Читать книгу: «Преданные сражения»

Победы и поражения Йоханнеса Фрисснера

Если генерал-полковник Йоханнес Фрисснер и не так известен как Эрих фон Манштейн то тому есть много объективных причин. Манштейн был и талантливее, и харизматичнее, и удачливее, да и связей в военных кругах – что было довольно важно – у потомственного военного, сына и воспитанника генералов было значительно больше, чем у отпрыска обычного чиновника. Кроме того звание генерал-фельдмаршала так и осталось для Фрисснера недостижимой мечтой, в отличии от Манштейна… Но все же у обоих этих военачальников немецкой армии времен Второй мировой войны было достаточно много общего. И тот и другой командовали группами армий на южном участке советско-германского фронта, у обоих войска потерпели поражение, что и поставило крест на крайне удачно развивавшейся карьере. Фактически Фрисснер – хотя ему, конечно самому вряд ли понравилось бы такое сравнение – был «маленьким Манштейном» или «Манштейном для бедных».

Но самое главное, что объединило этих двух безусловно талантливых военачальников – и тот и другой написали после войны мемуары, в которых высказали практически одни и те же мысли. Даже названия мемуаров похожи¹: «Напрасные победы» (Verlorene Siege) у Манштейна и «Преданные сражения» (Verratene Schlachten) у Фрисснера.

Становление офицера

История древнего города Хемниц началась когда у брода на реке Кемниц – ими как она именовалась на лужицком языке, на котором говорили местные славянские племена, Каменица, или в переводе Каменистый ручей – в XII веке императором из Саксонской династии Лотарем II был основан бенедектинский монастырь Девы Марии. Вокруг него и вырос город. Расцвет Хемница пришелся отнюдь не Средние ссека, хотя и тогда он уже считался довольно крупным промышленным центром, а на конец XVIII века, когда он стал одним из крупнейших городов королевства Саксония и вошел в число ведущих промышленных центров всей Германии – его называли «Саксонским Манчестером»².

На протяжении всего XIX в. Хемниц быстро развивался и, как следствие, большую роль в его жизни играла строительная отрасль. Именно в ней и работал глава семьи Фрисснеров³, занимавший ряд руководящих постов в строительстве и достигший довольно высокого чиновничьего ранга обер-баурата (Oberbaurat) – старшего строительного советника, т. е. был чиновников средней службы. 22 марта 1892 г. в семье Фрисснеров родился мальчик, получивший имя Йоханнес (Johannes); позже, как это довольно распространено не только в Германии, его стали называть сокращенно – Ханнес (Hannes). В этом не было ничего особенного: например, в Южной Германии часто Йозефом называют Зеппами и никого это не смущает. А вот в случае с Фрисснером в русской литературе возник ряд разночтений. По неведомым причинам переводчики решили перевести его сокращенное (но часто им самым используемой именно в этой форме) имя Ханнес, как Ганс (Hans) – именно под таким именем и вышли его мемуары. То есть результате всех этих перипетий с переводом Йоханнес Фрисснер превратился в Ганса Фриснера…

Будучи выходцем из семьи среднего класса, Ханнеса Фрисснера с молодых лет готовили к тому, что его будущая жизнь будет в той или иной степени связана с государственной службой – то есть ему предстояло стать либо чиновником, либо офицеров на службе у короля Саксонии – на тот момент, с октябре 1904 г., саксонский престол занимал Фридрих Август III Веттин, – подданными которого и являлась проживавшая в Хемнице семья Фрисснеров. Как и другие выходцы из этой социальной группы Фрисснер классическое образование в гимназии, которую успешно окончил в 1911 г., получив столь необходимый аттестат.

В качестве будущей карьеры сам Фрисснер и его семья решили избрать военную службу и 20 марта 1911 г. Йоханнес был принял со званием фаненюнкером в 103-й (4-й Королевский Саксонский) пехотный полк⁴, который дислоцировался в Бауцене – окружном центре королевства Саксония, расположенном недалеко от Дрездена. Звание фаненюнкера (Fahnenjunker) присваивалось претендентам на офицерский чин, которые не получили подготовки в кадетском корпусе, но имели свидетельство об окончании гимназии. После полугода службы, во время которой Фрисснер получил первичные навыки военной службы, он 5 ноября 1911 г. был произведен в фенрихи (Fähnrich), т. е. уже непосредственно в кандидаты в офицеры⁵. Одновременно он был направлен на учебу в Ганноверское военное училище (Kriegsschule), а после успешно окончания курса училища и сдачи соответствующего экзамена, Йоханнес Фрисснер 9 августа 1912 г. получи свое первое офицерское звание лейтенанте (он получил патент на это звание со старшинством с 25 августа 1910 г.; это говорит о том, что во время учебы он показал выдающиеся способности). Одновременно с производством молодой лейтенант принял командование взвода своего полка. 23 сентября 1913 г. Фрисснер был переведен в 1-й батальон 179-го (14-го Королевского Саксонского) пехотного полка, дислоцированного в Вурцене и Лейзинге (недалеко от Лейпцига), где также стал командиром взвода⁶.

1 августа 1914 г. разразилась Первая мировая война и саксонская армия, как составная часть армии общегерманской, была отмобилизована и выступила на фронт. В ходе мобилизации было сформировано значительное количество новых полевых частей (т. н. резервных дивизий и полков) для которых были использованы кадры регулярной армии. В связи с этим и в «старых» полках высвободилось много должностей. Лейтенант Фрисснер получил назначение адъютантом 1-го батальона своего 179-го (14-го саксонского) пехотного полка. Надо отметить, что это назначение показывало отношение начальства к молодому офицеру. Дело в том, что адъютантская должность была как бы первой ступенькой к тому, чтобы в перспективе, получив соответствующую подготовку, стать офицером Генштаба. В те годы адъютант, являлся не личным порученцем какого-либо высокого чина, а исполнял в штабах обязанности офицера, контролировавшего кадровые вопросы – учет, командировки, представления к наградам, отчисления и т. д. Считалось, что служба на адъютантской должности была хорошей подготовкой к будущей учебе в Военной академии и была крайне желательной для продолжения карьеры.

Полк в котором служил Фрисснер и в котором он провел значительную часть войны, вместе со 139-м (11-м Королевским Саксонским) пехотным полком образовывал 47-ю (3-ю Королевскую Саксонскую) пехотную бригаду. В свою очередь его бригада вместе с 48-й (4-й Королевской Саксонской) пехотной, 24-й (2-й Королевской Саксонской) кавалерийской и 24-й (2-й Королевской Саксонской) артиллерийской бригадами образовывала 24-ю (2-ю Королевскую Саксонскую) пехотную дивизию, штаб которой в мирной время размещался в Лейпциге. В составе этой дивизии Фрисснер провел всю войну. Еще до войны – 23 сентября 1911 г. – командиром этой дивизии стал генерал-лейтенант Ганс Круг фон Нидда, который и командовал ею до средину войны; только 5 мая 1916 г. его сменил генерал-майор Рудольф Хаммер – он уже оставался на своем посту до конца войны. 24-я дивизия на протяжении всей войны входила в XIX (II саксонский) армейский корпус. На 17 августа 1914 г. корпус имел следующий состав:

– 24-я (2-я Королевская Саксонская) пехотная дивизия;

– 40-я (4-я Королевская Саксонская) пехотная дивизия;

– 2-й дивизион 12-го (1-го Королевского Саксонского) пешего артиллерийского полка;

– 24-й авиационный батальон;

– 19-й (2-й Королевский Саксонский) обозный батальон;

– 19-й радиобатальон;

22-й (2-й Королевский Саксонский) саперный батальон.

Во время Первой мировой войны корпусом командовали: генерал кавалерии Максимилиан фон Лафферт (с 30 ноября 1913 г. по 20 июля 1917 г.), генерал пехоты Адольф фон Карловиц (с 8 августа 1917 г. по 8 августа 1918 г.), генерал-лейтенант Карл Луциус (с 9 августа 1918 г. по 22 января 1919 г.).

С началом военных действий после проведения мобилизации XIX армейский корпус был включен в состав 3-й (саксонской) армии генерала Макса фон Гаузена и вместе с ней выступил на Западный фронт. Воюя в рядах саксонских частей Фрисснер всю войну провел на Западном фронте, где принял участие в Первом сражении на Марне 5—12 сентября 1914 г., а также в Беге к морю, в 1915 г. – в сражении при Ля-Бассе, в 1916 г. – на Лисе и Сомме. В ходе боев Фрисснер был ранен, а 22 мая 1916 г. был он был произведен в обер-лейтенанты.

Новый – и довольно важный – этап карьеры Фрисснера начался 4 декабря 1916 г., когда он был назначен O1 (по штатному расписанию), т. е. 1-м ордонанс-офицером⁷, в штаб все той же 24й (2-й Королевской Саксонской) пехотной дивизии. Офицер штаба О1 находился в подчинении 1-го офицера Генштаба, т. е. начальника Командной части штаба дивизии, отвечавшего за оперативное планирование и претворение решений командира в жизнь. Непосредственно в обязанности обер-лейтенанты Фрисснера входило подготовка оперативных карт для совещаний командования, ведение дивизионного журнала военных действий и тому подобная вспомогательная оперативная работа. На данную должность уже назначались офицеры Генштаба, но во время войны в них германская армия испытывала серьезный недостаток, в связи с чем на них стали попадать и не имевшие специальной подготовки офицеры, обычно ранее служивших на адъютантских постах в бригадах и полках – такие как Йоханнес Фрисснер.

В марте – июле 1918 г. Фрисснер, в составе совей дивизии, принял участие в крупном Весеннем наступлении германской армии, в том числе и во Втором сражении на Марне. Вообще качества 24-й дивизии командование и разведка англо-французских войск первоначально оценивали как «очень хорошие», впрочем к 1918 г., в связи с большими потерями, эти оценки стали менее восторженными и она уже стала считаться «выше среднего». Но в целом дивизия действовала на протяжении всей войны вполне успешно, а ее солдаты и офицеры получили много наград. Сам Фрисснер за отличия, проявленных в ходе боев на Западном фронте получил довольно приличное – даже по меркам немецкой армии – количество боевых наград. Так он имел:

– Железный крест (Eisener Kreuz) 2-го класса – 15 сентября 1914 г.;

– Железный крест 1-го класса – 19 сентября 1916 г.;

– Рыцарский крест Королевского Саксонского Военного ордена Св. Генриха (Ritterkreuz des Königliches Sächsisches Militär-Stankt-Heinrichs-Ordens) – 27 ноября 1916 г. (несмотря на пышное название «Рыцарский крест» был младшей из четырех степеней этого ордена);

– Рыцарский крест 2-го класса Королевского Саксонского Ордена заслуг с мечами (Ritterkreuz II. Klasse des Königliches Sächsisches Verdienstordens mit Schwertern);

– Рыцарский крест 2-го класса Королевского Саксонского ордена Альбрехта с мечами (Ritterkreuz II. Klasse des Knigliches Sächsisches Albrechts-Ordens mit Schwertern).

Кроме того Фрисснер имел Королевский Прусский Орден Короны 4-го класса (Königliches Preußisches Kronen-Orden IV. Klasse) – он вручался, в основном, не за отличия на поле боя, а за выслугу лет, – а также Черный знак за ранение обр. 1918 (Verwundetenabzeichen, 1918 in Schwarz). Позже – уже во времена Веймарской республики – Фрисснер получил, как и все ветераны Первой мировой войны, Почетный крест фронтовика (Ehrenkreuz für Frontkämpfer).

Служба в рейхсвере и военно-учебном ведомстве

11 ноября 1918 г. Германия заключила перемирия со странами Антанты – Перовая мировая войны закончилась полным поражением Германской империи, которой оставалось существовать еще всего несколько дней. Но немецкая армия не прекратила в одним момент своего существования. Ей надо было сначала вернуться на родину, а уже затем начать демобилизацию и, как следствие, постепенное сокращение. В связи с этим большинство офицеров, и в т. ч. Фрисснер, пока сохранили свои посты. Уже в родной Саксонии

2 января 1919 г. он был переведен обратно в свой старый 179-й пехотный полк, а 2 марта 1919 г. назначен адъютантом 63-й пехотной бригады. 1 апреля 1919 г. он занял пост 1-го ордонанс-офицера в штабе 3-й (саксонской) бригады рейхсвера, которая также именовалась в документах как «пограничная егерская бригада генерала фон Олдерхаузена» (sächsische Grenzjägerbrigade unter General von Oldershausen)⁸.

По условиям Версальского мира, который Союзники вынудили подписать Германию, ей разрешалось иметь вооруженные силы численность всего в 100 тысяч человек, среди которых было лишь четыре тысячи офицеров. Командование новой армии, которая затем получила название рейхсвера (Reichswehr – Имперская защита) могло позволить себе выбирать офицерский корпус из огромного числа офицеров, и здесь предпочтение отдавалось прежде всего офицерам Генштаба или же офицерам, которые показали свои способности в будущем такими офицерами стать. Дело было в том, что все тот же Версальский мир запретил Германии среди всего прочего еще и иметь Генеральный штаб, а также проводить подготовку офицеров Генштаба. (То что без подобной службы ни одна современная армия существовать не может державы-победительницы не волновало!) 28-летний обер-лейтенант Йоханнес Фрисснер, имевший опыт службы в дивизионном штабе, был признан пригодным к службе в рейхсвере, в т. ч. и для использования в будущем в качестве офицера Генштаба. В связи с этим 16 мая 1920 г. он был назначен адъютантом 1-го батальона 24-го пехотного полка временного рейхсвера – т. е. промежуточных вооруженных сил Германии, которые еще предстояло досократить до 100 тысяч. К концу того же года он перешел в 12-й пехотный полк уже сокращенного рейхсвера, а 1 января 1921 г. стал командиром взвода 10-го (саксонского) пехотного полка, штаб которого размещался в столице Саксонии – Дрездене. 1 октября 1921 г. Фрисснер был зачислен в 12-й (саксонкий) конный полк; подобный перевод пехотного офицера в кавалерию может с первого взгляда показаться странным, но только с первого. Дело было в том, в конных полках был некоторый избыток офицерских должностей – правда, лишь по сравнению с пехотными, в связи с чем они и использовались, чтобы иметь возможность повысить квалификацию офицеров, а вернее подготовить офицеров Генштаба, что, как уже говорилось, было категорически запрещено Версальским миром. Так получилось и с новоявленными кавалеристом Йоханнесом Фрисснером, который вместо службы в полку был отправлен учиться на секретные курсы офицеров Генштаба (Führergehilfenausbildung) при штабе 4-й пехотной дивизии, располагавшиеся во все том же Дрездене. 1 сентября 1922 г. Фриснер получил очередное звание ротмистра – все же он числился по кавалерии – с момента присвоения предыдущего звания прошло более шести лет: карьера в Веймарской республики продвигалась крайне медленно.

1 октября 1922 г. Фрисснер успешно окончил курсы в Дрездене, был переименован в капитаны и зачислен в штаб 3-го батальона 10-го пехотного полка (во Фрейбурге), а 1 мая 1924 г. принял командование 5-й ротой своего полка в Дрездене. ротой Фрисснер командовал три с половиной года, а затем командование посчитало что он обладает качествами столь необходимыми для того, чтобы заняться обучение молодых офицерских кадров. 1 октября 1928 г. Фрисснер получил назначение преподавателем тактики (Taktiklehrer) и адъютантом начальника учебной части (Adjutant des Schulkommandeurs) Дрезденского пехотного училища. Тут то и выяснилось что именно в этом и есть призвание Фрисснера, он оказался прекрасным преподавателем – вдумчивым, неторопливым, серьезным, склонным к анализу, и в то же время спокойным, с большой выдержкой. Командование было убеждено, что нашло ему прекрасное приложение усилий, да и саму Фрисснеру подобная служба нравилась, тем более что карьеры в военно-учебных заведениях для среднего и старшего офицерского состава шла достаточно быстро. 1 апреля 1933 г. Фрисснер был произведен в майоры, а 1 октября 1934 г. принял командование 2-м батальоном пехотного полка «Гёттинген»; подобное назначение отнюдь не означало, что командование решило использовать его для строевой службы. Совсем нет, просто в германской армии было положено, чтобы преподаватели и штабных работники время от времени проходили стажировку в войсках: это было обязательным условием для дальнейшего повышения по службе. Вот и Фрисснер через год – 1 октября 1935 г. – получил звание подполковника, а через две недели – 15 октября – вернулся в ведомство военно-учебных заведений, заняв пост начальника учебной группы «Б» Потсдамского военного училища.

Следующее назначение Фрисснера было связано с крупномасштабным перетряхиванием кадров, которое провел Гитлер в сухопутных войсках и центральное военном ведомстве в феврале 1938 г., избавившись от остатков т. н. «военной оппозиции». Был смещен целый ряд старых военных кадров, а их место заняли люди помоложе. 28 февраля 1938 г. генерал-майор Фриц Бранд был назначен начальником 1-й инспекции при начальнике Генштаба сухопутных войск – Инспекции военных училищ (Inspektion der Kriegsschulen), а 1 марта 1938 г. штаб инспекции возглавил Йоханнес Фрисснер, в тот же день произведенный в полковники. На этом послу его и застало начало Второй мировой войны. Здесь надо лишь добавить, что за годы службы в вермахте Фрисснер также был награжден Знаками за службу в вермахте (Wehrmacht-Dienstauszeichnung) 1—4-го классов – его особых заслуг в этом не было, т. к. подобные знаки имели большинство офицеров его возраста.

При проведении мобилизации и соответствующей реорганизации военного управления 26 августа 1939 г. инспекция Фрисснера была преобразована в Инспекцию военно-учебных и тренировочных частей сухопутных войск (Inspekteur des Erziehungsund Bildungswesens beim Heer) при главнокомандующем Армией резерва. Одновременно Фриц Бранд был отправлен в действующую армию, где он принял командование 78-й пехотной дивизией и 1 сентября 1939 г. стал генерал-лейтенантом⁹. Йоханнес Фрисснер же на фронт не попал, он остался в Берлине, став преемником Бранда на посту инспектора.

Пока немецкий войска одерживали свои победы в Польше, Фрисснер занимался подготовкой молодых офицерских и унтер-офицерских кадров. В то же время являясь инспектором, он не был начальником военно-учебных заведений, т. к. не обладал в отношении их командными функциями. В его обязанности входило лишь проведение инспекций, а также контроль за составлением программ и инструкций. Впрочем, так продолжалось не долго и уже 1 февраля 1940 г. должность, которую занимал Фрисснер стала именоваться «начальник военно-учебных и тренировочных частей при командующем Армии резерва (Chef des Erziehungs– und Bildungswesens beim BdE). Подобное изменение имело очень важное значение: в соответствии с ним Фрисснер получил не только инспекторские, но и командные функции и теперь реально возглавил систему боевой подготовки в тыловых частях сухопутных войск.

Хотя вклад Фрисснера в победы вермахта и довольно значителен, но слишком опосредован. Да, он руководил подготовкой молодых офицеров, стараясь привить им инициативу, дать необходимые знания, руководил разработкой планов учебных занятий для новобранцев. Во многом именно ему вермахт обязан тем, что в 1940–1943 гг. получил в качестве пополнения вполне прилично подготовленных солдат и офицеров. И деятельность Фрисснера получила высокую оценку: 14 августа 1940 г. он был произведен в генерал-майоры, а затем также получил Крест за военные заслуги 1-го и 2-го класса с мечами (Kriegsverdienstkreuz II. und I. Klasse mit Schwertern).

Все это так. Но тем не менее, казалось, что на карьере Фрисснера как военачальника можно было спокойно поставить крест. Ведь стремительные и сокрушительные победы вермахта в Польше, в Бельгии и Франции, Югославии и Греции, не имевшие аналогов в мировой истории котлы под Минском, Киевом и Вязьмой проходили без его непосредственного участия. Его не было в числе тех удачливых, увешанных Рыцарскими крестами полевых командиров, за плечами которых были Варшава, Париж, Белград и бескрайние просторы России.

Да и вообще фюрер считал что война на востоке будет завершена еще в 1941-м.

В действующей армии

Конечно же, боевой офицер Йоханнес Фрисснер постоянно пытался получить назначение в действующую армию. Однако до поры до времени все его рапорты об отправке на фронт оставались без ответа. И вот, наконец, 1 мая 1942 г. его усилия принесли результат: генерал-майор Фрисснер получил назначение сражавшейся на советско-германском фронте 102-й пехотной дивизии. На тот момент основными составляющими частями дивизии были:

– 232-й, 233-я и 235-й пехотные полки (Infanterie-Regiment);

– 104-й артиллерийский полк (Artillerie-Regiment);

– 102-й саперный батальон (Pionier-Bataillon);

– 102-й противотанковый дивизион (Panze^ger-Abteilung);

– 102-й разведывательный батальон (Aufklärungs-Abteilung);

– 102-й дивизионный батальон связи (Divisions-Nachrichten-Abteilung);

– 102-й руководитель дивизионной службы снабжения (Divisions-Nachschubführer).

1 июня 1942 г. в состав дивизии был включен 84-й пехотный полк (числившийся в резерве армии и сформированный из 8-го егерского полка), в связи с чем 102-я пехотная дивизия некоторое время насчитывала в своем составе сразу четыре пехотных полка (!) – это если считать по штатам 1944/45 гг. почти две полноценных дивизии. Впрочем, подобная ситуация сохранялась не слишком долго, т. к. 20 июля 1942 г. один из входивших в ее состав полков (235-й пехотный) был расформирован. Ближайшим помощником командира дивизии в вермахте являлся 1-й офицер Генштаба, который возглавлял Командую часть, а также собственно Оперативный отдел и вообще был старший офицеров дивизионного штаба – должности начальника штаба по штатному распиванию в дивизиях вермахта не было положена. Когда Фриснер прибыл в дивизию пост 1-го офицера Генштаба еще с 10 октября 1941 г. занимал майор Оскар Бергер; 8 августа 1942 г. его сменил подполковник Вернер Мюллер.

Дивизия входила в состав XXIII армейский корпус¹⁰ 9-й армии группы армий «Центр» и вела тяжелые позиционные боя в районе

Ржева. В начале июля 1942 г. на этом же Ржевском направлении был фактически заново сформирован XXXIX танковый корпус¹¹. 31 июля 1942 г. в его состав была передана дивизия Фрисснера. Таким образом практически все время командования Фрисснером 102-й дивизией она непрерывно находилась в боях подо Ржевом, приняв также участие в военных действиях в районе Орла, Брянска, Гомеля и Орши. Здесь-то и оказалось, что Йоханнес Фрисснер является не только хорошим военным педагогом, но и – что было довольно не характерно – талантливым полевым командиром.

2—23 июля 1942 г. 12-я дивизия приняла участие в проведении операции «Зейдлиц» (Seydlitz), целью которой было уничтожение советской группировки на Холм-Жирковском выступе (39я армия генерала И.И. Масленников и 11-й кавалерийский корпус полковник С.В. Соколова). Уже 5 июля было замкнуто кольцо вокруг окруженной советской группировки. Дивизия Фрисснера вместе с 1-й танковой (генерал-лейтенант Вальтер Крюгер) и 110й пехотной (генерал-лейтенант Мартин Гильберт) дивизиями составили Западную группу¹² – одной из двух, которым была поручена ликвидация окруженной группировки. 7 июля, после того как к операциям Западной группы подключились части XLVI танкового корпуса и к концу дня окруженная группировка 39-й армии была разделена на две части и начала распадаться. Новым удар был нанесен 11 июля. После провала попытки советского командования деблокировать котел силами 20-й армии, 102-я дивизия с другими частями успешно завершила уничтожение советской группировки. Окончательно сопротивление внутри котла прекратилось 23 июля, прорываться удалось всего 20 тысячам человек. Немцы отчитались перед штабом группы армий в пленении 50 000 человек¹³, уничтожении и захвате 230 танков, 58 самолетов, 760 орудий и минометов. Уже 27 июля 1942 г. Фрисснер получил шпангу к Железному кресту (Spange zum EK) 2-го класса, что свидетельствовало о втором награждении этим орденом.

4 августа 1942 г. в ходе Ржевско-Сычевской операции советские войска нанесли удар силами семи стрелковых дивизий и сильно потеснили части XLVI танкового корпуса. Затем в прорыв пошли две танковые бригады и кавалерийский корпус. Командование 9-й армии бросило закрывать прорыв III танковый корпус, придав ему 102-ю пехотную дивизию. Здесь Фрисснер сражался до октября 1942 г. и в результате, хотя советские войска и отвоевали часть территории, но поставленных перед операцией амбициозных целей – разгромить как минимум 9-ю армию – не добились. Эти бои принесли Йоханнесу Фрисснеру новые отличия: сначала

21 августа 1942 г. вышел приказ о награждении его шпангой к Железному кресту 1-го класса, а 16 октября 1942 г. он был произведен в генерал-лейтенанты.

19 января 1943 г. Фрисснер сменил генерала Карла Гильперта (который взамен получил LIV корпус) на посту командира XXIII армейского корпуса, сражавшегося все на том же Ржевском направлении в составе 9-й армии группы армий «Центр». Здесь Фрисснеру предстояло пробыть весь 1943-й, почти целый год – вернее 11 месяцев. Ближайшими помощниками Фрисснера были его начальники штаба полковник Зигфрид Рашп и сменивший его в июле 1943 г. полковник Гейнц Лангман, а также 1-е офицеры Генштаба (т. е. начальники Оперативного отдела) капитан Дитрих Лемке и – с сентября 1943 г. – подполковник Вернер Рееринк. На тот момент корпус представлял из себя чрезвычайно мощную группировку: 12 января 1943 г. в его составе числились 12-я и 20-я танковые, 86-я, 110-я, 253-я пехотные дивизии. Впрочем, пять дивизий в корпусе было довольно редко, обычно его численность колебалась от трех до четырех дивизий. В Разное время корпус имел следующий состав:

на 4 февраля 1943 г.: 86-я, 110-я, 253-я пехотные дивизии;

на 7 июля 1943 г.: 78-я штурмовая, 216-я и 383-я пехотные дивизии, а также примерно треть 36-й пехотной дивизии;

на 18 августа 1943 г.: 95-я, 134-я, 183-я пехотные, 707-я охранные дивизии;

на 3 октября 1943 г.: 20-я танковая, 134-я, 253-я, 296-я, 383-я пехотные дивизии;

на 3 ноября 1943 г.: 253-я, 296-я, 383-я пехотные дивизии;

на 10 декабря 1943 г.: 56-я, 95-я, 131-я, 260-я, 267-я пехотные дивизии.

Однако бои подо Ржевом уже подходили к концу и наконец Верховное комнадование вермахта 3 марта 1943 г. сообщило: «В ходе планомерного маневра для сокращения линии фронта город Ржев был оставлен». За успехи в боях подо Ржевом 1 апреля 1943 г. Фрисснер был произведен в генералы пехоты, а вскоре его корпус был выведен в распоряжение штаба группы армий «Центр». После недолгого отдыха и получения пополнений штаб корпус в мае 1943 г. был передан в подчинение штаба 2-й танковой армии и переброшен под Орел, где ему пришлось почти четыре месяца вести тяжелый бои с превосходящими силами противника. Войска Фрисснера вполне прилично показали себя в боях на Курской дуге – хотя в целом вся 9-я армия особого успеха не имели. Именно в этих боях Фрисснер зарекомендовал себя отличным корпусным командиром, которому удавалось успешно противостоять более сильному противнику, причем не только уходя в глубокую оборону, но и предпринимая контрнаступления и вылазки. Он был замечен на самом верху, а эти бои принесли ему высокие отличия: 9 июня 1943 г. он был награжден Золотым Германским крестом, а 23 июля 1943 г. – Рыцарским крестом Железного креста. Начиная с сентября 1943 г. корпус в составе 9-й армии все той же группы армий «Центр» с боями отходил из-под Орла в Белоруссию. Его путь проходил через Брянск, Могилев и Бобруйск и сопровождался яростными боями.

17 декабря 1943 г. Йоханнес Фрисснер сдал командование корпусом генералу танковых войск барону Гансу фон Функу, а сам временно принял командование 4-й армией группы армий «Юг» вместо убывшего на лечение генерал-полковника Готгарда Хейнрици. На этом посту Фрисснеру не удалось особо себя зарекомендовать – в эти рождественские дни военный действия на участке 4-й армии шли довольно вяло. А кроме того Фрисснер не имел особой свободы рук и его главной задачей было удержать ситуацию до возвращения Хейнрици, что ему и вполне удалось. 31 января 1944 г., распрощавшись с Хейнрици, он был отбыл в распоряжение штаба группы армий «Север», в ожидании назначение на соответствующий пост.

Именно следующее назначение стало главным трамплином, воспользовавшись которым Фрисснер смог занять пост командующего группой армий. 2 февраля 1944 г. под его командованием в составе группы армий «Север» была сформирована армейская группа «Фрисснер» – Armeegruppe FrieHner, также именовавшая в ряде приказов Nahtgruppe, т. е. группой прикрытия стыка. Войска группы располагались примерно в районе озера Ильмень на территории Эстонии, а ее главной задачей стало прикрытие промежутка между 16-й и 18-й армиями. В целом по сила оперативная группа была численностью примерно в усиленных корпус. Впрочем очень скоро командование группы амий решило провести реорганизацию своего фронта, в результате чего группа «Фрисснер» была влита в оперативную группа «Нарва» (Armee-Abteilung Narwa) и 23 февраля 1944 г. Йоханнес Фрисснер официально стал ее командиром. Теперь уже под его началом оказалась довольно серьезная группировка войск, по численности скорее приближавшаяся в полноценной армии. Оперативная группа «Нарва» имела на 10 марта 1944 г. следующий состав:

командующий: генерал пехоты Йоханнес Фрисснер начальник штаба: подполковник Курт фон Эйнем¹⁴

1-й офицер Генштаба: майор Фридрих Вильгельм Эйхендорф¹⁵

III танковый (германский) корпус СС: обергруппенфюрер СС и генерал войск СС Феликс Штейнер

XLIII армейский корпус: генерал пехоты Карл фон Офен¹⁶ XXVI армейский корпус: генерал пехоты Антон Грассер группа «Берлин» (LIV Армейский корпус): генерал-лейтенант Вильгельм Берлин

2-я зенитная дивизия (район береговой обороны «Восток»): генерал-лейтенант Альфонс Лучны

285-я охранная дивизия (район береговой обороны «Запад»): генерал-майор Густав Адольф Ауффенберг фон Комаров

части армейского подчинения (Armeetruppen)

113-е артиллерийское командование (Artillerie-Kommandeur): генерал-майор Вернер Хойке

454-й корпусной батальон связи (Korps-Nachrichten-Abteilung) 454-й батальон снабжения (Nachschub-Bataillon)

Приданные части (Heerestruppen)

2-й дивизион 84-го артиллерийского полка (ArtillerieRegiment)

3-я батарея 615-го тяжелого артиллерийского дивизиона (schwere Artillerie-Abteilung)

686-й и 695-й тяжелые артиллерийские дивизионы 502-йтяжелый танковый батальон (schwere Panzer-Abteilung) штаб, 2-й и 3-й дивизионы 3-го тяжелого минометного полка (schweres Werfer-Regiment)

штаб 182-го зенитного полка (Flak-Regiment)

292-й зенитный дивизион (Flak-Abteilung)

32-е высшее саперное командование (Häherer Pionierführer) штаб 690-го саперного полка особого назначения (Pionier-Regiments-Stab z.b.V.)

107-й, 121-й, 156-й 505-й, 735-й, 797-й строительные батальоны (Bau-Bataillon)

521-й мостостроительный батальон (Brücken-Bau-Bataillon) 36-я мостостроительная колонна (Brückenkolonne);

2-й полевой штрафной лагерь для военнопленных (FeldStrafgefangenenlager)

полевые спецбатальоны (Feldsonder-Bataillon) Ia, IIb 50-й батальон Имперской рабочей службы (RAD)

9-я и 10-я роты 23-го батальона RAD

752-й армейский противотанковый дивизион (Armee-Pan-zerjäger-Abteilung)

Как советское, так и немецкое командование вполне отдавало себе отчет, что Нарва – это ключ к Эстонии. В связи с этим бои здесь шли особенно ожесточенные: в течение февраля и марта 1944 г. советские войска штурмовали немецкие позиции, неся огромные потери. Но Фрисснер стоял, а таки графа Штрахвица отбивали одну атаку за другой. Лично для Фрисснера результатом этих боев стало награждение 9 апреля 1944 г. Рыцарским крестом с дубовыми листьями.

22—24 июня 1944 г. советские войска обрушились на северный фланг группы армий Центр» и группу армий «Север». Немецкая оборона не выдержала, фронт рушился, командование группы армий «Север» просило резервов или разрешения отступить. Гитлер категорически отказался даже рассматривать вопрос отхода. Он требовал сражаться до последнего солдата. С этого момента судьба командующего группой армий генерал-полковник Георга Линдемана была решена. И, наконец, 3 июля 1944 г. Йоханнес Фрисснер, произведенный 1 июля 1944 г. в генерал-полковники, принял командование группой армий «Север».

С этого момента начинается период боев, которому как раз и посвящены воспоминания Йоханнеса Фрисснера, поэтому останавливаться на них в этой статье смысла нет. Тем более, что текст Фрисснера сопровождается подробными комментариями. В связи с этим пропустив этот – безусловно самый важный в жизни Фрисснера и самый интересный период его жизни – перейдет сразу к финалу его карьеры.

22 декабря 1944 г. Йоханеес Фрисснер, полностью дискредитировавший себя как военачальник в глазах Адольфа Гитлера был заменен генералом Отто Вёлером и зачислен в резерв ОКХ. Как оказалось – уже навсегда: на действительную службу Фрисснер уже не вернулся. Но и пожить на своем малой Родине генералу не довелось: Саксония вскоре оказалась в зоне военных действий, а 5 марта 1945 г. англо-американская авиация практически полностью сравняла с землей его родной Хемниц. Но Фрисснер был уже на Западе, тем более что будучи профессиональным военных он хорошо понимал, что поражение Германии неизменно и Саксония, скорее всего, будет оккупирована советскими войсками. Учитывая, что вся боевая деятельность Фрисснера была связана с боями против Красной Армии, сдаваться ей в плен он не собирался: в то время большинство генералов почему-то считало, что в СССР их не ждет ничего кроме расстрела¹⁷.

Оказавшись на Западе, Фрисснер 8 мае 1945 г. сдался американским властям и был отправлен в лагерь для военнопленных. Потом, как пишет сам Фрисснер, он «скитался по различным лагерям для военнопленных», пока не оказался в Нюрнбергской тюрьме. Она и стала его последним местом заключение, откуда 17 ноября 1947 г. он вышел на свободу Здесь видимо сказалось его прошлое в военно-учебных заведениях и инспекции, и вскоре Фрисснер с головой окунулся в общественную деятельность, главное целью которой было способствовать в освобождении немецких солдат, офицеров и генералов из плена. Впрочем, прежде всего из лагерей Западных союзников – в Советском Союзе деятельность Фриснера, по крайней мере до 1953 г., полностью игнорировали.

Йоханнес Фрисснер стал один из членов-основателей, а в сентябре 1951 г. и председателем Объединения немецких солдат (Verband Deutscher Soldaten). В начале 1950-х гг. его привлекали в качестве консультант к мероприятиями по созданию Бундесвера. Последние годы жизни генерал-полковник Йоханнес Фрисснер провел в благословенной Баварии, в предгорьях Альп, в игрушечной деревушке Байриш-Гмайн, находящейся в непосредственном подчинении муниципалитета Бад-Рейхенхале земельного округа Берхтесгаденская земля правительственного округа Верхняя Бавария. Там же он и скончался 26 июня 1971 г. До 80-летия ему оставалось меньше годаю

В речи над похоронах Фрисснера заместитель командира II корпуса Бундесвера, кавалер Рыцарского креста генерал-майор Франц Пёшль назвал его «выдающимся командиром полевых войск редкого дарования». Пёшль говорил: «Уже во время войны 1914/18 его заслуги были отмечены высшими военными наградами королевства Саксония, а в войну 1939/45 его заслуги в боях в районе Ржева, на Осуге, под Орлом и Курском, на Десне и Днепре были отмечены Рыцарским крестом».

Наконец, в 1956 г. в Holsten Verlag в Гамбурге увидела свет книга мемуаров Verratene Schlachten, т. е. «Преданные сражения». На русском языке в Воениздате она вышла 10 лет спустя – в 1966 г. – как мы уже упоминали, под совершенно неверным названием «Проигранные сражения» и с неправильно написанными именем и фамилией автора. Редактора Воениздата не преминули сопроводить мемуары Фрисснера соответствующей аннотацией, в которой в полном соответствии с традициями советской историографии Второй мировой войны т. ч. указали, что «Сведения, приводимые автором, вскрывают пороки фашистского военного блока и показывают авантюризм военного и политического руководства гитлеровской Германии». Хотя подобны вывод вызывает определенные сомнения.

Тем более что в предисловии доктор исторических наук генерал-майор М.М. Минасян, вполне со знаем дела написал:

«Красной нитью через всю книгу Фрисснера проходят следующие основные положения:

1. Виновниками поражения Германии в минувшей войне являются не германские генералы и не вермахт. «Победа была утрачена потому, – пишет Фрисснер, – что политическое руководство оказалось не в состоянии правильно оценить те последствия, к которым должна была привести эта война». Гитлер виноват в поражении в войне, являвшейся «самодовлеющей войной одного политического вождя». «Многие немцы видели в объединении политического и военного руководства в руках Гитлера гарантию и залог «конечной победы». Однако обе эти функции «не ужились» в Гитлере и не превратились в творческий синтез. В обеих функциях Гитлер оказался несостоятельным»

2. По вопросу о стратегии в войне с Россией между Гитлером и генеральным штабом якобы существовали серьезные расхождения. Такие же противоречия были и между Гитлером и высшими военачальниками – командующими группами армий. Высшим военачальникам было отказано в свободе принятия решений.

3. Вермахт потерпел поражение в Румынии и Венгрии главным образом потому, как утверждает Фрисснер, что тогдашние члены немецко-фашистской коалиции – Румыния и Венгрия – предали Германию. Гитлер же якобы неоднократно отвергал предложения, которые делал ему Фрисснер в целях пресечения предательства и предотвращения катастрофы».

И это действительно так, и в этом Фрисснер, по большому счету мало отличается от других немецких генералов-мемуари-стов. Впрочем, это не слишком важно: ведь мемуары, независимо от того кто был их автором, это всегда субъективная оценка тех или иных событии. И во многом мемуары пишутся для того, чтобы оправдать их автора, или, по крайней мере, выставить в положительном свете. Те же цели преследовал и Фрисснер – он стремился доказать потомкам, что поражения его группы армий в 1944 г. были следствием сложившейся ситуации, а не его некомпетентности. И во многом здесь он был прав. Фрисснер был высоко профессиональным и компетентным командующим. Другое дело, что в 1944 г. превосходство Красной Армии над вермахтом уже не вызывало сомнений: особенно если речь шла о превосходстве в личном составе и военной технике. Да и в качественном отношении вермахт был уже не тот что в 1941 г. Именно в связи с этим и интересны оценки Фрисснером происходивших событий. И отнюдь нет ничего страшного в том, что его точка зрения отличатся от той, что имели советские официальные историки. Он имеет право на них хотя бы потому, что был очевидцем этих событий.

В конце надо заметить, что после распада Советского Союза, мемуары Фрисснера несколько раз переиздавались. Однако во всех случаях это были просто перепечатки издания 1966 г. А тем не менее книга нуждалась в новой редактуре и в новом комментировании. Ведь с момента выхода книги в СССР прошло более 40 лет: за это время историческая наука в области исследования Второй мировой войны ушла далеко вперед, в научный оборот были введены новые документы, и, что очень важно, устоялись новые традиционные переводы различных реалий того времени. Это и привело к тому, чтобы выпустить новое исправленное и дополненное издание воспоминаний Йоханнеса Фрисснера. Здесь несколько уточнен перевод – прежде всего в отношении обозначения названий войсковых частей, военных и государственных учреждений, написания имея и фамилий и т. д. Текст мемуаров сопровождается подробными комментариями, кроме них в книге помещены дополнения – отрывки из мемуаров Отто Скорцени и работу Курта фон Типпельскирха – в также приложения, которые по сравнению с изданием 1966 г. значительно расширены¹⁸.

Кроме того, в данной книге помещен аннотированный именной указатель, который сам по себе является небольшим справочником, дающим возможность получить информацию и целом ряде людей, имена которых Фрисснер упоминает в связи с описываемыми им событиями.

Очень надеюсь, что мемуары Фрисснера станут первой, но отнюдь не последней книгой воспоминаний времен Второй мировой войны, которые будут переизданы в нашей стране в новой редакции с комментариями и научным аппаратом, соответствующим уровню развития исторической науки.

Константин Залесский Москва, 2012 г.

Глава 1
От Балтийского моря к Черному

Я становлюсь командующим группой армий «Север». – Выезд в расположение 16-й и 18-й армий. – Личное письмо Гитлеру и вызов в Ставку. – Разговор без свидетелей. – Совещание с «разбором обстановки». – Последняя попытка восстановить положение. – Смещение с должности. – 20 июля на восточном фронте. – Новое назначение

Вплоть до лета 1944 года во всех боях на Восточном фронте руководимые мною войска, с которыми я прошел путь от командира дивизии до командующего оперативной группой¹⁹, успешно срывали попытки противника превосходящими силами прорвать фронт нашей обороны. Это можно объяснить как высокими боевыми качествами вверенных мне войск, так и чисто личным солдатским счастьем. Все это, и в особенности успех под Нарвой, по-видимому, и явилось причиной того, что Гитлер, несмотря на известную антипатию ко мне, вызвал меня вместе со старшим из подчиненных мне генералов – генералом пехоты Грассером с нарвского оперативного направления в Оберзальцберг²⁰, чтобы возложить на меня новую задачу.

Я не знал, чем мне предстоит заняться, но, очевидно, речь шла о преодолении очередного кризиса. Но где? О положении на других участках Восточного фронта я был информирован крайне поверхностно. К сожалению, тогда существовал принцип, в соответствии с которым каждый командир получал лишь те сведения, которые были абсолютно необходимы для конкретного решения входивших в его компетенцию вопросов. Что же касается действительного положения на фронтах, то оно держалось от нас в секрете. Разумеется, я знал, что противник развернул крупное наступление на фронте группы армий «Центр»²¹ и что вследствие этого южный фланг группы армий «Север» тоже оказался в тяжелом положении. Однако я не знал, что и командующие и штабы обеих групп армий неоднократно требовали отвести группу армий «Север» на рубеж Западной Двины с целью высвобождения сил, необходимых для того, чтобы предотвратить новую катастрофу.

Я был полон решимости отдать все силы выполнению возложенного на меня задания, каким бы оно ни было. После того как Гитлер, начав войну против Советского Союза, вверг немецкий народ в борьбу, в которой решался вопрос о его жизни и смерти, я считал непременным долгом каждого солдата сделать все возможное, чтобы остановить Красную Армию и отбросить ее назад.

Ранним утром 3 июля 1944 г. мы вылетели из Эстонии, однако из-за противодействия авиации противника прибыли в Берхтесгаден только поздно вечером. В ту же ночь Гитлер принял нас. В присутствии тогдашнего начальника Генерального штаба [сухопутных войск] генерал-полковника Цейтцлера, а также начальника Управления личного состава [Верховного командования сухопутных войск (ОКХ)] и своего порученца²² генерала Шмундта Гитлер попросил меня доложить обстановку на Нарвском направлении.

После очевидного успеха наших оборонительных мероприятий в апреле там не произошло «ничего существенного». После доклада меня отпустили. В передней я дождался генерала Грассера, которого заслушали отдельно, после меня. Я все еще не понимал, зачем Гитлеру понадобилось вызывать нас к себе. Было далеко за полночь, когда меня вновь пригласили в кабинет. Гитлер развернул передо мной карту обстановки группы армий «Север», которая вела в то время тяжелые оборонительные бои. Незначительные силы русских продвинулись южнее Западной Двины в направлении Риги. Северный фланг группы армий «Центр» – здесь действовала 3-я танковая армия под командованием генерал-полковника Рейнгардта – уже отводился назад, чтобы избежать охвата. Гитлер спросил меня, какие меры принял бы я в данной обстановке на месте командующего группой армий «Север». Я ответил, что в этой ситуации я бы принял решение всеми имеющимися в распоряжении силами как можно быстрее восстановить связь с северным крылом группы армий «Центр», если нужно, то и наступательным путем, игнорируя уже прорвавшиеся части противника. По моему мнению, главным сейчас было – воспрепятствовать увеличению разрыва между этими группами армий, который открывал противнику путь для прорыва к Риге. А это было бы равнозначно окружению и уничтожению группы армий «Север» и повлекло бы за собой охват группы армий «Центр».

Гитлер согласился с моей точкой зрения и сказал, что она совпадает с решением, предложенным фельдмаршалом фон Клюге²³, мнение которого по данному вопросу он запросил ранее. Он добавил, что штаб группы армий «Север»²⁴ придерживается иных взглядов и предлагает такие мероприятия, которых он, Гитлер, не может одобрить. «В связи с этим, – продолжал он, – я решил произвести некоторые изменения в высшем командном составе группы армий “Север” и назначаю вас, генерал Фрисснер, командующим группой армий “Север” Вы вступите в должность немедленно и примете командование сегодня утром. Мой самолет в вашем распоряжении. Генерал Грассер примет от вас командование оперативной группой “Нарва”».

После этого нас отпустили.

Я выслушал поздравления генерала Грассера со смешанным чувством радости и досады. Чрезвычайность положения позволила мне лишь в общих чертах ориентировать Грассера по наиболее важным вопросам, связанным с моей прежней армейской группой; большей частью они касались расстановки кадров. Я передавал свой прежний пост новому командующему нарвской группировкой с чистой совестью и спокойной душой: он знал положение дел на этом участке фронта так же хорошо, как и я. Тем не менее я очень сожалел, что у меня не было возможности проститься, как это было принято, со своим проверенным в боях штабом и своими войсками, к которым я чувствовал большую привязанность, особенно после суровых, но успешных весенних боев на фронте под Нарвой.

Утром 4 июля на большом самолете «Кондор»²⁵, принадлежавшем Гитлеру, я вылетел на командный пункт группы армий «Север», находившийся в Зегевольде²⁶, к востоку от Риги.

Бывшего командующего, генерал-полковника Линдемана я застал за укладкой чемоданов²⁷. Его уже известили об изменениях в командовании. Мы хорошо знали друг друга. Генерал-полковник Линдеман довольно долго являлся моим начальником.

На следующий день в оставшиеся до отлета Линдемана часы мы успели сделать лишь самое основное из того, что предусмотрено процедурой передачи командования. При этом я впервые узнал детали того предложения Линдемана, которое было отвергнуто Гитлером и которое состояло в отводе войск группы армий к Западной Двине. Кроме того, обстановка на фронте группы армий отличалась от той, которую мне нарисовали в штаб-квартире фюрера.

Превосходящие силы противника готовились в это время начать новое наступление между северным крылом группы армий «Центр» и южным крылом группы армий «Север» в общем направлении на Ригу. Сведения о расположении противника перед фронтом группы армий «Север» ясно говорили о том, что выбрано три основных направления: на южном участке фронта, а также в районе Розиттена²⁸ и в районе Пскова. Было совершенно очевидно, что русские намерены нанести главный удар на участке к югу от Псковского озера, расколоть группы армий пополам и выйти к Риге. Соотношение сил на фронте группы армий было 8:1 в пользу противника²⁹.

На следующий день я вылетел на фронт, чтобы там, на месте, в расположении 16-й и 18-й армий ознакомиться с обстановкой на правом крыле группы армий. Генерал артиллерии Хансен, командующий 16-й армией³⁰, встретил меня на аэродроме. Его я тоже знал очень давно: одно время мы оба преподавали тактику в пехотном училище в Дрездене³¹. Хансен считался способным командующим. Но, к сожалению, он был болен и уже готовился уйти в отставку³², что огорчило меня, поскольку обстановка была критической. Его преемником стал генерал артиллерии Лаукс, который, к сожалению, погиб через некоторое время вместе со своим талантливым начальником штаба полковником Генштаба Хартманом³³. Самолет, на котором они оба летели, был сбит противником³⁴.

Обстановка на фронте 16-й армии была исключительно угрожающей, несмотря на то что I армейский корпус, возглавляемый очень опытным генералом Гильпертом, мужественно отбивал атаки превосходящих сил противника. Уже становилось ясно, что русские, зная о постоянном увеличении разрыва между 3-й танковой и 16-й армиями, переносят направление главного удара дальше на юг и, двигаясь по обе стороны от Западной Двины, стягивают сюда все силы, которые они сумели высвободить.

Положение 18-й армии (командующий – генерал артиллерии Лох³⁵) было также далеко не блестящим. Противник наступал здесь на трех основных направлениях: у Острова, Пскова и Мадоны. Его план – наступлением через Псков на Выру разъединить 18-ю армию и стоявшую к северу от Псковского озера оперативную группу «Нарва» – был очевиден.

Эти выводы, которые были сделаны после ознакомления с обстановкой на фронте обеих южных армий, заставили меня принять все меры к тому, чтобы не допустить прорыва русских к Риге и восстановить связь с соседней 3-й танковой армией.

Однако, несмотря на принятые меры, положение в последующие дни продолжало обостряться, особенно на южном крыле группы армий. К этому следует добавить, что 3-я танковая армия, чтобы избежать охвата, вынуждена была отвести свое левое крыло еще дальше на запад. В результате разрыв между обеими группами армий серьезно увеличился, а южное крыло группы армий «Север» оказалось оголенным и чересчур растянутым. Несмотря на то что для установления связи с 3-й танковой армией были приняты все меры, которые ослабили 18-ю армию и оперативную группу «Нарва» едва ли не ниже всякого допустимого предела, связь установить не удалось.

Русские увеличили численность своих сил на Западной Двине и попытались форсировать реку с юга. Однако упорное сопротивление наших войск не позволило противнику сделать это.

Положение 18-й армии, на которую противник наступал с трех направлений, становилось все более критическим. Она вынуждена была не только передать часть своих сил 16-й армии, которую сильно теснил противник, но и вновь удлинить свой фронт к югу. Это означало увеличение протяженности и так уже сверх всякого предела растянутых фронтов ее дивизий. К этому следует добавить, что приданный 16-й армии литовский корпус СС³⁶ под командованием фон Тройенфельда, введенный в бой под Островом, оказался не на высоте. Несмотря на все эти трудности, 18-я армия продолжала упорно сдерживать натиск превосходящих русских сил, добросовестно выполняя поставленную ей задачу – ни при каких обстоятельствах не допускать прорыва фронта.

Положение становилось все более серьезным. Учитывая совершенно очевидную концентрацию сил русских и будучи твердо убежденным в том, что, несмотря на нечеловеческое напряжение сил всех подчиненных мне войск, улучшить обстановку на фронте группы армий невозможно, я решился 12 июля направить Гитлеру личное письмо следующего содержания:

«Мой фюрер!

Когда 3 июля 1944 г. Вы поручили мне командование группой армий “Север”, обстановка на фронте группы армий “Центр” уже позволяла говорить о серьезной угрозе южному крылу группы армий “Север”. Уже тогда можно было сделать вывод, что противник готовит мощное наступление в общем направлении на запад под прикрытием крупной группировки на рубеже Западной Двины.

Мне было поручено “всеми силами и средствами удерживать прежний фронт группы войск “Север” и в то же время наступательными действиями установить связь с войсками северного крыла группы армий “Центр”.

Когда я прибыл сюда, войска северного крыла группы армий “Центр”, отведенные назад в связи с угрозой охвата, находились в 15 км к северо-востоку от Глубокого. Для осуществления мероприятий, которые представлялись реальными в тот момент, когда на меня было возложено новое задание, а именно – для нанесения контрудара во фланг наступающей группировки противника, то есть в направлении Шарковщины, теперь уже не было соответствующих предпосылок. Не имелось необходимых для этого войск, и к тому же противник, непрерывно наращивая свои силы в районе Друя, Дрисса, Миоры, сковал наши соединения южнее Западной Двины.

Постоянный и все усиливающийся нажим противника на северный фланг 3-й танковой армии явился поводом для отвода группой армий “Центр” своего северного крыла дальше на запад. Вследствие этого опасность расширения бреши между обеими группами армий стала еще более реальной.

Все меры, которые я, учитывая эту опасность, принял с первого дня моего пребывания здесь, чтобы соединить крылья обеих групп армий хотя бы в районе южнее Даугавпилса, не могли дать результата и способствовать стабилизации положения группы армий “Центр”. Не помогла и переброска в район разрыва двух соединении – 225-й и 69-й пехотных дивизий. Поэтому я решил с той же целью снять с фронта оперативной группы “Нарва” дополнительно 61-ю пехотную дивизию и 11-й разведывательный батальон СС³⁷. С ними будет взаимодействовать группа обеспечения стыка под командованием Клеффеля. Она формируется в районе к западу от Даугавпилса и сможет перейти в наступление в общем юго-западном направлении не раньше 14 июля, и то лишь при условии, что этому не помешают ни действия партизан, ни атаки противника на фронте группы армий. Сумеет эта группировка поправить положение или нет – зависит от дальнейшего развития обстановки на северном крыле группы армий «Центр», войска которой в настоящее время подвергаются атакам на многих участках фронта. Представляется, что достичь решающего улучшения обстановки к югу от Двины этой группировке не удастся.

Отвод на промежуточные позиции 81, 93 и 263-й пехотных дивизий, приказ о котором был отдан с целью накапливания сил, осуществляется по плану, однако, как и следовало ожидать, проходит под сильным давлением со стороны противника, который стремится помешать этому. После того как группа армий “Север” была крайне ослаблена передачей двенадцати дивизий группе армий “Центр’, а также вынуждена была постепенно удлинить свой фронт на 200 км, чтобы застраховать от охвата свое южное крыло, оголившееся после событий на северном участке фронта группы армий «Центр», ее оборонительные способности в сравнении с атакующими силами противника уменьшились настолько, что теперь она не сможет справиться с задачей стабилизации фронта ни на восточном, пи на южном участках.

Для поддержки решающих боев на южном крыле группы армий я приказал вывести 126-ю пехотную дивизию с псковского плацдарма. В связи с этим при определенных обстоятельствах, очевидно, потребуется отвести все обороняющиеся на плацдарме войска на уже почти готовую линию укреплений в районе Ирбоски³⁸. Я должен был также приказать оперативной группе “Нарва” выделить для переброски на правый фланг еще одну дивизию. Ввиду сокращения сил на этом участке фронта, я должен оставить за собой право отвести войска назад и с выступа фронта у Нарвы на тактически более выгодный и заранее подготовленный рубеж обороны у Кунды. Осуществление всех мероприятий намечено завершить к 15 июля.

В обобщенном виде я оцениваю обстановку следующим образом.

Противник всеми силами будет пытаться сохранить прежнее направление удара – на Ригу. Это практически означает, что группа армий “Север” будет изолирована. Он уже сейчас ведет наступление крупными силами на второстепенном направлении, стремясь овладеть Даугавпилсом. Если это наступление будет успешным, весь восточный участок фронта группы армий “Север” окажется под угрозой. Учитывая превосходство сил противника, который повсюду использует для прорыва танки, мы не в состоянии обеспечить собственными силами надежную оборону участка к югу от Западной Двины.

Трезво оценивая обстановку, можно сделать только один вывод – для спасения группы армий “Север” необходимо, оставив достаточно сильные арьергардные группы, способные вести сдерживающие бои, отвести армии в следующих направлениях:

– оперативную группу “Нарва” – в направлении Таллина, откуда в зависимости от развития обстановки эвакуировать ее морским путем в Ригу, Либаву или Мемель³⁹;

– 16-ю и 18-ю армии – на линию Каунас – Рига.

Учитывая обстановку южнее Западной Двины, нельзя с уверенностью сказать, возможен ли еще отвод войск группы армий на новые рубежи. Но это необходимо попытаться сделать, потому что в противном случае группа армий “Север” будет окружена, а частично и уничтожена.

Как командующий группой армий “Север”, я считаю себя обязанным довести до Вас, мой фюрер, всю правду о сложившейся обстановке, как бы неприятна она ни была. Это не только мои личные выводы, но и мнение всех моих подчиненных, реально оценивающих положение группы армий я прошел вместе с ними длинный боевой путь и пользуюсь их полным доверием. Я не могу идти наперекор своей совести, я обязан предпринять все возможное, чтобы спасти эти верные делу войска от полной катастрофы. Я считаю необходимым в последнюю минуту отвести войска, чтобы их можно было использовать должным образом для эффективной обороны восточных границ нашего отечества.

Если Вы, мой фюрер, не будете склонны одобрить мою точку зрения и предоставить мне необходимую свободу действий для проведения предложенных мероприятий, то я вынужден буду просить Вас освободить меня от выполнения возложенного на меня задания.

Фрисснер».

Содержавшееся в этом меморандуме предложение казалось мне единственной возможностью предотвратить в последний момент нависшую над группой армий «Север» катастрофу. Само собой разумеется, я полностью отдавал себе отчет в том, что осуществление его будет иметь внешнеполитические последствия.

Финляндия, которая и так уже давно склонялась к выходу из войны, немедленно разорвала бы союз с нами⁴⁰. В результате мы лишились бы столь важных для нас поставок хрома⁴¹. Швеция, вероятно, прекратила бы поставки железной руды⁴². Бесспорно, это явилось бы серьезным ослаблением нашего военного потенциала. Кроме того, возврат прибалтийских территорий значительно усиливал противника.

Однако я не видел иного пути, и моя совесть противилась тому, чтобы вынуждать вверенные мне войска вести бесперспективную борьбу, которая наверняка должна была завершиться изоляцией группы армий. Этот труднейший, роковой вопрос ждал своего решения. Не прошло и суток, как я получил новый приказ Гитлера. Мне предписывалось срочно явиться к нему для личного доклада. Я, признаться, ждал этого. 14 июля я вылетел в Ставку Гитлера в Восточной Пруссии⁴³, отчетливо сознавая, что результатом этой беседы будет мое смещение, если не худшее.

Сразу же после моего прибытия генерал Шмундт дал мне понять, что моим догадкам, по-видимому, суждено сбыться. Фюрер, по его словам, был крайне раздражен моим письмом. Я сказал Шмундту, что готов ко всему, но попросил как можно быстрее позволить мне лично доложить Гитлеру о действительном положении вещей на фронте группы армий и, по возможности, поговорить с ним с глазу на глаз. Вначале Шмундт отказался, так как с минуты на минуту должен был начаться разбор обстановки для большой аудитории. Лишь после того как я заявил, что в случае отказа на него частично ляжет ответственность за жизнь 700 тысяч солдат, он доложил Гитлеру о моей просьбе. Гитлер согласился меня принять.

Через несколько минут между мной и Гитлером состоялся драматический разговор без свидетелей. Гитлер начал в весьма серьезном тоне, заявив мне примерно следующее:

– Генерал Фрисснер, вы прислали мне письмо с угрозами. Я считаю, что, если командир роты, после того как получит от командира батальона приказ, с которым он не согласен, потребует заменить его или подаст рапорт о болезни, это будет выглядеть как самый невоенный из всех невоенных поступков. Что было бы с нами, если бы каждый вспоминал о своей болезни, как только дела начали идти не так, как ему нравится?

Я ответил вначале спокойно:

– Мой фюрер, никаких угроз в моем письме не было. Эго несовместимо ни с моим воспитанием, ни с представлением о солдатском долге. Я отвечаю за жизнь около 700 тысяч солдат, полным доверием которых я, как мне кажется, пользуюсь. Эти люди знают, что я могу потребовать от них самых больших жертв, если это будет продиктовано обстановкой. Но они верят в то, что я не потребую от них ничего, что идет вразрез с моей совестью. Сейчас наступил именно такой момент.

Я ясно вижу что группа армий “Север” будет в самое ближайшее время окружена и по частям разгромлена противником, если мы немедленно не примем решительные меры. Войскам приходится вести борьбу, превосходящую всякие человеческие силы. При этом следует иметь в виду: дивизии теперь уже не те, что в начале войны. Они большей частью состоят из переведенных из обоза солдат или из недостаточно подготовленных контингентов. Если раньше дивизии действовали на фронте от 4 до 6 км, то сейчас им приходится удерживать фронт шириной 20–25 км. О сплошном переднем крае обороны, который я вижу здесь на вашей карте, уже нет и речи. Мы давно ограничиваемся созданием временных оперативных групп на предполагаемых участках прорыва.

С помощью тут же сделанного наброска я объяснил ему тактику действий противника. Одновременно я хотел доказать, что при соотношении сил 1:8 вести оборонительные бои в течение долгого времени нельзя. Если до сих пор это все же как-то удавалось, то причину следует искать в высоком боевом духе немецких солдат, а также в опытности руководства.

– Но сейчас мы дошли до крайности, мой фюрер. Если не будут приняты немедленные и решительные меры, противник в ближайшее время выйдет нам глубоко в тыл. И это откроет перед ним все двери… Понимая все это, я решил довести до вашего сведения свою оценку обстановки, чтобы создать у вас полную ясность о действительном положении. Я хочу, чтобы вы поняли всю правду и поверили мне… Моя оценка обстановки явилась результатом ежедневных поездок на наиболее ответственные участки фронта и обстоятельных бесед с подчиненными мне командирами. Я считал своим долгом лично указать вам, мой фюрер, на всю серьезность создавшегося положения…

Мною руководит не упрямство и тем более не стремление уйти от ответственности, я не намерен также притворяться больным. Я не брошу свои войска в этой роковой, критической ситуации и буду, как прежде, выполнять свой долг, куда бы меня ни направили. Я не цепляюсь за свою должность. Вы можете сместить меня. Вы можете даже расстрелять меня, если хотите. Однако вы не можете требовать от меня, чтобы я сознательно, наперекор своей совести вел вверенные мне войска к неотвратимой гибели.

Все это я произнес, по-видимому, очень взволнованно. Гитлер взял меня за руку и сказал:

– Мой генерал! Я благодарю вас за искренний и ясный доклад, который позволил мне увидеть обстановку на фронте вашей группы армий так ярко и выпукло, как никогда. Обещаю вам помочь.

Разговор был окончен.

Многие были удивлены, что этот разговор не окончился для меня наказанием и не вызвал у Гитлера обычную в подобных случаям вспышку гнева. Я могу объяснить это следующими причинами.

Гитлер был крайне недоверчив ко всем, и прежде у всего к генералам и офицерам Генерального штаба. В контактах с ними особенно ярко проявлялся характерный для него комплекс неполноценности. В их кругу он, по-видимому, чувствовал себя чужаком, а потому вел себя с ними совершенно не так, как в компании своих партайгеноссе⁴⁴. Лапидарная деловитость военных Гитлеру явно не импонировала. Он не умел слушать собеседников и всегда хотел быть в центре внимания, особенно если круг его слушателей был большим. Когда же ему приходилось беседовать с кем-то наедине, он оказывался весьма примитивным. Он не замечал, что нагоняет скуку своими стереотипными фашистскими тирадами, и, по-видимому, понимал, что высшие военачальники намного превосходят его в военных вопросах. Поэтому он противился их предложениям, как бы хороши и блестяще – аргументированы они ни были, и, как правило, становился угрюмым и замкнутым! К этому следует добавить, что он чувствовал себя «избранником провидения». Это чувство укрепилось в нем после внезапных успехов в начале войны и стало особенно острым после того, как одно за другим сорвались несколько покушений на его особу.

Не имело смысла игнорировать все эти вещи. И нам, солдатам, пришлось привыкать к тому, чтобы видеть в Гитлере «вождя». Это помогало добиваться своих целей. Фельдмаршал Модель и я с успехом пользовались такими методами. Мы говорили с Гитлером так, как не осмеливаются разговаривать с вышестоящим командиром. В результате у Гитлера, по-видимому, исчезало ощущение, что его собеседник «проявляет высокомерие».

Выигрыш был обеспечен, если представлялась возможность бить Гитлера его же собственными аргументами, если собеседник напоминал ему о тех временах, когда он сам был солдатом, и при этом умел убедить его в том, что необходимо предпринять определенные действия, которые он сам, как «старый солдат», сможет оценить лучше других. При личных встречах с Гитлером успех одерживал тот, кто умел «проникнуть в его душу», а это удавалось не каждому.

Гитлер производил в то время впечатление человека утомленного и уставшего от всего. До самой последней встречи с ним осенью 1944 года я не замечал той «ненормальности», о которой говорят отдельные очевидцы. Наоборот, он был вполне ясен в выражениях и категоричен в постановке задач.

Его общие разборы обстановки на фронтах звучали вполне убедительно, и у меня никогда не возникало сомнений в том, отвечают ли его высказывания реальному положению вещей. Приводимые им данные о потенциале, в частности об «особом оружии», работа над которым шла полным ходом, казались отнюдь не утопичными, а вполне реальными и в конечном счете помогали сохранять бодрость духа. При этом нельзя не упомянуть, что данные, которые приводились Гитлером, как выяснилось позднее, очень часто брались из фальсифицированных источников, подготовленных его аппаратом.

Нельзя согласиться также и с тем, что Гитлер был ничем не примечательной личностью. Это был, несомненно, весьма незаурядный человек, хорошо знавший историю и обладавший удивительной способностью разбираться в вопросах, касавшихся вооружения. Его оперативные идеи были часто отнюдь не вздорными. Однако ему не хватало масштаба и широты взглядов специалиста, необходимых для реализации этих идей.

После моей беседы с Гитлером, состоявшейся без свидетелей, перед обычной аудиторией начался очередной разбор общей обстановки на всех фронтах войны. В число слушателей входили, как правило, представитель ставки генерал-фельдмаршал Кейтель⁴⁵, начальник Штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта (ОКВ) генерал-полковник Йодль, начальник генерального штаба сухопутных войск Цейтцлер, имевший в то время чин генерал-полковника, начальник Оперативного отдела Генерального штаба генерал Хойзингер, начальник Управления личного состава ОКХ и одновременно шеф-адъютант фюрера генерал Шмундт, а также представители люфтваффе и ВМС в Ставке⁴⁶. Кроме того, обычно на разборах присутствовали референты-специалисты, офицеры Генерального штаба и офицеры для особых поручений.

Совещания с разбором обстановки – для краткости их называли просто разборами – обычно начинались в полдень или вечером. В этот раз мне предоставили возможность обрисовать положение на моем фронте. Гитлер дал начальнику Генерального штаба указание немедленно передать моей группе армий несколько дивизионов штурмовых орудий, пока не будет возможности оказать помощь «свежими войсками».

Конечно, эта помощь была явно недостаточной. Я прямо с совещания вылетел снова на свой командный пункт в Розиттен и тут же собрал командующих армиями. Положение, как и следовало ожидать, еще больше обострилось. Противник все сильнее теснил 16-ю армию, прижимая ее к обоим берегам Западной Двины. Фронт с каждым днем подходил все ближе к Даугавпилсу. 18-я армия в связи с несостоятельностью литовскою корпуса войск СС также попала в трудное положение. Предпринималось все, чтобы воспрепятствовать прорыву противником фронта, ставшего теперь очень узким. Однако это действительно было уже невозможно, и мне пришлось вновь поставить вопрос об оттягивании линии фронта к Западной Двине.

18 июля меня вновь вызвали на совещание в Ставку Гитлера в Восточной Пруссии. Кроме меня здесь присутствовали командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Модель, Геринг и гаулейтер Восточной Пруссии Кох⁴⁷.

Обстановка на фронте группы армий «Центр», как доложил генерал-фельдмаршал Модель, также становилась все более критической. Модель набрался смелости предложить, чтобы моя группа армий передала часть сил для стабилизации его фронта. К счастью, Гитлер не согласился с этим предложением.

Когда я в свою очередь доложил о развитии обстановки на моем фронте и при этом детально обосновал необходимость перенесения линии фронта к Западной Двине, меня внезапно перебил Геринг. «Если бы концентрация сил русских перед южным крылом группы армий “Север” фактически соответствовала характеристике, данной генералом Фрисснером, – заявил он, – моя воздушная разведка, несомненно, уже давно бы доложила об этом». Короче говоря, Геринг хотел преуменьшить опасность, как это он уже неоднократно делал раньше. Я весьма энергично возражал против сомнений в достоверности моего доклада. Ведь, в конце концов, мои сведения о группировке сил противника в значительной части основывались на донесениях 1-го воздушного флота, которым командовал опытный и энергичный генерал Пфлюгбейль, тесно сотрудничавший со мной. Гитлер тоже вмешался и поддержал меня, признав мою правоту.

Малоутешительным итогом этой беседы было выделение для моей группы войск «заградительного отряда», который должен был воспрепятствовать прорыву противника на Ригу через «брешь в вермахте», как выразился Гитлер.

Во время разбора обстановки между гаулейтером Кохом и генерал-фельдмаршалом Моделем произошел бурный словесный поединок. Кох доложил о строительстве укрепленных оборонительных рубежей в Восточной Пруссии, которое он начал без участия военных специалистов, по собственному почину. Генера-фельдмаршал Модель подверг критике совершенно ошибочное расположение укреплений. Этот спор в конце концов был улажен Гитлером.

Возвратившись в тот же день на фронт, я увидел, что положение нисколько не улучшилось. Противник вел по всему фронту непрерывные атаки многократно превосходящими нас войсками. Главные силы 43-й советской армии подошли к редким позициям боевого охранения нашего растянутого и фактически оголенного южного крыла. Широкая брешь между 3-й танковой армией и войсками южного крыла группы армий «Север» по-прежнему оставалась открытой. Никакой помощи в течение нескольких последующих дней нам оказано не было, и я снова (уже в который раз) решил доложить Гитлеру, что никаких средств для предотвращения прорывов, не говоря уже о подавлении противника, у меня нет. Окружение группы армий было, по всей видимости, вопросом нескольких дней или недель. Я сослался на свой меморандум от 12 июля.

23 июля во второй половине дня я получил из Ставки Гитлера телеграмму следующего содержания:

«Главнокомандующим группами армий “Север” и “Южная Украина” следует немедленно поменяться должностями. Сим присваиваю генералу пехоты Фрисснеру звание генерал-полковника.

Адольф Гитлер».

Так завершилась еще одна глава моей командной деятельности в этой войне. Я прощался с подчиненными, испытывая чувство внутреннего облегчения и сознавая, что я ни в чем их не обманул. Я даже склонен был думать, что мой преемник, генерал-полковник Шёрнер, сумеет лучше меня решить трудные задачи.

К сожалению, события, происшедшие после моего ухода из группы армий «Север», полностью подтвердили мои наихудшие прогнозы. Группа армий в конце концов была окружена, в результате чего оказались потерянными ценные войска, прежде всего танковые соединения, нехватка которых так остро ощущалась позднее во время боев в Германии и, в частности, в Восточной Пруссии. Вскоре из остатков группы армий «Север» была образована группа армий «Курляндия»⁴⁸.

В довершение всех несчастий в самый разгар этого кризиса произошло покушение на Гитлера. Я хочу заранее подчеркнуть, что до дня покушения я ничего не знал о намерениях заговорщиков и не замечал каких-либо признаков готовящегося переворота.

20 июля в полдень в мой рабочий кабинет неожиданно зашел мой начальник штаба генерал-лейтенант Кинцель. Он был бледен и взволнован.

– Только что звонили из Берлина, – доложил он. – У телефона был полковник граф Штауффенберг.

– А кто такой Штауффенберг? – спросил я. – Мне он не знаком.

– Штауффенберг является теперь начальником штаба у генерал-полковника Фромма, – ответил Кинцель.

– Нет, вы ошибаетесь, начальник штаба у Фромма – генерал Кюне⁴⁹.

– Нет, это так, – настаивал Кинцель. – Граф Штауффенберг сменил Кюне⁵⁰. Он сообщил мне, что фюрер стал сегодня жертвой покушения. Он убит. Отныне следует подчиняться только приказам генерал-полковника Бека. Я должен оставаться у телефона, так приказал мне Штауффенберг. Он сказал, что Бек сию минуту будет говорить сам. В этот момент связь прервалась.

– Все это выглядит довольно странно, – рассуждал я – Генерал-полковник Бек давно в отставке. – И обратился к Кинцелю: – Немедленно выясните положение либо в ОКХ, непосредственно у начальника Генерального штаба, либо в ОКВ.

В эту минуту раздался телефонный звонок. Я услышал голос генерал-фельдмаршала Кейтеля: «Фюрер жив! Он сам обратится по радио к немецкому народу».

Мы с тревогой ждали выступления Гитлера. Все были в подавленном настроении. Всех мучила мысль: как это известие отразится на наших фронтовых делах?

Прослушав передачу, я направился в войска, чтобы посмотреть, какую сенсацию это вызовет среди них. Повсюду, куда я приезжал, – в штабах, на передовой и в тылу – мнение было одно: люди осуждали заговорщиков. До поздней ночи повсюду спорили о покушении; говорили не столько о мотивах, сколько о самом происшествии и его результатах. Рисовали возможные последствия, которые повлекло бы за собой удавшееся покушение. Говорили о крушении фронтов, о прорыве Красной Армии, о хаосе, который это вызвало бы в Германии. Кроме того, у каждого перед глазами стояло требование, сформулированное нашими противниками на конференции в Касабланке в январе 1943 года, – требование безоговорочной капитуляции⁵¹.

Покушение привело к весьма опасному явлению – недоверию, в особенности к высшим военачальникам. Это недоверие усугублялось к тому же безответственным поведением «политических офицеров» – представителей нацистской партии в войсках⁵². Они не нашли ничего лучшего, как заниматься разжиганием страстей и доносами. Это приняло характер трагедии, особенно после того как началась инспирированная высшим нацистским руководством волна арестов, жертвами которых стали, в частности, опытные офицеры Генерального штаба⁵³. Тем самым в это наиболее кризисное время всему руководящему аппарату армии был нанесен непоправимый ущерб. Серьезно пострадал авторитет немецкого командования и в глазах наших союзников.

24 июля 1944 г. я, выполняя приказ, вылетел тем же самолетом, которым прибыл мой преемник, в Ставку Гитлера в Восточной Пруссии. Таким образом, я имел возможность встретиться с Гитлером почти сразу после покушения. Он вошел в конференц-зал в сопровождении оставшегося невредимым генерал-фельдмаршала Кейтеля, генерал-полковника Йодля, у которого на голове была повязка, а также вновь назначенного начальником Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковника Гудериана.

Гитлер выглядел мрачным. Ранения, полученные при взрыве бомбы, были едва заметны, однако правая рука висела на перевязи.

Когда я доложил в своем прибытии, он приветствовал меня неожиданно любезно и благожелательно. Он сказал, что я не должен рассматривать смену командования как проявление недоверия ко мне. Напротив, он мне верит и, по сути дела, не возражает против моего оперативного плана. Однако, учитывая внешнеполитические последствия этого плана – потеря Финляндии, Прибалтики и Швеции, – он, по его словам, не мог решиться на его осуществление. Гитлер сказал, что я должен понять, почему в этой критической обстановке он пускает в ход свои последние козыри. Именно таким последним козырем был генерал-полковник Шёрнер, который однажды уже помог ему в отчаянном положении на юге.

Передавая командование группой армий «Южная Украина» в мои руки, Гитлер в порядке инструктажа сказал: «Относительно политического положения в Румынии можете быть совершенно спокойны. Маршал Антонеску искренне предан мне. И румынский парод, и румынская армия идут за ним сплоченно, как один человек».

Главной моей задачей было укрепление правого крыла фронта группы армий «Южная Украина» с тем, чтобы русские ни при каких обстоятельствах не могли прорваться вдоль Дуная и изолировать мою группу армий от группы армий «Ф» генерал-фельдмаршала фон Вейхса, действовавшей на Балканах. Гитлер считал, что в настоящее время русские не будут наступать на фронте группы армий. Все свои силы они сосредоточили сейчас против группы армий «Центр».

Эти инструкции Гитлер давал мне по карте обстановки.

Посмотрев на нее повнимательнее, я заметил, что, вероятно, следует учесть возможность удара противника в направлении с севера на юг по группе армий «Южная Украина», а не на южном ее фланге в районе устья Дуная. Ведь в настоящий момент противник в результате наступления против групп армий «Центр» и «Северная Украина» далеко продвинулся на запад и угрожал открытому северному крылу группы армий «Южная Украина».

– Если бы я был русским командующим, – сказал я Гитлеру, – я бы направил часть своих сил во фланг группы армий «Южная Украина» и, используя рокадные дороги между Прутом и Серетом, ударил бы по открытому северному флангу группы армий, блокировав тем самым переправы через Прут. В результате и главные силы группы армий «Южная Украина» оказались бы окруженными. Считаю, что уже сейчас необходимо принять на этот случай соответствующие меры.

Мои возражения не были приняты Гитлером. Он не дал мне полномочий и на своевременный отвод за Прут выступающего далеко в сторону наподобие дуги фронта группы армий в случае реальной угрозы русского наступления с севера во фланг группы армий. Он заявил, что, прежде чем ставить такие требования, я должен ознакомиться с обстановкой на месте.

Перед докладом Гитлеру я имел продолжительную беседу со вновь назначенным начальником Генерального штаба генерал-полковником Гудерианом. Я рассказал ему о серьезном положении группы армий «Север» и о последствиях событий 20 июля на фронте. При этом я замолвил слово в защиту моего бывшего начальника штаба генерал-лейтенанта Кинцеля, которого открыто подозревали в соучастии в заговоре. Я сказал, что, будь это так, я обязательно заметил бы это. Гудериан почувствовал явное облегчение, когда я заверил его в том, что Кинцель не участвовал в заговоре. Он попросил меня сказать об этом лично Гитлеру после разбора обстановки.

Глава 2
Румынский сектор театра военных действий

На новом месте. – Состав и структура командования группы армий. – Я вступаю в должность. – Линия фронта и группировка сил. – Перевод дивизий на другие фронты. – Первые поездки в войска. – Наблюдения и выводы

Итак, меня посылали на фронт, на котором якобы «ничего не случилось» или, как пишет Гудериан в своей книге, «царила абсолютная тишина».

Утром 25 июля я вылетел к новому месту назначения. Это был великолепный, хотя и небезопасный, полет. Мы приземлились на небольшом аэродроме Тыргул-Окиа в восточных отрогах Карпат.

Для встречи сюда прибыл 1-й офицер Генштаба штаба группы армий «Южная Украина» полковник Генштаба фон Трота. Он временно исполнял обязанности начальника штаба до приезда генерал-майора фон Грольмана, который должен был вскоре прибыть в расположение группы армий⁵⁴. Прежний начальник штаба генерал-майор Венк был отозван в распоряжение Генерального штаба, где ему предстояло занять должность начальника Оперативного отдела.

Одновременную замену командующего и начальника штаба группы армий отнюдь нельзя было назвать удачным решением.

На автомашине мы добрались до штаба группы армий. Он находился в горном курорте Слэник⁵⁵ в Восточных Карпатах, расположенном в очень красивом месте. Я был поражен, увидев мирный ландшафт, маленькие деревушки, по которым еще не прошлась война. Все выглядело удивительно мирно. В парках курорта прогуливались румынские офицеры со своими дамами. Это непривычное зрелище вызвало у меня горькое чувство.

Мне была отведена небольшая дачка. Здесь жил и мой предшественник генерал-полковник Шёрнер. Рабочие помещения оперативной группы штаба располагались в большом курортном отеле.

Для работы это было чрезвычайно удобно, если бы не частые налеты авиации противника. Другие отделы штаба группы армий были рассредоточены по соседним зданиям и даже населенным пунктам.

* * *

В связи с тем что не только у гражданских лиц, но даже у военных нет достаточно ясного представления о группе армий, я считаю целесообразным дать некоторые пояснения.

Группа армий имеет в своем составе несколько полевых и танковых армий. Полевая армия состоит, как правило, из 2–4 армейских и танковых корпусов. Корпус насчитывает 2–3 дивизии, в том числе 1–2 танковые.

От случая к случаю, по оперативно-тактическим соображениям или для облегчения управления войсками, несколько крупных соединений в пределах одной группы армий могут быть объединены в армейскую группу.

В момент принятия мною командования немецко-румынски-ми войсками в моем распоряжении находились две немецкие и две румынские армии⁵⁶ в составе 44 дивизий общей численностью около 900 тысяч человек, включая и личный состав тыловых частей.

Мозг группы армий – это ее командование, во главе которого стоит командующий в чине генерал-полковника или генерал-фельдмаршала.

Это высший военачальник в сухопутных войсках. Он несет полную ответственность за боевые действия и за снабжение своих войск.

В своей работе командующий группой армий опирается на начальника штаба (офицер Генерального штаба в чине генерала), который является его непосредственным советником и помощником в оперативных вопросах.

Начальнику штаба подчиняется штаб группы армий, в состав которого входили:

– оперативная часть;

– часть обер-квартирмейстера;

– адъютантура⁵⁷.

Каждая из этих частей делилась на отделы, отделения и группы, во главе которых, за исключением Адъютантуры, стояли офицеры Генерального штаба.

Кроме этого, имелись еще специальные службы, которые работали на связи с Оперативным отделом штаба. Сюда относятся отдел начальника войск связи, отдел начальника инженерных войск, отдел начальника военно-транспортной службы и, наконец, отдел особых поручений. Оперативный отдел решал в основном все вопросы руководства войсками, их обучения и организации. К вопросам командования относится и такая важная сфера деятельности, как разведывательная служба, которой занимался Отдел разведки и контрразведки (Ic).

Часть обер-квартирмейстера решала вопросы снабжения и подвоза, т. е. продовольственного снабжения, обеспечения вооружением, боеприпасами и разного рода военным имуществом, а также занималась вопросами медицинской и ветеринарной службы, всевозможными воинскими перевозками, полевой почтой и решала другие административные задачи.

Адъютантура вела личные дела офицеров, унтер-офицеров и рядовых. В ее компетенцию входили также вопросы замены личного состава, решаемые в контакте с тыловыми организациями, представление к наградам, вопросы, связанные со службой военных священников, юридические вопросы и т. д.

Руководители отделов и групп постоянно докладывали о состоянии дел в своих сферах начальнику штаба, который в свою очередь докладывал все основные вопросы командующему и получал от него необходимые указания, которые он затем оформлял в виде соответствующих приказов по войскам. В случае необходимости начальник штаба решал и вопрос о том, кто из его подчиненных должен докладывать непосредственно командующему.

Применительно к гражданским условиям командование группы армий по кругу решаемых им задач соответствует примерно министерству. Для работы командования необходимы 300–400 рабочих помещений⁵⁸, которые во фронтовой обстановке не всегда удается обеспечить. В связи с этим различные отделы, группы и отделения приходится размещать отдельно друг от друга. В большинстве случаев они находятся в разных населенных пунктах.

Работа в штабе группы армий на фронте не прекращается ни днем, ни ночью. Основная работа идет ночью, так как все донесения и запросы армий, которые должны быть обработаны для доклада вышестоящим инстанциям и для дачи указаний нижестоящим начальникам, поступают вечером. Днем командующий находится, как правило, в первом эшелоне своих войск. В остальном его время полностью занято планированием, совещаниями, отчетами, телефонными переговорами и заслушиванием докладов.

На мой взгляд, этот беглый обзор должен отчасти помочь уточнению неясных или даже ошибочных представлений о работе командования группы армий.

* * *

25 июля я принял командование группой армий. О положении на фронте меня очень быстро информировали работники штаба. Особую ценность для меня в смысле ориентации представил доклад 1-го офицера Генштаба штаба группы армий полковника Генштаба фон Трота, который подробно рассказал мне предысторию группы армий. Ниже я позволю себе воспроизвести часть его доклада.

«Группа армий «Южная Украина» была сформирована на базе группы армий «Юг» генерал-фельдмаршала Манштейна и группы армий «А» генерал-фельдмаршала фон Клейста. После тяжелых боев зимой 1943/44 и весной 1944 гг., в ходе которых мы понесли большие потери, 6-я армия (казалось, ее преследовал злой рок), заново сформированная после разгрома под Сталинградом, была вторично разбита, на сей раз на южном крыле Восточного фронта. Турецкие газеты писали тогда о полном крушении южного крыла немецкого фронта и о неминуемой потере Балкан в результате этой катастрофы. В апреле 1944 г. группе армий «Южная Украина» удалось наконец стабилизировать фронт на рубеже Днестра и далее по линии Кишинев, Яссы, северо-восточные склоны Карпат⁵⁹. Благодаря высокой боеспособности немецких войск и весьма энергичным мерам в тыловых районах, которые принял бывший командующий генерал-полковник Шёрнер, новый рубеж обороны был укреплен в течение лета настолько, что оказалось возможным не только отражать постоянно усиливающиеся удары русских, но и перейти на отдельных участках в контрнаступление. В этих боях противнику был причинен чувствительный урон, а немецкие войска вновь подняли голову. Это последнее обстоятельство имело очень важное значение, если учесть неустойчивость румын и их нежелание продолжать войну.

Не нужно много говорить о том, насколько важна для нас была позиция обеих стран, лежащих в тылу южного крыла фронта, – Румынии и Венгрии. Через них проходили все наши коммуникации, кроме того, мы делали на них большую ставку как на наших активных союзников. Участие обеих стран в войне во многом определялось политическим давлением и успехами германского оружия. К сожалению, правительства обеих стран находились в почти открытой вражде друг с другом, которая усилилась в связи с решением Венского арбитража 30 августа 1940 г.⁶⁰ Даже в период войны почти все их внешнеполитические интересы определялись старым спором из-за Трансильвании.

После первых поражений и неудач Германии на Востоке, в результате которых значительные потери понесли также венгерские и румынские дивизии, боевой дух наших союзников почти полностью иссяк. В довершение всего много промахов и просчетов допустила и наша дипломатия. Учитывая, что советские войска все ближе подходили к румынской и венгерской границам, можно было предположить, что именно в этот момент союзники проявят волю к сопротивлению. Ничуть не бывало! Уповая на поддержку Западных держав, планировавших высадку десанта на побережье Далмации, Румыния и, в особенности, Венгрия продолжали упорствовать в своей пассивности. Венгрия оставила в Восточных Карпатах лишь несколько батальонов пограничной охраны, в то время как основная масса ее вооруженных сил располагалась во внутренних районах или же на южной границе с Румынией. Было уже невозможно склонить венгерское руководство к посылке этих войск на Восточный фронт, где шли кровопролитные бои⁶¹. Да если бы даже это и удалось сделать, их низкие боевые качества вряд ли дали бы положительный эффект.

Румыния в свою очередь чувствовала серьезную угрозу со стороны венгерских войск, расположенных у нее в тылу. Когда в апреле противник подошел к Днестру, а в начале лета частично вступил на территорию Румынии⁶², заняв Яссы и другие населенные пункты, фактический глава государства маршал Йон Антонеску объявил тотальную мобилизацию. Новая мобилизация явилась, по сути дела, волевым решением Антонеску. Она была объявлена отнюдь не в результате всенародного подъема, а под нажимом, сверху. Необходимо учесть, что румынский король [Михай] не делал тайны из своих симпатий к Англии.

Что касается личности Антонеску, создателя «новой Румынии», то это был худощавый, небольшого роста человек – типичный гусарский офицер.

Он был крайне тверд в обращении с людьми и очень хорошо и быстро ориентировался в любой военной обстановке. Он разъезжал по стране и по фронту всегда в сопровождении пышной свиты.

Хотя Антонеску и полностью доверял германскому командованию, тем не менее ходили слухи, что он питал сильную неприязнь к Гитлеру. Как бы то ни было, но у нас сложилось впечатление, что он чувствовал себя в нашем кругу как среди своих.

К лету 1944 года среди окружавших Антонеску людей, в кругу его жены и ее подруги, вдовы поэта Гога⁶³, а также его однофамильца, заместителя премьер-министра Михая Антонеску, уже появились первые признаки измены⁶⁴. Исполнение приказов маршала часто затягивалось. Поэтому его решения не всегда находили выражение в конкретных действиях.

В течение летних месяцев предпринималось все возможное, чтобы улучшить подготовку и вооружение румынской армии. Был выделен контингент немецких инструкторов, поставлено немецкое вооружение, румынская танковая дивизия «Великая Румыния»⁶⁵ получила немецкие танки. Были созданы новые оборонительные рубежи. На северном крыле группы армий закончилось начатое еще до войны строительство оборонительной позиции «Траян», пересекавшей местность в самых высоких точках. На эту позицию были введены новые румынские дивизии. Многочисленные успехи в обороне, лучшее вооружение, тесное сотрудничество в области военной подготовки несколько повысили боевой дух румын и усилили их волю к сопротивлению. По крайней мере, у меня сложилось именно такое впечатление.

Была найдена возможность постепенно отвести с фронта шесть немецких танковых дивизий и дать им возможность отдохнуть и восстановиться. Они были оставлены в резерве в качестве ударных дивизий в тылу у ненадежных румынских войск. В этот период удалось пополнить и усилить за счет частей, высвободившихся после эвакуации Крыма, некоторые немецкие и румынские дивизии. Улучшилось положение с подвозом. Мосты было укреплены или восстановлены, дороги ремонтировались, на склады завозилось продовольствие, снаряжение и боеприпасы.

Особое внимание уделялось вопросу железных дорог. И без того обладающие малой пропускной способностью и технически отсталые румынские железные дороги, связывавшие Румынию с Венгрией через Карпаты, были почти полностью парализованы в результате административных трений между двумя странами. Взаимные придирки и формализм приводили к колоссальным потерям времени. Наблюдать за ходом перевозок было почти невозможно. Верховное командование не разрешило командованию группы армий принять необходимые для этого меры, так как не хотело еще больше раздражать дружественные страны. В первые дни оборонительных боев эта ситуация доводила нас чуть ли не до отчаяния. Не хватало необходимых боеприпасов. Эшелоны шли из Германии по три недели. Очень часто они просто-напросто пропадали без вести. Приходилось искать их с помощью самолетов на перегонах, давать взятки машинистам и таким образом заставлять поезда двигаться вперед. Для того чтобы увеличить пропускную способность железных дорог, мы вынуждены были заставлять личный состав совершать длинные пешие переходы. Поезда разгружали в Карпатах, еще на венгерской территории; затем караваны с грузами двигался через Карпаты, делая по пути остановки для отдыха, и, прибыв в Румынию, вновь грузились в вагоны уже другого поезда. Так решалась «карпатская проблема». Понадобилось много ловкости и терпения, чтобы в конце концов преодолеть большую часть этих трудностей.

И если весной положение группы армий было почти безнадежным, те в начале лета его, по всей видимости, можно было считать упрочившимся.

Однако успех высадки армий Западных держав во Франции, неожиданные успехи русских на фронте группы армий «Центр» в июне – июле⁶⁶, а также кризис доверия, вызванный покушением на

Гитлера 20 июля, изменили ситуацию. Немалую роль в этом сыграли и все усиливающиеся бомбардировки нефтедобывающего района Плоешти⁶⁷ американской и английской авиацией, которые пока еще с незначительным эффектом осуществлялись с баз в Италии.

Все эти события, конечно, не могли не способствовать росту и консолидации враждебных или безразличных к нам влиятельных румынских кругов. Несмотря на это и не взирая на все более очевидную подготовку противником наступления на фронте группы армий, ОКХ продолжал забирать у нас одну немецкую дивизию за другой и перебрасывать их на другие участки фронта. Эти действия вызвали большую тревогу не только у командования группы армий, но и у румын».

* * *

Эта весьма поучительная информация, которой я, к сожалению, не смог получить в Ставке Гитлера при назначении на новую должность, в достаточной мере подсказала мне, на что нужно обратить особое внимание. Для того чтобы оказаться на высоте положения, необходимо было решить следующие две задачи:

1) своевременно отвести фронт группы армий за Прут, а возможно, и на уже подготовленный оборонительный рубеж Галац – Фокшаны – восточные отроги Карпат;

2) добиться перевода все немецких войск в тыловом районе группы армий под мое непосредственное командованием.

* * *

Ко времени моего прибытия в группу армий она имела как бы два фронта, один – обращенный на север, другой – на восток. Как отмечалось выше, они сложились в процессе постепенной стабилизации обстановки после боев в период весеннего отступления.

Передний край обороны проходил от устья Днестра (Днестровский лиман) на север вдоль этой реки до района восточнее Кишинева. Здесь он поворачивал на запад и шел далее через Корнешты – Яссы – Куты в направлении Карпат. Общая протяженность линии фронта составляла 654 км, из них участок в 267 км обороняли румынские войска.

На южном участке фронта (Бессарабское направление) передний край обороны проходил по более или менее ровной местности, к тому же здесь фронт прикрывался широким Днестром, который сам по себе был отличным фронтальным препятствием. Однако русским еще в ходе весеннего наступления удалось создать плацдармы на западном берегу Днестра. В дальнейшем эти плацдармы стали весьма удобными исходными районами для наступления крупными силами. Прежде всего это относится к плацдарму вблизи Тирасполя.

За этим фронтом почти параллельно переднему краю протекало несколько средних и мелких рек, из которых самыми значительными были Прут и Серет. Все эти реки опять-таки создавали естественную преграду для наступающих войск. Однако и для обороняющейся стороны в случае вынужденного отхода эти реки также могли доставить серьезные неприятности, особенно в случае разрушения мостов.

На северном участке фронта (Молдавское направление) местность была более пересеченной и частично лесистой, а значит, весьма благоприятной для обороны. Позиция «Траян», служившая второй оперативной полосой обороны, была особенно удобна для этого.

Ключевым участком фронта группы армий было Ясское направление. Здесь нам следовало ни в коем случае не допустить прорыва противника ударом с севера на юг, в результате которого были бы отрезаны войска, оборонявшиеся на Бессарабском направлении.

В тылу группы армий над местностью господствовали Карпаты, обеспечивавшие хорошие возможности для наблюдения и обороны.

Серьезным изъяном всей системы обороны группы армий было то, что весь ее фронт являлся большим выступом по сравнению с фронтом нашего левого соседа – группы армий «Северная Украина». Передний край ее обороны проходил уже по Карпатам. До тех пор пока у группы армий «Южная Украина» имелись достаточные армейские и особенно танковые резервы, с таким выступом еще можно было мириться. Но когда их не осталось, все поняли, что линия фронта проходит неверно.

Этот вывод еще больше усилил мои сомнения, которые я высказал Гитлеру во время инструктажа в его Ставке. Подготовка русских к наступлению, которая становилась все более очевидной, укрепляла мое мнение о правильности требований, неоднократно выдвигавшихся мною перед Верховным командованием и заключавшихся в отводе линии фронта по крайней мере за реку Прут. Кстати, эту точку зрения с учетом сложившейся обстановки полностью разделял и Антонеску.

К сожалению, до самого последнего момента это мое настойчивое требование удовлетворено не было. Ущерб, связанный с оставлением противнику части румынской территории, был бы незначительным по сравнению с последовавшей за этим потерей всей Румынии и большей части сил группы армий.

Командованию группы армий были подчинены две армейские группы. На южном крыле (от Черного моря до района восточнее Ясс) оборонялась армейская группа под командованием генерал-полковника Думитреску. Она включала 3-ю румынскую и 6-ю немецкую армии и насчитывала 12 немецких пехотных дивизий, немецкую танковую дивизию, 4 румынские пехотные дивизии и румынскую кавалерийскую дивизию.

На северном крыле между Прутом (восточнее Ясс) и Карпатами у Черновиц, фронтом на север, действовала армейская группа немецкого генерала Вёлера (он являлся одновременно и командующим 8-й немецкой армией). Ему были подчинены 8-я немецкая и 4-я румынская армии, имевшие в своем составе 7 немецких пехотных дивизий (часть их была горнострелковыми), немецкую мотопехотную дивизию, 13 румынских пехотных дивизий, 4 румынские горнострелковые бригады и румынскую танковую дивизию «Великая Румыния».

Итак, на фронте группы армий оборонялись 21 немецкая и 23 румынские дивизии (горнострелковые бригады). Невеселое соотношение, учитывая ненадежность румынских дивизий.

Характерным для группировки сил было смешение немецких и румынских соединений внутри армий и армейских групп, что было сделано по соображениям безопасности. И те и другие подчинялись единому командованию, но лишь в оперативно-тактических вопросах. Во всех других случаях румынские соединения получали приказы либо от своего Генерального штаба, либо от румынского Военного министерства в Бухаресте, либо, наконец, непосредственно от Антонеску.

* * *

Продолжавшийся перевод на другие фронты танковых и моторизованных дивизий, которые в сложившейся обстановке могли быть нашей главной опорой в тылу, способствовал росту беспокойства у румын и вызывал озабоченность у нас. Гудериан в своих «Воспоминаниях солдата» пишет:

«От своего предшественника я принял не только дезорганизованный штаб, но и совершенно разваливающийся фронт. Резервов ОКХ не имело. Единственные имевшиеся в нашем распоряжении силы находились в Румынии, в тылу группы армий "Южная Украина" Уже одного взгляда на карту железных дорог было достаточно, чтобы понять, что переброска этих резервов займет много времени. Небольшие силы, которые можно было взять из Армии резерва, уже направлялись в группу армий «Центр», которая понесла больше всего потерь… Договорившись с командующим группой армий "Южная Украина”⁶⁸, где начальником штаба был генерал Венк, ставший мои первым помощником по оперативным вопросам и знавший обстановку в Румынии, я предложил Гитлеру вывести из Румынии все дивизии, которые можно снять с фронта, и использовать их для восстановления связи между группами армий "Центр” и "Север”. Незамедлительно началась переброска этих сил»⁶⁹.

Описанное выше решение должно было повлечь за собой роковые последствия для группы армий «Южная Украина», предотвратить которые мог только своевременный отвод фронта. К сожалению, этого не произошло.

Когда я получал указания от Гитлера в его Ставке, об эвакуации сил мне не было сказано ни единого слова. Очень трудно понять, почему Шернер и его начальник штаба, которые покинули румынский сектор театра военных действий накануне моего прибытия, дали свое согласие на эту исключительно опасную меру, не потребовав логически вытекающего из нее отвода назад линии фронта. Точно так же непостижимо, почему Антонеску при посещении Ставки Гитлера 5 и 6 августа вначале выразил недовольство упомянутой эвакуацией, а затем все же дал на нее свое согласие. В той же книге Гудериан пишет:

«Во время своего визита Антонеску проявил полное понимание нашего тяжелого положения. Он согласился с необходимостью вначале добиться стабилизации фронта группы армий “Центр’, а затем восстановить связь между группами армий “Центр” и “Север”».

Генерал Йон Георге, бывший в то время посланником Румынии в Берлине, подтверждает это в своих мемуарах следующими словами:

«Он [Антонеску] выразил недовольство тем, что… часть немецких танковых дивизий снимается с фронта в Молдавии, а это, по его мнению, серьезно угрожает безопасности Румынии ввиду предстоящего советского наступления… Гудериан мотивировал отвод из Румынии ряда отборных немецких соединений напряженной обстановкой на варшавском направлении, где русские снова начали наступать… На румынском фронте, по его словам, царило полное спокойствие, а поэтому целесообразнее было использовать боеспособные танковые соединения на более важных участках фронта. Антонеску согласился с этим, однако потребовал, чтобы эвакуируемые соединения были своевременно возвращены на румынский фронт, так как есть сведения о готовящемся здесь крупном наступлении русских»⁷⁰.

Дав свое согласие, Антонеску сам способствовал начавшемуся вскоре крушению фронта и последовавшему за ним краху его собственного государства.

По докладам штабов фронтовых соединений и путем выборочных проверок во время поездок в войска я очень скоро составил сравнительно ясное представление о сложившейся оперативной обстановке. Конечно, далеко не всегда на этом огромном фронте протяженностью около 700 км можно было правильно оценить положение. Для этого просто не хватало ни сил, ни времени, не говоря уже о том, что ознакомление со всеми деталями обстановки вообще не входило в круг обязанностей командующего группой армий. И все же именно такое детальное изучение на некоторых наиболее сложных участках было крайне необходимо. Появление командующего как в первом эшелоне, так и в тыловых районах часто оказывало поразительное действие. Нельзя было ограничиваться бумажным руководством; напротив, очень часто нужно было появляться там, где возникал какой-нибудь «пожар». Многолетний личный опыт позволял мне в этих случаях принимать на месте достаточно эффективные меры и ликвидировать кризисы.

Насколько я мог определить, войска повсюду энергично занимались оборудованием своих позиций, делали все возможное для подготовки к новому наступлению противника. У меня сложилось впечатление, что если бы имелось достаточное количество боевых средств, и прежде всего боеприпасов, если бы нам оставили хотя бы часть взятых у нас танковых дивизий, являвшихся до сих пор главной опорой фронта, и если бы моральный дух румынских частей хотя бы мало-мальски соответствовал моральному духу немецких войск, то мы могли бы противостоять натиску русских по крайней мере в первый период наступления.

К сожалению, упомянутые предпосылки отсутствовали. Кроме того, большую тревогу вызывал рост заболеваний малярией в частях, расположенных в низовьях Днестра. Малярия выводила из строя в среднем треть личного состава. А это уже чувствительно отражалось на боевой мощи наших войск в данном регионе.

Уже во время первых поездок на фронт до меня неоднократно доходили слухи о сомнительной надежности румынских офицеров. Хотя вначале никаких конкретных доказательств не было, многое говорило о том, что здесь далеко не все в порядке. Так, например, по указанию румынского Военного министерства была произведена замена высших румынских офицеров⁷¹, причем немецкий командующий не был поставлен об этом в известность. И все это совершалось накануне русского наступления! В качестве предлога была выдвинута версия о том, что румынские военачальники должны-де отдохнуть перед сражением. Среди них оказался, в частности, и командующий 4-й румынской армией генерал Раковита⁷². На фронт он так и не вернулся. Позднее, уже когда был свергнут старый режим, он вновь появился на сцене теперь уже в роли военного министра Румынии.

Весьма подозрительными казались нам и регулярные совещания политических деятелей и генералов, происходившие в городе Алба-Юлия. Этих людей подозревали в том, что они ведут переговоры с вражескими державами и готовят свержение правительства Антонеску. Было ясно, что новое правительство, сформированное этими деятелями, займет враждебную позицию по отношению к Германии. Несмотря на то что мы неоднократно посылали Верховному командованию тревожные донесения об упомянутых подозрительных явлениях, никаких мер для пресечения этой деятельности принято не было.

Еще одним узким местом нашего фронта был город Яссы с его 300-тысячным населением, большой процент которого составляли евреи. Нам говорили, что заставить население эвакуироваться невозможно, хотя линия фронта подошла вплотную к городу. Румынское правительство не желало предпринимать ни каких мер. Это тоже было тревожным предзнаменованием.

Переход отдельных военнослужащих через линию фронта к противнику стал повседневным явлением. Это было источником серьезной опасности для наших войск, так как разведке противника предоставлялась полная свобода действий. И тем не менее все наши заявления румынскому правительству и Верховному командованию вермахта не дали никакого результата.

Во всяком случае, поездки на места еще раз подтвердили правильность тех аргументов, которые я выдвинул перед Гитлером во время последнего посещения ставки, обосновывая необходимость оттянуть линию фронта назад. Будучи убежденным в своей правоте, я вновь и вновь ставил этот вопрос перед Верховным командованием. И, как правило, мои предложения каждый раз отвергались.

Глава 3
Обстановка проясняется

Поездка в Бухарест за информацией. – Письма Гитлеру и Риббентропу. – Ответ Кейтеля

После того как я составил представление о положении дел на своем фронте, 1 августа в сопровождении своего начальника штаба я вылетел в Бухарест. На аэродром для встречи прибыли германский посланник [Манфред] фон Киллингер, глава германской военной миссии в Румынии генерал кавалерии [Эрик] Хансен, командующий немецкими военно-воздушными силами в Румынии генерал [Альфред] Герстенберг и другие.

Я решил вначале заслушать доклад генерала Герстенберга, который одновременно отвечал за оборону стратегически важного района нефтепромыслов Плоешти. Его хорошо подготовленное сообщение производило такое впечатление, будто безопасность этого района была гарантирована. Он заявил, что в случае беспорядков будет достаточно одной немецкой зенитной батареи, чтобы подавить в Бухаресте какой угодно путч. Однако зенитные части и полицейские формирования, которые в докладе были охарактеризованы как достаточные для такой цели, подчинялись не немецкому командующему группой армий, а в конечном итоге Герингу и Гиммлеру. Этот весьма неудачный порядок подчинения должен был привести к самым роковым последствиям.

После доклада генерала Герстенберга, который просил меня об одном – поддержать перед Гитлером его просьбу о передаче ему эскадрильи истребителей (я сделал это на следующий же день), я имел беседу с германским посланником. Мы знали друг друга еще со времен Первой мировой войны, когда Киллингер, служивший командиром подводной лодки, проявил мужество и бесстрашие в единоборстве с врагом. Он был отличным воякой, бесшабашным сорвиголовой, но ни в коем случае не дипломатом. Для этого ему не хватало профессиональной выучки, а может быть, и интеллекта. Информация, которую он сообщил мне в этот день, была весьма неполной и, как выяснилось позже, ни в коей мере не соответствовавший реальному положению дел.

На вопрос о том, можно ли полагаться на румынское правительство, Киллингер ответил буквально следующее: «Маршала Антонеску поддерживает не только правительство, но и весь народ. Но у него есть противники – лидер крестьянской партии Юлиу Маниу, заместитель премьер-министра Михай Антонеску и королева-мать⁷³». Киллингер добавил, что у него «хорошие связи с королем и влиятельными кругами», что якобы исключает любые попытки переворота.

Я поставил Киллингера в известность о дошедших до меня слухах. На мой вопрос, какие меры приняло германское правительство на случай правительственного кризиса в Румынии, посланник ответил: «Пока что никаких! Нет оснований опасаться какого-либо правительственного кризиса, а если когда-нибудь дело и дойдет до этого, всегда будет достаточно времени, чтобы принять меры. Наше министерство иностранных дел немедленно пришлет сюда своих людей, которые быстро восстановят порядок». Когда я спросил Киллингера, есть ли у него по крайней мере несколько проверенных людей из числа румын, на которых он сможет опереться, если дело примет серьезный оборот, он вытащил из бумажника исписанную карандашом бумажку, на которой было перечислено несколько фамилий.

У меня сложилось впечатление, что этой проблемой занимались весьма наивно и крайне небрежно. Это заставило меня в лояльной форме уведомить Киллингера о том, что я обязан незамедлительно доложить о своих опасениях Гитлеру и министру иностранных дел Риббентропу. Посланник, по-видимому, так и не понял причину моего волнения. В связи с этим уместно привести характеристику, которую дал Киллингеру тогдашний румынский посланник в Берлине Ион Георге:

«Его знания о Румынии и национальном характере румын были равны нулю. Он еще кое-как ориентировался в запутанных политических интригах Королевского двора, но совершенно ничего не знал о многочисленных заговорах, готовившихся в различных кругах. Неумышленно этот человек причинил своей стране и ее отношениям с Румынией огромный вред; результатом его деятельности было не сближение, а резкое ухудшение отношений»⁷⁴.

Столь же отрицательное впечатление произвел на меня последовавший за этой беседой визит главы германской военной миссии генерала кавалерии Хансена. Мне было непонятно, почему этот военный орган в Бухаресте «ничего не знал» о деятельности заговорщиков. Если бы ответственные германские представители своевременно и правильно оценили положение и нашли в себе мужество защитить свою точку зрения перед Гитлером, появилась бы возможность принять решительные меры, может быть даже военного характера.

В конце своего пребывания в Бухаресте я нанес визит румынскому военному министру Пантази, чтобы обсудить с ним некоторые административные вопросы и вопросы замены высшего командного состава. Беседа была в общем удовлетворительной.

К сожалению, мне не удалось в этот день добиться аудиенции у короля [Михая] и Анюнеску. Мне было сказано, что их обоих нет в Бухаресте. К вечеру я уже вылетел в свой штаб в Слэник.

В ходе своего визита в Бухарест я еще больше убедился в том, что политическую и военную катастрофу можно предотвратить лишь в том случае, если ответственному командующему в этом секторе театра военных действий будут подчинены все немецкие военные инстанции, тыловые организации, войска и полицейские части, то есть если он получит здесь полномочия главнокомандующего вооруженными силами.

3 августа я направил с личными письмами на имя Гитлера и Риббентропа своего 1-го офицера Генштаба полковника фон Троту и назначенного в группу армий офицера связи [Имперского] министерства иностранных дел обер-лейтенанта Лемана. Они вылетели самолетом в Ставку Верховного командования. Вот содержание моего послания, копию которого получил и Гудериан:

«Личное изучение обстановки на фронте и в тыловых районах с момента принятия командования группой армий “Южная Украина”, а также поездка в Бухарест 1 августа с целью получения информации от германских инстанций подтвердили мое убеждение в том, что политическая и военная обстановка в Румынии не обеспечивает безопасности войск, сражающихся на фронте.

В связи с тем что до меня неоднократно доходили тревожные слухи о ненадежности подчиненных мне румынских войск, и в особенности их старших военачальников, я счел нужным запросить информацию о политическом положении у германского посланника и у начальника германской военной миссии в Бухаресте. К сожалению, эти беседы не произвели на меня успокаивающего впечатления. Я не получил четкого ответа на свои вопросы, причем шаткость положения румынского правительства была преуменьшена моими собеседниками. Что произойдет, если широко распространившиеся слухи, о которых группа армий уже неоднократно докладывала, соответствуют действительности и румынское правительство будет свергнуто? Германский посланник не мог дать мне ясного ответа на этот вопрос. Однако для уверенного руководства вверенными мне войсками я считаю совершенно необходимым обеспечить абсолютную стабильность тыла. Это может быть сделано только в том случае, если под мое командование будут переданы все немецкие органы, войска и инстанции, находящиеся в Румынии, а также если мне будет предоставлено право содержать собственную разведку на всей территории этой страны.

Если в румынских частях на фронте вновь появятся симптомы брожения, необходимо будет отдать приказ об отводе группы армий за Прут и далее на линию Галац – Фокшаны – отроги Восточных Карпат».

8 августа по возвращении из Ставки Гитлера полковник фон Трота доложил мне, что, передавая письмо, он со своей стороны пытался всячески оттенить изложенные в нем опасения и убедить начальника Генерального штаба Гудериана в том, что забирать с нашего фронта еще какие-то соединения нецелесообразно, так как, если румынские войска окажутся ненадежными, удержать нынешний фронт в случае крупного наступления русских будет невозможно. Если у нас не окажется подкреплений, группе армий придется отойти на позиции Первой мировой войны по линии Дунай – Серет – Карпаты. По словам полковника фон Трота, Гудериан поддержал эту точку зрения, доложил о ней на следующий день Гитлеру и заверил полковника, что, если обстановка будет развиваться и дальше в таком направлении, он сумеет своевременно дать группе армий соответствующие указания.

Полковник фон Трота рассказал, что в ходе беседы он обрисовал Гудериану внутриполитическую ситуацию в Румынии и просил его поддержать мою просьбу о передаче мне командования всеми германскими вооруженными силами на территории Румынии перед генерал-фельдмаршалом Кейтелем.

Этот вопрос был главным и в двух беседах, которые полковник фон Трота имел с генрал-фельдмаршалом Кейтелем, получившим копию моего послания Гитлеру.

Во время первой беседы, состоявшейся еще до 5 августа, то есть до визита Антонеску в Ставку Гитлера, генерал-фельдмаршал Кейтель признал мотивы моего ходатайства достаточно вескими, однако выразил сомнение в том, что румыны согласятся с предложенными мероприятиями. Трота возразился в том смысле, что как в интересах подготовки войск к новому наступлению противника, так и на случай другой серьезной угрозы руководство должно быть сосредоточено в руках одного человека и что с учетом развития событий на Балканах в этом деле нужно поторопиться. Чтобы не возбуждать подозрений у румын, можно было сослаться на то, что немецкое командование «принимает меры по ликвидации воздушных десантов и парашютистов». Генерал-фельдмаршал Кейтель в конце беседы заявил, что он еще раз обдумает все эти вопросы и, вероятно, в скором времени примет соответствующее решение, которое в устной или письменной форме будет доведено до сведения главных штабов видов вооруженных сил.

Однако в ходе второй беседы, которая состоялась уже после визита Антонеску, Кейтель был менее склонен считаться с моей точкой зрения. Он более оптимистично оценивал положение Румынии и сказал, что последняя «связана с нами не на жизнь, а на смерть». Он, Кейтель, не думает, что в ближайшее время в Румынии что-нибудь произойдет. Разрыв Турцией отношений с Германией (2 августа) лишь незначительно изменил обстановку, если не считать положения в воздушном пространстве. По словам Кейтеля, здесь впервые стал очевидным антагонизм интересов Англии и России. Однако, несмотря на это, он, Кейтель, еще вернется к вопросу о передаче командования всеми германскими вооруженными силами в Румынии командующему группой армий. «Удерживайте фронт, а я постараюсь обеспечить ваш тыл» – этими словами Кейтель закончил беседу с 1-м офицером Генштаба моего штаба.

Я был более чем разочарован таким сомнительным результатом моего первого предостережения, направленного высшему германскому военному руководству. Меня буквально поразило нежелание высших руководителей увидеть реальное положение вещей.

Конечно, командование группы армий, несмотря на успокоительный ответ высших инстанций, продолжало с большим вниманием следить за симптомами брожения в Румынии и докладывало об этом наверх, – к сожалению, без какого-либо ощутимого результата.

События развивались, угроза все нарастала, а германский посланник Киллингер, как выяснилось впоследствии, регулярно докладывал своему шефу, Риббентропу, одно и то же: «В Румынии все спокойно. Король Михай – наилучший гарант прочности союза Румынии с Германией».

Глава 4
Злой рок и предательство

Обстановка все более обостряется, – Противник прощупывает нашу оборону. – Начало сражения. – Итоги первого дня боев. – Ошибка Гудериана. – Последняя встреча и разговор с Антонеску. – Дальнейший ход сражения. – Черный день. – Я беру на себя всю власть. – Телефонный разговор с Гитлером. – Бомбардировка Бухареста. – Новые события. – Красная армия в Румынии

Несмотря на все донесения и предостережения группы армий, ей не было дано разрешения отвести свои войска за Прут или же на линию укреплений в предгорьях Карпат. Мне не было также передано и командование всеми вооруженными силами Германии на румынской территории, как я просил.

Командование группы армий не могло оттянуть линию фронта по собственной инициативе, так как только высшее военное руководство имело право оценивать все подлежащие учету факторы политического, экономического и стратегического характера, например воздействие на соседние фронты, сокращение полосы обеспечения нефтепромыслов Плоешти, румынско-венгерские территориальные споры и т. д. Тем не менее я на свой страх и риск начал заранее готовиться к отводу войск группы армий на новые рубежи.

Состоялись переговоры с румынским Генеральным штабом об обеспечении готовности войск к обороне и о создании постоянных гарнизонов на оборудованных позициях на участке Галац– Фокшаны. Была установлена связь с венгерскими командными инстанциями в Карпатах для урегулирования вопроса о формировании пограничных егерских подразделений и охране подходов к перевалам. При этом вновь пришлось столкнуться с нелегкой проблемой взаимоотношений партнеров по коалиции.

Румыны и венгры, как уже говорилось выше, упорно враждовали друг с другом. Румыны никак не хотели примириться с потерей Трансильвании, переданной Венгрии по решению Венского арбитража. Я был поражен, когда повсюду начал сталкиваться с проявлением этой взаимной враждебности. Можно ли было думать об успешном ведении коалиционной войны при полном отсутствии доверия и при взаимной ненависти двух участников коалиции? В случае вынужденного отступления немецко-румынских войск румынские солдаты неизбежно должны были вступить на венгерскую территорию, а возможно, и сражаться за нее. Этот вопрос был в то время чрезвычайно сложным. Даже проблема снабжения румынских войск через венгерский тыл была урегулирована только после длительных переговоров.

Таким образом, линия фронта осталась на прежнем месте. В то же время численность личного состава группы армий постоянно сокращалась. С конца июня до 13 августа мы были вынуждены передать другим группам армий целых 11 дивизий! Буквально накануне русского наступления нам приказали снять с фронта ряд немецких дивизий, хотя командование группы армий, учитывая надвигающуюся опасность, выразило по этому поводу протест Верховному командованию сухопутных войск.

Меры по перегруппировке и переформированию частей и соединений все чаще срывались из-за противодействия румынского Генерального штаба и отдельных румынских военачальников, которые открыто игнорировали приказы немецкого командования. В результате мы постоянно наталкивались на непреодолимые препятствия при осуществлении своих мероприятий. Особенно сильно это противодействие румын отразилось на предпринимавшихся командованием группы армий попытках укрепить в канун русского наступления армейскую группу «Вёлер» передачей ей нескольких немецких дивизий из армейской группы «Думитреску». Тем не менее командование группы армий не могло отказаться от укрепления наиболее угрожаемых участков фронта путем тактической перегруппировки войск, сужения фронта соединений на угрожаемых участках 6-й армии, а также переброски соединений с северного крыла 6-й армии на полосу обороны 8-й армии.

Необходимость постоянно оглядываться на союзников, сковывавшая наши собственные действия, которые предпринимались в общих интересах и с учетом всей обстановки, очень мешала нам и часто приносила вред ведущим бои войскам.

Время, оставшееся до наступления русских, было использовано нами, как и раньше, для укрепления оборонительных рубежей.

Было завершено оборудование первой полосы обороны на северном участке фронта, в Молдавии. За ней была подготовлена хорошо укрепленная вторая линия, получившая название «Траян». В районах переправ через Прут удалось создать предмостные укрепления на восточном берегу, которые в случае нашего отступления должны были обороняться группами прикрытия для обеспечения планомерного обхода войск, ведущих арьергардные бои. С этой целью на переправах были своевременно накоплены дополнительные средства для постройки мостов, а пешеходные мосты подготовлены к взрыву, чтобы затруднить противнику переправу, через реку. Однако и здесь нам снова пришлось убедиться в том, что в современной войне реки, какими бы широкими они ни были, серьезным препятствием уже не являются.

В тыловом районе были созданы замаскированные склады боеприпасов и военного имущества. Тем не менее ощущалась острая нехватка боеприпасов, боевой техники и средств для сооружения препятствий. Как и на всех остальных фронтах, мы вели «войну бедняков» против гораздо более оснащенного противника. В тылу постоянно велась работа по обучению войск, в частности работа по подготовке экипажей румынских танков. Мы делали все возможное, чтобы дать отпор превосходящим силам противника.

Июль прошел сравнительно спокойно. Боевая деятельность войск, заключавшаяся главным образом в мелких стычках разведывательных групп, протекала нормально. Складывалось впечатление, что противник всецело поглощен операциями против групп армий «Центр» и «Север». В соответствии с этим передвижения войск противника, обнаруженные нашей авиацией перед фронтом группы армий, первоначально были истолкованы как переброска сил на север. Результаты деятельности нашей воздушной разведки вообще были весьма незначительными вплоть до последних дней перед началом наступления. Это объяснялось, вероятно, тем, что русские производили передвижение войск скрытно и только ночью. Так как русские умели хорошо маскировать подобные мероприятия, наша агентурная разведка смогла сообщить необходимые сведения также лишь с большим опозданием. Видимо, по этим причинам Верховное командование сухопутных войск и не реагировало так долго на угрозу крупного русского наступления на фронте моей группы армий.

* * *

Начиная с 7 августа картина начала резко меняться. Разведка регулярно стала докладывать о все более интенсивных передвижениях войск противника по обеим сторонам Прута. Они концентрировались главным образом в районе западнее реки. Все говорило о том, что эта концентрация сил имеет к нам самое непосредственное отношение. Строительство аэродромов вблизи линии фронта, оборудование новых артиллерийских позиций, приведение в боевую готовность танковых соединений, активизация деятельности разведки, многочисленные случаи разведки боем, в особенности на нашем северном крыле, на фронте армейской группы «Вёлер», ясно говорили о том, что русские планируют наступление. Это стало еще более очевидным, когда противник начал пристрелку своей артиллерии и бомбардировку наших позиций. Было заметно, что русские усилили зенитную оборону мостов через Днестр. Пленные показывали, что советское командование отозвало всех солдат, отправленных на полевые работы, и что один взвод в каждой роте проходит специальную подготовку в качестве «штурмовой группы» для прорыва укрепленных полос. Агентурная разведка сообщила, что на карпатский участок фронта прибыли русские горнострелковые части. Вскоре были получены сведения, что советские саперы проделывают проходы в минных полях и сооружают ступеньки на передних стенках траншей.

Передвижения противника усиливались. Наша авиация постоянно получала задачу на их подавление, а наша артиллерия, находясь на запасных позициях, держала под обстрелом выявленные скопления войск противника вблизи линии фронта. Было установлено, что в результате этих контрмер противник нес значительные потери. Это подтверждали и пленные. Однако, к сожалению, у нас не было возможности целиком сорвать подготовку противника к наступлению, так как нам не хватало боевой авиации и артиллерийских боеприпасов. Кроме того, было совершенно необходимо обеспечить хотя бы минимальные резервы на случай теперь уже вполне реального наступления русских.

На южном крыле фронта, где действовала армейская группа «Думитреску», картина была тоже далеко не безоблачно ясной, как и на фронте армейской группы «Вёлер». К сведениям о перемещениях войск противника перед фронтом 6-й армии, севернее и северо-западнее Кишинева, в направлении армейской группы «Вёлер» (8-я армия) 18 августа добавились данные об интенсивной переброске советских войск в направлении участка фронта, обороняемого армейской группой «Думитреску». Кроме того, советское командование постоянно наращивало свои силы на предмостных укреплениях вдоль Днестра. Кульминационным моментом этих передвижений был день, когда наша воздушная разведка насчитала до тысячи автомашин, идущих к фронту. Увеличилось и число вновь вступивших в действие полевых аэродромов противника перед правым крылом группы армий. В одесском порту начиная с 7 августа также наблюдалась растущая концентрация судов противника. Мы успешно подавляли выявленные объекты с воздуха в той степени, в какой это удавалось при наличии ограниченного числа боевых самолетов.

Группировка сил противника позволяла сделать совершенно определенный вывод о том, что противник будет наносить удары в двух направлениях: на днестровском участке фронта – в районе Тирасполя и западнее Прута – в районе Ясс. Оперативный замысел советского командования был совершенно ясен. Было очевидно, что северная группировка противника – 2-й Украинский фронт под командованием русского маршала Р. Малиновского – попытается прорваться на юг между реками Прут и Серет, чтобы отрезать армейскую группу «Думитреску» и помешать ее отходу на запад. В то время мне казалось, что вторая группировка в районе Тирасполя – 3-й Украинский фронт под командованием маршала Толбухина – вначале получит задание сковывающими действиями удерживать на месте войска армейской группы «Думитреску» до тех пор, пока северная группировка не блокирует переправы через Прут. Как мы убедились позднее, это предположение было ошибочным⁷⁵.

Выявленные нами к началу сражения силы противника перед фронтом группы армий насчитывали 94 стрелковые дивизии, 7 танковых дивизий и кавалерийский корпус⁷⁶. Они давали противнику возможность приступить к крупномасштабной операции с далеко идущими целями.

Группа армий регулярно докладывала Верховному командованию о развитии обстановки и о все шире распространявшихся слухах об интригах в румынских политических и военных кругах. Мы сообщали, в частности, о росте числа случаев перехода румын на сторону противника (например, о деле батальона «Фикс»), а также о весьма подозрительном явлении – отзыве с фронта и замене по приказу из Бухареста высших румынских военачальников в обход немецкого командования в канун русского наступления. Среди упомянутых командиров был, как уже говорилось ранее, командующий 4-й румынской армией генерал Раковита.

Сосредоточение сил противника, ставшее очевидным в августе, заставило командование группы армий вновь заявить протест Верховному командованию сухопутных войск (ОКХ) по поводу продолжающегося отвода дивизий с нашего фронта, над которым нависла серьезная угроза. Если уж не было возможности оставить у нас эти соединения, то самой разумной компенсацией явился бы своевременный отвод войск группы армий «Южная Украина» за Прут. Ведь соотношение сил и общая обстановка полностью изменились. Однако разрешения на такой отвод не было дано вплоть до самого последнего момента, когда уже было слишком поздно! В этом и заключалась одна из существенных причин последовавшей вскоре катастрофы.

Летнее солнце ярко светило над безлесными степями Бессарабии и горными кряжами Молдавии. Противник ни на минуту не прекращал перебрасывать и подтягивать свои войска, концентрируя их перед нашим передним краем. Немецкие и румынские летчики неустанно обнаруживали все новые и новые колонны противника. Наша артиллерия обстреливала исходные позиции советских войск и наносила противнику серьезный урон. Это стало нам огромного количества боеприпасов. А сражение еще не началось. Вражеская авиация, усиленная подкреплениями из Польши, также проявляла повышенную активность; она атаковала наши позиции, в особенности береговые сторожевые посты между Днестровским лиманом и дельтой Дуная. Это говорило о том, что следует в будущем учитывать возможность высадки морских десантов противника. В напряженной обстановке проходили последние дни перед наступлением.

В ночь с 18 на 19 августа, после заключительной «вспышки» передвижений противника по всему фронту, всякое движение замерло. 19 августа во второй половине дня после примерно получасовой артиллерийской подготовки противник на нескольких участках фронта группы армий атаковал наши позиции, как правило, силами не более батальона. Это была лишь прелюдия к грядущему наступлению – разведка боем, с помощью которой советское командование хотело еще раз прощупать нашу систему обороны, определить эшелонирование наших сил и выявить наиболее уязвимые места. Возможно, русские намеревались захватить более выгодные позиции и одновременно ввести нас в заблуждение относительно подлинного направления своего главного удара. Эти первые атаки удалось успешно отразить; противник понес большие потери в живой силе.

Между тем на одном из участков фронта армейской группы «Думитреску» советским войскам удалось незначительно вклиниться в расположение 21-й румынской дивизии⁷⁷. Это происходит в районе населенного пункта Раскети. На левом крыле группы Думитреску многочисленные атаки на позиции 14-й румынской, 106й и 370-й немецких пехотных дивизий⁷⁸ были успешно отбиты, если не считать более или менее второстепенных локальных вклинений.

Атаки противника на фронте армейской группы «Вёлер» носят более интенсивный характер, но, за исключением локальных вклинений на участке 1-й румынской гвардейской дивизии юго-западнее Хелештени и на участке 6-й румынской пехотной дивизии⁷⁹, все атаки либо локализованы, либо отражены, в том числе и крупная атака силою до полка в районе Пояна-Микулуй. Атаки своих штурмовых самолетов и истребителей противник направляет преимущественно против занятых нашими войсками населенных пунктов на участках XXIX немецкого и VI румынского армейских корпусов⁸⁰.

Вечером 19 августа в штабе группы армий в Слэнике в моем присутствии прошло очередное оперативное совещание, на котором присутствуют начальники штабов 6-й (генерал-майор Гэдке) и 8-й (генерал-майор Рейнхардт) армий и 4-го воздушного флота (генерал-майор Шульц). Всем нам совершенно ясно, что самое позднее 20 августа следует ожидать крупного русского наступления. После событий 19 августа армии уже начали новую перегруппировку сил с целью укрепления наиболее угрожаемых участков фронта, а именно – участка XXIX немецкого корпуса на юге и 6го румынского корпуса в районе Ясс.

На всякий случай начальникам штабов армий предлагается на рассмотрение план отвода войск группы армий – так называемый «вариант Медведь». Первоначально этот план держался в секрете, чтобы не посеять неуверенность или панику в войсках.

В воскресенье 20 августа началось ожидаемое наступление крупных сил противника. Первый период этого сражения включал в себя бои в Бессарабии и Молдавии до Прута и Серета и до слияния этих рек с Дунаем севернее Галаца. Этот период продолжался до конца августа.

Ранним утром грохот залпов тысяч орудий возвестил о начале решающего сражения за Румынию. После сильнейшей полуторачасовой артподготовки советская пехота, поддержанная танками, перешла в наступление сначала в районе Ясс, а затем и на днестровском участке фронта⁸¹. Многие стрелковые дивизии противника были сведены в ударные клинья.

Огромное количество живой силы и техники позволило советским войскам, хотя и с большими потерями, прорвать наш фронт на многих участках. Однако причиной этого сравнительно быстрого успеха является не численное превосходство противника, а прежде всего недостаточная стойкость и ненадежность многих румынских соединений. Бросается в глаза тот факт, что русские атаки были направлены преимущественно против участков фронта, обороняемых румынскими войсками.

На фронте армейской группы «Думитреску» главный удар русские направили против правого фланга ХХХ армейского корпуса⁸² по обе стороны от стыка между 3-й румынской и 6-й немецкой армиями. Наступление было начато силами примерно пяти стрелковых дивизий, поддержанных сотней танков. Противнику удалось прорвать фронт 4-й румынской горнострелковой дивизии⁸³ и продвинуться на несколько километров вперед. Дивизия была полностью разгромлена. В результате дрогнула и соседняя 21-я румынская пехотная дивизия, которая после взятия русскими Раскети разбежалась. Значительная часть личного состава обеих румынских дивизий бросила свои позиции еще во время артиллерийской подготовки. В связи с этим вся тяжесть обороны легла почти исключительно на немецкие дивизии. В особенно трудное положение попали 9-я и 306-я пехотные дивизии⁸⁴. Оставленные на произвол судьбы своими союзниками, они вели ожесточенные бои на всех участках. Для того чтобы овладеть положением в районе прорыва, XXIX армейский корпус был срочно переподчинен 6-й армии.

Несмотря на упорнейшую оборону и частые контратаки немецких резервов, в частности силами 13-й танковой дивизии⁸⁵, русским удалось к полудню прорваться пятьюдесятью танками в районе Плоп-Стубей, что заставило нас отвести свои войска на высоты южнее Попяски и эвакуировать Карнатены. На других участках фронта армейской группы «Думитреску» имели место лишь кратковременные вклинения, которые к вечеру были подавлены. Несколько больших успехов противник добился на участках 294й пехотной дивизии⁸⁶ западнее Бутора, 14-й румынской и 106-й немецкой пехотных дивизий (у Редены) на северном фланге.

На фронте армейской группы «Вёлер» русские перешли в наступление между населенными пунктами Редиу-Митрополия и Эрбичени. Противник неожиданно быстро сумел глубоко вклиниться в расположение 7-й и 5-й румынских пехотных дивизий⁸⁷, которые покинули свои позиции без боя, в то время как немецкие соединения, в особенности попавшие в крайне трудное положение 76-я и 79-я пехотные дивизии⁸⁸, покинутые справа и слева своими румынскими соседями, героически сражались и удерживали свои позиции. В связи с несостоятельностью румын населенные пункты Вультур и Редиулуй-Татару были нами оставлены. Резервы оперативной группы под командованием Мита смогли, перейдя в контратаку, создать лишь небольшой оборонительный рубеж для защиты оставшихся на своих позициях 11-й румынской⁸⁹ и 79-й немецкой пехотных дивизий.

В результате несостоятельности 3-й румынской пехотной дивизии⁹⁰, которая вопреки приказу перешла в контратаку лишь незначительными силами, во второй половине дня противник сумел южнее Редиулуй-Татару ударом с северо-запада войти в Яссы, где завязались ожесточенные уличные бои. Часть сил противника прорвалась еще дальше на юг к Баглую и вступила там в бой с подтянутой в этот район 10-й моторизованной дивизией⁹¹. Еще дальше к западу, на участке 6-го румынского армейского корпуса, в результате несостоятельности 5-й румынской пехотной дивизии противнику очень быстро удалось прорваться через Баглуй в район Паусешти, Думешти к юго-востоку от Подул-Илолаэй. После контратаки танковой дивизии «Великая Румыния» район вклинения был немного сужен.

Оборонявшаяся в полосе между 7-й и 5-й румынскими пехотными дивизиями 76-я немецкая пехотная дивизия в результате охвата обоих флангов была вынуждена отойти на высоты южнее Леткэни. Там, соединившись с 18-й румынской пехотной дивизией⁹², лишь частично вступившей в сражение, она создала новый рубеж обороны по линии Кобяска, Гарпашешты.

На остальных участках фронта к западу также шли бои местного значения, но никаких крупных прорывов русские там осуществить не смогли.

* * *

Первый день сражения принес противнику неожиданный успех. Ему удалось создать два больших участка вклинения, которые обеспечивали ему необходимую базу для развертывания запланированных операций⁹³. Было легко представить их дальнейший ход.

Главный удар должна была нанести северная группировка, или 2й Украинский фронт, с целью блокировать переправы через Прут, чтобы помешать отходу армейской группы «Думитреску» через реку на запад. Южная группировка – 3-й Украинский фронт, – по-видимому, должна была получить задание расширить участок вклинения, образовавшийся 20 августа, и ударами на запад, север и юг окончательно прорвать фронт армейской группы «Думитреску» и рассеять ее.

Так в общих чертах мы оценивали обстановку после первого дня сражения. Неожиданные успехи противника в основном объяснялись отсутствием стойкости у румынских войск. Совершенно ясно, что русское наступление крупными силами, учитывая наличие у нас прекрасной артиллерийской поддержки, не было бы столь результативным, если бы противник в итоге быстрого прорыва на участке 4-й румынской горнострелковой дивизии, позиции которой были захвачены еще в ночь на 20 августа, не вклинился глубоко в расположение 306-й и 15-й пехотных дивизий⁹⁴. Обеспечить их прикрытие силами одной только 13-й танковой дивизии было невозможно. Нельзя не заметить, что румыны вообще ничего не предприняли на этом участке.

В армейской группе «Думитреску» обе румынские дивизии XXIX армейского корпуса (4-я горнострелковая и 21-я пехотная) полностью распались. В армейской группе «Вёлер» оказались полностью разгромлены до пяти румынских дивизий. Катастрофический итог!

Каким же образом сумели бы сдержать противника одни только и так уже серьезно потрепанные немецкие соединения? И как могло руководство, полностью лишенное резервов, противостоять атакам во много раз превосходящих сил противника? Оставался единственный выход – отвести войска группы армий назад. Однако Гитлер все еще не давал соответствующего приказа. Поэтому я решил отдать такой приказ на свой страх и риск. 21 августа этот приказ был доведен до войск.

Конечно, в сложившейся обстановке не могло быть и речи о планомерном отрыве войск от противника, несмотря на заранее проведенную подготовку. Теперь осуществление этих маневров полностью зависело от противника. Они могли осуществляться лишь шаг за шагом. Речь шла уже не об отводе войск, а, скорее, об отступлении с боями.

* * *

В связи со сказанным выше я считаю необходимым внести поправки в некоторые заявления бывшего начальника Генерального штаба генерал-полковника Гудериана, содержащиеся в его мемуарах. В частности, там говорится следующее: «Антонеску предложил со своей стороны оставить Молдову и отойти на линию Галац – Фокшаны – гребень Карпат, если этого потребуют общие интересы союзников». Гудериан утверждает, что это было сказано во время визита Антонеску в ставку Гитлера 5 августа 1944 г. И далее Гудериан пишет: «Я немедленно довел это великодушное предложение до сведения Гитлера, а позднее напомнил ему о нем. Гитлер с благодарностью принял предложение Антонеску и, как мы еще увидим, сделал из него свои выводы».

По этому поводу следует заметить, что выводы были сделаны, к сожалению, не своевременно, а лишь 22 августа, то есть тогда, когда было уже слишком поздно. Гудериан подтверждает далее, что он получил мое письмо с требованием об отводе войск группы армий. Вот что он говорит по этому поводу: «Назначенный в конце июля командующий группой армий "Южная Украина” генерал-полковник Фрисснер, сменивший Шёрнера, разделял точку зрения Антонеску и вскоре после его визита прислал в Ставку Верховного командования на имя Гитлера предложение отвести войска на линию Галац – Фокшаны – гребень Карпат». Кстати, такое предложение неоднократно вносилось мною и раньше.

Далее Гудериан пишет: «Он (Гитлер) решил в виде исключения дать свое согласие, однако поставил отдачу окончательного приказа в зависимость от того, будут ли получены конкретные доказательства намерения противника начать наступление. До тех пор следовало удерживать прежние позиции»⁹⁵.

По этому поводу стоит заметить следующее: я никогда так и не узнал о том, что Гитлер согласился с моим предложением. Напротив, все мои просьбы и требования отклонялись. Если свое решение согласиться на отвод фронта Гитлер поставил в зависимость от «конкретных доказательств намерения противника начать наступление», как об этом пишет Гудериан, то очевидно, что наши неоднократные предостережения не доводились до сведения Гитлера. Но ведь Антонеску тоже говорил Гитлеру о готовящемся наступлении русских. Уже одно это могло заставить Гитлера принять необходимое решение!

Гудериан пишет далее:

«Хотя Гитлер немедленно передал право на принятие решения об отводе войск группы армий ее командующему⁹⁶, войска пытались на отдельных участках фронта удержать свои позиции и отходить постепенно с боями. Чтобы избежать окончательной катастрофы и разгрома, нужно было отступить немедленно и тут же занять мосты через Дунай. Так как этого не случилось, румыны опередили немцев, блокировали переправы и отдали немцев в руки русских. 16 немецких дивизий были полностью потеряны. Это была ничем невосполнимая потеря в нашем и без того тяжелом положении». И дальше Гудериан утверждает, что «это несчастье можно было несколько смягчить, если бы было принято решение (?) еще до начала русского наступления отойти на уже упоминавшуюся линию Галац – Фокшаны – гребень Карпат, спутать русским карты и сократить протяженность фронта таким образом, чтобы можно было удержать фронт и без помощи Румынии. Для этого было необходимо иметь ясное представление о политическом положении и моральных качествах тогдашних румынских руководителей»⁹⁷.

Ради восстановления исторической правды я, как живой свидетель, должен заявить следующее. Группа армий «Южная Украина» получала в ответ на свои неоднократные письменные и устные просьбы о своевременном отводе войск назад только отрицательные ответы Генерального штаба. Лишь 22 августа, после того как прошло три дня с начала русского наступления, соответствующее разрешение было наконец дано. Этот факт зафиксирован в журнале боевых действий группы армий.

Заявление Гудериана ни в коей мере не соответствует действительности. Факты говорят другое: в связи с опасностью крушения фронта после отказа румынских войск от дальнейшей борьбы и после того, как в нашем фронте появились бреши шириной от 20 до

30 км, был немедленно отдан приказ одним резким броском отойти за Прут. И если нашим войскам пришлось вести ожесточенные бои с русскими танковыми соединениями, прорвавшимися через бреши румынского фронта обороны, то командование группы армий в этом совершенно неповинно, поскольку оно отдало войскам предельно ясный и четкий приказ – пробиваться на запад.

Таким образом, рассказ Гудериана направлен на то, чтобы переложить ответственность за поражение с высшего руководства на командование группы армий или нижестоящие инстанции, как это практиковал Гитлер после каждой катастрофы. Гитлер и в этом случае искал виноватых. Последнее видно из того, что сразу же после крушения румынского фронта он срочно затребовал все распоряжения и приказы по группе армий, отданные в эти критические дни, в оригинале, очевидно, с целью обнаружить упущения. Однако никаких претензий как по содержанию, так и по срокам издания приказов со стороны высшего руководства предъявлено не было.

* * *

21 и 22 августа я имел две встречи с Антонеску, в ходе которых мы обсудили надвигавшуюся на нас угрозу, созданную новым наступлением русских.

В первую встречу мне быстро удалось найти с ним общий язык. Оба мы были солдатами и могли не таясь, доверительно и откровенно поговорить о волновавших нас серьезных проблемах.

В ответ на мое замечание о подозрительном поведении румынских войск накануне и в первый день сражения Антонеску сказал, что и для него нежелание румынских войск сражаться было полной неожиданностью. Во время поездок на фронт у него сложилось впечатление, что у частей, сдавших свои позиции, не было причин отступать. Он полностью согласился, что румыны сражались плохо.

Однако маршал не был склонен согласиться с тем, что подлинной причиной недостаточной стойкости румынских войск являлись политические интриги. Он сказал, что румынских солдат, конечно, нельзя сравнивать с немецкими и что это прежде всего относится к офицерскому корпусу. Он, по его словам, приказал принять самые жесткие меры в отношении дезертиров и трусов и, по-видимому, сдержал свое слово. Он сам выезжал в войска и там, где это было необходимо, лично наводил порядок. Мне было известно, например, что он организовал офицерские заградительные группы для борьбы с дезертирством, которым были даны широкие права.

21 августа в присутствии наших начальников штабов мы провели совещание с подробным анализом обстановки. Сражение проходило для нас явно неблагоприятно. Тем не менее я полагал, что, как это бывало во многих кризисах на других фронтах, мне удастся в конечном счете не допустить крупного прорыва противника, не говоря уже об окружении. Для этого было нужно, чтобы союзные войска прочно удерживали свои позиции и чтобы повсюду выполнялись только мои приказы. Последняя проблема связана с известными специфическими и не всегда понятными неспециалисту трудностями, которые в общем сводятся к тому, что отсутствие полной свободы действий мешает командующему коалиционными силами и может даже поставить под вопрос наличие у него полководческого таланта.

Антонеску полностью согласился с моей оценкой обстановки по всем пунктам. Он также признал, что участок между реками Прут и Молдова является наиболее угрожаемым. Считая, что есть признаки, говорящие о намерении русских высадить морской десант на юге, он тем не менее отрицал возможность такой операции. Он сокрушался по поводу позиции, занятой Болгарией, и позволил себе прокомментировать некоторые места из речи болгарского министра-председателя [Ивана Багрянова], произнесенной за несколько дней до этого. Он оценивал эту речь как прямой выпад против Германии. А болгарский министр-председатель весьма недвусмысленно намекнул на то, что «великий славянский брат», то есть Россия, войдет в положение Болгарии и окажет ей помощь. Антонеску полагал, что, защищая военные и политические интересы Румынии, он не мог не обратить особое внимание на этот вопрос.