Читать книгу: «Генерал. Любовь в Огне»

Глава 1

— Это всего лишь роды, Мил. Каждая женщина через это проходит. Ты слишком всё преувеличиваешь.

Я слышу эти слова — и что-то внутри меня сжимается.

Матвей ведёт машину уверенно, одной рукой. Красивый профиль, крепкие плечи, дорогой костюм — даже сегодня в дорогом костюме.

Матвей Громов, директор строительной фирмы, всегда выглядит так, будто едет на переговоры. Я беру его руку — ту, что лежит на колене — и сжимаю. Он не сжимает в ответ. Просто позволяет держать себя. Как держат поручень в автобусе. За неимением лучшего.

— Матвей. — Голос у меня тихий. — Я боюсь. У Егора двойное обвитие. Северов сам говорил, что будет сложно. Побудь рядом сегодня. Пожалуйста.

— Я и так рядом. — Он смотрит на дорогу. — Везу тебя, нет?

Везёт. Да. Везёт. В лучшую клинику области, к лучшему врачу, на лучшей машине. Всё лучшее. Только руку не сжимает.

Я отворачиваюсь к окну.

За стеклом плывёт ноябрьский Ростов — голые деревья, мокрый асфальт, небо как застиранная простыня. Я прижимаю свободную руку к животу. К Егору. Он притих — не шевелится уже час, как будто чувствует, как натянута тишина в этой машине.

— Слышишь меня, малыш? — шепчу я одними губами, почти беззвучно. — Это мама. Я здесь. Я никуда не ухожу.

Никуда не ухожу. В отличие от некоторых.

Но этого я не говорю вслух.

Я просто держу Матвея за руку и смотрю в окно. И думаю, что семь лет — это очень долго. И что где-то в этих семи годах я, кажется, перестала замечать, как давно он перестал держать меня в ответ.

Клиника встречает нас теплом и тихим светом. Меня укладывают. Пожилая акушерка с натруженными добрыми руками щупает живот, говорит негромко: идёт, всё идёт, доктор Северов скоро будет, дышите ровно.

Матвей стоит у окна. В телефоне.

Я смотрю на него и вспоминаю, каким он был — давно, в самом начале. Как смеялся. Как однажды купил мне триста красных тюльпанов — просто так, в феврале, среди недели. Как говорил: ты моя, Милка, навсегда моя. Я тогда верила каждому слову. Я вообще умела верить — легко, без оглядки, всем сердцем.

Это дорого обходится — верить всем сердцем.

— Матвей, — говорю я. — Убери телефон. Хотя бы сейчас.

Он убирает. Смотрит на меня.

— Ну что?

— Ничего. Просто побудь. Молча. Просто рядом.

Он садится на стул у кровати. Молчит. Я закрываю глаза и слушаю, как за стеной плачет чей-то новорождённый — пронзительно, требовательно, на весь коридор. Живой звук. Самый живой звук на свете.

Скоро так закричит мой Егор.

Наш. Который семь лет не получался. Три попытки ЭКО — три раза, когда я смотрела на тест и у меня тряслись руки. Два раза, когда он оказывался отрицательным, и я сидела на холодном полу ванной и выла в полотенце, чтобы Матвей не слышал. Один раз — когда наконец две полоски. Наконец.

Я помню, как показала ему тест. Он посмотрел. Кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь картинка полная.

Картинка. Я тогда сделала вид, что не расслышала.

Схватки приходят раньше срока. Острые, длинные, они скручивают меня в кольцо и не отпускают. Я дышу — вдох-выдох, вдох-выдох — так, как учили на курсах. Куда Матвей не пришёл ни разу. Некогда. Дела. Ты умная, сама разберёшься.

— Матвей. — Я едва выдыхаю его имя. — Позови акушерку. Мне плохо. Схватки сильные, очень сильные.

— Сейчас найду. — Он встаёт.

— Не уходи далеко. — Я хватаю его за руку. Крепко. — Слышишь? Не уходи далеко. Мне страшно одной.

Он смотрит на мою руку. На меня. Что-то мелькает в его глазах — что-то, что я не успеваю поймать.

— Я быстро, Мил. Две минуты.

Дверь закрывается.

Я смотрю на неё. И жду.

Десять минут. Двадцать. Схватки идут одна за другой, без передышки — тело моё работает само, без его разрешения, без его присутствия. Я жму кнопку вызова. Приходит медсестра. Смотрит. Говорит: скоро в родзал. Где муж?

— Придёт, — говорю я.

Час.

Целых полчаса.

Я встаю.

Коридор длинный. Я иду вдоль стены, касаясь её ладонью — холодный бетон под пальцами, холодный свет сверху. Схватка бьёт на полпути. Я останавливаюсь. Прижимаюсь лбом к стене и стою так — долго, пока боль не откатывает.

— Матвей? Матвей, ты здесь?

В конце коридора — дверь процедурного кабинета. Приоткрыта. Полоска жёлтого света выдает чьи то тени.

Я толкаю её.

И застываю.

Матвей стоит у окна. Рыжеволосая медсестра — молоденькая, с ямочками на щеках — прижимается к нему. Его руки у неё на талии. Её лицо запрокинуто вверх. Они не видят меня. Им не нужно — им хорошо вдвоём, здесь, в этом жёлтом свете, пока я в ста метрах от них хожу по стенке от боли и жду.

Три секунды я смотрю на это.

Три секунды — и семь лет рассыпаются в пыль.

Я разворачиваюсь. Делаю шаг назад. И тут за спиной — его голос.

— Милана?

Он увидел меня.

Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь. Стою спиной к нему посреди коридора и слышу, как он выходит из кабинета. Как закрывает за собой дверь. Как подходит.

— Мил, послушай...

— Не надо. — Голос у меня чужой. Ровный. Не мой. — Не говори ничего.

— Это не то, что ты думаешь.

Я оборачиваюсь.

И смотрю на него. На этого красивого, холодного, безупречного мужчину — который семь лет был рядом и никогда не был рядом. Который делал всё правильно — и не сделал ни одной настоящей вещи. Который вёз меня сегодня в клинику и не сжал мою руку в ответ.

— Матвей. — Голос не дрожит. — У меня схватки. Я рожаю твоего сына. А ты здесь.

Он молчит секунду. Потом — и вот тут я не ожидаю — выпрямляется. Смотрит мне в глаза. И говорит:

— Мил. Ты хочешь честно? Давай честно. Я устал. Семь лет я ждал. Семь лет врачи, клиники, уколы, твои слёзы, твои истерики. Семь лет я тащил всё это на себе. Ты думаешь, это легко — жить рядом с женщиной, которая только и делает, что страдает?

Я смотрю на него. И не верю своим ушам.

— Ты... что?

— Да еще беременность твоя. Я терпел как мог. Запреты, постельный режим. Карина просто... она рядом оказалась. Готова на все. Она просто рядом, понимаешь?

Внутри — абсолютная тишина. Такая, что слышно, как гудит лампа под потолком.

- Между прочим, - противный девичий голос вклинивается в разговор. – Каждый раз когда Вы приезжали в клинику на скрининг, Матвей был со мной!

Матвей кашляет и смотрит на свою любовницу убийственным взглядом.

— Ты только что сказал мне это, — произношу я медленно. — Здесь. Сейчас. Пока я рожаю?

Он не отвечает.

Схватка разрывает меня — прямо здесь, в коридоре, у всех на виду. Я хватаюсь за стену. Сгибаюсь пополам.

Матвей делает шаг ко мне.

— Не трогай меня, — говорю я сквозь зубы. — Не смей.

Как это странно, но слез нет совсем. Все мое тело сосредоточено на том, чтобы дать новую жизнь, а не разбираться с мужем козлом.

Я выпрямляюсь. Разворачиваюсь. И иду обратно — одна, вдоль холодной стены, считая шаги.

Раз. Два. Три.

Дыши, Милана. Дыши.

У тебя сын. У тебя Егор.

Он ждёт тебя.

Только ты ему нужна.

Только ты.

Я захожу в палату. Ложусь на кровать. Кладу руки на живот.

Дверь открывается в палату заходит доктор Северов. Он широко улыбается, пытаясь меня приободрить. Даже не зная, что сейчас происходит в моей душе.

- Милана, вы готовы? Надеюсь, этот день будет самым счастливым днем в Вашей жизни! А где же Ваш драгоценный муж?

Глава 2

Родовой зал светлый, тёплый, маленький. Меня перекладывают на кровать. Акушерка — крупная, быстрая, с натруженными добрыми руками — что-то говорит, но слова доходят как сквозь вату. Схватка накатывает — огромная, безжалостная — и я хватаюсь за поручень и только дышу. Вдох. Выдох. Вдох.

— Молодец, — говорит Северов рядом. — Вот так. Хорошо дышите.

Между схватками — короткие паузы. Я лежу и думаю об Егоре. Только о нём. Каким он будет. Тёмные волосы — это от меня. Упрямый подбородок — от Матвея, никуда не деться. Красные пинетки — я видела их в магазине ещё летом. Маленькие, блестящие, смешные. Думала: вот Егорка подрастёт немного.

Вдруг дверь открывается.

И он заходит.

Румяный. Причёсанный. Пахнет — я чувствую даже отсюда, за три метра — чужими духами. Сладкими, цветочными, тошнотворно знакомыми. С виноватой улыбкой — той самой, мальчишеской, которая когда-то давно казалась мне обезоруживающей.

— Прости, Мил. — Он подходит к кровати. Голос — мягкий, домашний, как всегда, когда нужно сгладить. — С парковкой была история. Час место искал.

Я смотрю на него.

Молчу.

Он стоит и улыбается. Ждёт привычного — всё нормально, хорошо, что пришёл, я не сержусь. Семь лет я так говорила. Семь лет.

Я сжимаю поручень — крепче, ещё крепче — пока не белеют костяшки. Чтобы не сказать вслух то, что кричит внутри. Потому что здесь Северов. Потому что здесь акушерка.

Матвей берёт телефон.

— Матвей. — Голос у меня чужой. Ровный. — Убери.

Он убирает. Встаёт у кровати. Берёт мою руку — правильно, как учили на курсах, куда он не ходил. Картинка партнёрских родов. Всё по протоколу.

Я смотрю в потолок.

— Да пошел ты, — говорю я тихо.

Тишина. Мой крик.

- Ненавижу тебя.

Схватка. Крик.

— Мил, не сейчас.

Он смотрит в сторону. Молчит.

И тут — взрыв.

Сначала я думаю — внутри меня. Что-то лопнуло. Что-то оборвалось насовсем. Но нет — стёкла. Стёкла дрожат — мелко, долго, как живые. Весь зал вздрагивает. Свет гаснет — резко, без предупреждения — и секунду мы все стоим в темноте и тишине. Абсолютной. Звенящей.

Потом включается аварийное освещение — жёлтое, тусклое, больничное. И коридор взрывается звуком. Топот. Крики. Чей-то голос — громкий, командный: «Обстрел! Эвакуация по протоколу, персонал — по местам!»

Северов не двигается с места. Стоит там, где стоял. Смотрит на меня — только на меня.

— Милана. — Голос — ровный, как горизонт. — Мы продолжаем. Слышите? Что бы ни было снаружи — мы с вами продолжаем.

— Да, — говорю я.

И краем глаза вижу Матвея.

Он стоит у двери. Лицо — белое, как известь. Глаза бегают — по окну, по двери, по трясущимся стёклам. Он оглядывается на меня. Потом на дверь. Потом снова на меня.

В его глазах я читаю всё. За секунду. За семь лет я научилась читать его без слов.

— Матвей, — говорю я.

Он смотрит на меня. Смотрит — и я вижу, как в нём что-то решается. Быстро. Окончательно.

Он разворачивается. Толкает дверь. И уходит — быстро, не оглядываясь. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Такой тихий звук — для такого громкого конца.

Акушерка ахает. Северов — не поднимает головы.

— Милана. — Голос его — твёрдый, как якорная цепь. — Смотри на меня. Только на меня. Больше никуда. Слышишь?

— Слышу, — говорю я.

— Давай, мамочка. Ты сильная. Я вижу. Давай.

За окном — второй взрыв. Ближе. Стёкла не просто дрожат — один треснул, по диагонали, некрасиво. С потолка сыплется белая пыль — тонкая, как мука, как пепел. Акушерка крестится — быстро, одним движением — и сразу берётся за дело. Где-то в коридоре плачет ребёнок. Чужой. Уже рождённый. Уже живой.

А мой — ещё нет.

— Андрей Павлович, — выдыхаю я. — Я боюсь. За Егора боюсь. Только за него.

— Он идёт хорошо, — говорит доктор. — Слышите? Он упрямый, ваш мальчик. Он хочет родиться.

— Он не знает, во что родится, — говорю я.

И сама не понимаю — смеюсь я или плачу.

Наверное — и то, и другое.

Схватка разрывает меня — огромная, последняя, такая, что весь мир сворачивается в одну точку боли. Я кричу — не сдерживаюсь, не думаю о том, как выгляжу — просто кричу. Из последних сил. Из всего, что осталось после семи лет и одного коридора и одной закрытой двери.

— Вот так! — голос Северова взлетает. — Вот так, Милана! Ещё! Давай!

И под звук третьего взрыва — далёкого, глухого, как удар судьбы — Егор кричит.

Громко. Пронзительно. Яростно.

На весь зал. На весь коридор. На весь этот страшный, разломанный, ноябрьский день.

Северов кладёт его мне на грудь — тёплого, живого, кричащего. Я прижимаю его к себе. Обеими руками. Крепко. Так, как не держала никого и никогда в жизни.

И тут — плачу.

Не сдерживаюсь больше. Не могу. Слёзы текут сами — горячие, быстрые, беззвучные. Я плачу и прижимаю Егора и чувствую, как он кричит у меня на груди — требовательно, сердито, живо — и его крошечное тело вздрагивает от каждого вдоха.

— Егорка, — шепчу я сквозь слёзы. — Егорка. Это мама. Привет, мой хороший. Привет, мой родной.

Он замолкает на секунду. Как будто слышит. Как будто узнаёт.

— С сыном вас, мамочка, — говорит Северов тихо.

Я смотрю на Егора — на его сморщенное красное личико, на крошечные сжатые кулаки, на тёмные влажные волосики — и думаю: вот ты какой. Вот ты, значит, какой. Семь лет. Три попытки. И вот — ты.

Живой.

Мой.

По коридору несётся топот. Кто-то кричит об эвакуации. Северов что-то говорит акушерке — быстро, чётко, другим голосом. В окне — зарево. Где-то горит.

А я лежу. Держу Егора. И плачу — тихо, не останавливаясь — о семи годах, о трёх попытках, о коридоре, о белом лице у двери, о тихом щелчке, с которым за Матвеем закрылась дверь.

И вдруг — дверь родовой открывается.

Я поднимаю глаза.

В проёме — силуэт. Высокий, широкоплечий, в тёмной одежде. Не белый халат. Не персонал клиники. Мужчина входит быстро, оглядывает зал мгновенно — как человек, который привык оценивать обстановку за секунду. Поворачивается к Северову.

— Доктор. Мне нужны все, кто не может передвигаться самостоятельно. Моя машина у входа. Сколько у вас таких?

Голос — низкий, спокойный. Не спрашивает. Констатирует.

Северов смотрит на него секунду.

— Двое. Она. — Кивает на меня. — И новорождённый.

Мужчина поворачивается.

Смотрит на меня.

Я смотрю на него сквозь слёзы — и вижу лицо, которое кажется смутно знакомым. Резкие черты. Седина на висках. Шрам через левую бровь. Глаза — тёмные, внимательные, без паники. Те глаза, что когда-то смотрели на меня с любовью и обожанием. Как будто в другой жизни…

В то время как весь мир вокруг рассыпается, я вижу его. Мою первую любовь. Ныне генерала Андрея Владимировича Быстрицкого.

Глава 3

Андрей.

Андрей Быстрицкий. Которому я когда-то — давно, в другой жизни, когда мне было двадцать два — отдала свой первый поцелуй. Который потом ушёл так, что до сих пор — если честно — больно.

Но сейчас не об этом.

— Сколько лежачих? — спрашивает он у Северова. Коротко. По-военному.

— Двое. Она и новорождённый.

Он поворачивается ко мне.

Смотрит.

Я вижу, как что-то мелькает в его глазах — быстро, почти незаметно. Узнавание. Он тоже. Он тоже узнал.

Но не говорит ничего. Просто берётся за каталку.

— Держите ребёнка крепко, — говорит он мне. — Мы уходим.

Коридор — хаос.

Бегут люди. Падает штукатурка. Кто-то плачет, кто-то кричит, где-то в дальнем крыле звенит разбитое стекло. Он везёт мою каталку — быстро, уверенно, прокладывая дорогу одним своим видом. Люди расступаются. Ординатор бежит рядом.

Я держу Егора. Смотрю в потолок, который плывёт над головой. И думаю совершенно бессвязно: Андрей Быстрицкий. Генерал. Пятнадцать лет. Первый поцелуй в парке, на скамейке, в мае, когда цвела сирень. А потом — его слова, которые я выучила наизусть, хотя давно не хочу их помнить. «Прости, Мил. Я не тот человек, который тебе нужен. Ты заслуживаешь лучшего.»

Заслуживаю лучшего. Ушёл — и оставил меня стоять у той скамейки с ощущением, что я сделала что-то не то. Что это я — недостаточна. Что я — не та.

Потом был Матвей. Красивый, уверенный, правильный Матвей. И я снова поверила.

Дура.

— Голову прикройте, — говорит Быстрицкий на ходу, не оборачиваясь. — Сейчас выход. Там стекло.

Я прижимаю Егора к себе, накрываю его своим телом. Он молчит. Мой упрямый маленький человек — молчит и терпит. Весь в маму.

Улица оглушает.

Сирены. Запах гари. Ноябрьский воздух — острый, холодный, как пощёчина. Небо над клиникой — грязно-оранжевое, такого не бывает. Где-то горит.

Большой тёмный внедорожник стоит прямо у входа. Он укладывает меня на заднее сиденье — быстро, аккуратно, без лишних прикосновений. Захлопывает дверь. Садится за руль.

Машина трогается.

— Как зовут мальчика? — спрашивает он. Не оборачивается. Смотрит на дорогу.

Я смотрю в затылок — и узнаю его. Этот затылок. Эти плечи. Когда-то я знала их наизусть. Когда-то я клала голову вот сюда — и думала, что так будет всегда.

— Егор, — говорю я. — А меня...

— Я знаю, как тебя зовут, Милана.

Тишина.

Долгая. Такая, что слышно, как Егор сопит у меня на груди.

— Держись, — говорит он тихо. — Уже едем.

Я смотрю в окно. Клиника уходит назад — белое здание с оранжевыми отблесками, с трещиной вдоль фасада. Уходит — и я смотрю на неё и думаю вдруг: а где Матвей? Он ушёл до взрывов. Значит — успел. Значит — в безопасности. Значит — где-то там, снаружи, живой и невредимый.

Я жду внутри привычного — тревоги, страха, желания позвонить и услышать голос.

Но внутри — тишина.

Почти всё равно.

Боже мой. Мне почти всё равно.

Я прижимаюсь щекой к Егоровой голове. Закрываю глаза.

— Мы едем, малыш, — шепчу я. — Всё хорошо. Мама здесь.

Быстрицкий молчит всю дорогу. Я тоже.

Нам не нужны слова. Нам никогда не были нужны слова — это я вспоминаю только сейчас. Пятнадцать лет назад мы тоже умели молчать вместе. Это редкость — когда молчание не давит, а держит.

Три недели.

Двадцать один день, в каждом из которых я просыпаюсь, кормлю Егора, смотрю в больничный потолок и думаю: что дальше. Куда. Как.

Матвей не приехал ни разу.

На третий день — сообщение. Я смотрела на экран так долго, что буквы расплылись.

«Рад, что всё хорошо. Нам надо поговорить.»

Рад. Что всё хорошо. Его сын родился под обстрелом. Его жена лежала одна в больнице три недели. Рад, что всё хорошо.

Я не ответила.

Доктор Северов приходил каждый день — садился, смотрел на Егора, молчал немного. Однажды сказал:

— Знаете, Милана, я за двадцать лет многое видел. Но такое рождение — единицы. Когда ребёнок приходит вопреки всему. — Помолчал. — Он очень крепкий. Это чудо, честно говоря.

— В кого бы, — сказала я.

И мы оба помолчали. И оба знали — в кого.

Выписка пришла неожиданно — то есть ожидаемо, но всё равно как удар. На выписке.

— Милана Сергеевна, — говорит медсестра Оля. — Документы подписали?

— Да, всё.

— Тогда ждём папу и едем домой.

Я открываю рот — и закрываю.

Папу.

Она сказала это так легко, так привычно — как говорят каждый день, каждой выписывающейся маме. Ждём папу. Само собой. Конечно папу. Кого же ещё.

И тут входит Быстрицкий.

Тёмное пальто, короткая стрижка, шрам через левую бровь. Оглядывает палату быстро — по привычке, по-военному. Видит меня. Кивает.

Медсестра Оля передаёт ему Егора — привычным движением, как передают всем отцам на всех выписках. Под спину, под голову, вот так держите, крепче, не бойтесь.

Быстрицкий принимает.

Я смотрю на него — и не могу отвести взгляд.

Он стоит с моим сыном на руках — большой, тёмный, абсолютно неподвижный

Лицо — закрытое. Обычное его лицо, которое я уже научилась читать между строк.

Но глаза.

Глаза — другие.

Он смотрит на Егора — и я вижу в его лице что-то, чего никогда не видела раньше.

Егор смотрит на него снизу вверх. Серьёзно. Сосредоточенно. Потом — тянет руку. Крошечная ладошка находит пальто Быстрицкого и сжимает ткань.

Быстрицкий смотрит на эту руку.

Молчит.

— Хорошо держите, — говорит медсестра Оля довольно. — Видно, что не первый раз.

Я открываю рот.

— Спасибо, — говорит Быстрицкий.

Оля уходит за документами.

Мы остаёмся одни — он с Егором, я у кровати с пакетом вещей.

Я смотрю на него. Он смотрит на Егора. Молчание такое, что слышно как в коридоре едет каталка.

— Андрей, — говорю я тихо. — Я могу взять его. Она просто не знала, она думала...

— Я слышал, что она думала.

— Я объясню ей.

— Не надо. ТАК ЗНАЧИТ ТАК.

Я замолкаю.

Он поднимает глаза на меня. Тёмные, внимательные. И говорит — тихо, только для меня:

— Не надо ничего объяснять. Такси ждет вас. Вы едите домой.

Домой.

Я знаю этот подъезд наизусть.

Запах краски и немного сырости от подвала, и чуть-чуть кошачьего от соседки с третьего.

Достаю ключ.

Вставляю.

И понимаю сразу — ключ не идёт. Упирается в чужой замок. Я пробую ещё раз. Ещё. Нет.

Замок новый.

Я стою и смотрю на дверь. На нашу дверь — орехового цвета, тёплую, красивую. Которую я выбирала. Которую Матвей сначала не хотел, а потом согласился.

Звоню.

Раз. Другой. Третий.

Егор начинает беспокоиться у меня на руках — чувствует. Я качаю его механически.

— Тихо, солнышко. Тихо. Сейчас откроют.

Шаги за дверью — медленные, уверенные.

Дверь открывается.

Карина.

В розовом мягком халате — новом, явно его подарок. С чашкой кофе в руке. Волосы распущены. Смотрит на меня — спокойно. Без смущения. Без тени чего-то живого.

Стоит на пороге моего дома.

Я смотрю на неё. На чашку кофе. На халат. На то, как она облокачивается на косяк — привычно, по-хозяйски. Уже по-хозяйски.

— Матвей сказал, что вы всё поняли, — говорит она ровно. — Адвокат свяжется с вами на следующей неделе.

— Карина. — Голос у меня тихий. Очень тихий. — Вы стоите в моём доме в моих тапочках.

— Это его дом, дорогуша. И Матвей будет решать кто будет в нем стоять.

— Я прожила здесь семь лет.

— Адвокат всё объяснит.

— Позовите Матвея.

— Его нет.

— Карина. — Я делаю шаг вперёд. — Я только что вышла из больницы. У меня на руках трёхнедельный ребёнок. Его ребёнок. Я прошу вас — позовите Матвея.

Она смотрит на Егора. Первый раз — смотрит. И я вижу — вижу! — как что-то тёмное мелькает в её глазах. Боль? Зависть? Что-то, чему она сама не даёт названия.

Потом — снова маска.

— Адвокат свяжется, — повторяет она.

И закрывает дверь.

Щелчок замка.

Я стою на площадке. Сумка из роддома. Пять тысяч рублей. Егор у меня на руках — начинает плакать тихо, жалобно. Он голодный. Он замёрз. За окном лестничной клетки — ноябрь, серый и беспощадный.

Семь лет.

Шторы со звёздами в детской — я выбирала их три года назад. Жёлтые, с маленькими золотыми звёздами. Думала: вот когда получится — повешу.

Получилось. Звёзд нет. Дома нет. Меня нет — в том доме, в той жизни, в той картинке.

— Ну что, Егорка, — говорю я вслух. Голос не дрожит. Я не даю ему права дрожать. — Будем думать, да?

Он плачет.

— Тогда сначала поедим. А потом будем думать. Договорились?

Я достаю телефон. Долго смотрю на экран. Пролистываю контакты — вниз, до одного номера. Без имени. Просто моей рукой приписано снизу одно слово: «Генерал».

Он оставил карточку в больнице. Сказал: если понадоблюсь.

Я смотрю на этот номер. И думаю — как позвонить человеку, которому пятнадцать лет назад сказала себе: никогда больше. Который ушёл и оставил меня стоять у скамейки с ощущением пустоты. Который сегодня вынес меня из горящего здания и не сказал ни слова лишнего.

Егор плачет сильнее.

Я набираю.

Гудок. Второй.

— Быстрицкий, — говорит голос. Короткий. Ровный. Знакомый до боли.

— Это Милана. — Пауза. Горло перехватывает. — Вы сказали — если понадоблюсь.

Тишина. Одна секунда. Две.

— Адрес говори, Мила. — отвечает он.

Не — что случилось. Не — я подумаю. Не — это неудобно.

Просто — адрес говорите.

И я называю адрес. Но еще не знаю, что предложит мне генерал…