Читать книгу: «Людоеды», страница 3

– Они спешат, мам! – чирикнула дочка. – Завернули ненадолго.

– Ну, смотри, чтобы не обиделись! – И Аринина мать удалилась.

– Действительно, нам пора. Как-нибудь заскочу и посидим подольше. – Андрей встал. – Ншану скажи, что такие слухи по городу ходят, и ты боишься нарваться на человечину. Он чтит тебя как вдову своего друга и брата. Так что, думаю, не откажется помочь.

– Не сглазить бы! – Арина плюнула через плечо и постучала по подоконнику. – Матери передавай привет и поздравления – мы ведь с ней знакомы. Как дети?

– Нормально. – Озирский был не склонен говорить о своей семье. – Аринка, ты пойми – заворачивается такое дело, что каждая улика может стоить дорого. Постарайся выяснить как можно больше, а я уж в долгу не останусь.

Арина не сдержалась, взяла руку Озирского в свои и стала ощупывать его ладонь, задерживаясь на шраме. Всеволод давно знал об их отношениях, да и Турчин уже догадался, что заставляет вдову бандита работать на милицию.

– Я понимаю, как рассуждают новые предприниматели, – продолжал Озирский. – Зачем горбиться, растить скотину, когда столько мяса шляется кругом, да ещё есть просит? Каждый день, или через два на третий будет погибать человек, совершенно осознанно предназначенный для съедения. Мне кажется, что они убивают не абы кого, а с разбором. Все кости мужские, как определили эксперты. На женщинах больше жиру, а часть мужчин занимается спортом, имеет развитую мускулатуру. Торговцам же мясо нужно…

– Андрей, прекрати! – Арина вся дрожала. – Мне сейчас худо будет!

– Смотри, не выкинь! – Озирский погладил её по голове. – Мне просто хочется тебе объяснить, какая опасность грозит людям из-за происходящего с этим мясом. Если друзья Зураба про этих дельцов знают, нам же станет легче. Ну, а на нет и суда нет…

Из-за стены вдруг раздалось мощное хоровое пение. Знакомый мотив заставил всех четверых разом обернуться направо, в сторону соседской квартиры. Хмельные мужские и женские голоса с упоением горланили «Интернационал».

Арина округлила свои узкие небольшие глаза.

– Это что-то новое! Наши соседи гуляют каждое воскресенье, но «Вставай, проклятьем заклеймённый!» я слышу от них впервые.

– Я их понимаю! – с тихой, но страшной яростью сказал Озирский. – Ничего другого на ум прийти и не может. Мы с ребятами видели, как к ним поднимались гости. На поминки и то идут более счастливые люди! Ладно, не будем портить тебе Новый год и раздражать родителей…

– Вы мне и так его испортили. Теперь ничего есть не смогу. Совсем недавно токсикоз прошёл, а тут это мясо, – упрекнула Арина. – Ладно, постараюсь добиться чего-нибудь от Ншана, но наверняка не обещаю.

– Счастья вам в Новом году! – Турчин поцеловал Арине руку. – Самое главное – благополучно стать мамой, а остальное приложится. Передайте извинения своим домашним и поздравьте их от нашего имени.

– Обязательно! – засмущалась Арина. – Спасибо большое!

Всеволод вышел в прихожую, Саша последовал за ним. Обоим показалось, что Арина с Андреем тайком поцеловались на кухне.

Когда все трое вернулись к машине, было ровно одиннадцать. Пустырь, кинотеатр, окрестные «хрущёвки» замерли под снегом, и половина окон домов оставалась тёмной. У Турчина в ушах так и звучал грозный хор, который теперь почему-то распадался на отдельные голоса, звенящие и непримиримые. Саше стало неуютно, и очень захотелось поскорее оказаться дома.

– Едем сейчас на проспект Славы, – скомандовал Озирский. – Севыч, отсюда максимум десять минут на «тачке» до твоего дома. – Он подождал, пока спутники усядутся в машину. – Потом Сашку отвезу, и – к своим, праздновать. Надо нам всем передохнуть денька два. Первое действие пьесы окончено. Антракт до третьего января!

ГЛАВА 3

Как и предвидел Грачёв, Зинаида Фоминична Муравьёва оказалась хоть и интеллигентной с виду, но достаточно вздорной старухой. Она долго кобенилась, блестя толстыми линзами очков, не желала давать показания и описывать внешность торговца. До сих пор не поверила, что купила тогда не свинину, и во всём обвиняла невестку. В конце концов, она договорилась до того, что милиция спелась с Новеллой, и теперь они хотят довести пожилого человека до гроба.

Минцу пришлось выслушать историю о бесплодных попытках Муравьёвой получить знак «Житель блокадного Ленинграда». Он узнал, что Зинаида Фоминична по рождению москвичка. В город приехала только в сорок третьем году, как раз накануне снятия блокады. Для получения знака нужно прожить в осаде четыре месяца, а у неё выходит три с половиной. Но вот их соседка, по фамилии Заноха, сволочь такая, родилась в сентябре сорок третьего, до января сорок четвёртого набрала положенный срок. И теперь пользуется всеми льготами.

– Разве справедливо это, молодой человек? – патетически вопрошала Муравьёва. – Обо мне тогда даже в газетах писали. Ради героического города я родную столицу бросила! Моя фамилия в те годы была Шарина. Я работала на Победу, а теперь стою в общей очереди и плачу за проезд в общественном транспорте! А эта гадина и не помнит ничего – только пелёнки тогда марала. А теперь передо мной нос задирает…

Далее Муравьёва перешла на воспоминания о нормах военного времени. Саша, не нажимая на свидетеля, плавно довёл разговор до позавчерашнего приключения на рынке. К тому времени из Зинаиды Фоминичны вышел весь полемический задор. Она удовлетворилась тем, что симпатичный парень, да к тому же ещё и культурный, с хорошими манерами и тихим, терпеливым голосом выслушивал её, не перебивая. Не то, что сын, невестка и внуки, которым бабка, надо сказать, порядком надоела!

На исходе второго часа беседы Муравьёва надела цигейковую шубу, шляпу из каракуля и важно спустилась по лестнице к машине. Минц был рад, что не взял шофёра – тот убил бы их обоих, и оказался прав. Зинаида Фоминична от самого проспекта Ударников до рынка без передыху болтала, всё больше чепуху. Но попадались в потоке слов и ценные зёрна информации.

Воображая, как с Муравьёвой побеседовал бы Грачёв, Минц уточнил:

– Какого возраста был продавец?

– Ну, лет под пятьдесят, – солидно отвечала бабуля.

– Одет как?

Минц жалел, что напялил дублёнку – в салоне при включённой печке было очень жарко.

– Как? – переспросила Зинаида Фоминична. – Да обычно – ушанка такая богатая, новая. Полушубок, фартук, нарукавники. Да, у него есть такое противное родимое пятно под носом! – вспомнила старуха.

Они ехали мимо заснеженного парка, расположенного близ Шоссе Революции.

– Большое? – уточнил Минц.

– Не так большое, как неприятное. Как будто грязь он не вытер, – объяснила свидетельница. – Но мужчина при этом очень вежливо улыбался. У него две золотых коронки во рту, – прибавила она. – Вот, торгаши-то смолоду золото себе ставят, а мне всё никак. Уже и материал давно лежит – на свои кровные покупала. Так ведь не допросишься. Нахальства во мне мало, не вытребовала удостоверение участника войны…

– Извините, – мягко перебил Саша. – Родимое пятно, два золотых зуба… А какой у него цвет волос – шатен, брюнет, блондин? Цвет глаз не запомнили? Вот в таком ключе, что можете сказать?

– Он, кажется, рыжий, а глаза карие. Очень приветливый человек! – ещё раз подчеркнула Муравьёва. – Сейчас ведь уважения не дождёшься – каждый норовит нахамить. А этот такой приятный, даже ласковый. Кушайте, говорит, на здоровье!

Хотя рынок уже был закрыт, старуха довольно толково объяснила, где стоял тот торговец. Около ворот толкались дядьки с протокольными рожами – они торговали водкой из-под полы. На месте происшествия Зинаида Фоминична вспомнила ещё, что, пока она раздумывала, покупать мясо или нет, торговцу поднесли ещё один поддон со свежей свининой. Он спросил того парня, получится ли у них торговать третьего числа. Парень ответил, что, наверное, товар ещё поступит.

– Значит, третьего он должен быть здесь? Правильно я понял? – обрадовался Минц.

– Говорю, что слышала! – Старуху опять что-то разозлило. – Парень, который с поддоном пришёл, сказал, что товар ещё будет.

– Парня-то не разглядели? – с надеждой спросил Саша, усаживая свидетельницу в машину.

– Нет. Только помню, что голос у него гнусавый, будто соплей в носу полно. Я же плохо вижу вдаль. Так что больше ничего не запомнила. Рядом с тем мужчиной ещё женщина торговала, в павлово-посадской шали. Хорошая шаль. Я давно хотела себе такую же приобрести…

Проводив Муравьёву до дверей квартиры и поздравив с наступающим Новым годом всё семейство, Минц спустился к машине, аккуратно разложил в «дипломате» папки с исписанными листами. Он не любил называть такие встречи допросами – от этого слова веяло чем-то враждебным, казённым. Потом достал зеркальце, причесался, осмотрел своё усталое лицо – разговор с бабулей даже его выбил из колеи.

Уже пошёл девятый час. Нужно было вернуться на Литейный, пересесть на свою машину, доехать до дома. Там Саше предстояло принять душ, переодеться и вместе со Львом Бернардовичем отправиться на Светлановский проспект. Кстати, Саша не хотел встречать Новый год у Софьи. Он договорился с Турчиным о пирушке вскладчину, но сестра закатила истерику. Она демонстративно капала корвалол в выхваченную из серванта хрустальную рюмку и предрекала, что братец её когда-нибудь угробит, как маму.

Кроме того, Софья заявила, что Саше следует срочно жениться. Он совсем спятил от личной неустроенности и вбил себе в голову, что родители ему не родные. На реплику о группе крови Софья не смогла ответить ничего вразумительного и только разрыдалась с новой силой. Саша же не верил, что усыновление ребёнка можно было скрыть от семнадцатилетней девушки. Просто они все договорились тогда, и вот уже тридцать второй год ломают комедию.

Справа мелькнула и пропала погружённая во мрак площадь Ленина перед Финляндским вокзалом. Теперь надо только проехать Литейный мост, сменить машины и поспешить на Шестнадцатую линию Васильевского острова.

Саша с ужасом признавался сам себе в том, что ему совсем не хочется домой, потому что там сидит чужой старик, который, в своём-то возрасте, постоянно врёт. Утверждает, что Кира Ивановна Николаева – родная Сашина мать. Почему-то про себя он молчит, уходит от ответа; но твёрдо заявляет, что Соня Саше сестра, а Юра – племянник. Да, они, конечно, с Юркой похожи, но подобрать младенца в роддоме ничего не стоит. Саша теперь, после осеннего разговора с Грачёвым, не верил льву Бернардовичу ни на йоту. Чужие, все чужие вокруг! А где свои? В Азербайджане?

Когда Саша вернулся из санатория и вышел на службу, Всеволод тут же подошёл к нему с фотографией в руках и спросил, узнаёт ли коллега это лицо. Минц был потрясён – со снимка смотрел он сам, но почему-то одетый в цветастую рубаху. Такой у него никогда не было, равно как и дорогущей золотой цепи на шее. Минц заподозрил розыгрыш и монтаж, но Грачёв объяснил дело иначе. Он сказал, что это – недавно погибший в разборке Али Мусаевич Мамедов, который едва не стал зятем Ювелира-Уссера. Они с Норой Келль, как и положено нежным влюблённым, умерли в один день.

Саша с ужасом узнал, что его двойник был одним из мучителей Андрея Озирского в «баньке», и играл в этом зловещем деле главную роль. Успокоило только то, что преступник не ушёл от заслуженной кары. Одним выстрелом ему разорвали аорту, и смерть садиста получилась незаслуженной лёгкой. Минца всегда передёргивало от кровожадных реплик давнего друга, но на сей раз он с Грачёвым согласился. Кроме того, нервное потрясение, испытанное при взгляде на собственное лицо и чужую одежду, перебило все другие чувства.

Минц оставил «Волгу» на парковке, взбежал на ступени, вошёл в вестибюль и отдал ключи дежурному. Обменявшись поздравлениями с наступающим Новым годом, они расстались. Саша забрался в выстуженное нутро своей кремовой «восьмёрки», включил двигатель на прогрев. Сейчас он особенно ясно вспомнил, как одиннадцать месяцев назад вёз к себе домой раздавленного горем Всеволода Грачёва, у которого только что погиб брат. Тогда же состоялся разговор о происхождении Минца-младшего. Саша теперь был бы рад, окажись Юрка прав. Пусть бы его родила Софья, пусть неизвестно от кого, но всё-таки рядом была бы родная мать! Случилось же самое страшное – он чужой, он ничей. У него такая же кровь, как была у бандита и убийцы Мамедова…

Грачёв тогда, в октябре, рассказал Саше о потрясающем сходстве не только их лиц, но и голосов. Также он отметил, что у Минца и Мамедова абсолютно одинаковые руки, и даже родинка на щеке та же самая. Кроме того, их способности и интересы абсолютно идентичные, только у Мамедова они достигли степени гениальности. А потом Саша, узнав, что Всеволоду удалось добыть кровь Мамедова, сдал свою на экспертизу. Через некоторое время Минцу сообщили, что покойный уголовник является его родственником.

Освещённая прожекторами Петропавловская крепость за схваченной льдом Невой словно придвинулась ближе к набережной. Сейчас она выглядела угрожающе – как, наверное, в давние времена, когда лучшие люди страны томились в казематах. Никаких признаков праздника на улице Саша не заметил. Немногочисленные прохожие старались поскорее добежать до дома, скрыться в тёплых квартирах – на набережной было очень холодно и страшно.

Такое сходство может быть лишь между братьями-близнецами – вплоть до родинок. Когда Грачёв подробно рассказал, как осматривал в Белоострове остывающий труп Мамедова, у Саши всё стонало внутри.

– Брат! Брат-двойник! Оказывается, он существовал всё это время, и даже недолго жил в Питере. Пусть бандит…Кто знает, что его толкнуло? Но ведь это – единственный родственник, разлучённый со мной, видимо, в роддоме на Кавказе. Вероятно, он тоже рос таким же несчастным, подспудно ощущая холод, прикрываемый положенной по этикету вежливостью. Его тоже звали Аликом, натаскивали в языках и в музыке. Видели в нём только вундеркинда, дорогую и красивую игрушку…

Минц бормотал это слух – благо, был в машине один. Он даже прозевал Дворцовый мост и поехал по Адмиралтейской набережной к мосту Лейтенанта Шмидта.

Осенней ночью, когда на улице завывал ветер, и невские волны выплёскивались на набережные, он изучал материалы, связанные с Али Мамедовым. В биографической справке говорилось, что родился будущий бандит 29 апреля 1961 года в Баку. Он был сыном Мусы и Мариам Мамедовых. Девичья фамилия матери – Алиева. Отец был профессором-математиком, мать – домохозяйкой. Али окончил школу с золотой медалью. Университет – с «красным» дипломом. В двадцать шесть лет защитил кандидатскую диссертацию, в двадцать девять – докторскую. К тому времени он уже был идейным вдохновителем и деятельным участником армянских погромов. Философ, филолог, полиглот, он знал двенадцать языков германской, романской и славянской групп, причём на всех говорил без акцента. Покорились ему также китайский, японский, арабский, даже венгерский. Из основных работ наибольшую известность приобрели переводы на азербайджанский язык стихов Маршака. Кроме того, Али Мамедов имел феноменальные математические способности. Окончил музыкальную школу по классу фортепьяно. В октябре 1987 года женился на Гульнаре Аллахвердиевой, дочери декана филологического факультета университета. В феврале 1989 года у них родился сын Ренат.

Далее шли описания противоправных деяний молодого гения. Упоминалось, что с женой находился в разводе с мая 1991 года. Самый последний абзац извещал о том, что А.М.Мамедов по кличке Вундеркинд был убит в ночь с 27 на 28 сентября 1991 года в Белоострове под Санкт-Петербургом, в одном из садоводств. Обстоятельства его смерти до сих пор не выяснены. Труп в результате возникшего затем пожара был практически полностью уничтожен. Ходили даже слухи, что Вундеркинд инсценировал свою гибель и скрылся. Но Всеволод уверял, что это не так. Он видел тело, и тогда же смочил носовой платок в крови убитого.

Минц сидел, уткнувшись носом в руль, бездумно трогая пальцами приборную доску. Он уже приехал домой. Осталось только вылезти наружу, снять «дворники», запереть машину. А потом всё равно придётся возвратиться сюда, чтобы отвезти Льва Бернардовича Минца к его родной и любимой дочери Софье, внуку Юрию и зятю Владимиру.

Ведь была же у них с женой дочка! Многие так и живут – с одним ребёнком. А этим потребовался сын, причём любой ценой. Кира Ивановна вообще такая была – раз решила, непременно добьётся. Там, на Кавказе, они и разлучили двойню. Братья были маленькие, ничего не помнили, и поэтому их раздали поодиночке, в разные семьи. Может быть, у Мамедовых тоже не было детей? Теперь уже и не узнаешь.

Ясно одно – какая-то несчастная или беспутная женщина отказалась от новорождённых сыновей. На Кавказе это редкость, и потому желающие забрать хорошеньких мальчиков сразу же нашлись. У Минцев умирали дети, и Кира Ивановна припёрла мужа к стенке. Дескать, носишь в себе болезнь, так будь добр пойти мне навстречу! Она до старости заглядывалась на видных мужиков с характером, потому что давно тяготилась своим супругом. Считала его невзрачным и мягкотелым, а тут ещё в роду серповидная анемия. Как только Саша раньше не догадался? Кира Ивановна вела себя с ним то как злая мачеха, то как влюблённая женщина. Но только не как мать…

Саша всё-таки запер «восьмёрку», опустил ключи в карман и вошёл в свой подъезд. Не дожидаясь лифта, он стал подниматься на четвёртый этаж.

Расхождения в датах появления на свет Александра не смущали. Допустим, по-настоящему они родились 14 ноября 1960 года – этот день и стоит в его паспорте. А Али записали в метрики то число, когда его забрали из Дома малютки. Такое часто случалось, когда приёмные родители хотели замести следы; тем более, они имели дело с двойней. Тайна усыновления охраняется законом, так что здесь не подкопаешься. Как ему, Александру, записали родителями Льва Бернардовича и Киру Ивановну, так Али – Мусу и Мариам Мамедовых. Всё верно… Да, брат, конечно, ни о чём не знал. Возможно, что-то чувствовал, вот ему чердак и снесло.

Всё-таки сыграла свою роль среда обитания – Кавказ. Тамошние законы, обычаи, специфическое воспитание. Живи я в тех краях, думал Александр, могло бы так же закончиться. Пусть отец – профессор-математик, а ребёнок бегает по улице, общается с куда более простыми людьми. Баку – всё-таки не Ленинград, пусть и прекрасный город.

А вот Сашу Лев Бернардович каждый выходной день водил смотреть красоты и наставлял в любви к ближнему. Он был сыном первого сословия, потомком раввинов в нескольких поколениях. Существовало предание, что кто-то из них был проклят за практику страшного обряда «пульса де нура», после которого люди умирали максимум через месяц. За то, дескать, и наказали мужское потомство Минцев – чтобы не жили они. И, действительно, так или иначе, все родственники Льва Бернардовича рано ушли в мир иной…

Поднимающийся по лестнице Саша внезапно остановился. Сверху послышался голос соседа, сегодня особенно пьяный и сиплый.

– Ишь, мясом тебя кормят, паршивца! Я мяса два месяца не видел, а тут коту выкидывают. Ну-ка, ну-ка, выгреб себе и жри, а я тоже хочу!

Когда Саша взбежал ещё на один марш, Лёшка Кирдейкис, вполне респектабельный молодой человек, четырьмя годами младше него, сидел прямо на камне лестничной площадке. Он с аппетитом поедал варёные мясные жилки прямо из кошачьей миски. Рядом, с ужасом глядя на Лёшку, припал к плиткам пола полосатый трёхмесячный котёнок, которого кормила вся лестница. В том, что Кирдейкис сильно пьян, никаких сомнений не было.

– Алексей, ты что, с ума сошёл?! – Минц через две ступеньки взлетел к лифтовой двери.

Лёха поднял красное плоское лицо с усами золотой подковой, долго промаргивался. Наконец, он узнал соседа.

– А-а, Шура! С наступающим тебя…

Кирдейкис сделал попытку подать Минцу руку, но не удержал равновесия и чуть не упал на отпрянувшего в сторону котёнка. Саша помог соседу подняться, всё ещё не веря своим глазам. Кирдейкис, окончательно закрепившись в сидячем положении, не забыл вытащить из плошки остатки мяса и со смаком начал их пережёвывать.

– Ну, чего вылупился? Выпили с друзьями, а закусить нечем!

– Что пили-то?

Саша, присев на корточки, погладил котёнка. Тот немедленно заурчал, стал тереться мордочкой о ладонь.

– И белую, и «Агдам». Потом спирту купили в ларьке. Знаешь, на Петроградке? Ну, улица Лизы Чайкиной! Сделали смородиновую наливку, тоже всю выжрали. Хотели хлеба на закуску взять, так кругом за ним хвосты, не подступись. Второй день привозят с перебоями.

Кирдейкис заклевал носом, чуть не заснул, но потом вскинулся.

– С голодухи совсем крыша поехала. Два месяца мясные талоны не отоварить. Мать работает, я работаю, а достаётся всё старухам. Тем, у которых время и здоровье есть в очереди сидеть. Скоро уже на улице спать будут, около магазинов. – Алексей почему-то сунул плошку в карман куртки. – Шура, дай руку, я встану!

Подняться Кирдейкису удалось не сразу. В конце концов, Минц поставил его на ноги, отряхнул и повёл к двери квартиры.

– Шур, нажми звонок – я ни хрена не вижу. Ишь ты, кот лучше меня живёт! Мясо ему… А мне шиш! – заплетающимся языком проговорил Лёха и грузно привалился к стенке.

Саша нажал кнопку звонка. Когда он услышал, что двери отпирают, он быстро спустился к себе на четвёртый этаж. Вступать в переговоры ещё и с матерью Кирдейкиса ему совсем не хотелось.

Лёха раньше учился в школе номер одиннадцать – там же, и Саша, только четырьмя классами ниже. Потом он окончил техникум – тот же, что и Юрий Даль, правда, на два года раньше. Теперь он работал на заводе имени Козицкого. Сегодня, конечно, их отпустили раньше, по случаю праздника, но всё-таки надо соблюдать какие-то приличия! Жена от Лёхи ушла прошлым летом, не ужившись с его матерью, и забрала трёхлетнюю дочку. С тех пор Кирдейкис считать родительницу виновной в собственном падении, и тем отбивался от её упрёков.

Теперь соседке, похоже, некогда будет встречать Новый год, думал Минц. Надо будет чадо приводить в порядок, после того, как он повалялся на улице и на лестнице. Лет двадцать назад тут же, на ступеньках, ночевал Лёхин хмельной отец и колотил в дверь, умоляя пустить его к сыну. Мать ни разу так и не открыла.

Изрядно уставший, с истрёпанными нервами, Минц наконец-то вставил ключ в скважину. Лев Бернардович включил в прихожей свет заранее, чтобы Алик не тыркался туда-сюда в темноте. Тотчас же под ноги бросилась белая курица, и Минц от неожиданности подпрыгнул.

– Пришёл, Алик?

Лев Бернардович взглянул на сына с тревогой, которая недавно поселилась в его глазах.

– Душ будешь принимать? Соня звонила, ждёт нас. Ты не передумал?

– Нет.

Саша хотел добавить «Лев Бернардович», но вовремя удержался. Теперь он не мог называть чужого человека на «ты», но и на «вы» тоже не решался. Он прекрасно знал, до чего это может довести старика.

– В ванной никаких тазов нет – я всё убрал. Кыш, кыш!

Лев Бернардович замахал руками на кур, которые высыпали в коридор и подняли сумасшедший гвалт.

– Ночь почти, а они с насеста слетели. Я свет держу, чтобы не задремать, и они не спят!

– Зачем было клетку-то открывать?

Саша аккуратно повесил дублёнку на плечики. Он редко уставал так, как сегодня – хотелось растянуться и заснуть прямо на полу.

– Мне опять Елена Петровна предъявляла претензии, что у нас в четыре утра петух поёт. Так теперь ещё и ночью такой тарарам…

– Надо же птичкам подвигаться!

Лев Бернардович хотел ещё что-то добавить, но тут зазвонил телефон. Это был Андрей Озирский, который желал узнать о результатах беседы с Муравьёвой. Они с Грачёвым и Турчиным находились сейчас на Гутуевском острове близ ресторана «Бригантина». Как понял Минц, в обществе нужного человека.

Когда Саша разговаривал с Андреем, на него напал мучительный стыд за нежные мысли о покойном Мамедове. Как ни крути, а это – преступник, садист-убийца, настоящий палач. Он, вместе с Элеонорой Келль, занимался опытами над живыми людьми. Выкинуть бы из головы всё, что с ним связано! Пропади пропадом такой брат, руководивший пытками в белоостровской «баньке»! Кстати, и самому Саше там же едва не пришёл конец в начале девяносто года. Только Мамедов к этому не имел отношения.

Нечего портить Новый год и Льву Бернардовичу. Без него пришлось бы гнить в детском доме и цепляться за юбку каждой тётки, просить взять к себе. А благодаря этому чудесному человеку Саша вырос в Петербурге, в отличных условиях. Рядом всегда были английская и музыкальная школы, университет, филармония, театры. Благодарить надо Льва Бернардовича, а не упрекать! Он ведь добро сделал, а вынужден это скрывать…

– Андрей, я очень спешу, мы к Софье уезжаем. Так что с наступающим тебя! Думаю, что вскоре увидимся. Всего тебе доброго, и чтобы уходящий год не повторялся! Марии Георгиевне мои поздравления. И детей от меня поцелуй. Только не забудь это сделать, не стесняйся проявлять нежность. Им ведь так не хватает тепла… – Саше не хотелось в радостный день вспоминать о Елене.

Лев Бернардович, расставив руки, загонял кур на кухню. Войдя в ванную, Саша с приятным удивлением обнаружил, что там уже приготовлено бельё, мочалка, два полотенца и новый кусочек мыла. Включив воду и заглушив её шумом куриное кудахтанье, Саша невольно улыбнулся.

Этим летом Софья развела на даче цыплят, чтобы обезопасить семью от зимнего голода. Сначала она держала живность у себя на Светлановском; потом перевезла сюда, на большую кухню старого дома. До сих пор ни одну курицу не удалось зарезать – никто не решался. Употребляли только яйца и были этим довольны. Когда яйца продавали по талонам, начиналась дикая давка. Софья рассказывала, что при ней насмерть задавили человека. «Скорая» только и смогла, что забрать его в морг. Вторым свидетелем такой сцены оказался Лев Бернардович, и потом ему всю ночь было плохо.

Душ постепенно снимал усталость, и возвращалось желание жить. В конце концов, хватит маяться дурью. Даже если его взяли из детдома, пока не созреют, не скажут. Не нужно давить, форсировать события. Назло станут врать, рассказывая, что Кира Ивановна тогда ходила не с подушкой под платьем, а с настоящим животом. Софья уверяла, что это так, потому что была с матерью в бане – у них испортился водогрей. Плод должен созреть, и тогда он упадёт сам.

Услышав, что Саша щёлкнул задвижкой, Лев Бернардович постучал, а потом заглянул в туманное душистое помещение.

– С лёгким паром, Алик!

Старик был уже в отглаженных брюках, джемпере и рубашке с галстуком.

– Спасибо.

Саша обильно поливал мокрые, мелко курчавящиеся волосы лаком. Потом, крепко прижав их щёткой к голове, принялся распрямлять. Он не знал, что точно так же поступал всегда и Али Мамедов.

– Уже половина одиннадцатого. Надо торопиться.

Из-под толстых стёкол на Сашу грустно смотрели выпуклые, сильно уменьшенные линзами светло-карие глаза.

– Только ты, Алик, хоть сегодня Соню не расстраивай. Ты понимаешь, о чём я говорю.

– Вы скажите всё, как есть, и будем считать вопрос закрытым! – Саша яростно прилизывал волосы массажной щёткой. – Я ведь уже большой мальчик, всё пойму.

– Алик, я тебе ещё раз говорю, клянусь именем Божьим – Кира Ивановна тебе родная мать! Я тебе не отец…

– Голос старика прервался, и в нём послышались слёзы.

– Если ты хочешь знать, я больше не считаю нужным это скрывать.

– Значит, не отец?

Александр отложил щётку и сжал в кулаках мокрое полотенце.

– Как же это? Она – мать, а ты – не отец?

– Алик, разве ты не знаешь, как такое происходит? Ты же так любишь женщин, и другие тоже любят. Неужели ты станешь утверждать, что никогда не заводил романов с замужними дамами? Так вот, этим грешишь не ты один. Мне тяжело об этом говорить – я ведь оказался с рогами.

– Не может быть, чтобы Кира Ивановна тебе изменила. Она не такая, потому что происходит из очень порядочной семьи. В их с бабушкой родных местах женились один раз и на всю жизнь. Это во-первых. И, во-вторых, откуда взялся человек, как две капли воды похожий на меня? Я видел фото – сходство феноменальное. До последней родинки, до мельчайшей чёрточки мы с ним схожи. Анализ крови показал, что мы – родственники. Против этого уже нечего возразить. Надо рассказать правду, и про двойню тоже. Неужели легче придумать, что тебе изменили, чем признаться в усыновлении чужого ребёнка? В этом ведь нет ничего плохого.

– Алик, я не знаю, каким образом ты оказался до такой степени похожим на того человека! – честно признался Лев Бернардович. – Тебя родила Кира Ивановна. Не от меня. Что тебе ещё нужно? Зачем в новогоднюю ночь портить друг другу нервы?

Лев Бернардович ещё больше сморщил лицо. Минут бежали, стрелки часов приближались к одиннадцати, но оба они этого не замечали.

– Я должен был подать на развод. У нас тогда были две комнаты в коммуналке. Одна – у входной двери, другая – в конце коридора. Мы с Кирой вполне могли стать просто соседями. Соню я забрал бы себе… Но ты знаешь про серповидную анемию. Я оказался без вины виноватым, и Кира была из-за меня несчастна. Стольких детей потерять! Могло что-то у неё в голове сдвинуться. Она изменила мне единственный раз. Я давно забыл, что ты чужой сын, Алик. И хватит на сегодня об этом. Я сам тебе скоро всё расскажу, только соберусь с духом. А пока иди, одевайся. Мы опаздываем.

И Лев Бернардович скрылся в своей комнате.

* * *

Всю дорогу до дома Софьи они молчали. Дорога была дальняя – до Светлановского проспекта. Лев Бернардович сидел сзади, уткнувшись лицом в каракулевый воротник пальто, и дремал. Саша, как бывало в тяжёлые минуты, напрочь лишился дара речи. Язык не шевелился, мысли разбегались, ломило лоб и виски. Рядом, на сидении, подпрыгивала сумка с бутылкой шампанского, палкой копчёной колбасы из кооперативного магазина и прочими мелочами, вроде яблок и лимонов. Взяли всего понемногу – насколько позволил кошелёк.

Когда миновали Светлановскую площадь, до Нового года оставалось полчаса. Не просохшую голову здорового холодило, и Саше опять стало тошно. Теперь, после объяснения со Львом Бернардовичем, нормального праздника не получится. Старик в растрёпанных чувствах, причём не пытается это скрыть. В его непривычном, тягостном молчании Саша улавливал глубокую обиду, и умом понимал – Лев Бернардович прав. Если всё было так, как он сказал, бастарду лучше бы вообще помолчать. Всё равно тайна Али Мамедова раскроется, и нечего гнать лошадей.

Дверь отворил, конечно же, Юрка Даль – без пиджака, со съехавшим набок салатно-жёлтым галстуком. Грива племянника, как всегда, стояла дыбом, а глаза были скошены к носу.

– Я уже решил, что Сашка врезался в телеграфный столб и угробил мне деда! Что, скажешь, нигде не успел вдеть? Чего смотришь на меня, как баран на новые ворота? С Новым годом, товарищи! Дедуль, дай-ка я тебя раздену…