Читать книгу: «Отчаянный разум»

Пролог

Посвящается всем храбрецам, что отважно борются с собственным разумом и неустанно верят в бесценный дар жизни.

Плейлист

Harbar

Moonflower

Sunsleep

Dive

LANY

The older you get, the less you cry

SWIM

Slow Down

Memphis May Fire

You & Me

True North

Burn

Boy in Space

7UP

Asiah

Number One

Cemetery Sun

Visions

Инна Мис

Отчаянный разум

Мы все рождаемся сумасшедшими. Кое-кто им остается…»

(Эстрагон – герой пьесы «В ожидании Годо» Сэмюэла Беккета)

Точка невозврата

Лезвие ножа блеснуло в руке двенадцатилетнего мальчика — не угрожающе, не играючи, а просто как факт, к которому сводилась вся его Вселенная в эту секунду. Кирилл сидел за массивным белым столом просторной столовой интерната, где голоса сливались в единую, неразборчивую массу, и даже не пытался вычленить из неё отдельные слова. Зачем? Слова принадлежали другому миру — тому, в котором люди ещё чувствовали.

Шесть месяцев назад этот мир для Кирилла закончился.

Он смутно помнил, как оказался здесь, в этом доме с плесневелыми стенами, где слишком много чужих детей и слишком мало чужого тепла. Но голос незнакомой женщины звучал в нём, как защёлкнутый механизм, — повторяясь и повторяясь без его разрешения, ночью и днём, в тишине и в гомоне:

— Твои родители погибли, малыш. Тебе придётся поехать с нами.

Иногда по утрам, пока трое соседей по комнате ещё спали, Кирилл долго лежал, разглядывая старые деревянные полки, провисшие сетки кроватей, слушая, как по коридорам ползёт запах подгоревшей каши. И в эти минуты он не мог понять — проснулся он или продолжает спать. Комната выглядела нереально, плывущей, словно отражение в воде, по которой кто-то провёл рукой. Он знал, что живёт, — но знать и чувствовать — разные вещи, и второе у него отняли.

Бывали дни, когда он просыпался другим.

Не лучшим — другим. Словно кто-то переключал внутри него тумблер, и тоска, давившая на грудь бетонной плитой, внезапно отступала, а на её месте поднималось что-то странное, горячее, похожее на предгрозовое электричество в воздухе. В такие дни он не чувствовал голода — не потому, что отказывался, а потому, что тело казалось неважным, лишним, словно кожа мешала чему-то, рвущемуся наружу. Мысли неслись быстрее, чем он успевал их ловить, складывались в фантастические конструкции, и мир вокруг приобретал болезненную, нездешнюю ясность: каждый звук — оглушителен, каждый цвет — кислотно-яркий, каждый запах — до тошноты. Он мог смотреть на трещину в стене и думать о ней час, и трещина казалась ему смыслом, посланием, знаком. А потом наступала ночь, и ясность исчезала, как свет в зеркале — не выключалась, а именно исчезала, оставляя после себя гнетущую, вязкую пустоту, в которой не было ни звука, ни цвета, ни запаха — только то самое «прекрати существовать», которое он не мог ни прогнать, ни назвать своим.

Это были два разных Кирилла, и он не знал, какой из них настоящий.

Ночные всхлипы — тихие, нечаянные, — выдавали его с головой. Соседи по комнате смотрели как на психа, и он соглашался: да, пожалуй, это так. Но сказать это вслух означало бы признать, что внутри что-то сломалось, а для этого нужен был тот, кто захотел бы слушать. Строгая, с виду участливая директриса Анна Петровна не спрашивала о подобном. Она поднимала его по утрам, следила, чтобы ел, отчитывала, когда не ел, — и всё это с выражением человека, выполняющего должностную инструкцию. Их было слишком много, сирот, чтобы интересоваться переживаниями каждого.

— Смотри у меня, паршивец! — пригрозила Анна Петровна, с силой поставив полную тарелку макарон на крашеный стол. — Ещё раз узнаю, что ты ничего не ешь, и пеняй на себя! Следующую ночь проведёшь на крыльце. Может, тогда начнёшь ценить еду, которую для тебя готовят.

За её спиной в проёме раздачи сновали угрюмые поварихи, помешивая что-то в огромных чанах и звеня посудой. Кирилл поднял светло-карие глаза к лицу высокой сбитой женщины с тёмной стрижкой. Спокойствие в его взгляде было подобно утреннему прибою — ровному, почти блаженному, — и от этого спокойствия Анне Петровне стало не по себе, хотя она не смогла бы объяснить почему. Ни она, ни кто-либо другой не подозревали, что за этой стеклянной гладью скрывается медленно разрушающийся мир, где приливы и отливы сменяют друг друга с пугающей, непредсказуемой скоростью. Выдержав суровый взгляд, парнишка принялся ковырять макароны с сыром, пока директриса не издала тяжёлый вздох и не отправилась по своим делам.

Из шума столовой можно выудить массу информации: кого наказали, кто попался на краже, кто ввязался в драку, а кто снова попытался перелезть через забор, использовав крышу подсобного здания. Если бы Кирилл мог обращать внимание на что-либо, кроме своих чувств. Ему хотелось раствориться в воздухе, исчезнуть в вентиляции вместе с паром, клубящимся над кастрюлями. Или стекать в канаву вслед за дождевыми ручьями. А лучше всего — просто исчезнуть, стать ничем, отключиться, перестать чувствовать, потому что терпеть одну только тоску стало невыносимо. Вчера он не мог встать с кровати — ноги не слушались, словно ватные, и весь день промелькнул как одна серая, бесцветная минута. А сегодня утром он вдруг ощутил, что может всё — что мир открыт перед ним, что боль отступила, что нужно лишь потянуться… и потянулся, и не поел, потому что еда была слишком медленной, слишком скучной, слишком мёртвой для того, что кипело у него внутри. Но кипение уже стихало, и на смену ему снова поднималась пустота — медленно, как вода в затапливаемом подвале.

— Опять злишь нашу грымзу? — усаживаясь задом на соседний стол, Макс Савин водрузил потёртый ботинок на край свободного стула, а его приятели привычно обступили парня с каждой стороны.

Макс был из тех подростков, про которых говорят «сложный», и на этом закрывают разговор. Бунтарь из девятого «Б», местный главарь, которого боялись почти все. У него не было друзей — лишь те, кто стремился занять его место, и те, кому он позволял находиться рядом. Никого он не щадил, и каждый, кто осмеливался нарушить его планы, получал по заслугам. Все знали: у Макса на всё есть причина, и лучше не вставать у него на пути.

Но мало кто знал, что за этой бронёй скрывалось нечто противоположное — болезненная, почти навязчивая потребность замечать тех, кто не мог постоять за себя. Он не мог это объяснить и не пытался. Просто иногда что-то внутри — глухое, тянущее, из детства, которое он не любил вспоминать — заставляло останавливаться рядом с тем, кому было хуже всех. Он не знал, что с этим делать. Не умел утешать, не умел быть мягким. Но пройти мимо — не мог.

В силу своего непростого состояния Кирилл смотрел на кучку наглых подростков почти безразлично.

— Дерзкий, да? — блондин не отреагировал ни на одно слово, даже не поднял головы. — Ты бы поел, а то скоро совсем прозрачным станешь, как тетрадный лист, — посоветовал Макс, нависая над столом Кирилла, словно тяжёлая грозовая туча, пока его друзья взрывались смехом. — Думаешь, ты здесь самый умный? — он окинул взглядом детей, сидящих за соседними столами. — Они как могут стараются держаться, так что и тебе не помешает приложить усилия.

Рука Кирилла внезапно дёрнулась. Будь он «нормальным» — наверняка отреагировал бы, но двигаться или говорить хотелось ещё меньше, чем есть. Поэтому, сжимая столовые приборы, он лишь отрешённо уставился на свои руки, словно они были частью каменной статуи.

— Почему молчишь? — Макс оттолкнулся от гладкой, отполированной поверхности и выпрямился, поражённый холодным, как бетон, безразличием. Никто прежде не позволял себе подобного поведения рядом с ним. Все либо дрожали от страха, либо бросались в атаку, но никогда не игнорировали — это выводило из себя. Но странно: злость, которая обычно поднималась мгновенно, как ртуть в термометре, на этот раз смешалась с чем-то другим. Макс нахмурился, пытаясь всмотреться в бледное, истощённое лицо. Ровные, когда-то мягкие черты теперь скрывала мрачная маска. Белокурый мальчишка с приятной внешностью казался воплощением общей боли этого места, и Макс ощутил знакомое, тянущее — то самое, из детства, — и захотелось вытрясти из него всю глупость, чтобы он понял: здесь каждый переживает подобное, но жизнь продолжается.

Желание рассеялось, когда блондин поднял глаза.

Посмотрел так, будто окружающий мир только что сгорел дотла. В помутневших янтарных зрачках отражалась вселенская пустота — не та пустота, что бывает от горя, не та, что от обиды. Другая. Абсолютная. Будто кто-то вынул из ребёнка всё содержимое и забыл положить обратно. Ребёнок, который даже после мучительной потери обязан откопать в себе запасные силы, потух, словно фитиль в пустой керосиновой лампе.

Ещё ничто прежде так не тревожило Макса.

— Эй, ты что, оглох? — возмутился Дима — один из приятелей Макса, пнув стул, на котором сидел Кирилл. Когда это не вызвало на его лице ни малейшей реакции, Дима бросил раздражённый взгляд на главаря: — Вот же говнюк! — он сделал шаг к парнишке, но Макс остановил его, приставив руку к груди. — Да что с тобой не так? Что ты нянчишься с этим неудачником? Ты язык проглотил? Тебе задали вопрос!

— Да он псих! — подхватил Рома, до этого молча наблюдавший за происходящим, и пнул ботинком железную ножку стула. — Это, кажется, твои родители погибли на мосту полгода назад? — приятели разом повернули головы. — Это по всем новостям показывали, — ответил он на их молчаливый вопрос. — Его отец, кажется, был какой-то шишкой. Так ведь? — Рома оперся на спинку стула и со всей силы потряс Кирилла. — Отвечай!

— Заткнись, — бросил Макс, и голос его упал, как камень в воду.

Он понимал, как иногда тянет к ситуациям, в которых страдает очередной слабак — просто ради развлечения. Рома вместе с Димой двигались к мальчишке, их шаги были кривыми, возмущёнными, и Макс заметил злобные ухмылки, исказившие их лица. Что-то внутри него — то самое, глухое, тянущее — сжалось.

— Хватит! — один лишь голос Макса заставил приятелей застыть на месте. Всегда заставлял. — Нам пора.

— Почему? — Рома вновь бросил взгляд на Кирилла, презрительно усмехнувшись. — Мы просто хотели поднять парню настроение.

— Я сказал, отвалите! — резко отрезал Макс, заглушив голоса сидящих рядом детей, которые тут же замерли и вжали головы в плечи.

Парни умолкли. В их взглядах читалось разочарование — конец веселью, — но ослушаться не решались. Макса они знали слишком хорошо. Каждый, кто осмеливался нарушить его планы, получал по заслугам.

Но Макс в этот момент думал не о них. Он думал о том, что этот мальчишка — не просто грустит. Он видел грусть. Видел горе. Знал, как выглядит ребёнок, который плачет по ночам. Но здесь было другое — что-то лишённое формы, лишённое ритма, словно внутри Кирилла сломался механизм, который у всех остальных работает сам собой: захотел — обрадовался, испугался — заплакал, разозлился — накричал. У Кирилла не было ни одного из этих эмоций. Только пустота. Макс не мог это сформулировать. Он просто чувствовал: с этим парнем что-то не так, и не так — по-настоящему.

Кирилл слышал их голоса, словно сквозь толстое стекло.

Его сознание заполнили отстранённые мысли, всплывающие отголосками ночных кошмаров. Перед глазами медленно возникала серая масса, словно из воздуха, принимая очертания человеческого силуэта. Как и прошлой ночью, она протягивала к нему размазанную в пространстве руку. Сущность без лица, имени и эмоций могла лишь умоляюще манить мальчика за собой. Он не видел в ней лица, но необъяснимо ощущал: без него она погибнет в страшных муках. Ему нужен кислород, чтобы жить, а ей нужен только он. Манящая тень страдала, металась, содрогалась, и на мгновение почудился далёкий вопль, когда она закружилась над блестящим плиточным полом. Голос тени звучал лишь в его болезненном сознании, но всё, что она говорила, сводилось к простому осознанию: выход есть, и он только один.

Грудь сдавила такая невыносимая боль, что казалось, ещё мгновение — и что-то вырвется наружу, разодрав её на части. В такие секунды мир раздваивался: одна половина кричала, что нужно терпеть, а вторая — холодная, спокойная, почти радостная — шептала, что терпеть незачем. И вторая была громче.

Пока парни медленно шагали к выходу, Макс тоскливо посмотрел на блондина, нахмурившись от его отрешённого вида. Чуть наклонился, сжал хрупкое плечо. Ему оставалось только глубоко вздохнуть и сделать то единственное, что сейчас было нужно несчастному — оставить его в покое. А тому не нужно было ничего.

Чёрная полоса накрыла так, что он ссутулил плечи, словно ощутил на себе всю тяжесть мира, и в попытке заглушить невыносимую боль, медленно опустил под стол столовый нож. Рука дрогнула — и лезвие врезалось в хрупкую светлую плоть. Боль ощутилась где-то далеко, с каким-то сверхъестественным опозданием, будто тело уже не вполне принадлежало ему. Алые капли брызнули, словно искры из костра, и ручейки потекли по рукам, пропитывая тёмную ткань джинсов, заливая белые кеды, стекая между плитками.

Последний выброс адреналина обрушился на голову, заставив замереть в ледяном ужасе от собственного решения. Физические рефлексы сработали, будто сигнал тревоги, дыхание стало прерывистым, а тело сотрясала дрожь от пронизывающего холода. На мгновение мир снова стал реальным — острым, чётким, невыносимо громким — и Кирилл понял, что сделал. Или не понял. Или понял, но не мог остановиться. Мысли метались, как рыбы в сачке, — слишком быстрые, слишком яркие, слишком много, — и среди них, как сквозь трещины, проступала та, другая, холодная, что шептала: «хорошо, правильно, наконец».

Громкий, пронзительный девичий крик заставил Макса остановиться посреди коридора. Столовая наполнилась испуганными вздохами и встревоженным гулом голосов. Он ворвался обратно как раз в тот момент, когда блондин рухнул на пол вместе с железным стулом, наполнив помещение грохотом. Крики и плач ударили по груди, пробуждая каждую нервную клетку.

Макс очнулся от ступора, когда физрук выкрикнул что-то невнятное с другого конца комнаты, и бросился в кухню, едва не сорвав стальную ручку с двери. Схватил стопку полотенец, пока поварихи с разинутыми ртами выглядывали из-за раздачи, и, подавив брезгливость, опустился коленями на окровавленный пол, а затем крепко замотал изрезанные руки парнишки.

Анна Петровна с пронзительным криком бросилась к ним, спотыкаясь на каблуках. А Макса охватила знакомая сцена — и детская боль, которую он так долго заглушал, поднялась из глубины, как вода из прорванной трубы. Он сжимал руки мальчишки и думал только об одном: поздно. Опоздал. Не успел.

Не спас.

Глава 1

Осколки ночи

Под мерцанием стробоскопов ритм диджея проникал под кожу, заставляя Алину невольно покачиваться в такт, даже сидя за барной стойкой. Оглушительная музыка не оставляла толпе ни единого шанса — она разжигала молодые тела, полностью заполнив танцпол: здесь не нашлось бы места даже для монетки. Свою монетку девушка подбросила в тот миг, когда уговорила сводного брата остановиться, заметив яркую неоновую вывеску «Галактика».

В клуб она попала впервые. Подобные места были для неё далёким и почти мифическим континентом, чьи берега манили и пугали одновременно. Учёба в медицинском забирала все силы, да и не была Алина из тех, кто ищет приключений, чтобы прожечь будущее. Она приехала в этот город из родительского дома — маленького, привычного, уютного мира, где пахнет маминым хлебом и папиными трубками, — и думала, что проведёт эту ночь в тишине, перебирая старые учебники и гуляя по знакомым улицам. Но завороженная яркими огнями мегаполиса, стала умолять брата заглянуть в сверкающий клуб «на минуту». Юра согласился — и теперь сам не понимал, почему. Может, потому что всегда старался угодить младшей сестре. Между ними не было общей крови, но была странная, почти семейная мягкость: Юра мог спорить с кем угодно по любому поводу, но Алине почти никогда не отказывал. Она, в свою очередь, принимала это как должное — как принимают тёплый ветер или привычный свет в окне. Ей и в голову не приходило, что за этой мягкостью скрывается совсем иное.

Семейный адвокатский клан Розиных не смог удержать синеглазую красавицу в своих крепких руках: её мечтой с детства была карьера врача. И пусть профессия казалась достойной, специализация, которую выбрала девушка, стала причиной долгих споров с отцом — он тщательно оберегал единственную дочь. В конце концов его сердце смягчилось, и он отпустил её в большой город — но лишь под чутким надзором Юры.

Сводный брат, в отличие от Алины, полностью погрузился в работу отца и его адвокатской кампании. Выучился, стал успешным юристом и открыл в большом городе отцовский филиал, которым заведует по сей день. Юра был из тех, для кого успех — не цель, а воздух. Он двигался вперёд методично, без срывов и сомнений, и всегда знал, что следующий шаг будет точнее предыдущего. Иногда Алина поражалась, как легко он находит общий язык с отцом там, где она совершенно терялась, — как будто говорил на языке, которого она не понимала, но который почему-то был родным для обоих мужчин. Юра умел быть нужным. Умел оказаться рядом в правильный момент, сказать правильные слова. И если интересы семьи вдруг расходились с его собственными — он находил способ развернуть ситуацию так, чтобы совпало. Не злодейски, не цинично — просто с такой спокойной уверенность, что никто не успевал заметить, как всё повернулось в его сторону. Для Алины Юра был братом — умным, надёжным, иногда невыносимо правильным, и этим всё сказано.

Возможно, только потому, что Юра давно стал полноправным жителем мегаполиса и имел квартиру, оставшуюся от бабушки, отец смог отпустить девушку из своего гнезда. Он знал: Юра не позволит случиться чему-то плохому с Алиной.

Брат неподвижно сидел рядом, с каменным лицом наблюдая за разгорячённой толпой молодёжи. Всем своим видом он выражал желание поскорее покинуть это место. Скосив глаза на парня, девушка усмехнулась. Этот чистюля до мозга костей привык к выглаженным рубашкам, дорогим парфюмам и идеально подобранному стилю. Всегда в костюме, всегда сдержанный, он просто не умел повышать голос, не принимал конфликты и не делал ничего, что могло хоть как-то повлиять на репутацию. Обвинений в свою сторону он бы попросту не пережил. Но в этот клуб всё-таки зашёл. Ради неё. Алина знала это и была ему благодарна — по-сестрински, тепло, без задней мысли. Она не видела, как он смотрит на неё, когда она не замечает. Не видела, как его взгляд задерживается на изгибе шеи, когда она убирает волосы. Не видела, как в его глазах на секунду проступает что-то жадное и беспомощное, что он тут же прячет за привычной маской спокойствия. Юра любил её — не как брат, не как друг, а как человек, однажды увидевший свет и с тех пор не способный отвести глаза. Он понимал: это запретно, это невозможно, это разрушит всё, что он строил. И всё равно — каждый раз, когда она смеялась, что-то внутри него содрогалось, как струна под пальцами. Он никому об этом не говорил. Даже себе — старался не говорить.

Набравшись смелости после половины коктейля, девушка легко влилась в танцующую толпу. Её яркая, лучистая улыбка невольно заставила брата улыбнуться в ответ, несмотря на раздражение, вызванное духотой и едким смешением запахов. Плавные изгибы её фигуры пробуждали в груди странное сочетание тупого давления и восторга. Никогда прежде он не позволял себе смотреть на Алину таким взглядом. Чёрное, словно ночное небо, платье, сияющее россыпью страз, обнимало её стройное тело, разжигая фантазии молодых людей. Огни растворялись в живом, двигающемся танцполе, а время уносилось, как вспышка, стирая из головы все мысли. Юра смотрел, как она танцует, и думал: если бы всё было иначе — если бы они не росли вместе, если бы не были связаны семьёй, — он бы не отпустил её ни на секунду. Но всё было так, как было, и он сидел за барной стойкой, сжимая стакан с минералкой, и ждал, пока она натанцуется достаточно, чтобы согласиться уйти.

Она не заметила, как он исчез.

Только под утро, когда танцпол почти опустел, Алина вернулась к бару. Юры там уже не было. Она огляделась, внимательно осмотрела танцпол и часть холла, где небольшими группами толпилась молодёжь, но брата не нашла. Решив, что он, вероятно, снова меняет рубашку, и отгоняя тревожные мысли лёгким движением, сбросив копну каштановых волос с плеча, она села на высокий барный стул и заказала ещё один коктейль. В горле пересохло, и, поддавшись жажде, девушка залпом выпила больше половины. Спустя полчаса ожидания Юра так и не появился, и даже слегка опьяневший мозг начал бить тревогу.

На соседний стул неожиданно опустилось пьяное тело, окончательно всколыхнув тревожные чувства. Мысль о том, что она осталась здесь совсем одна, пронзила Алину, словно молния. В стельку пьяный сосед пробормотал заказ, и бармен, нехотя вздохнув, поставил перед ним стакан виски — явно не первый лишний для его организма. Казалось, ещё немного, и бедняга рухнет прямо под стулом. Попытки игнорировать нежеланного гостя оказались тщетны: парень с взъерошенными чёрными волосами и глазами, красными, будто в них вылили целый тюбик красителя, буквально раздевал Алину взглядом, не скрывая похабной ухмылки.

— Привет… Как дела? — протянул он на удивление чётко. Когда реакции от девушки не последовало, наглец уверенно поднялся и вплотную придвинул к ней стул, тут же плюхаясь рядом. — Не молчи, красотка. Скажи что-нибудь. Не заставляй спрашивать дважды.

В груди у студентки закипал страх. Танцпол почти опустел, а все те, кто остался в помещении, были не менее пьяны и измотаны этой ночью.

— Простите… Но мне уже пора, — она медленно поднялась со своего места, оглядывая почти опустевший клуб в надежде найти брата, и от волнения сильно прикусила губу. На глаза стали наворачиваться слёзы. «Юра, где же ты?..»

— Куда собралась? От меня просто так никто не уходит, — парень лениво рассмеялся, развалившись на барной стойке. Его голова безвольно качалась, а в мутных глазах плясал сплошной туман.

— Сейчас придёт мой брат, поэтому прошу вас оставить меня в покое. По-хорошему, — голос подрагивал, отчего пламенная речь даже ей самой показалась вдвойне неубедительной.

— Да ладно? — незнакомец разразился ещё более громким смехом. — И где он? Не бойся… Я тебя не обижу. Хочешь, пойдём вместе его поищем? Этот клуб мне почти как дом. Мне тут можно всё, — пошатываясь, он приблизился к Алине.

— Кажется, я знаю, где может быть твой брат… — Пьяный шёпот над ухом мигом бросил в холодный пот. От шока Алина даже не заметила, как наглая липкая рука успела потянуть её к выходу из зала. Только у порога, перед незнакомым коридором, студентка попыталась вырваться, но разъярённый нахал, откуда-то выдавивший силы, потащил её к небольшим закрытым дверям.

Световые вспышки били сквозь затуманенное сознание; сила переполняла вены, адреналин рвался наружу, а голова была охвачена ватной мешаниной из криков и слёз. Но даже сквозь этот хаос Александр Гордов ощущал нежность кожи и аромат сладкого женского тела, полностью забыв обо всех других чувствах, ныне подавленных под гнётом химических веществ и алкоголя. Его жизнь давно утонула на дне стакана, стремительно погружаясь в ледяную и грязную трясину зависимости. Мозг больше не учитывал окружающее, не размышлял о границах дозволенного. Запреты в этом сундуке обид и сожалений перестали существовать. Алекс просто не имел другого пути — и вёл за собой невинную девушку, переполненный абсолютным безразличием. Он был полностью готов подчиниться желаниям своего тела, решительно и бесповоротно, пока тяжёлая мужская рука не дёрнула его плечо.

Алина отчаянно кричала и вырывалась, почти умоляя незнакомца оставить её в покое, сожалея о том, что вообще вошла в двери этого злополучного места. Мысленно проклиная себя, Юру, этот город и всё вокруг, она пыталась сопротивляться, упираясь в твёрдый косяк двери и цепляясь пальцами за стены, пока непомерно сильные руки втягивали её в комнату. Больше всего поражала даже не сама ситуация, а полное равнодушие окружающих. Всем — и парням, и девушкам — было абсолютно всё равно, что произойдёт дальше за этой дверью. Всем было плевать.

Что-то резко дёрнуло девушку назад и отбросило к стене. Прижавшись к холодной поверхности, она увидела своего обидчика, оказавшегося в железной хватке незнакомого высокого блондина. Тяжёлый кулак обрушился на пьяное лицо, и через мгновение парень уже лежал на холодном полу. Но на этом блондин не остановился: с яростью он шагнул ближе и навис над его головой.

— Эй, ты что творишь? — зарычал блондин в кожаной чёрно-белой куртке, тыча пальцем прямо в убитые пьяные глаза на полу. — Совсем крыша от наркоты поехала? Давай, вставай! — выкрикнул он, поднимая обидчика сначала на ослабленные колени, а затем и на ноги, и снова врезал с такой силой, что тот улетел прямо на деревянный столик, разбивая его на куски, и пока корчился от боли, блондин подошёл и ещё несколько раз ударил по окровавленному лицу. Нападавший больше не двигался.

Кирилл не знал этой девушки. Не знал её имени, не знал, откуда она, не знал, что за человек её брат. Он знал одно: в коридоре кричала женщина, и этого было достаточно. Шесть лет назад, в другой жизни — в интернате с плесневелыми стенами, — он сам был тем, кого никто не услышал. Он помнил это ощущение с такой физической точностью, что порой казалось: не прошло и дня. Тогда его спас Макс — не ласковым словом, не утешением, а просто тем, что оказался рядом и не отвернулся. С тех пор они держались вместе — через всё, через каждый подъём и каждое падение, через ночи, когда Кирилл не мог встать с кровати, и через дни, когда его несло вперёд неумолимым течением. Макс научился замечать — когда Кирилл молчит слишком долго, когда его взгляд стекленеет, когда он слишком быстро говорит и слишком ярко улыбается без причины. Макс не умел лечить. Но он умел быть рядом.

Сейчас Макс стоял за диджейским пультом, но увидел то, как Кирилл рванул со своего места, как прошёл через толпу с тем самым выражением лица, которое Макс узнавал безошибочно: спокойное, абсолютно холодное. Это было лицо человека, который уже принял решение и не будет колебаться. Макс знал это лицо. Видел его, когда Кирилл врезал тому торговцу на рынке, который обозвал нищим старика. Видел, когда он бросился на парней, что избили бездомного за гаражами. Каждый раз Макс чувствовал одно и то же: гордость пополам с тошнотой. Потому что знал — за каждым таким взрывом следовало затяжное, тяжёлое молчание, которое могло длиться днями. Кирилл не умел остановиться вовремя. Бил так, будто в каждом ударе высвобождалось что-то, что копилось неделями, — а потом замыкался, уходил в себя, и Макс неделями вытягивал его обратно по кусочкам. И каждый раз клялся себе, что в следующий успеет перехватить — до, а не после.

Перепуганные до чёртиков глаза студентки проследили за тяжело дышащим блондином, который потряхивал кистью. Не успела девушка очнуться от очередного шока, как в комнату вбежал диджей.

— Что здесь происходит? — пророкотал он с порога, быстро окинув взглядом помещение и задержавшись на теле, лежащем на полу. — Это… Ты его так?

— Я, — бросил блондин, не удостоив вошедшего взглядом. Он вынул из коробки на камине несколько салфеток, чтобы остановить кровь на костяшках пальцев.

Макс — крепкий, рослый, с широкими плечами — нахмурился и крепко закрыл дверь. Окинул взглядом разбитую мебель, бессознательное тело на полу, окровавленные костяшки Кирилла и девушку, прижавшуюся к стене. Сердце ухнуло вниз. Не из-за обездвиженного парня на полу — из-за Кирилла. Макс видел это его состояние: внешне спокойное, даже отстранённое, но внутри — натянутая струна, которая ещё звенит. Он знал, что будет дальше: адреналин схлынет, и Кирилл провалится в себя — в ту серую, глухую тишину, из которой Макс вытаскивал его уже десятки раз. Но сейчас главное — другое…

— Чёрт! — он устало закатил глаза к потолку, после того как осмотрел лицо избитого. — Ты серьёзно? Ты побил сына губернатора? Кир, из всех посетителей клуба нельзя было выбрать кого-нибудь попроще?

Алина пальцами нащупывала шероховатости на стене, пока сердце гулко отбивало ритм, а в голове царила полная растерянность. На замечания диджея блондин лишь зло фыркнул, бросил короткий взгляд на студентку и наполнил стакан водой, стоящий рядом с салфетками.

— Вот, присядь и попей, — в дрожащем от адреналина голосе уже не ощущалась прежняя злость, когда парень осторожно подвёл Алину к дивану. Она опустилась на кожаную обивку, принимая воду из разбитой руки.

Макс смотрел, как Кирилл заботливо — осторожно, почти нежно — усаживает девушку, и внутри сжималось. Не от злости. От страха. Он знал: Кирилл не умел что-то делать наполовину. Или всё — или ничего. Или спасал с такой яростью, что разносил всё вокруг, или уходил в тишину, из которой его не вытащить. И каждый раз Макс думал: вот это — последнее. Вот после этого он уже не вернётся. Но Кирилл возвращался. Каждый раз — возвращался.

— И что теперь? Что будем делать? — Макс уселся в кресло, выпуская глубокий выдох. Вопрос был не риторический. Он реально хотел знать — потому что за Кирилла он отвечал, как за себя, и последствия его вспышек всегда ложились на обоих.

— Ничего, — спокойно ответил Кирилл, присаживаясь неподалёку от Алины.

— Ничего? — переспросил Макс, и в его голосе сквозила не злость — усталость. Усталость человека, который слишком долго несёт чужой вес и знает, что будет нести и дальше. — Отлично. По-твоему, всё в порядке? Тебе мозги вправить или сам сообразишь? Это чёртов сын губернатора! Завтра его папаша сотрёт в порошок нас обоих.

— Брось, — отмахнулся Кирилл, тревожно взглянув на Алину, и, стянув с себя куртку, накинул на её плечи. Только после этого она поняла, как сильно дрожит. Оба парня замолчали, и она осознала, насколько, должно быть, ужасно выглядит. Наверное, глаза красные, а тушь давно размазалась по лицу. К счастью, они наконец отвлеклись и продолжили разговор.

— Ты как всегда… — выдохнул Макс. — Просто не можешь жить спокойно.

Рассматривая свою разбитую руку, Кирилл то ли с укором, то ли виновато посмотрел на собеседника. Макс поймал этот взгляд и на секунду ощутил знакомую, давнюю боль — не свою, Кириллову. Тот не умел просить о помощи, но умел смотреть так, будто уже извиняется за то, что существует. Макс от этого взгляда всегда пытался сбежать — не от отвращения, а оттого, что физически не мог вынести чужую боль, пропущенную через себя. Но не отворачивался. Никогда.

— Оставим его здесь. Скоро оклемается, — сказал Кирилл.

— Точно. И побежит к папочке.

— Да ты посмотри на это тело, — повысил голос Кирилл. — Он даже не понимает, где находится. Думаешь, он вспомнит прошлый вечер?

— Да, Кир, давай будем полагаться на удачу и надеяться, что мажор не настучит папочке.

— Не настучит. Завтра он очень пожалеет о том, что сделал, — заключил Кирилл и, явно не желая продолжать спор, повернулся к Алине. — Ты как?

Девушка сумела только слабо кивнуть. Представлять то, что могло с ней случиться в этой комнате, вовсе не хотелось, но горькие мысли всё равно упорно лезли в голову.

— Где ты живёшь? Мы отвезём.

В ответ на такое предложение она покачала головой.

— Я тут… с братом, — промямлила студентка, заметив, как после этого у обоих парней взлетели брови.

— И где он? — укоризненно спросил Макс, а Кирилл, нахмурившись, скосил глаза на Алину, которой только и оставалось пожать плечами. Ответить было нечего.

— Ты посиди здесь с ним, ладно? — Кирилл указал на Макса, развалившегося в кресле. — Я схожу поищу твоего брата.

— Вы же… не знаете, как он выглядит.

— Разберусь, — усмехнулся Кирилл, оживляя в памяти момент, когда заметил яркую девушку, входящую в клуб рядом с отутюженным парнем в дорогом костюме.

Когда Кирилл вышел, Макс проводил его взглядом и мысленно выругался. Кирилл уходил тихо — значит, всё в порядке. Но Макс знал, что «в порядке» — это только на поверхности. Под ней — трещина, которая расширяется с каждым таким случаем. Рано или поздно что-то лопнет, и Макс не знал, что будет делать тогда. Он просто знал, что будет рядом. Как всегда.

Алина ощутила себя ещё более неловко. Макс задумчиво посмотрел на парня, растянувшегося на полу, а затем перевёл взгляд на студентку.

— Почему ходишь по клубу одна? Мама не говорила тебе быть осторожнее? — он опёрся локтями на колени и сцепил пальцы в замок. — Ты понимаешь, что этот герой теперь в полной заднице из-за тебя?

Алина бросила взгляд на сына губернатора, лежащего на полу без сознания, и сглотнула тяжёлый ком. В её тихой и размеренной жизни подобное случилось впервые, и она не знала, как поступить. Ей было жаль блондина, у которого, судя по всему, теперь будут серьёзные проблемы, но мысли никак не могли сосредоточиться ни на чём, кроме тёплой постели и горячей ванны.

Избитый внезапно застонал, и, отшатнувшись в сторону, студентка плотнее закуталась в чужую кожаную куртку. Макс поднялся, похлопал парня по щекам, и тот широко раскрыл глаза.

— Эй! Ты живой? — невнятная речь мажора внушала тревогу. Его взгляд беспомощно блуждал по комнате, и, медленно выпрямившись, он попытался ухватиться за диджея. — Давай, вставай, — прорычал Макс, с усилием поднимая его на ноги. Алина вскочила и прижалась к стене, когда крепкие руки швырнули обидчика на диван.

В комнату влетел Юра, и с души у Алины внезапно отлегло. Окинув помещение тревожным взглядом, он быстро подошёл к сестре.

— Ты в порядке? — спросил парень, переодетый в новую рубашку, и внимательно осмотрел девушку с ног до головы, слегка поворачивая за плечи. — Что случилось?

Юра увидел разбитый стол, кровь на полу, незнакомого парня на диване и — Алину, в чужой куртке, с красными глазами и размазанной тушью. Внутри что-то оборвалось — резко, больно, как рвётся сухожилие. Он не показал. Но на мгновение в его лице проступило что-то, что Алина никогда раньше не видела: не раздражение, не привычную сдержанность, а голый, обнажённый ужас — ужас человека, который чуть не потерял единственное, что имело значение. Он тут же спрятал это — за долю секунды, как прятал всё — и лицо снова стало каменным.

— Отличный вопрос, — раздался грозный голос Макса, до этого более сдержанного. — Твою сестру едва не оприходовали, пока ты где-то шлялся.

Юра стиснул зубы. Замечание было справедливым, и от этого злило ещё больше. Он — он! — должен был быть рядом. Он всегда был рядом. Всегда ставил себя между Алиной и всем, что могло ей навредить. Не потому что отец попросил. Потому что не мог иначе. А сегодня его не было. Он переодевал рубашку. Рубашку. Пока кто-то тащил её по коридору. Юра не произнёс ни слова в свою защиту. Он просто посмотрел на Алину — и в этом взгляде было столько всего, что Алина, если бы была внимательнее, могла бы прочитать.

— Я же говорил тебе, сюда не стоит приходить… — сказал Юра, проигнорировав язвительное замечание диджея. — Поехали домой.

Девушка послушно кивнула брату, который повёл её к выходу, но, вспомнив, что на ней всё ещё чужая куртка, обернулась к Кириллу, стоявшему у дверного косяка. Юра, полный желания уйти, так и замер посреди коридора. Алина попыталась снять куртку, но Кирилл лишь сильнее натянул её на миниатюрные плечи.

— Оставь, — сказал он с лёгкой улыбкой и красиво подмигнул. — Как-нибудь потом вернёшь.

Глава 2

Не та страница

Октябрьское солнце лилось сквозь высокие окна университетского коридора косыми, тёплыми лучами — золотистыми, с лёгкой примесью охры, как будто кто-то растворил в воздухе мёд. Осенний свет здесь, на третьем этаже, был особенным: он не бил в глаза, а ложился на старый кафель мягкими, неровными пятнами, полз по стенам, выхватывая трещины в штукатурке и тёмные контуры портретов давно умерших профессоров. Пылинки кружились в лучах, медленные и тяжёлые, как будто тоже не хотели опускаться. За окнами дворники сметали первые жёлтые листья, а тополь у входа уже наполовину обнажился, и каждая ветка, каждая жилка на листе казалась нарисованной тушью — чёткой, хрупкой, почти нереальной. Воздух пах так, как умеет пахнуть только ранней осенью: прохладой, землёй, горелым кофе из автомата и чем-то неуловимо чистым, от чего щиплет в носу. Этот запах Алина будет вспоминать потом — через недели, через месяцы, — потому что именно с ним связано то странное, нездоровое волнение, которое она испытывала всё утро и не могла объяснить.

В коридоре стоял шум — гулкий, многослойный, живой: голоса, шаги, хлопанье дверей, чей-то смех, визгливый, как неловко проведённый скальпель. Алина безуспешно пыталась найти в сумке телефон, который звонил где-то среди тетрадей и учебников, медицинских справочников, коробочки с антисептиком и смятого расписания, залезшего между страниц гистологии. Пятый звонок от Юры.

Она наконец нащупала трубку, прижала к уху и быстро зашагала к окну, чтобы хоть немного приглушить шум.

— Со мной всё нормально, — сказала она, стараясь звучать уверенно. После вечера в клубе студентка проспала почти целый день и даже не могла есть — каждый кусок застревал в горле, а запах еды вызывал лёгкую тошноту, от которой кожа покрывалась холодной испариной. Поэтому брат теперь названивал ей каждый час, и каждый звонок начинался с одного и того же вопроса: «Ты ела?» — заданного тоном человека, который не верит ответу, каков бы он ни был. — Здесь ничего не слышно. Я перезвоню.

Она сбросила вызов и вернулась к Лизе, которая стояла у стены, скрестив руки на груди и глядя с тем выражением, которое Алина давно научилась читать: не злость, не беспокойство — разочарование. Лиза разочаровывалась особым образом — молча, с поджатыми губами и чуть приподнятыми бровями, — и это действовало сильнее любого крика.

Лиза была противницей клубов и пыталась отругать подругу за сомнительные развлечения.

— А если бы тот парень не помог? — продолжала нагнетать она, и голос её, обычно ровный и спокойный, дрогнул.

Алина и так чувствовала себя неважно. Вспоминать произошедшее было всё равно что нажимать на синяк — не смертельно, но тупая, ноющая боль возвращалась каждый раз, и к ней примешивалось кое-что другое, чего Алина не могла назвать и от чего ей было ещё неуютнее. Образ блондина — его разбитые костяшки, лёгкая улыбка, подмигивание, чужая кожаная куртка на её плечах — всплывал в голове некстати, посреди лекций, в очереди за кофе, перед сном. Это не было влюблённостью — нет, Алина не была настолько наивна, чтобы влюбиться в человека, которого видела пять минут в состоянии шока. Это было что-то другое: тупик, в который её завело любопытство. Кто он? Почему оказался именно там? Почему не прошёл мимо, когда все прошли? И — самое странное — почему, вспоминая его, она чувствовала не страх, не благодарность, а необъяснимое тепло, словно где-то глубоко внутри включился свет, которого она не заказывала?

А теперь ей предстояло погрузиться в лекции, длинные пары и кучу материала, который навалился после каникул.

— Ну хватит… Я уже всё поняла, — она устало отвела взгляд. Лиза тяжело вздохнула, намереваясь что-то добавить, но, успокоившись, сжала тонкие губы. — Раз уж ты так переживаешь… Может, пойдёшь со мной туда сегодня? — осторожно спросила Алина.

Лиза подняла свои и без того большие удивлённые голубые глаза. В лучах осеннего солнца они казались почти прозрачными — два куска неба, вставленных в бледное, тонкое лицо.

— В клуб?

Девушка с опаской кивнула.

— Хочу найти того парня. Он спас меня, а я даже не поблагодарила. И у меня осталась его куртка.

— Это… причина, чтобы его увидеть? Только не говори, что он тебе понравился. Нам нужно сосредоточиться на учёбе, а не на парнях из клуба. Ты даже не знаешь его имени.

— Как раз узнаю.

— Ты серьёзно собираешься пойти в клуб, где чуть не произошла трагедия, чтобы поблагодарить незнакомого парня? — Лиза вздрогнула от ужаса, и белая прядь, выбившаяся из хвоста, качнулась у виска. — Алин, ты меня поражаешь. У нас на носу важное исследование. Профессор Леветов приезжает через неделю… — она перевела дыхание, поправив выбившуюся прядь. — Ты обещала, что мы будем заниматься его проектом вместе. Если будешь отвлекаться на парней, у нас ничего не получится.

В голосе Лизы было не просто беспокойство — было отчаяние. Алина знала, откуда оно берётся. Лиза выросла в квартире, где обои отходили от стен, а зимой батареи едва грели. Где мать шила на дому, чтобы оплатить свет, а отец чинил чужие машины и приходил домой с чёрными, въевшимися в кожу руками, садился за стол и молчал — потому что говорить было не о чем. Лиза с детства знала: спасение — это учёба. Только учёба. Она не просто хотела стать врачом — она хотела стать лучшим врачом, таким, чтобы её имя звучало в коридорах больниц так же уверенно, как имена профессоров с портретов на стенах. Она поступила на бюджет с третьей попытки, работая по ночам в круглосуточном магазине, и каждый экзамен сдавала с ощущением, что от него зависит не оценка, а её жизнь — и жизнь её родителей, и жизнь её младшего брата, которому должно быть легче, чем ей. Алина восхищалась подругой и иногда даже немного боялась её — не её саму, а её интенсивности, её способности сжигать себя ради цели без остатка.

— Лиза… — Алина обняла подругу за плечо. — Я просто хочу поблагодарить человека, который мне помог. Не усложняй. Я схожу туда днём, отдам ему куртку и сразу уйду.

Она сама верила в это — в тот момент, когда говорила. Но где-то на периферии сознания, как тень за стеклом, скользнула мысль: а если он будет там? А если она увидит его глаза — карие, светло-янтарные, с той самой смесью ярости и нежности, которую она запомнила и не могла забыть? Алина отогнала это. Она будущий врач. У неё расписание, конспекты, проект, кафедра. У неё нет времени на незнакомцев. Нет. Времени. Нет.

Она оттолкнулась от подоконника и, стараясь не обращать внимания на шум в коридоре, направилась с Лизой к аудитории Виктора Ивановича, преподавателя анатомии. Солнце бежало за ними по стене, золотя трещины в штукатурке, и Алина поймала себя на том, что ищет в толпе студентов высокую светлую голову — и тут же одёрнула себя. Это просто куртка. Просто благодарность.

— Мне это не нравится. Нужно готовиться к лекции, и я не могу пойти с тобой, — возразила Лиза, бросив тетрадь на стол трибуны и усевшись на скамью рядом с подругой. — А одну тебя я не отпущу.

— Значит, сходим в другой раз. Когда приезжает профессор? — спросила Алина в попытке сменить тему разговора. Она не ожидала от подруги столь настойчивого беспокойства, хотя знала о её нелюбви к подобного рода авантюрам. Однако блондинка была единственным человеком в этом городе, которому Алина могла доверить многое. О том, что рассказала всё случившееся, она немного пожалела — не думала, что лучшая подруга начнёт её отчитывать, так же, как и надоедливый сводный брат.

— Доктор Леветов приезжает на следующей неделе. Будет отбирать студентов для своего исследования. Это выдающийся человек! — Лиза говорила с такой увлечённостью, что невольно привлекла внимание окружающих. Голос её, обычно тихий и сдержанный, зазвучал почти восторженно, и на бледных щеках проступил румянец — редкое зрелище, которое Алина видела нечасто. — Написал множество диссертаций, практикует в нашей областной клинике и даже читает лекции за границей. Настоящая звезда в мире психиатрии. Мы просто обязаны попасть к нему на кафедру!

— Было бы замечательно, — откликнулась Алина, задумавшись об их общей мечте сделать карьеру в медицине и о трудностях, которые пришлось пережить Лизе. Подруга изо всех сил старалась поступить на бюджетное отделение, так как её семья не могла позволить себе платное. Она мечтала обеспечить родителям достойную жизнь. — Интересно, каких студентов он выберет?

— Конечно, самых умных, — проговорила Лиза, прикусив губу от волнения, и взяла ручку с такой решимостью, будто уже писала свою диссертацию.

Осеннее солнце пробивалось сквозь высокие окна аудитории, ложась на раскрытые тетради, на светлые волосы Лизы, на потёртые парты и пожелтевшие анатомические атласы. Алина смотрела на подругу и думала: вот человек, который знает, чего хочет. Каждый шаг — выверен, каждый день — расписан, каждая минута вложена в будущее. А у неё — у неё на руках чужая кожаная куртка, которая пахнет чужим дымом и чужим адреналином, и странное, неуместное, раздражающее желание, которое она не может ни назвать, ни убить: вернуться туда. Не в клуб — нет. Туда, где он. К тому, кто не прошёл мимо.

Она раскрыла тетрадь, взяла ручку и заставила себя слушать Виктора Ивановича, который уже начал говорить про черепные нервы. Солнце медленно ползло по парте. Пылинки кружились. За окном падали листья — жёлтые, красные, медленные, — и каждый из них, казалось, принимал своё собственное решение, в какую сторону упасть.

Глава 3

Упрямое сердце

Дождь шёл уже несколько часов — не ливень, а мелкая, упрямая морось, которая забиралась под воротник, оседала на ресницах и делала город серым, будто кто-то стёр все краски, оставив только оттенки мокрого асфальта. Раннее утро цеплялось за город неохотно, как человек, который не хочет просыпаться: фонари ещё горели, но их свет был тусклым, почти стыдливым, растворялся в серой пелене, не в силах пробиться сквозь плотную завесу дождя. Капли стекали по неоновой вывеске «Галактика», размывая буквы, и та вспыхивала то ярче, то тусклее, будто пыталась что-то сказать, но задыхалась от сырости.

Белые кроссовки Алины уверенно шагали по узкому тротуару, но внутри у неё всё дрожало — не от холода, а от той странной смеси страха и решимости, которая бывает, когда делаешь шаг туда, где точно не ждут. Она поправляла длинные каштановые волосы, пытаясь стряхнуть с них капли, и думала, что скажет незнакомому блондину, когда войдёт в клуб. Лиза бы ужаснулась, узнав, что она стоит перед этой вывеской на противоположном конце города, испытывая страх показаться глупой в глазах незнакомца. Но это всего лишь жест благодарности. Так она себе повторяла. Снова и снова. Как заклинание, которое должно было удержать её от признания, что ей хочется не просто вернуть вещь — ей хочется снова увидеть того, кто не прошёл мимо, когда все прошли.

Сомнения кружились в голове, как мокрые листья в водостоке: предостерегали, шептали, что затея может оказаться не самой полезной. Но она не совершает ничего плохого — всего лишь возвращает вещь достойному человеку, надеясь, что на этот раз ей удастся пообщаться с ним подольше. Как же это глупо… Смахнув свои мысли, как пыльный рисунок со стекла, Алина распахнула массивную деревянную дверь и, ступая по кованой лестнице, спустилась на танцпол, где веселилась злополучной ночью.

В зале было почти пусто: несколько человек сидели у барной стойки, там же, где Алина впервые увидела блондина в куртке, которую теперь прижимала к груди, словно она могла согреть её в этом промозглом дне. Бармен полировал бокалы, а официантка с тучным лицом протирала пустые столики. Воздух пах сыростью, дешёвым моющим средством и остатками вчерашнего дыма.

— Здравствуйте! Подскажите, где можно найти диджея? — Алина сразу решила, что будет лучше обратиться к девушке, но длинноногая официантка с прямыми чёрными волосами вместо приветствия презрительно окинула её взглядом.

— А кто интересуется?

— Я… знакомая, — выдохнула Алина. — Он здесь?

— Как обычно, ковыряется в своей технике, — ответила официантка, махнув тряпкой, зажатой в руке, в сторону пульта на другом конце зала. Там парень с узорной татуировкой на плече и внушительными мышцами, одетый в лёгкую майку, возился с проводами.

Макс заметил Алину ещё до того, как она подошла. Напряжение промелькнуло в его взгляде — короткое, как вспышка молнии, — и тут же спряталось за привычной маской усталости. Но Алина успела его заметить. Он не хотел её видеть. И не просто не хотел — он был против самой её идеи быть здесь. Макс знал, что эта встреча не принесёт ничего хорошего. Ни Кириллу, ни ей. Он слишком хорошо знал, как быстро чужие ожидания превращаются в груз, который Кирилл не сможет нести. И как легко чужое любопытство становится равнодушием, а равнодушие — приговором. Для Кирилла это было бы хуже любого удара.

Бросив провода на пол, Макс спустился со сцены.

— Что ты здесь делаешь? — в его голосе не было злости — только тяжёлая, вымученная усталость, будто он уже проиграл этот спор, ещё не начав. — Опять ищешь приключений?

— Ты всегда такой вежливый?

— Только когда меня отвлекают от работы.

— Мне нужно поговорить с твоим другом. Он здесь?

— Нет, не нужно.

— Хочу вернуть ему куртку.

— Я передам, — сказал диджей, протянув руку, но Алина лишь крепче прижала куртку к себе. Ткань пахла дождём, клубом и чем-то неуловимо мужским — запахом, который она не могла забыть.

— Скажи, где он. Я хочу поблагодарить его за помощь.

— Ему это не надо.

— Это надо мне, — от напряжённого тёмного взгляда напротив студентка почувствовала, как её охватывает дрожь. Не от страха — от ощущения, что она стоит на краю чего-то важного, и если сейчас отступит, то потеряет не просто возможность сказать «спасибо», а что-то большее, чему пока не знала названия. — Просто скажи, где его найти.

— Слушай, из-за тебя у моего друга и так проблемы, и я уверен — их станет ещё больше, если ты не отвянешь. — Алина молча сжала куртку ещё крепче. — У вас с ним всё равно ничего не получится, так что уходи.

— Думаю, у нас получится поговорить.

— Ты меня раздражаешь, принцесса, — Макс запрокинул голову, будто пытаясь стряхнуть с себя эту сцену, эту девушку, этот день, а затем снова посмотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, как мокрый бетон. — Кириллу никто не нужен! Запомни это и убирайся, пока я сам тебя не вышвырнул.

На это Алина ничего не сумела ответить. Слова застряли в горле, как ком в груди, который она не могла ни проглотить, ни вытолкнуть. Молча она отошла от разъярённого парня, чувствуя, как внутри что-то сжимается от обиды и непонимания.

«Кирилл. Симпатичное имя», — думала студентка, шагая к пустым столам у стены. — «Такое же симпатичное, как и он сам». Она села за недавно вымытый официанткой столик, глядя, как капли стекают по стеклу и собираются в тонкие ручейки, будто пытались написать ей какое-то послание, которого она не могла прочесть.

Почему она так рвалась к нему? Потому что никто никогда так не защищал её. Юра оберегал — да, он был рядом, но в его заботе всегда было что-то холодное, расчётливое, будто он защищал не её, а свою ответственность. А Кирилл… Кирилл бросился в драку, не думая, не взвешивая, не просчитывая последствия. Он просто не мог поступить иначе. И в этом было что-то пугающее и невероятно притягательное одновременно — как огонь, к которому хочется подойти ближе, хотя знаешь, что можешь обжечься.

— Почему ты пристала к моему другу? — голос Макса прозвучал низко и угрожающе. Он подошёл к Алине, нависая над столом и закрывая свет от сцены, так что на мгновение ей показалось, будто весь мир сузился до этого тёмного силуэта и его тяжёлого дыхания.

— Я ни к кому не приставала. Просто хочу заказать пару коктейлей.

— Чтобы потом опять от пьяных отморозков пришлось отбиваться? Больше не позволю тебе втягивать моего друга в неприятности.

— Может, тогда позовёшь его, я отдам ему вещь и уйду? — Алина наконец посмотрела парню в глаза. — Или могу подождать.

Диджей раздражённо отвернулся, а через минуту молча вышел за служебную дверь.

Гости постепенно заполняли клуб, музыка звучала всё громче, некоторые уже танцевали, оставив барную стойку, а Алина чувствовала, что ей здесь не место. Но уйти, не встретив блондина, она не могла. Это место, помимо жуткого страха, напоминало о его ослепительной улыбке и смелости — о том, как он стоял между ней и опасностью, будто это было самое естественное в мире дело.

***

Сентябрьское утро начиналось в сером, водянистом свете, который с трудом пробивался сквозь низкие тучи, будто небо не хотело просыпаться. Дождь шёл с ночи — мелкий, холодный, въедливый, который не столько лил, сколько висел в воздухе, превращая город в размытый акварельный набросок. Капли оседали на проводах, на козырьках подъездов, на ветках тополей, с которых ещё не опали последние листья, и собирались в тонкие ручейки, стекавшие по стволам, как слёзы по-старому, морщинистому лицу.

Кирилл бежал.

Ноги сами находили знакомые трещины в мокром асфальте, сами выбирали ритм, сами уводили его от города — туда, где дома становились ниже, а деревья — выше, и воздух пах не бензином, а землёй. Он бежал, и дыхание вырывалось из груди белыми клубами, и дождь бил в лицо, и это было хорошо. Когда тело работало, мысли замедлялись, выстраивались в ровный, привычный ряд, и внутри наступала та хрупкая, обманчивая тишина, которую он научился ценить — потому что знал, как быстро она может исчезнуть.

Потом был душ — горячий, почти обжигающий, — травяной чай, омлет с овощами. Жизнь казалась особенно приятной. Простые, выверенные действия, каждое из которых держало его, как держат канаты на сцене цирка: убери один — и всё полетит вниз. Он знал это. Знал слишком хорошо.

Потому что бывали дни, когда он не мог встать с кровати.

Не «не хотел» — не мог. Тело наливалось свинцом, воздух становился густым, как сироп. Дышать было тяжело, и двигаться, и думать, и мир за окном казался не просто серым — отсутствующим, словно кто-то выключил его, как выключают свет, и осталось только чёрное, бархатное ничто, в котором не было ни звука, ни цвета, ни запаха. В такие дни он лежал и смотрел в потолок, и потолок смотрел на него, и оба они знали, что ничего хорошего из этого не выйдет. Макс приходил — молча, без стука, — садился на край кровати и просто сидел. Иногда час, иногда два. Иногда весь день. Не говорил ни слова. Просто был рядом, и этого хватало — не чтобы стало лучше, но чтобы не стало хуже.

А бывали другие дни. Дни, когда он просыпался и мир горел.

Не в плохом смысле — в хорошем. В ослепительном, невыносимом. Когда каждый цвет казался насыщеннее, каждый звук — громче, каждый запах — острее, и мысли неслись с такой скоростью, что он не успевал их ловить, и каждая казалась гениальной, и каждая казалась важной, и хотелось делать всё одновременно — бежать, писать музыку, говорить, спорить, спасать, — и тело не слушалось, потому что не могло угнаться за тем, что кипело внутри.

Между этими днями были другие — ровные, серые, нейтральные, — и на таких днях он держался, как держится человек на краю крыши: не потому что ему хорошо, а потому что знает — шаг влево, шаг вправо, и полёт.

Единственное, что удерживало его на этой крыше — дело.

Не Макс, не музыка, не клуб, не бег по утрам — дело. Одно-единственное, которое он нёс в себе десять лет, как носят осколок под кожей: больно, но вынуть — значит умереть.

Десять лет назад на мосту разбилась машина.

Он не помнил деталей — помнил только ощущение: мир стал лёгким, прозрачным, будто сделанным из стекла, и кто-то ударил по нему молотком. Всё посыпалось, со звоном, с искрами, с тем особенным треском, который издаёт настоящее, когда оно ломается. Ему было двенадцать. Он стоял в опустошённой квартире, рядом с чужой женщиной, которая говорила чужим голосом, и слова не доходили — не потому что он не слышал, а потому что тело отказалось их принимать. Мозг выставил барьер, и за этим барьером можно было существовать, а без него— нельзя.

Потом были дни, когда он не помнил, что живёт. Потом — интернат. Потом — годы.

Но то, что он помнил с пугающей, физической точностью — это голос отца — ровный, уверенный, тёплый, — и то, как отец говорил с матерью, склонившись над картой, по которой они планировали летнее путешествие, а маленькая сестра сидела рядом и рисовала поверх маршрута фиолетовых котов. Отец — профессор Андрей Павлович Сударев — человек, который не садился за руль даже после одного бокала вина. Человек, для которого «ответственность» была не словом, а формой существования. Человек, которого после смерти объявили пьяным — легко, буднично, без тени сомнения, — потому что так было проще. Так было удобнее. Мёртвый профессор не мог возразить, а двенадцатилетний мальчик в интернате — тем более.

Кирилл вырос, и этот осколок вырос вместе с ним. Не стал меньше — стал острее. Каждый раз, когда он слышал имя отца, произнесённое с тем лёгким, небрежным сочувствием, за которым пряталось равнодушие, осколок поворачивался в ране. Он собирал документы. Писал запросы. Получал отказы. Писал снова. Ему не отвечали, или отвечали отписками, или отвечали молчанием — тем самым, которое десять лет назад поглотило его семью, как река поглощает машину, сорвавшуюся с моста. Но он не останавливался, потому что остановиться означало признать: отец был виноват. Но он не был виновен. И Кирилл знал это с такой же несокрушимой уверенностью, с какой знал, что солнце встаёт на востоке.

Это знание держало его. Только оно.

В дни, когда мир становился чёрным, он вспоминал голос отца и говорил себе: ещё один день. В дни, когда мир горел, он вспоминал лицо сестры, размалёванной фиолетовыми котами, и говорил себе: тише, тише, не всё сразу. Это была его система — хрупкая, самодельная, собранная из осколков, как плот из обломков кораблекрушения, — но она работала. Пока работала.

После пробежки Кирилл закончил работу над треками для вечеринки, быстро оделся и вышел на свежий сентябрьский воздух, по привычке направившись не в самое любимое, но единственное место, где его всё ещё ждали. Все, кто знал кареглазого блондина, считали его странным. Его слишком оживлённая душа часто не вписывалась в замкнутый круг людей, принимающих скучную жизнь за норму, ведь в современном мире отзывчивость воспринималась как слабость, и его попытки наладить общение нередко встречали холод. Но холод он мог переносить. Холод был знаком. Он вырос в нём.

Настоящая вечеринка в клубе «Галактика» всегда начиналась с выхода Макса на сцену. Его страсть к музыке и неукротимая энергия сразу привлекли внимание Марка — владельца заведения, — несмотря на дерзкую манеру, которая могла бы всё испортить, если бы не выдающееся мастерство. Новый диджей с каждым разом собирал всё больше публики, и это заметил не только Марк, но и состоятельные любители ночных тусовок. В атмосфере, где музыка и свет сплетались в едином ритме, эти двое нашли общий язык. Возможно, потому что Марк ценил талант выше денег, а для Макса дорогое оборудование и качественный звук были важнее заработка.

— Привет!

Макс вздрогнул, когда Кирилл вошёл в комнату отдыха.

— Чего пришёл? Я же сказал, мне не нужна помощь.

— Вот именно поэтому и пришёл, — с усмешкой ответил блондин. Макс проигнорировал его слова, продолжая разбирать коробки со старыми микрофонами и проводами, не удостоив друга даже лёгкой улыбки. Его взгляд оставался холодным и тяжёлым — как всегда, когда Кирилл оказывался в неприятностях. Он хорошо знал этот взгляд: каждый раз, когда у парня возникали проблемы, друг готовился к худшему и собирался с силами, чтобы вытащить его из ямы. — Злишься из-за той ночи?

— Какой смысл злиться на тебя? Ты всё равно всегда всё делаешь по-своему, — пробормотал Макс, отвернувшись, чтобы показать: разговор окончен.

— Разве я сделал что-то неправильно? — возмутился Кирилл. — Ты переживаешь из-за сына губернатора, я понял… Не стоит — это не проблема.

— Не проблема, говоришь? Напомни, с каких пор ты встал на одну ступень с влиянием губернатора, чтобы так заявлять?

— Ты не можешь вечно меня контролировать.

— Могу и буду! — отрезал диджей. — И даже не вздумай утверждать, что справишься. Потому что это неправда. Ты и сам это прекрасно знаешь…

Макс произнёс последние слова с такой горечью, что у Кирилла сжалось сердце. Он знал, о чём говорит Макс. Не о сыне губернатора — о другом. О том, что бывает, когда Кирилл теряет контроль. О том, что однажды он не сможет остановиться, и тогда уже ничто не поможет — ни Макс, ни музыка, ни голос отца, звучащий в памяти. Макс знал это, потому что видел. Видел его в дни, когда мир горел, — и в дни, когда мир гас. Видел, как Кирилл бьёт человека с таким остервенением, будто каждый удар — последний, будто если он не ударит сейчас, то взорвётся. И видел, как потом — через час, через день, через неделю — Кирилл сидит в углу и не может пошевелиться. Макс видел это столько раз, что перестал считать. И каждый раз боялся, что следующий будет последним.

— Тебе нужно начать жить своей жизнью…

На это диджей лишь горько рассмеялся.

— Как будто ты не знаешь, что у меня её нет. Как и у тебя. Мы никому не нужны. Два сорняка, которых кое-как вырастили и выбросили. И лишь потому, что нас нельзя было убить.

— Да ты оптимист, — усмехнулся Кирилл.

— Никогда им не был. Я просто вижу мир таким, какой он есть.

— Тебе повезло…

— Это тебе повезло, — тихо сказал Макс, и его лицо стало мягче. Кирилл всегда удивлялся, как другу удаётся сохранять спокойствие, несмотря на все его выходки. Спокойствие Макса не было нормальным — оно было выработанным, выстраданным, как мозоль на руках рабочего. Он научился не реагировать, потому что реакция — это трата сил, а силы ему были нужны для другого: чтобы быть рядом. Когда Кирилл рвался в драку — стоять между ним и миром. Когда Кирилл не мог встать — сидеть на краю кровати. Когда Кирилл говорил слишком быстро, смеялся слишком громко, планировал слишком многое — молча, терпеливо ждать, пока волна схлынет. Макс не знал, что это за волны. Не знал, откуда они берутся и куда уходят. Он знал только, что они приходят, и что без него Кирилл утонет.

— Значит, помощь тебе не нужна…

Зал постепенно заполнялся людьми, и Кирилл, выйдя из служебной зоны, подошёл к Герману, ожидая свою привычную минеральную воду — своего рода неизменный жест внимания от бармена.

Герман, романтичный и чуткий парень, выделялся на фоне заведения, пропитанного деньгами и показной роскошью. Он виртуозно смешивал коктейли, искусно готовил виски и неизменно проявлял внимание к окружающим. Его сердце замирало в предвкушении встреч с молодыми людьми, наполненными энтузиазмом и страстью к приключениям.

— Скажи, почему тебе всегда так везёт? — парень взглянул Кириллу прямо в глаза, расплываясь в широкой улыбке.

— Например? — нахмурился блондин.

— Ну, например, твоя куртка вернулась к тебе. Вон, сидит там… — Герман указал на диванчики в левом углу клуба. Взглянув туда, среди огней Кирилл заметил девушку с каштановыми волосами, блестящими на её плечах, которая устало наблюдала за танцующими.

Она пришла.

Кирилл почувствовал, как внутри что-то сдвинулось — не сильно, но ощутимо, как тектоническая плита, которая проходит миллиметр за миллионы лет, но в этот раз прошла за секунду. Он смотрел на неё — на мокрые волосы, на усталую, но упрямую позу, на пустые пиалы от мороженого и недопитый сок — и думал: она сидит здесь, в полупустом клубе, под вечер, одна, и ждёт его? Неужели? Не Макса, не кого-то ещё — его. И в этом простом, почти глупом жесте было столько света, что Кирилл на мгновение испугался. Не её — света. Потому что свет обжигал. Он знал это. Свет — это то, к чему тянешься, а потом оно исчезает, и темнота, которая приходит на смену, темнее, чем была раньше.

— Ты всё ещё здесь? — послышался голос Макса, вышедшего из служебной комнаты. В его тоне не было удивления — только усталость.

— Ты знал, что она пришла? — Кирилл указал на Алину и с неприязнью посмотрел на друга.

— Кто? — диджей нахмурился, деланно оглядывая зал.

— Та девушка.

— Я не слежу за всеми посетителями.

Блондин взглянул на друга, но в его глазах виднелась лишь настойчивость. В который раз убедившись в непреклонной и немного заносчивой натуре приятеля, он лишь разочарованно выдохнул, сразу же направившись к студентке.

— Привет! — подойдя к столику, блондин попытался перекричать музыку. Алина оттолкнулась от дивана, не скрывая довольной улыбки.

— Привет…

— Решила снова заглянуть?

— Я… пришла вернуть твою куртку.

— Спасибо… Давно здесь?

— Нет… Не очень.

Кирилл взглянул на две пустые пиалы от мороженого на столе и три стакана сока, один из которых так и остался недопитым. Она сидела здесь одна, в чужом месте, под вечер, пила сок и ела мороженое и ждала. Простое, абсурдное, светлое. Ему захотелось сесть рядом и просто молчать. Или говорить — о чём угодно, о музыке, о дожде, о том, как пахнет асфальт после ливня. Но он знал, что не может. Знал, что не должен. Потому что рядом с ним люди рано или поздно узнавали, что внутри него что-то сломано — не как ломают вещь, а как ломают механизм, — и уходили. Одни — сразу, другие — постепенно, но уходили все. И каждый уход забирал у него кусок того, что и так держалось на честном слове. Он не мог позволить этому случиться снова.

— Давай… я провожу тебя домой.

Он огляделся в ожидании, когда Алина выйдет из-за стола, и, пройдя через толпу, они молча направились к парковке. Холодный ветер сразу проник под её тонкую водолазку, заставив обхватить себя руками, и блондин накинул на неё всё ту же кожаную куртку, которую недавно забрал.

— Похоже, я так и не верну её, — улыбнулась Алина. — Не думала, что буду возвращаться так поздно. Ты, оказывается, не каждый день здесь работаешь?

— Макс позвонил и сказал, что сегодня я не нужен. — Алина постаралась не показывать злости. Она и так уже поняла, что от твердолобого диджея мало что можно добиться, но как же всё-таки захотелось ему врезать… — Ты с ним общалась, да? — Парень оборвал её мысли и, замедлив шаг, взглянул ей в глаза. Алина промолчала. — Прости. Макс порой бывает дураком, но в целом он неплохой парень. Спасибо, что дождалась. — Они пошли дальше по тротуару вдоль здания клуба, откуда доносились приглушённые звуки музыки, и в этот момент Алина почти ни о чём не думала, что для неё было довольно непривычно. Обычно она погружалась в постоянную суету, в водоворот дел, пребывая в напряжении, а сейчас просто шагала по улице, вдыхая прохладный вечерний воздух. Рядом с этим парнем ей было удивительно спокойно. — Где ты живёшь? — спросил Кирилл.

— В Нижегородском районе.

— Далековато… Может, вызвать такси? — Остановившись под светом фонаря, парень вытащил из кармана телефон.

— Я… совсем забыла поблагодарить тебя.

— Не стоит… — бросил блондин, не отрываясь от экрана смартфона.

— Стоит. Ты… меня спас. Даже страшно подумать, что могло бы случиться.

— Я же сказал, не за что благодарить.

— Твой друг сказал, что ты побил сына губернатора. Это… правда?

Кирилл отвёл взгляд от экрана и напряжённо посмотрел Алине в глаза, пока ветер играл с его золотистыми волосами. На мгновение — на одно короткое, непозволительное мгновение — он подумал: а что, если бы всё было иначе? Что, если бы он был нормальным? Не тем, у кого внутри два Кирилла, которые сменяют друг друга без предупреждения, — а просто парнем, который спас девушку и провожает её домой. Обычным парнем. С обычной жизнью. С обычным будущим. Он мог бы узнать её получше. Мог бы услышать, как она смеётся, когда не нервничает. Мог бы рассказать ей про отца — не про смерть, а про жизнь, про то, как он пах кофе и старыми книгами, как говорил с матерью по-французски, хотя она не понимала ни слова, но улыбалась. Мог бы показать ей свой город — не клуб и не интернат, а мост через реку, где вечером зажигаются фонари и вода становится золотой. Мог бы. Но «мог бы» — не его слово. Его слова — «не надо» и «лучше не стоит». Он это выучил. Выучил твёрдо.

— Правда.

— И что теперь?

— Ничего страшного, — отмахнулся парень, но в его голосе слышалась напряжённость.

— Тогда почему твой друг так переживает? Значит, всё гораздо серьёзнее.

— Макс всегда такой. Он привык перекладывать на меня свою потребность кого-то защищать.

— А если он прав? Прости… кажется, я навлекла на тебя неприятности.

— Думаю, ты не особо что-то изменила.

Телефон коротко звякнуло, а уже через несколько минут к ним подъехало белое такси. Парень распахнул заднюю дверь и, дождавшись, пока Алина устроится на сиденье, уселся рядом. В салоне приятно пахло цитрусовым освежителем, а по коже сразу расползлось тепло, покалывая в пальцах.

— Минина, дом пять, шестой подъезд, — сказала студентка водителю, и машина плавно двинулась по ночному городу, который она почти не знала. Алина всегда ложилась спать рано и вставала тоже рано, чтобы успеть убежать на учёбу, и если иногда и сидела допоздна, то лишь над учебниками. Сейчас же она ощущала восторг от мелькающих за окном зданий, пока Кирилл смотрел в запотевшее стекло абсолютно безразлично. Но безразличие было обманом. За стеклом, за отражением собственного лица, он видел другое: мост, фары, дождь, и машину, которая летит, и чей-то крик — может быть, его, может быть, чужой, — и потом тишина, такая абсолютная, что в ней тонет всё: свет, звук, смысл. Это воспоминание не приходило по расписанию. Оно приходило когда хотело — посреди улицы, в тишине между двумя треками. Он не мог его контролировать. Не мог остановить. Не мог сделать тише. Мог только переждать, как пережидают приступ тошноты: сжаться, замереть, дождаться, пока схлынет. Он сжался. Изнутри это, наверное, было незаметно. Снаружи — он просто смотрел в окно.

— Первый раз пришла в наш клуб? — внезапно спросил парень. Мимо, за его красивым лицом, плавно проплывал мерцающий город. — Раньше тебя там не видел.

— Да, — выдохнула девушка. Неприятный осадок от воспоминаний резанул грудь. Они всё ещё пробивались дрожью на коже, как укол за то, что была такой безрассудной и глупой. — Зря я это затеяла…

Парень задержал на ней взгляд. В темноте салона такси его лицо казалось ещё теплее.

— Слушай, ты ни в чём не виновата. Но лучше… будь осторожнее.

Алина кивнула. Её умиляла попытка блондина её поддержать, но чувство стыда всё равно ощутимо ползало под рёбрами.

— Значит, твой друг диджей… — заметила Алина. — А ты чем занимаешься?

— Помогаю настраивать звук и слежу за всей техникой, пока Макс выступает. Ещё свожу треки для вечеринок.

— Здорово… почти каждый день вечеринка. Это весело.

— Не сказал бы, что это весело… — поморщился блондин. — Это только так кажется. На первый взгляд. Я… больше люблю тишину.

— Тогда всё ясно, — улыбнулась девушка, и Кирилл так посмотрел на неё, что она на несколько минут зависла на его карамельных глазах. Но, почувствовав неловкость, резко отвернулась к окну.

— А ты… чем занимаешься?

— Учусь в медицинском.

— В нашем государственном?

— Как догадался?

— Если честно, ты выглядишь как человек, который может себе это позволить. — Когда Алина задумалась, парень откашлялся и решил уточнить свои догадки: — Ещё твой друг… был в довольно дорогом костюме. Да и те часы, что были у него на руке, может позволить не каждый.

— А ты внимательный. — Девушка грустно опустила глаза. Почему-то ей не очень нравилось, как он это сказал. Ей никогда не хотелось, чтобы люди видели в ней лишь избалованную дочь богатого адвоката. — На самом деле… это самый крупный университет в нашем городе. Так что догадаться было несложно. И кем ты у нас будешь?

— Психиатром, — ответила Алина, не задумываясь. Как же ей нравилось отвечать на этот вопрос. Особенно когда к родителям приезжали друзья и выкатывали глаза, когда она гордо произносила это слово. Иногда отцу даже было неудобно, но ей почему-то всегда нравилось отличаться от других.

Блондин внезапно засмеялся.

— Ты попала по адресу. Я как раз сумасшедший.

Он сказал это легко, с улыбкой, но смех прозвучал странно — коротко, отрывисто, как будто кто-то нажал кнопку и тут же отпустил. Алина поддержала его яркий, лучистый смех, но на долю секунды ей показалось, что за этой шуткой стоит что-то, чему она не знает названия. Что-то, что он сказал вслух, но не хотел, чтобы она услышала.

— Ты местный?

— Вырос в этом городе. Это моя вечная коробка… — протянул блондин. — А… ты?

— Я из Озерска. Не думаю, что ты когда-нибудь о нём слышал. Это… примерно в сотне километров отсюда.

— А живёшь в общаге?

— В квартире брата.

— Вы с ним совсем не похожи, — выпалил Кирилл, прежде, чем подумал.

— Юра не родной брат, приёмный. Родители взяли его в семью, когда мне было восемь. Но мы с детства очень близки.

— Ясно. — Блондин взглянул за стекло. За ним мелькали огни: светофоры, фары машин, яркие вывески. Алина не могла отвести взгляд от городского пейзажа, пока её внимание не привлёк слишком задумчивый взгляд блондина. Он смотрел в окно, но видел другое — это она поняла не умом, а тем особым чутьём, который включается, когда рядом с человеком находишься достаточно долго, чтобы заметить: его тело здесь, а он — нет.

— Кирилл, что бы ты ни говорил, я понимаю, что теперь у тебя будут неприятности с тем парнем. Прости, что так получилось. Зря я вообще пошла в клуб… Я… очень хочу помочь. Может, я могу как-то исправить ситуацию? Может, поговорить с ним?

— Не нужно, — спокойно, но твёрдо ответил парень. — Ничего серьёзного не произойдёт. Я сам всё улажу. — Он улыбнулся, словно проблема была сущим пустяком. — Тебе не стоит волноваться об этом.

— Но, всё произошло из-за меня!

— Он был невменяемый и, скорее всего, ничего не помнит.

— А если вспомнит? Мой папа — адвокат. Я могу с ним поговорить…

— Алина, послушай, — перебил её Кирилл, не отрывая взгляда от окна. — Мы сейчас доедем до твоего дома, ты выйдешь и забудешь о том, что случилось в клубе, хорошо? Со своими проблемами я разберусь сам. И ещё… Нам… лучше больше не встречаться.

Сердце Алины сжалось от обиды, и она отвернулась, ощущая растущий гнев. Почему? Раньше парни ухаживали за ней: дарили цветы, писали сообщения, — но она всегда ставила учёбу на первое место. А теперь, когда ей действительно понравился кто-то настолько, что всё вокруг кажется ярким, как во сне, — он её отвергает. Повисла долгая тишина, и вскоре за окном мелькнул корпус университета. Такси свернуло в спальный район, где жила студентка.

— Извини, — заговорил Кирилл, не поднимая взгляд. Видимо, не осмеливался посмотреть на девушку, потому что его глаза были устремлены в пол. — Я привык быть один. Дело не в тебе, — добавил он. Машина остановилась у красно-белого девятиэтажного дома. — Я не хочу тебя обижать, правда. — Осознав, что поездка закончена, парень стал нервно подбирать слова. — Просто… Для тебя так будет лучше, поверь… Со мной… на самом деле всё непросто…

Он хотел сказать больше. Хотел сказать: «Ты не знаешь, какой я бываю. Ты видела меня один раз — когда я был сильным, когда я тебя защитил. Но бывают дни, когда я не могу защитить даже себя. Бывают дни, когда я не встаю с кровати, и мне кажется, что мир исчез, и я вместе с ним. Бывают дни, когда я не могу остановиться — когда я говорю слишком быстро, делаю слишком много, чувствую слишком сильно, и всё это не от радости, а от того, что внутри меня что-то сломалось и работает неправильно. Бывают дни, когда я вижу мост, и машину, и фары, и слышу крик, и не могу это остановить. Бывают дни, когда я бью людей — не потому что хочу, а потому что не могу не бить. Ты не должна быть рядом с таким. Никто не должен».

Но он не сказал. Не мог. Потому что слова — это дверь, а за дверью стоит то, что он никому не показывал. Даже Максу. Особенно Максу. Макс и так знал слишком много. Макс и так нёс слишком много. Макс и так сидел на краю его кровати в дни, когда мир становился чёрным, и молчал, и ждал, и Кирилл знал, что однажды Макс устанет ждать. Что однажды он уйдёт. И тогда останется только осколок — память об отце, дело, которое он должен довести до конца, — и больше ничего.

Алина усмехнулась. Её раздражение вспыхнуло в груди, как напалм, подавляя всё остальное. Девушка быстро сняла чёрно-белую куртку и бросила в парня.

— И откуда ты можешь знать, что для меня лучше?

— Спокойной ночи…, — пробормотал немного растерянный блондин, сминая свою вещь в руках и всё так же глядя в пол.

Алина вышла из машины, поглощённая едкой обидой. Такси уехало, оставив её под холодным светом фонаря, где она стояла ещё несколько минут, глядя вслед машине, пока её огни не исчезли за поворотом.

Глава 4

На краю подъёма

Макс проснулся от того, что дверь хлопнула — тихо, осторожно, так, как умеют закрывать двери только те, кто привык не шуметь: в интернате, в чужих домах, в жизни, которая не принадлежит тебе. Кирилл ушёл на пробежку. Пять утра. Как всегда. Макс не открыл глаза — просто лежал, слушая, как тишина заполняет квартиру, и думал: хорошо. Тихо. Нормально.

Он почти заснул снова, когда услышал возвращение — быстрый шаг в прихожей, шлёпанье кроссовок по полу, звук воды в душе. И напевание. Тихое, бормочущее, но — напевание. Макс открыл глаза и уставился в потолок.

Кирилл напевал.

Это было первое, за что зацепился его мозг, — не за мелодию, не за слова, а за сам факт. Кирилл напевал в пять с чем-то утра, вернувшись с пробежки под дождём, когда нормальный человек падает на кровать и лежит, как рыба на льду. Кирилл напевал, а это значило — Макс знал, знал телом, кожей, годами, — что внутри у него сейчас работает что-то, что работает слишком быстро. Что-то, что крутится, как маховик, разгоняясь с каждым оборотом, и не имеет тормоза. Он не понимал его природы, — но знал симптоматику лучше, чем любой врач. Знал её так, как знают погоду по суставам: не умом, а телом. Напевание. Слишком быстрая речь. Слишком яркая улыбка. Слишком длинная пробежка. Слишком. Это слово — «слишком» — было его личной сиреной, его сигналом тревоги, его компасом, который всегда указывал в одном направлении: вниз.

Макс лежал и слушал, как Кирилл поёт в душе, и внутри всё сжималось — медленно, тупо, как сжимается сердце, когда видишь, как человек, которого ты любишь, подходит к краю и не знает об этом. Потому что Кирилл не знал. Он никогда не знал. В хорошие дни — когда мир горел, когда каждый цвет был насыщеннее, каждый звук громче, каждая мысль стремительнее — он чувствовал себя великолепно. Он чувствовал себя живым. И в этом был весь ужас: он не падал вниз, он взлетал. И взлёт был прекрасен. Именно поэтому Макс боялся его больше, чем падения.

Потому что падение он узнавал сразу — по тяжёлым шагам, по молчанию, по тому, как Кирилл не вставал с кровати, как смотрел в потолок, как его глаза становились пустыми. Падение было видно. Падение можно было перехватить, переждать, отсидеть. С падением Макс знал, что делать: прийти, сесть на край кровати, молчать, ждать. С падением он справлялся.

Но взлёт… Взлёт был обманщиком. Взлёт выглядел как выздоровление. Как нормальность. Как та самая золотая середина, о которой все говорили и которая для Кирилла не существовала. Взлёт приходил с улыбкой, с энергией, с ощущением эйфории — и Макс каждый раз ловил себя на том, что хочет верить. Хочет поверить, что на этот раз — по-настоящему. Что на этот раз свет не погаснет. Что на этот раз Кирилл просто в хорошем настроении, просто отдохнул, просто выспался, просто — нормальный. Но опыт — жестокий, безжалостный учитель — говорил другое. Опыт говорил: «слишком» — это не нормально. «Слишком хорошо» — это не хорошо. И за каждым «слишком» следовал провал, и чем выше взлёт, тем глубже падение. Макс знал это, как знает пилот, что за каждым восходящим потоком следует нисходящий.

Он вышел из душа и увидел Кирилла на кухне. Сковорода в руке, яичница шкворчит, окно приоткрыто, мокрый воздух тянет прохладой. Кирилл стоял у плиты, встряхивал сковороду одним движением — ловко, привычно — и улыбался. Не напряжённо, не вымученно — улыбался легко, как человек, у которого всё в порядке. Как человек, который проснулся и обнаружил, что мир не враждебен. Как человек, который просто радуется.

— Как дела? — спросил Макс, стараясь, чтобы голос звучал обычно, буднично, без той нотки настороженности, которая могла выдать его.

— Привет. Всё отлично, — улыбнулся Кирилл.

Всё отлично. Два слова. Макс слышал их и думал: вот оно. «Отлично». Кирилл, который в ровные дни говорил мало и тихо, который ел молча и смотрел в окно без выражения, — сегодня был «отличен». И это «отлично» стояло в воздухе, как флаг на ветру, и Макс видел его, а Кирилл нет. В этом была вся разница между ними: Макс видел флаги, а Кирилл чувствовал ветер.

— А ты чего такой накофеиненный? — нахмурился Макс, и это было единственное слово, которое он мог подобрать, не сказав того, что думал на самом деле. Безопасное, бытовое слово. Макс давно научился прятать страх за бытом: за чашками, за хлебом, за дурацкими замечаниями, которые звучали как шутки, а были — молитвами.

Блондин хотел сделать серьёзное лицо, но не удержался и рассмеялся — прыснул губами, как мальчишка, как двенадцатилетний, каким Макс его помнил по интернату: тощим, белоголовым, с глазами, которые были то слишком яркими, то слишком пустыми, и ничего между.

— Не обязательно всем быть такими хмурыми, как ты. Ты же людей пугаешь.

— Макс закатил глаза, закинул полотенце на плечо. Жест небрежный, привычный, отработанный. За этим жестом пряталось другое: он смотрел на Кирилла и считал. Считал признаки. Напевание — один. Слишком быстрая улыбка — два. Слишком лёгкие движения — три. Три за пять минут. Нормальный человек не считал бы. Но Макс не был нормальным — по крайней мере, в том, что касалось Кирилла. Он был его тенью, его стражем, его барометром, и барометр показывал: шторм приближается. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но — приближается.

— Во сколько едем к следователю? — спросил Кирилл.

Макс растерянно поднял взгляд.

— К какому следователю? — спросил Макс, и это было как бросить камень в стекло: он знал, что сейчас последует, и всё равно бросил.

— Ты же говорил, что в субботу попробуем узнать о деле моих родителей, — Кирилл устало поморщился. Улыбка не исчезла, но края её опустились, и Макс увидел, как за улыбкой проступает другое — то, что живёт в Кирилле постоянно, как живёт в доме запах, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, пока кто-то не откроет окно. Осколок. Память. Мост, фары, река, крик. Десять лет.

Макс знал эту историю наизусть. Знал так, как знал свою — две истории, сплетённые, как корни деревьев, посаженных слишком близко. Кириллу было двенадцать, когда его семью — отца, мать, сестру — убили. Не «погибли» — Макс давно перестал использовать это слово, потому что Кирилл называл их не погибшими, а убитыми, и в этом была разница, которую мир не хотел замечать, а Кирилл не мог перестать видеть. Профессор Сударев был трезв. В этом Кирилл был уверен абсолютно — с той железной, несокрушимой уверенностью, которая бывает только у людей, потерявших всё и держащихся за единственную истину, как за последний канат. И Макс верил ему. Верил — не потому что проверял, не потому что видел доказательства, а потому что знал Кирилла. Знал, как он смотрит, когда говорит об отце: не с горя, не со злости — с болью, чистой, концентрированной, как кислота. Человек не смотрит так, если лжёт.

Но Макс знал и другое. Что-то, о чём Кирилл не знал. Тяжёлый секрет, чёрный, как камень на дне реки, — и Макс нёс его в себе, нёс каждый день, каждый час, каждое утро, когда Кирилл просыпался и спрашивал: «Сегодня? Сегодня мы узнаем?» И Макс смотрел на него и думал: если я скажу — он сломается. Если я не скажу — он сломается. Вопрос только в том, как именно.

Потому что правда о той ночи на мосту была не той, которую Кирилл искал. Она была другой. Тяжелее. Ближе. И Макс не знал — не знал до конца, не знал наверняка, — но подозревал с тем холодным, тошнотворным подозрением, от которого не спиться, что если Кирилл добудет материалы дела, он найдёт не то, что ищет, а то, что его убьёт.

Боялся, что правда выбьет ту единственную опору, на которой Кирилл держался. Верёвка, на которой он висел над пропастью. Что будет, если верёвка лопнет? Что будет, если окажется, что правда — не та? Что будет с человеком, у которого внутри и так всё раскачано до предела, если выбить последнюю точку опоры? Макс знал, что будет. Он видел это. Видел, как Кирилл зарывался в подушку и терялся в днях и числах. И каждый раз думал: это — последнее. После этого он не вернётся. Но Кирилл возвращался. Потому что у него была верёвка. Была опора. Было дело.

Убери опору — и что останется?

Макс не знал. И боялся узнать.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — спросил он, и голос его был осторожен, как шаги по тонкому льду.

— Шутишь? — улыбка Кирилла мгновенно исчезла. Он крепче сжал горячую сковородку, заставив Макса отступить. — Ладно… я могу пойти один. Только скажи, где найти этого следователя.

— Может… лучше всё оставить как есть?

— Оставить как есть то, что мою семью утопили в реке? Мне надо узнать, кто их убил.

Макс смотрел на него и молчал. Внутри поднималось то, что он каждый раз подавлял, как давят тошноту: знание. Тяжёлое, чёрное, как камень, которое он нёс и не мог ни положить, ни передать. Он думал: я могу сказать. Могу сейчас, прямо здесь, на кухне, за яичницей, под шум дождя за окном. И что? Кирилл посмотрит на него. Увидит в его глазах то, что увидит: жалость? Нет, не жалость — страх. Кирилл ненавидел, когда его боялись. Ненавидел, когда на него смотрели так, будто он — бомба, которая может взорваться. «Я не дурак, — говорил он. — Могу себя контролировать». И Макс каждый раз кивал и каждый раз знал: не можешь. Не можешь контролировать то, что происходит у тебя внутри, так же, как не можешь контролировать погоду. Но сказать это — значит признать то, чего Макс не имел права признавать. Не он. Не так.

А с другой стороны — молчать тоже нельзя. Потому что молчание — это ложь. Тихая, мягкая, обволакивающая, как туман, — но ложь. Макс нёс эту ложь каждый день, и она была тяжела, как кирпич, и с каждым днём тяжелела, и он не знал, сколько ещё сможет нести.

— Может, это действительно был несчастный случай… — сказал он, и слова прозвучали жалко. Но это было единственное, что он мог предложить: не «перестань», а «может, не стоит». Тонкая, трусливая разница.

— Мой отец не был идиотом! — вспыхнул блондин. — Да он почти никогда не пил! И тут вдруг непонятно зачем напивается, когда в машине его семья?

Макс видел, как вспыхнули его глаза — горячо, быстро, неуправляемо. Та самая искра. Макс знал её: она вспыхивала без предупреждения, без паузы, без того крошечного зазора, в котором человек успевает подумать о последствиях. Кирилл не выбирал эту вспышку — она выбирала его. И Макс каждый раз видел, как он пытается её погасить — сжать кулаки, сжать челюсть, сжать всё, что можно, — и иногда это работало, а иногда нет, и тогда кулак летел раньше, чем разум успевал его перехватить. Макс не знал, почему так происходит. Не знал, что это за механизм, что за поломка, что за сбой в системе. Он знал только, что это не «характер» и не «воспитание» и что Кирилл не виноват в этом — не больше, чем виноват человек с больным сердцем в том, что оно бьётся неровно.

Кирилл взял себя в руки. Макс видел, как он это делает — физически, мышечно, как удерживают штангу над головой: можно продержаться секунду, две, десять, но рано или поздно руки дрогнут.

— Мне нужно изучить это дело.

— Подумай, кто даст тебе материалы полицейского расследования? — раздражённо возразил друг, и раздражение было настоящим, но направлено оно было не на Кирилла — на ситуацию. На себя. На тот камень, который он нёс и не мог опустить.

Кирилл задумчиво потёр затылок и опустился на стул.

— Ну конечно… Ты думаешь, если бы я был в здравом уме, то никогда не стал бы копаться в прошлом родителей… — его лицо омрачилось. Он тяжело вздохнул.

Макс смотрел на него и думал: вот человек, который заслуживает правду. Который имеет на неё право. Который десять лет живёт с осколком под кожей и хочет его вынуть — и это правильно, это нормально, это по-человечески. И я стою у него на пути. Я, его единственный друг, единственный человек, который остался, — стою и вру. Не словами — молчанием. Но является ли злом молчание, если оно защищает? И защищает ли оно — или просто откладывает момент? Макс не знал. Не знал, и это было хуже всего: не знать, правильно ли ты делаешь, и продолжать делать, потому что остановиться — нельзя.

— Не могу избавиться от мыслей о том, как они умирали в ледяной воде.

Слова повисли в воздухе. Макс почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не сердце, глубже, где-то под рёбрами, где живут вещи, для которых нет названия. Он хотел сказать: «Я знаю. Я знаю, что произошло. И именно поэтому не хочу, чтобы ты лез в это дело». Но не сказал. Не мог. Потому что правда — это не просто набор фактов. Правда — это нож, и кто бы его ни держал, он режет. Макс не хотел, чтобы нож был в его руках. И не хотел его держать.

Диджей с раздражением разломил кусок хлеба и уставился на свои руки.

— Только не натвори глупостей. Ты уже и так связался с этим мажором.

— Я не дурак, — нахмурился Кирилл. — Могу себя контролировать, если ты об этом.

Макс закрыл глаза. «Могу себя контролировать». Он слышал это столько раз, что перестал считать. Слышал после многочисленных драк и уходов в отрыв. Слышал после гаражей, когда Кирилл бросился на парней, избивших бездомного. Слышал после клуба, когда он избил сына губернатора. Каждый раз — «могу». И каждый раз — не мог. Не потому что слаб, не потому что не хотел — потому что внутри него работало что-то, что не подчинялось воле, и что оно сильнее его, Макса, и что оно сильнее их обоих вместе взятых.