражает, потому что именно сегодня мой черед охотиться. Хотелось бы завершить это дело как можно скорее, чтобы вернуться к своей Куколке.

По телу проходит непрошенная дрожь, когда я вспоминаю о ней. Мне понравились наши непродолжительные догонялки. Мия оправдала ожидания. Она боролась и сопротивлялась, что делало игру более захватывающей. Конечно, я ждал, что моя Куколка даже в незрячем состоянии попытается улизнуть, но чего я не ждал, так это морочьей лампы, которую она швырнула в меня. Это до сих пор веселит. Как и то, что Мия оказалась достаточно сообразительной, чтобы снова попытаться сбежать от меня через окно. Глупышка. Я не совершаю тех же ошибок.

От воспоминаний об одной из таких лицо кривится, будто в рот попал уксус. Меня никто и никогда не бил по яйцам! Это одновременно больно и унизительно. Стыдно, что я потерял контроль, увлекшись новым для себя вкусом, но больше Куколка не получит шанс вывести меня из строя таким образом.

Несколько раздраженный, я взмахиваю крыльями, поднимаясь чуть выше. Пустые улицы злят. Нужно притащить Королеве подношение, а затем отправиться к Мии, но уже почти половина драгоценной ночи потрачена на поиски хоть кого-то!

Обычно мне нравится летать, но не сегодня, ведь выбор между полетом и играми с Куколкой очевиден. Мысли вновь возвращаются к ней. Она угрожала мне ножом, хотя даже не понимала, куда бить. Ее серые глаза были бледными и тусклыми, они постоянно смотрели мимо или сквозь меня, но она весьма точно вертела головой, ориентируясь на звуки. А еще ее ноздри раздувались, почти как у животного, пытавшегося напасть на чей-то след.

Под клювом я ухмыляюсь. Куколка не теряла времени даром, теперь она точно знает, как пахнет ее Ворон, как он звучит и как ощущается. Внизу живота вспыхивает напряжение. Я бы соврал, если бы сказал, что мне не понравилось прижимать Мию к стене, вдавливаясь в ее тело. Фантазии о том, как мой язык оказывается внутри ее рта, не давали покоя, и я осуществил их… Жаль, что это было слишком…

Ее тело, непривычное к обскуру, обмякло в моих руках, и оставалось лишь зализать ее раны и отнести наверх. Обычно сила не вырывается так беспорядочно… Впрочем, обычно я и не думаю о том, как засунуть в девушку что-то кроме своего члена. Я не слишком изобретателен. В основном из-за боязни того, что лицо кто-то запомнит и однажды узнает меня. Поэтому я предпочитаю получать то, что нужно, а затем испаряться, никогда не пересекаясь с игрушками. В общем, поведение типичного мудака. Сейчас же… Мне многое хочется попробовать с Куколкой…

Но я ни хрена не попробую, если не найду гребаное подношение для Королевы! Утробный рык сливается с разочарованным граем, когда я машу крыльями усерднее, спеша исследовать другой район города. Он ближе к центру, дальше от хвойных деревьев, подступающих к окраинам. Тут мою тень на фоне Каламитаса заметить проще, но выбора особо нет, ждать до рассвета нельзя. Так что я лечу туда, где находится крупнейший ночной клуб Сахема.

Там наверняка уже ловит своих игрушек — «котиков» или «зайчиков» — кто-то из Черепов. Искать разрядку безопаснее там, где меньше шанс быть раскрытым. И так как далеко не все собратья живут в Сахеме, иногда они могут выбираться сюда, как я выбираюсь в соседние города. Хотя не всем из нас нужно искать кого-то на стороне. Волк, например, утверждает, что не ищет девушек для снятия напряжения. Предполагаю, у него есть жена для такого…

Интересно, он трахается с ней дико, подчиняясь обскуру, или нежно и ласково? Если первое, то ему невероятно повезло, потому что не нужно тратить время на кучу игрушек, с которыми нельзя задержаться даже на лишнюю минуту…

Я фыркаю. Это что, зависть к женатику? Попахивает безумием…

Внизу мелькают несколько фигур. Две пьяные девушки в коротких юбках, хихикают, приваливаясь к стене, и стягивают каблуки.

— …пошел он, знаешь куда? — громко говорит одна из них. — Ты супер, а он гандон!

Их смех усиливается. Ясно. Кто-то из них расстался с парнем, и они пытаются развеяться. Я продолжаю путь, но отыскиваю парочку целующихся и компанию молодых парней с дорогими мобилями. Никто из них не подходит. Но то, что тут вообще кто-то есть, вселяет надежду.

Наконец я натыкаюсь на хрупкую невысокую незнакомку в балетках, безразмерной кофте и джинсах. К груди она прижимает кипу бумаг, ее грязные волосы стянуты в хвост, на носу сидят квадратные очки. Учитывая, что сейчас время сессий, нет сомнений в том, что это студентка, вооружившаяся конспектами или чем-то подобным для подготовки к экзаменам.

Она одна и выглядит как идеальная жертва. Я стараюсь незаметно следовать за ней. Какое-то время мы двигаемся дальше по улицам, но чутье меня не обманывает, так что я вовсе не удивляюсь, когда из темного переулка слышу:

— Э-эй! Кис-кис, малышка! Иди к нам!

«К нам» звучит еще более многообещающе. Я вглядываюсь в темноту, замечая три фигуры. Бинго!

— Мне нужно домой, извините, — бормочет девушка. Ошибка номер раз: вступать в диалог с ублюдками.

— Да брось, мы отлично повеселимся! — Один из незнакомцев приобнимает ее за плечи.

От несчастной несет страхом, а от компании мужчин разит жестокостью. Приманка сработала. Она лучшая жертва для них, но всегда есть рыба покрупнее. Точнее птица. И для меня эти мрази — идеальное подношение.

Я приземляюсь на одну из крыш неподалеку, пока не вмешиваясь.

— М-мне… мне надо подготовиться к экзамену и…

— Просто расслабься и получай удово-о-ольствие, — протягивает третий, выходя из тени.

Девушку толкают к стене и вырывают стопку бумаг, которые белыми прямоугольниками рассыпаются по темному асфальту. Короткий визг угасает за ладонью одного из них, второй удерживает свою жертву на месте, а третий расстегивает ширинку…

Мужчины стоят достаточно кучно. Наконец-то! Теперь будет гораздо удобнее…

Я пикирую вниз и резко раскрываю крылья, тенью проносясь у самой земли. Вытянутые лапы цепляют одного, и его тело сбивает подельников наземь.

Когти второй формы острые и крупные, они легко протыкают человеческую плоть, и аппетитный мясистый запах крови растекается по воздуху. Из-за боли мужчина в моей хватке не способен даже орать, ведь обскур обволакивает его голову как мешок, мешая видеть происходящее и издавать лишние звуки.

Я взмываю ввысь и скидываю добычу на крышу. Двое других уже на ногах. Они озираются вокруг и смотрят вверх.

— Что за Морок? — гудит кто-то из них.

Девушка все еще вжимается в стену, всхлипывая и боясь пошевелиться. Оно и к лучшему. В следующий пролет лапы обхватывают сразу двух мужчин. До того, как они успевают понять, что происходит, их головы уже окутывает обскур. Оба почти беззвучно падают на крышу к своему товарищу по несчастью.

Безымянная студентка интересна мне так же, как ей конспекты, которые теперь валяются в проулке, тревожимые ветром. Я проношусь сверху, замечая, как она отмирает и убегает прочь. Более дикая часть меня, подчиненная обскуру, хочет нагнать ее, но несчастная студентка не подходит на роль подношения, а еще она не такая сладкая, как Куколка… Так что остается лишь лениво следить за незнакомкой, пока она не скрывается за подъездной дверью.

Я планирую вниз, к крыше, где остались подношения. Они пытаются побороть давление обскура и стянуть «мешок», но им не удается. Итак, их трое, а Королеве понадобятся только два. Пожалуй, стоит подкрепиться перед тем, как идти к Мии. Ее кровь будет идеальным завершением ужина.

Куколка — мой десерт.

Я приземляюсь, царапая крышу многоэтажки когтями, и цокаю ими, приближаясь к первому схваченному. Обскур вокруг него рассеивается. Жертва вскакивает и мотает головой, будто стряхивая остатки магии. Его мышцы напружинены, сердце колотится, разгоняя кровь. Незнакомец взвинчен и все еще готов бороться. Готов до тех пор, пока взглядом не натыкается на меня.

Я вижу в его глазах отражение алого круга Каламитаса, на фоне которого стоит огромный хищный монстр с вороньим черепом вместо морды и рубинами глаз. Мне некогда наслаждаться ужасом на лице добычи, привыкшей играть роль хищника. Клюв врезается в тело мужчины вновь и вновь, крики заглушает обскур, а горячая кровь наполняет мой рот…

***

Половина ночи прошла. Половина еще впереди… Я надеюсь все успеть, спускаясь в гробницу Королевы. За собой тащу два подношения, которые слабо трепыхаются.

Оба волокутся по земляному полу, негромко подвывая. Говорить им я не позволял, но позволял смотреть. Так что они видят… Видят мою маску, сверкающие алым глаза и кровь их товарища, оставшуюся на клюве. Кислый, почти вяжущий страх напитывает человеческую плоть изнутри. Он усиливается с каждым шагом, все глубже под землю…

Гробница Королевы начинается с узкого коридора, который плавно уходит вниз. Его стены покрыты влажным мхом и лишайником, а в холодном воздухе висит затхлый запах, смешанный с металлическим привкусом крови. Впереди виднеется тусклый свет. Это небольшой магический кристалл, который то ли прорастает из недр, то ли давным-давно был встроен глубоко под землю. Он освещает небольшой круглый зал с колоннами из камня, на которых вырезаны узоры.

Кто-то из добычи протяжно мычит, и сдержать усмешку сложно:

— Кис-кис, малыши, идите к нам, — передразниваю я их обращение к той девчонке. — Просто расслабьтесь и получайте удово-о-ольствие.

Обскур и маска искажают мой голос, он кажется вибрирующим и пугает пленников еще сильнее. Если бы они не обмочились еще при перелете, то сделали бы это сейчас, потому что под подошвами моих тяжелых берцев трескаются кости. Ими усыпан пол. Останки тех, кого поглотила Королева, дробятся без усилий. Иногда мы убираем мусор, но никто из Черепов не отличается особой любовью к чистоте, так что большую часть времени зал выглядит именно так.

Я спешу к массивным воротам. Их поверхность истерзана трещинами, но они все еще охраняют покой Королевы. Сейчас они приоткрыты. Очевидно, в зале находится кто-то из Черепов. Наверняка Сокол. Он самый старший из нас, давно не участвует в жеребьевках для охоты и не выходит на дело с остальными, а просто сторожит Королеву.

Я протискиваюсь в круглый зал, похожий на предыдущий, но значительно больше. Колонны тут массивнее, они держат сводчатый потолок. В его центре вырезан алхимический символ, посередине которого вмонтирован красный кристалл. Свет от него падает прямо на каменный гроб, стоящий на постаменте. Тяжелая крышка приоткрыта, а внутри лежит Королева…

В усыпальнице царит тишина настолько плотная, что я почти могу потрогать ее. Но молчание нарушает Сокол:

— Поздновато, — скрипит он, будто несмазанные дверные петли.

— Каламитас спугнул многих, — фыркаю я, — охотничьи угодья почти опустели.

Сокол без лишних слов берет добычу. Он легко поднимает крупного мужчину и кладет его на крышку гроба. Тот, ощутив ослабление, визжит, будто свинья, и его вопли эхом разносятся по залу.

— Кровь — ключ, мясо — дверь, крик — молитва. Ты дала нам тьму, мы возвращаем плоть. Прими это подношение в знак верности нашим клятвам, Королева. Твоею милостью дышим! — напевно произносит Сокол.

В руках его мелькает серебряный ритуальный кинжал, который вскрывает глотку первой жертвы. Медный аромат становится насыщеннее, а кровь стекает по крышке гроба, капая прямо в приоткрытый рот Королевы.

Я приближаюсь к ней, не замечая второго мужчину, одуревшего от страха. Мне всегда было интересно: когда пробудится Королева? Ее тело кажется сероватым и иссохшим, глаза скрыты натянутой на них костяной короной, а черты лица плохо различимы. Все, что я знаю, — она в черном платье, на ее шее ожерелье с крупным камнем, похожим на рубин, вроде того, что вмонтирован в потолок.

Все Черепа знают, кому обязаны обскуром, все знают, как подпитывать эту силу и зачем она нужна, но никто из нас не видел Королеву «живой». Легенды передаются из уст в уста. Я почти уверен, что большая часть правил выдумана нашими предшественниками, а не самой Королевой. Изредка она «говорит», но это происходит во снах и смутных видениях, вроде тех, что она посылает Соколу и реже Волку.

— Ты до сих пор не разобрался со свидетельницей, — недовольно бурчит Сокол, вырубая оставшееся подношение. Его наверняка раздражают всхлипывания.

— Я в процессе.

— В каком? Если кто-то узнает, тебе придется сбежать, придется жить в Лесу, и ты начнешь сходить с ума. Ты видел череп Медведя у входа? Думаешь, он сам умер? Нам пришлось избавиться от собрата, потому что обскур поглотил его целиком вдали от людей…

— Помню, старик. Но она слепая и пока безопасна…

— Пока, — повторяет с нажимом Сокол. — Сколько продлится твое «пока»? А если маги нападут на наш след? Если тебя заметят и ты не сможешь сбежать, то…

— Я отдам себя обскуру, — непримиримо отвечаю я. — Он уничтожит меня, вот и все.

— Мы и так на грани, на всех нас не меньше дюжины Бездн, почти вдвое больше обычного. Гибель одного из Разведчиков ударит по нам и по Ее милости. — Клюв Сокола обращается к Королеве. Ее губы алые, шея едва заметно двигается, давая знать, что жертва принята. — Если мы потеряем одного из Черепов, будет сложнее, если двух, над нами нависнет угроза, а если трех… Случится катастрофа.

Я морщусь, но не решаюсь прервать старика, хотя и так знаю, что он скажет. То, что всегда говорит.

— Если печати падут, в мир выйдут мо́роки… Люди думают, что он один. Но и я, и ты знаем правду. Бездна не одна. Их множество. И мы следим за ними, чтобы сдержать мороков, не дать им вернуться и призвать того, кто хочет уничтожить мир. Однажды его уже изгнали, но тогда все объединились и были старые боги, а теперь… Теперь мы — последний рубеж между всем живым на Шаране и существом, которое страшнее всего, что ты можешь себе представить, птенец.

Невольно я ежусь. Наверное, единственное подтверждение того, что Королева все еще с нами, — это самое первое видение, которое мы получаем вместе с обскуром. Оно одно на всех. Оно наполнено ужасом, страданиями и отчаянием. Шею сдавливает ошейник, а сотни голосов кричат внутри нас, пока мы стоим на коленях. Перед нами это странное жуткое существо, сплетенное не из тьмы или света, а из неясной пустоты. Оно кажется таким же непостижимым, как сам космос и все неизведанное пространство от Шарана до Древней родины. У этого существа невыносимо синие глаза, взгляд которых вонзается острой мучительной болью. В них заключена целая вселенная, и это вызывает благоговение и животный ужас одновременно…

Мы можем лишь догадываться, что он такое, но знаем точно, что не Каламитас, а именно это существо из видений принесет гибель всему миру…

— Значит, я не сдохну. Угомонись, старикашка.

— Скорлупа, — цедит Сокол. — Ты слишком самоуверенный, как и предыдущий Ворон. Он тоже думал, что справится сам… Не повторяй его историю.

— Было бы проще ее не повторять, если бы вы с Волком рассказали о ней прямо, а не таинственно отмалчивались каждый ебаный раз.

Сокол ничего не отвечает, но предостерегает вновь:

— Эта возня с девчонкой может плохо закончиться.

— Я просто на время получил постоянный источник крови и разрядки, без лишних телодвижений и поисков. А в остальном… Немного поиграю, и все.

— Королева не любит, когда с едой играют, — грубо прерывает Сокол. — Если кому-то суждено умереть от наших рук, чтобы скрыть общую тайну, мы сделаем это. Такова цена. Иногда ради сохранения порядка приходится убивать невиновных. Это жестоко, но и мы не герои. Мы зло, которое призвано сдерживать куда большее зло. Мы убиваем одного невиновного ради спасения сотен, убиваем сотни, ради спасения тысяч…

— Да-да, я в курсе. И мы не должны выдавать себя… Незачем повторять свои патетичные речи, старикашка.

— Ты слушаешь, но не слышишь. Не молодость играет в тебе, а ожесточенность. Ты знаешь, что сломан…

— Я был сломан. Но я жил спокойно. И я не просил об обскуре!

— Никто из нас не просил. Но наши сердца были разбиты, а психика ослаблена, чтобы тьма пропитала нас, сотворив монстров. Не выбирала и Королева свою участь, но она верна миссии, а мы самой Королеве. Мы охотимся на грешников, нарушающих баланс, мы отдаем их в уплату долга. Мы не держим при себе «игрушек». Если та девчонка только свидетельница, убей ее во благо общего дела, а если она подношение — приведи ее в гробницу во благо баланса.

— Это приказ? — холодно интересуюсь я, хотя внутри разгорается пламя ярости.

— Это мой совет как старшего.

— Приму к сведению.

Я разворачиваюсь и иду к выходу. Работа сделана, а спорить с гадким старикашкой настроения нет. Мне нужно к Куколке…

От мыслей о ней испорченное настроение приподнимается, вместе с моим членом. Очень скоро помимо языка внутри себя Мия почувствует и его, но пока нет нужды торопиться. Игры ведь только начинаются…

***

В доме Куколки тишина. Я медленно взбираюсь по лестнице, обходя скрипучее место, которое выдало меня в прошлый раз слишком рано. Чуткий слух улавливает даже едва заметные шорохи, потому отчетливо слышится прерывистое похрапывание Хильде. Она неплохая женщина. Не охота убивать ее, так что надо стараться исчезать до того, как она что-нибудь заметит. Но Мия, разумеется, этого не знает и знать не должна… Пусть считает своего Ворона жутким маньяком…

Я неспешно приоткрываю дверь и прохожу в небольшую спальню. Шаги заглушаются ковролином коричневого цвета. Стены тут из дерева, как и в большей части дома. У окна напротив входа находится письменный стол, слева — книжные стеллажи, заполненные сверху донизу. Но самое главное в этом месте то, что оно пропахло Куколкой. Ее сладостью.

Мия лежит на двуспальной кровати, плед сбился к ногам. Пижамная майка задралась, оголяя мягкий животик. Она не худощавая, но и не толстая, у нее пухлые аппетитные бедра и круглая задница, по которой ужасно хочется шлепнуть…

Я облизываюсь, стягиваю маску со своего лица и потираю щеки, к которым не так давно крепилась плоть второй формы. Рядом с Куколкой потребность в играх растет. Желание увидеть, как она трепещет каждый раз, когда я прикасаюсь к ней, как она проходит путь от боли до наслаждения, нарастает… Но больше всего я жажду, чтобы она принадлежала только мне…

Прицепив маску к поясу, где висит нож, я осторожно сажусь на край кровати. Рядом валяется диктор и раскрытая книга с легендами Кнешеств. Вероятно, Куколка уснула, слушая истории. Может, она не собиралась засыпать, а думала дождаться прихода своего Ворона? Мысль о том, что кто-то может ждать меня, порождает в груди неясное теплое чувство.

И все же я монстр из леса, вершитель судьбы Мии… Убить ее нетрудно… Но… Правда в том, что в играх нет никакой надобности, они лишь своеобразный акт саботажа, позволяющий оттянуть момент убийства.

Разумеется, я убивал и раньше. Это не вызывало во мне никаких чувств, потому что сохранялось понимание, во имя чего все происходит. Но уничтожение грешников для подношений или тех, кто нападает, — одно, а вот избавиться от случайного свидетеля — совсем другое…

Мне необходимо, чтобы Мия ненавидела меня еще больше. Еще сильнее. Возможно, так будет проще уничтожить ее…

Но я не хочу этого, а потому ищу отговорки и новые игры для оправдания собственной слабости. Моя Куколка сладкая, она дает кровь и могла бы однажды потянуться навстречу своему монстру, дать ему нечто большее…

Нет!

Как бы меня это ни бесило, Сокол прав. Стоит убить ее прямо сейчас, но что если… Если позволить своим рукам блуждать по ее изгибам, сжимая и лаская нежную плоть, если покусывать и целовать грудь и пухлую попку, если зарыться лицом между ног Куколки и заставить кричать, ублажая ее языком и пальцами, пока она не начнет умолять о большем?..

Темно-рыжие брови хмурятся, а губки подрагивают. Кажется, моей милой игрушке что-то снится. Или кто-то… Я поглаживаю ее шею и ощущаю ровную пульсацию. Моя ладонь накрывает округлую грудь. На ощупь Мия мягкая и нежная настолько, что внутри не исчезает потребность мять и кусать ее, слизывая капли сладкой крови. Но я бы предпочел продлить свою истому, ведь никогда такого не испытывал и хочу насладиться всем, что способна предложить Куколка.

Черепам и самой Королеве может такое не нравится, и они могут покарать меня, но… Я почему-то уверен, что Мия стоит всех рисков. Пусть во мне говорит лишь охота продлить сладость на своем языке, но… Но. Проклятое «но»!

Жажда обладать Куколкой кажется болезненной, и я не желаю сопротивляться, как не желаю вытаскивать нож и пронзать ее сердце. Поэтому складываю губы трубочкой и начинаю насвистывать старую колыбельную, которая причиняет мне невероятную боль, одновременно смешиваясь с нежным ощущением внутри. Эта колыбельная напоминает Мию. Она тоже вызывает противоречивые эмоции…

Куколка шевелится, негромко постанывая. Мой член напрягается в штанах от одного только звука. Сомнений в том, что после встречи с ней мне снова придется дрочить, нет. Она словно выкручивает мои чувства на максимум, а я могу лишь слабо сопротивляться, пытаясь отрыть свою жестокость и выпустить наружу, чтобы взрастить в Мии ненависть и так оправдать ее убийство для себя…

Во благо Черепов. Во благо Королевы. Во благо немых клятв и долга.

Но не сейчас. Сейчас Куколка медленно просыпается, вслушиваясь в свист. Она приходит в себя, вскакивает, а я мгновенно наваливаюсь сверху и закрываю ей рот рукой. Ноготки царапают мое запястье, вцепившись в него, но она не решается пошевелиться подо мной.

Ее слепые тусклые глаза распахнуты и смотрят мимо. Нос ее раздувается, давая знать: она чует меня, как маленький зверек, чует хищника. А все, о чем я могу думать сейчас, это о ее сладости… О ее губах…

На вкус моя Куколка непозволительно хороша…