Читать книгу: «Падение»

Глава 1. Девятнадцатый этаж

Тело лежало так, будто его аккуратно положили, а не сбросили с высоты девятнадцати этажей.

Это было первое, что не понравилось Эв Соколовой, когда она перелезла через ленту ограждения во дворе жилого комплекса «Северный маяк». Не кровь — кровь была предсказуемой, тёмной коркой расползшейся по плитке. Не поза тела — руки разведены, одна нога подвёрнута, всё как полагается при падении с большой высоты. Не понравилась тишина, с которой женщина, судя по всему, рухнула с крыши элитной башни в центре города в три часа ночи, и при этом ни одна камера во дворе не зафиксировала звука удара.

— Соколова, ты долго.

Капитан Бортников стоял у входа в подъезд, прижимая к уху телефон, который не звонил. Привычка — держать его так, чтобы не разговаривать с людьми вокруг.

— Пробки на Садовом. — Она присела на корточки в метре от тела, не подходя ближе: эксперты ещё работали, обводя мелом контур, который скоро будет неважен. — Кто она?

— Марина Веселовская. Тридцать четыре. Жила на девятнадцатом, квартира 19Б. — Бортников наконец опустил телефон. — Соседи слышали, как хлопнула дверь балкона около двух пятидесяти. Криков не было.

— Криков не было, — повторила Эв. Это она и так понимала: если бы были крики, кто-нибудь бы вызвал полицию раньше, чем тело долетело до земли.

Она подняла взгляд вверх, на фасад дома — девятнадцать этажей серого стекла, подсвеченные снизу прожекторами, которые компания-застройщик, видимо, считала элегантным решением. Окна светились через два-три, остальные жильцы спали или делали вид, что спят.

— Самоубийство, — сказал Бортников, не как вопрос. — Записка есть. На столе в гостиной. Я её фотографировал, не трогал.

— Покажи.

Он развернул телефон. На фото — лист бумаги, исписанный аккуратным почерком, без помарок, без следов того, что руки писавшего тряслись.

«Простите. Я больше не могу нести то, что несу. Прошу, не ищите виноватых — их нет. Это было моё решение, и только моё».

Эв читала это три раза, прежде чем поняла, что именно её царапает.

— Слишком хорошо написано, — сказала она.

— В смысле?

— Почерк ровный. Формулировки — как из учебника по психологии кризисных состояний. «Не ищите виноватых» — это фраза, которую пишут люди, которые либо очень начитаны в теме суицида, либо

— Либо что?

— Либо кто-то хочет, чтобы мы перестали искать виноватых.

Бортников фыркнул — звук, который Эв слышала от него регулярно за последние полтора года совместной работы, и который означал «ты снова видишь заговор там, где есть просто горе».

— Соколова, ей было плохо. У неё в крови, по предварительным данным, антидепрессанты выше терапевтической дозы. Соседка с восемнадцатого говорит, что Веселовская последние недели выглядела «потерянной». Развод три месяца назад. Что тебе ещё нужно для картины?

Развод. Слово зацепилось за что-то внутри Эв — за её собственную историю, которую она предпочитала не вспоминать на месте преступления, — и она усилием воли отодвинула это в сторону. Не сейчас. Не здесь.

— Мне нужно увидеть квартиру, — сказала она. — И мне нужен её телефон.

Квартира 19Б пахла лавандой — кто-то жёг ароматическую свечу, и она почти полностью сгорела, оставив лужицу воска на блюдце. Гостиная была обставлена с тем сдержанным вкусом, который стоит дорого именно потому, что выглядит просто: серый диван, один торшер, ни одной случайной вещи на виду. Балконная дверь была приоткрыта, занавеска чуть шевелилась от сквозняка.

Эв надела перчатки и медленно обошла комнату, не трогая ничего, просто составляя в голове карту. На столе — записка под пресс-папье из дымчатого стекла. Рядом — телефон, экран треснут в углу, будто его не разбили специально, а просто положили резче, чем следовало.

Она подняла телефон, не разблокируя.

— Эксперты сняли отпечатки?

— Сняли. Только её, — отозвался эксперт-криминалист из соседней комнаты, молодой парень по фамилии Гущин, которого Эв видела на месте впервые. — На записке тоже только её отпечатки. Бумага и ручка — из этого же стола, верхний ящик. Всё сходится.

«Всё сходится» — фраза, которая должна была её успокоить и не успокоила.

— Можно код от телефона?

— Сим-карта зарегистрирована на неё, оператор уже дал нам доступ через официальный запрос, мы пока разбираем содержимое в лаборатории. Скопирую вам вытяжку, как будет готова.

Эв кивнула и положила телефон обратно — туда же, в тот же миллиметр на столе, где он лежал, хотя в этом уже не было смысла, кроме привычки к порядку.

Она прошла на балкон. Перила — стандартные, метр десять высотой, без следов, по которым можно было бы понять, перелезала ли женщина сама или её... Эв одёрнула себя. Не делай выводов раньше времени. Это была первая фраза, которую ей вбили в академии, и единственная, которой она по-настоящему пыталась следовать — хотя в последние годы это получалось всё хуже.

Внизу, девятнадцатью этажами ниже, всё ещё работали со светом и мелом фигуры, обведённые на асфальте. С такой высоты тело казалось маленьким, почти декоративным — деталью городского пейзажа, а не человеком, у которого, судя по фотографиям на холодильнике, было как минимум двое близких друзей и кот.

Кот. Эв обернулась.

— Где кот?

Бортников, стоявший у входа в гостиную, моргнул.

— Что?

— На холодильнике пять магнитов с фотографиями. На трёх — рыжий кот. В квартире есть лоток, миска, расчёска с рыжей шерстью на тумбе в коридоре. Где кот сейчас?

Молчание. Гущин из соседней комнаты переглянулся с другим экспертом.

— Мы не видели кота, — сказал он наконец. — Но дверь балкона была приоткрыта, может, выскочил...

— Девятнадцатый этаж, — сказала Эв. — Коты не выскакивают с девятнадцатого этажа гулять.

Она понимала, что это звучит как пустяк — пропавший кот на фоне трупа во дворе. Но пустяки были её специальностью, точнее, единственным, что у неё хорошо получалось последние два года: замечать вещи, которые не складывались в картину, даже когда вся остальная картина настойчиво просила сложиться.

Она нашла кота через двадцать минут — он сидел, забившись под кровать в спальне, и зашипел, когда она попыталась его выманить.

— Кто-то закрыл его здесь, — сказала она тихо, в основном себе. — Если бы Веселовская сама готовилась уйти на балкон, она бы либо взяла кота на руки в последний раз, либо просто не обратила на него внимания, оставила, где он был. Дверь спальни была закрыта, когда мы пришли?

— Закрыта, — подтвердил Бортников, заглянувший в спальню. — Соколова, ты сейчас строишь теорию из того, что кота испугал шум.

— Может быть. — Она не стала спорить, хотя внутри что-то упорно не соглашалось. — А может быть, кто-то закрыл дверь, чтобы животное не путалось под ногами, пока он заканчивал.

— Или хозяйка сама закрыла дверь спальни перед тем, как пойти на балкон, потому что не хотела, чтобы кот видел.

Это было разумно. Это было, наверное, даже более вероятно, чем версия Эв. Но Эв давно заметила за собой одну особенность: чем убедительнее звучало разумное объяснение, тем сильнее ей хотелось его разобрать на части.

Ты делаешь это снова, сказал голос в её голове, который иногда звучал подозрительно похоже на голос её бывшего мужа. Ты не доверяешь ничему, что выглядит правдой.

Она вышла из спальни и вернулась к столу с запиской, не отвечая голосу.

Телефонная вытяжка пришла на следующее утро, когда Эв уже сидела за своим столом в отделе, со второй чашкой кофе, остывшей до комнатной температуры, потому что она забыла её выпить.

Гущин прислал файл по защищённому каналу с короткой запиской: «Странного мало, но кое-что есть. Смотрите вложение, страница 14».

Эв открыла файл. Звонки, сообщения, история браузера — всё разложено по хронологии, как обычно. Большая часть переписки последних месяцев — с подругой по имени Лера, обсуждение развода, нового психотерапевта, рецептов для медленноварки. Обычная жизнь человека, который, судя по всему, пытался собрать себя заново после расставания.

А потом, на странице 14, в десять вечера — за пять часов до смерти — сообщение с незнакомого номера, без имени контакта, состоящее из одной строки:

«Передайте Соколовой, что она снова смотрит не туда, куда нужно».

Эв замерла, держа кружку с остывшим кофе на середине пути ко рту.

Она пролистала вверх — может, это была ошибка, опечатка имени, спам, который случайно совпал. Но номер был тот же самый, с которого пришли ещё три сообщения за последний месяц — все короткие, все без подписи, все адресованные Веселовской напрямую, но содержащие слова, которые могли быть предназначены только одному человеку.

Соколовой.

Она пролистала ещё выше — туда, где разговор с этим номером начинался впервые, два месяца назад. Первое сообщение было простым:

«Вам нужно поговорить с детективом Соколовой. Она уже расследовала похожую смерть три года назад. И ошиблась».

Кофе в кружке давно остыл, но руки Эв стали холоднее.

Три года назад. Она знала, о каком деле речь, ещё до того, как заставила себя вспомнить имя. Падение с крыши. Молодая женщина. Записка, которую тоже сочли слишком аккуратной, но в которой Эв в итоге не нашла достаточных оснований, чтобы продолжать копать — давление сверху, нехватка улик, дело закрыли как суицид за три недели.

Имя всплыло само, неприятно, как пузырь со дна болота.

Алина Реброва.

Эв отложила телефон на стол медленнее, чем хотела, стараясь, чтобы руки не выдали, насколько у неё внутри всё перевернулось.

Кто-то знал про Реброву. Кто-то нашёл способ связать два дела, разделённые тремя годами, и сделал это так, чтобы сообщение попало именно в её расследование — не к Бортникову, не в общий отдел, а конкретно к ней, через жертву, которая уже не могла ничего объяснить.

Это значило одно из двух.

Либо кто-то хотел, чтобы Эв нашла правду об обеих смертях.

Либо кто-то хотел, чтобы она сошла с ума, пытаясь её найти — и в процессе призналась себе в том, чего боялась больше всего: что три года назад она закрыла глаза на убийство, потому что было проще назвать его смертью по собственной воле.

Она открыла верхний ящик стола, тот, где держала старые папки, которые формально давно следовало сдать в архив. Папка с делом Ребровой была там, потрёпанная по углам от того, что Эв слишком много раз открывала её посреди ночи за последние три года, хотя дело давно закрыто.

На обложке, написанное её собственным почерком три года назад, было одно слово, подведённое чертой, которую она сама же потом попыталась стереть, не до конца уверенная, зачем вообще написала это:

«Проверить».

Она так и не проверила. А теперь кто-то проверял за неё — и пользовался для этого мёртвыми женщинами.

Эв закрыла папку, взяла телефон и набрала номер Бортникова.

— Нужно поднять архив по делу Алины Ребровой, — сказала она, как только он ответил. — Прямо сейчас. И, Денис — никому больше не говори, зачем.

На том конце линии было долгое молчание.

— Соколова, — сказал он наконец, и в его голосе появилось что-то, чего она раньше не слышала, — что ты нашла.

— Я нашла, что кто-то всё это время следил за тем, как я работаю. — Она посмотрела на экран телефона, на короткую строчку сообщения, адресованного ей через мёртвую женщину. — И теперь он хочет, чтобы я смотрела ещё раз.

Глава 2. Архив

Архив располагался в подвале здания, где вентиляция работала так, будто её устанавливали с расчётом на то, что документы должны медленно мумифицироваться, а не храниться. Эв спускалась туда нечасто — последний раз года полтора назад, когда искала старое дело по чужой просьбе, — но дорогу к стеллажу с папками 2023 года помнила слишком хорошо для человека, который убеждал себя, что дело Ребровой его больше не касается.

Бортников догнал её у самого стеллажа, слегка запыхавшийся — он не любил лестницы и обычно находил повод, чтобы их избегать.

— Объясни мне ещё раз, — сказал он, — почему мы делаем это в шесть утра, до того как я успел выпить кофе, и почему ты не хочешь, чтобы об этом знал кто-то ещё.

— Потому что если человек, который писал эти сообщения, действительно следит за тем, как продвигается расследование, — сказала Эв, проводя пальцем по корешкам папок, — то он, скорее всего, следит и за тем, кто имеет доступ к архивам. И я хочу понять, что там было, прежде чем кто-то узнает, что я смотрю.

Папка нашлась на третьей полке, тоньше, чем Эв помнила — как будто три года назад она убедила себя, что дело было исчерпывающе изучено, хотя на самом деле просто остановилась на полпути.

Она раскрыла её на месте, прямо в проходе между стеллажами, под единственной работающей лампой.

Реброва Алина Сергеевна, 27 лет. Обнаружена во дворе дома по адресу падение с высоты девятого этажа предварительная причина смерти — множественные травмы, несовместимые с жизнью записка обнаружена на тумбе в прихожей

Эв пролистала к фотографии записки. Почерк аккуратный, без помарок. Она положила рядом с ней — буквально, physически — фотографию записки Веселовской, которую успела распечатать ночью.

Бортников присвистнул.

— Это разные люди, — сказал он. — Разный почерк.

— Да. Но смотри на структуру фраз. — Эв указала на обе строчки одновременно. — «Простите. Это моё решение, и только моё» — у Веселовской. «Я ухожу сама, никто не виноват» — у Ребровой. Это не совпадение в стиле. Это будто два человека писали под одну и ту же диктовку, с разницей в три года.

— Или это просто типичные фразы, которые пишут люди, которые — Бортников замолчал, не закончив, явно сам услышав, как это звучит.

— Которые хотят, чтобы их не искали, — закончила Эв за него. — Да. Именно поэтому три года назад я в это и поверила.

Она перевернула страницу. Список свидетелей по делу Ребровой — соседи, коллеги, один бывший партнёр по имени Глеб Тарасов, допрошенный и отпущенный в течение суток за недостаточностью оснований для задержания. Подписи, печати, всё чисто, всё закрыто слишком быстро для дела, в котором, как теперь выяснялось, кто-то спустя три года счёл нужным написать незнакомой женщине: она ошиблась.

— Тарасов, — сказала Эв вслух. — Где он сейчас?

— Без понятия. Дай мне час.

Час превратился в три, и к обеду у Эв на столе лежал список людей, которых предстояло отдельно проверить по обоим делам — не потому, что кто-то из них точно был виновен, а потому, что в подобных историях правильный вопрос всегда важнее поспешного ответа.

Глеб Тарасов, бывший партнёр Ребровой, теперь работал менеджером в логистической компании на другом конце города. Его допросили три года назад и отпустили — алиби подтвердила его тогдашняя коллега, с которой, как позже выяснилось из сплетен в офисе, у него были отношения, о которых жена не знала. Алиби формально держалось. Эв не любила слово «формально» применительно к алиби.

Лера Симонова, лучшая подруга Веселовской, та самая, с которой та переписывалась о разводе и медленноварках. В переписке — десятки сообщений, полных заботы, но при ближайшем рассмотрении Эв заметила одну деталь: Лера несколько раз настойчиво уговаривала Веселовскую «не торопиться с заявлением в полицию» насчёт чего-то, упомянутого вскользь и без подробностей в одном из старых сообщений. Насчёт чего — осталось загадкой, потому что переписка трёхмесячной давности обрывалась после короткой фразы Веселовской: «Я подумаю. Спасибо, что вообще слушаешь меня».

Доктор Антон Вершилов, психотерапевт Веселовской, к которому она начала ходить сразу после развода. Имя возникло в её телефонной книге чаще, чем у любого другого контакта за последние два месяца — не подозрительно само по себе, но в сочетании с тем, что именно в день смерти, в шесть вечера, у них была назначена сессия, которую, по записям регистратуры клиники, Веселовская отменила сама, без объяснений, в четыре часа дня.

Игорь Веселовский, бывший муж, разведённый три месяца назад. Тот самый человек, чьё имя в деле звучало громче остальных просто по инерции — обычно ищут бывшего супруга первым. Алиби — он был в другом городе на конференции, подтверждено билетами и регистрацией в отеле. Слишком чистое алиби, подумала Эв, и тут же поймала себя на мысли, что начинает подозревать людей просто за то, что у них есть алиби.

Она отложила список и потёрла лицо ладонями.

Ты делаешь это снова, сказал голос, который звучал слишком похоже на голос Игоря — не Веселовского, своего собственного бывшего мужа, человека, который три года назад заставил её усомниться в собственной способности отличать правду от убедительной лжи. Ты подозреваешь всех, потому что не можешь подозревать себя в том, что просто ошиблась когда-то.

Она встряхнула головой, отгоняя голос, и подняла трубку.

— Бортников. Едем к Тарасову.

Логистическая компания, где работал Глеб Тарасов, занимала два этажа в офисном центре на окраине, обставленных с тем безликим единообразием, которое встречается в местах, где люди проводят восемь часов в день, стараясь не задерживаться там мысленно дольше необходимого.

Тарасов оказался крупным мужчиной лет сорока, с залысинами и привычкой говорить, чуть отводя взгляд в сторону, что само по себе ничего не значило — Эв давно перестала верить в надёжность контакта глазами как индикатора лжи, — но в сочетании с остальным заставляло насторожиться.

— Алина, — повторил он, когда Эв назвала имя. — Это было давно. Я уже всё рассказал тогда, три года назад.

— Расскажите ещё раз, — сказала Эв, садясь напротив без приглашения. — В деталях.

Он рассказал. Версия почти точь-в-точь совпадала с протоколом допроса трёхлетней давности, слово в слово, как будто Тарасов выучил её наизусть — что само по себе могло означать либо то, что версия была правдой, которую легко повторить, либо то, что её отрепетировали слишком много раз.

— Где вы были в ночь её смерти? — спросила Эв.

— У Светы. У коллеги. — Он поморщился, явно вспомнив, что это признание стоило ему в своё время брака. — Можете её спросить ещё раз, если хотите. Хотя мы давно не общаемся.

— А вчера ночью, между двумя и тремя? — спросила Эв резко, без перехода, наблюдая за тем, как изменится его лицо.

Тарасов нахмурился — искренне, насколько Эв могла судить, недоумение выглядело неподдельным.

— Вчера ночью? Я был дома. Один. Жена с детьми у её матери на даче. Почему вы спрашиваете?

— Потому что вчера ночью умерла другая женщина, — сказала Эв, не отводя взгляда. — Похожим образом.