Читать книгу: «Иван Ильин. Монархия и будущее России»

Введение

Иван Александрович Ильин (1883–1954) вошел в историю отечественной культуры как выдающийся русский философ, правовед, религиозный мыслитель. Он родился в Москве, в дворянской семье. С золотой медалью закончил гимназию, а затем юридический факультет Московского университета.

Прошло то время, когда жизнь и творчество Ильина были неизвестны российскому читателю. Первое знакомство в России с его трудами началось в 1988 году, а в настоящее время Ильин принадлежит к числу наиболее известных русских философов XX века. Число изданных за последние годы работ Ильина превосходит, вероятно, число изданных работ других отечественных философов. Это имеет далеко не случайный характер. Труды Ильина оказались очень актуальными в переживаемое нами время. Так получилось, что его произведения дошли до нас как раз в те переломные годы, о которых столь прозорливо предупреждал философ. Перед Россией стоят проблемы государственности, ее сохранения и укрепления, то есть как раз те вопросы, о которых он много размышлял в послеоктябрьский период жизни.

Обладая энциклопедической философской подготовкой, основанной на постижении истории философии в ее полноте и разнообразии, Ильин был и высококультурным человеком, оставившим после себя глубокие исследования в области литературной и музыкальной критики, педагогики, ораторского искусства.

Интерес Ильина к проблеме человека проявился уже в первых самостоятельных работах. На становление Ильина как философа серьезно повлияла двухгодичная стажировка в Германии и Франции, где он слушал лекции известнейших философов: Г.Риккерта, Э.Гуссерля, Л.Нельсона, Г.Иеллинека, Г.Зиммеля.

В 1906 году Ильин женился на дочери известного московского юриста Н.Н.Вокач, с которой неразлучно прошел весь свой жизненный путь. Детей у них не было.

Зрелые годы Ильина как философа совпали со временем величайшего потрясения для России – Октябрьской революцией. В мае 1918 г. он получает степень доктора государственных наук за защиту магистерской диссертации о Гегеле. Обстановка в России не дает возможности заниматься чисто философскими проблемами. Едва ли правомерно считать, что революционные события совершенно переменили вектор философских устремлений Ильина. С большим основанием можно говорить о существенном повышении социально-политических мотивов в его творчестве.

Находясь в Москве, он участвует в подпольной борьбе с большевиками. Только в 1918 году его три раза арестовывает ВЧК. Два раза он предстает перед судом, но оба раза его оправдывают за недоказанностью обвинения. После одного из арестов сохранилась записка В.И.Ленина к Дзержинскому: «Ильин, хотя и не наш, но талантлив, отпустите». За антисоветскую деятельность он был выслан из Советской России в 1922 году и поселился в Германии. Н.П.Полторацкий, крупнейший зарубежный исследователь творчества Ильина, так характеризовал место философа в духовной атмосфере русской эмиграции: «Ильин был одним из главных представителей русского религиозно-философского ренессанса ХХ века. Но среди виднейших деятелей этого ренессанса он занимал совсем особое место. Наиболее известные и популярные среди них принадлежали к тому течению, которое сам Ильин определял как школу Розанова-Мережковского-Бердяева-Булгакова. Ильин был противником этой «школы», так как считал, что ее вожди поддались многим духовным соблазнам»…¹ Ильин занимал совершенно самостоятельную и независимую позицию в полемике о России, причинах ее крушения и возможностях возрождения. Период 20-х годов для Ильина наполнен острыми дискуссиями, многочисленными выступлениями в разных странах Европы. Он становится признанным идеологом Белого движения, издает собственный журнал «Русский колокол. Журнал волевой идеи», печатает статьи в таких русских зарубежных изданиях, как журнал П.Б.Струве «Русская мысль», белогвардейская газета «Новое время», парижская газета «Возрождение». «Первое, в чем нуждается Россия, – писал Ильин в передовой статье журнала «Русский колокол», – есть религиозная и патриотическая, национальная и государственная идея… Это есть идея великодержавной России, воздвигнутой на основах подлинно христианской, волевой и благородной государственности»². Для Ильина Белое движение не исчерпывалось только лишь военным сопротивлением советской власти, оно было призвано воссоздать государственное и культурное величие новой России.

Ильин резко выступал против толстовства и русской либеральной идеологии вообще, способствовавших, по его мнению, ослаблению волевого государственного начала в жизни России.

В своей книге «О сопротивлении злу силою» (1925 г.), которая вызвала многочисленные отклики, Ильин обосновал идею о праведности сопротивляющейся силы, о совместимости и необходимости наряду с духовными, в том числе религиозными ценностями также и мощного, сильного государства, способного, если это будет необходимо, силой и мечом выступить против пытающихся нарушить единство и целостность народной жизни, национальной культуры. Против идей Ильина выступили такие известные философы, как Н.А.Бердяев, С.Н.Булгаков, С.Л.Франк. Критики Ильина обвиняли его в ложной романтике государственности, в соблазнах национализма, в непонимании истинной сути православия, которое должно отступить перед злыми силами и победить их добром, а не мечом и умножением творимого ими зла. Но высшее духовенство Русской Православной Церкви за границей и ее глава митрополит Антоний, а также Н.О.Лосский, поддержали Ильина в его взглядах на взаимоотношения государства и церкви.

С середины 30-х годов мотив активной человеческой деятельности в трудах Ильина уступает место стремлению обосновать мотивы личного самосовершенствования, желанию понять смысл и задачи земного бытия человека. В эти годы Ильиным написаны книги: «Путь духовного обновления» (1935 г.), «Поющее сердце» (1943 г.), а такие произведения, как «Путь к очевидности» (1957 г.), «Аксиомы религиозного опыта» (1958 г.) изданы уже после его смерти.

Для уяснения социально-философской позиции Ильина важно отметить, что посвятив немало времени изучению богословия и религиоведения, он развил учение об очевидности применительно к конкретной реальности русского православия. Рассуждая о духе и духовности, Ильин имел в виду не какие-либо метафизические теории, не Дух Божий, а именно человеческую духовность – ту внутреннюю направленность и соответствующую ей жизнь, которая придает человеческой душе высшее измерение и значение.

Призвание философа Ильин видел в предметном созерцании и мышлении. Его метод, особенности которого он наиболее полно изложил в книге «Путь к очевидности», предполагает созерцающую дедукцию и опытное описание исследуемого предмета. Ильин усматривал главный порок современной философии в стремлении разума подчинить жизнь умозрительным схемам. Возможность философского познания предмета Ильин увязывал с потребностью человека к духовному совершенствованию. Вне опыта невозможно познание, опыт же состоит в многообразном созерцании, способности к вчувствованию, в умении к творческому вопрошанию, удостоверению и описанию предмета.

В 1938 году Ильин переехал в Швейцарию. Там он продолжал активно публиковаться в различных изданиях, оставаясь признанным идеологом и философом зарубежного белоэмигрантского движения.

Ильин посвятил значительную часть своей жизни изучению монархической формы правления. В своем главном труде на эту тему «О монархии и республике», который полностью при жизни завершить не успел, Ильин рассматривает отличия монархической формы правления от республиканской. В начале 20-х годов Ильин начал работать над монографией «О монархии», он прочитал ряд лекций о монархии в 1927–1930 годы в Берлине и Праге. Книга «О монархии» должна была состоять из двенадцати глав с введением и заключением. При жизни Ильин успел закончить семь глав предполагаемой книги с упоминанием названий пяти незавершенных глав. Эта книга была издана Н.П.Полторацким под названием «О монархии». Позднее Н.П. Полторацкий посчитал более точным название «О монархии и республике», книга вышла на русском языке в 1979 г.

В своем исследовании монархии Ильин рассматривает ее вместе с республиканской формой власти. Подобная трактовка позволила выявить положительные и отрицательные стороны монархии на фоне демократической формы правления (республиканской, по Ильину), как формы наиболее распространенной и популярной в мире на протяжении прошлого столетия. Исследование свойств республиканской формы правления также явилось ценным вкладом в изучение форм государственной власти.

Следует отметить, что в XX в. Ильин явился крупнейшим исследователем монархической формы власти. Кроме него в отечественной философии наибольший вклад в осмысление монархической идеи внесли Л.А.Тихомиров и И.Л.Солоневич. Говоря о проблемах государственной власти, Ильин не замыкается лишь на сопоставлении монархической и республиканской форм правления. В орбиту его изысканий попадают и иные формы правления: тирания, олигархия, анархия, тоталитаризм, которые выступают как отклонения или модификации монархической и республиканской форм.

Ильин ставит в центр исследования не формальные признаки отличий монархии от республики, а различия между монархическим и республиканским правосознанием человека. Качества человека, его духовные устремления остаются главными и решающими для Ильина и в его рассуждениях о формах власти. Он стремится «постигнуть смысл монархии… как состояние человеческой души и человеческого духа»³.

Работа Ильина «О монархии и республике» не содержит жесткого противопоставления друг другу этих форм власти. В своих трудах он не высказывал категоричных суждений в пользу монархической формы власти. Вместе с тем, творческое наследие Ильина недвусмысленно показывает нам его политические убеждения. На приверженность Ильина к монархии указывает и Н.П.Полторацкий, который писал: «… честный республиканец по прочтении этой книги должен чувствовать не обиду, а справедливость автора и желание пересмотреть свою политическую установку»⁴.

В интерпретации Полторацкого, Ильин в недописанных главах своей книги намеревался изложить преимущества монархии перед республикой в том отношении, что главный недостаток республиканской формы правления заключался в том, что в основе ее лежит отрицание вечных и последних религиозно-органических основ народного правосознания, и, что в монархии вполне могут вместиться все достоинства республиканизма.

Нет никаких оснований сомневаться в изложенных Полторацким намерениях Ильина. Работа Ильина над изучением монархии велась на протяжении десятков лет и вполне вероятно, что положения о монархии, о которых говорит Полторацкий, могли бы быть изложены автором в недописанном труде.

Вместе с тем нельзя не отметить, что однозначная трактовка монархии как наилучшей формы правления, неизбежно пришла бы в противоречие с тем, что непосредственно написано философом, как в труде «О монархии и республике», так и в других работах, посвященных монархии. Ильин неоднократно и настойчиво подчеркивал, что не существует наиболее целесообразной для всех времен и народов политической формы. Лучшей, с его точки зрения, будет та форма, которая полнее других отвечает особенностям аксиом правосознания того или иного народа.

Подход Ильина к изучению монархии отличался исключительной взвешенностью и продуманностью. В полной мере это проявляется в его трактовке различий между монархией и республикой. Обе формы имеют свои положительные и отрицательные стороны, а сильные стороны одной из них не противопоставляются слабым сторонам другой.

Вопрос о будущей государственной форме правления в России постоянно волновал Ильина. Он резко возражал против механического переноса форм и методов государственного управления из одной страны в другую, называя это политическим верхоглядством. Для Ильина непоколебима формула, что государственная форма зависима прежде всего от уровня народного правосознания, от индивидуальности каждого народа, постулируя, что как нет одинаковых народов, так и не может быть одинаковых государственных форм.

В послевоенный период Ильин особенно много пишет о России. Свыше двухсот статей, где в центре внимания стоит Россия. Причины ее гибели и перспективы возрождения вошли в книгу «Наши задачи». Основу жизненной надежды Ильина составляла вера в лучшее будущее России при осознании того, что прежняя Россия никогда не повторится. Будучи свидетелем и участником мировых катаклизмов и потрясений, Ильин напряженно размышлял о государственности, о сущности и механизмах государственной власти, о праве и правосознании, правопорядке, о возможных путях выхода общества из кризисных состояний. Значительное место в его творчестве занимают идеи о путях возрождения государства в постсоветской России.

В трудах Ильина мы не найдем никаких позитивных оценок деятельности советского государства. Пожалуй, в XX веке именно Ильин среди ученых-эмигрантов оказался наиболее стойким и последовательным противником СССР. Ильин оставался непоколебимо твердым в неприятии советской действительности на протяжении всей жизни, будучи убежденным в поражении большевистского проекта. Что стояло за этим? Своеобразная узость мышления и восприятия действительности, неистребимая вражда или гениальное предвидение будущего? Ответ на этот вопрос нуждается в тщательных исследованиях всего творческого наследия русского мыслителя.

Нахождение верных путей для России Ильин видел в освобождении политического мышления от доктринерства и формальности. «Россия спасается только самостоянием, и нам всем надо блюсти свою полную духовную независимость»⁵. Опыт демократий показывает и доказывает, что политическая свобода отнюдь не возвышает человека, а лишь только раскрывает его сущность со всеми положительными и отрицательными качествами. России не нужна свобода во что бы то ни стало, безмерная свобода способна погубить страну. «Чтобы приучить людей к свободе, надо давать им столько свободы, сколько они в состоянии принять и жизненно наполнить, не погубляя себя и своего государства»⁶.

Ильин полагал, что после падения советской власти должен пройти значительный исторический период по восстановлению народного правосознания. В этот промежуточный период должна править «национальная, патриотическая, отнюдь не тоталитарная, но авторитарная – воспитывающая и возрождающая – диктатура»⁷. Не принимая формальной западной демократии, он сознавал, что для восстановления монархии должен созреть целый ряд условий: внутреннее тяготение людей, способных к активным проявлениям, ядро наиболее деятельных монархистов, способных повести народ, соответствующая международная обстановка, позволяющая проявиться монархии и избрание монарха как итог монархических устремлений народа. Россия должна строиться правом, а не произволом, ей нужен порядок, основывающийся на здоровом правосознании. Ильин настаивал на особой форме государственного управления для России, которая будет соответствовать ее национальным и историческим данным. «Новая конституция России должна совместить преимущества авторитарного строя с преимуществами демократии, устраняя опасности первого и недостатки второй»⁸.

Монархию в России, как и любую другую форму власти, можно ввести законодательно, но это не значит, что такое решение будет соответствовать правосознанию людей. «Мне приходилось встречать людей, – писал Ильин, – непоколебимо уверенных в том, что стоит в России «провозгласить монархию» – и все «пойдет гладко и станет на свое место»⁹.

После десятилетий советской власти, считал Ильин, русский народ окажется не в состоянии перейти сразу к монархической форме правления. Переходной этап окажется необходимым. Авторитарная форма правления для переходного периода, по мнению Ильина, была бы наиболее целесообразной. Что же касается более отдаленного будущего, то форму государственного правления для России Ильин не предсказывал. Именно поэтому в истории философии Ильин остался «непредрешенцем», не прогнозирующим будущую государственность России.

Ильин скончался в Швейцарии в 1954 году. Осенью 2005 года прах Ильина и его жены перевезен в Москву. На закате жизненного пути он заключал: «Пишу и откладываю – одну книгу за другой и даю их читать моим друзьям и единомышленникам. Эмиграция этими исканиями не интересуется, а русских издателей у меня нет. И мое единственное утешение вот в чем: если мои книги нужны России, то Господь убережет их от гибели; а если они не нужны ни Богу, ни России, то они не нужны и мне самому. Ибо я живу только для России»¹⁰.

Монархическая ментальность: монархия как состояние души

В нравственной философии России конца XIX – начала XX века проблема смысла жизни ставилась двояко: как социально-общественная и духовно-личностная. К философам, видящим смысл жизни в духовно-нравственных исканиях человека, относится и Ильин. Уже в своих первых научных работах проблему сущности и смысла человеческого бытия в мире Ильин ставит на первое место, и изучению этой проблемы он не изменяет в течение всей жизни, хотя понимание им этого вопроса существенно изменялось и углублялось во времени.

Ильин никогда не позволял себе не до конца продуманных положений, не случайно над многими своими произведениями он работал десятилетиями. Если подразумевать последовательность, педантичность, добросовестность в исследованиях, то, по существу, Н.А.Бердяев был вполне прав, называя Ильина «немцем в русской философии». Ильин считал, что устроение мира для человека невозможно, если он не создаст мира в своей душе. Внутреннее разложение индивидуальной души делает невозможным общественное устроение. Такая мысль повторяется философом в разные годы его жизни. В своих построениях Ильин исходит из «внутренней» духовной сущности человека, он далек лишь от «внешнего» устройства жизни, но не противопоставляет их. «Технически покоряя материю душа человека творит себе лишь новую беспомощность»¹¹, – пишет он.

Основным элементом монархического начала в государстве Ильин считал категорию нравственности, духовности человека. Монархический строй процветает именно тогда, когда в народе живет нравственный идеал, который подчиняет всех себе. Монархия исходит из идеи, овладевшей сознанием народа и находящей свое наилучшее выражение в отдельной личности – монархе – как нравственном существе. Поэтому постижение сущности монархии возможно лишь через понимание человеческой души и присущей ей монархической ментальности.

Можно согласиться с мнением целого ряда исследователей, что ядром социальной философии Ильина является проблема человека, а основным «предметом» осмысления – обновление духовных основ человеческого бытия. Дух, духовность – всепоглощающая тема в философских исследованиях Ильина, поскольку лишь на путях внутреннего самосовершенствования человека он видел возможность улучшения социально-политических условий жизни. «Если русская философия хочет еще сказать что-нибудь значительное, верное и глубокое русскому народу и человечеству вообще…. она должна стать убедительным и драгоценным исследованием духа и духовности»¹².

Заметим здесь, что отличительным признаком позиции Ильина является то, что у него дух и инстинкт не противопоставляются друг другу. Он отходит от традиционного русского религиозного представления об антагонизме в человеке сил инстинкта и духа. «Человеческий дух есть дух инстинкта, а человеческий инстинкт есть инстинкт духа»¹³.

Противопоставление их друг другу неправомерно. Вместе с тем дух человека занимает первенствующее положение. По Ильину, «дух есть высшее естество инстинкта, а инстинкт есть элементарная, но органически целесообразная сила самого духа»¹⁴.

Дух или духовность – это то, что придает жизни высший, метафизический смысл. «Где-то в глубине бессознательного живет священная способность человека отличать лучшее от худшего, предпочитать именно лучшее, радоваться ему, желать его и любить его. С этого и начинается духовность человека, в этом и состоит жизнь духа»¹⁵.

Здесь мысли Ильина явно созвучны идеям Канта, который утверждал, что различение человеком добра и зла не обусловливается воспитанием или образованием и что оно является фактом нашего разума. Инстинкт остается в биологическом отношении великой силой человека, но в социальном плане он обретает себя лишь, «когда в нем просыпается око духа и когда он, пробудившись, становится определяющим, ведущим и облагораживающим началом жизни»¹⁶.

Инстинкт человеку жизненно необходим, он вечен со своими страстями и притязаниями. Но его притязания должны иметь предел в личном духе как силе человеческой личности, придающей смысл и назначение жизни.

Духовная жизнь присуща человеку от природы, но дана в зачатке и именно человеку дано развивать и обогащать ее содержание. Дух ведет к творчеству, к постижению высших и последних вопросов бытия. Но духовность не определяется и сознанием, ибо «сознание есть не первая и не важнейшая ступень жизни, а вторичная, позднейшая и подчиненная»¹⁷.

Человек несводим к сознанию, мышлению, рассудку. Сущность человеческого существа превосходит эти понятия. М. Шелер писал так: «Человек столь широк, ярок и многообразен, что все его определения оказываются слишком узкими»¹⁸.

Дух составляет внутреннюю субстанциональную природу человека, где душа и дух не противостоят друг другу. Душа есть основа, начало жизни духа, есть носитель духа. Высшее благо для Ильина – это деяния духа, направленные на познание истины, создание красоты и творение добра.

Человечество, по мнению Ильина, условно можно разделить на две категории. Одна живет стремлением к наслаждениям или пользе, другая – духовной жизнью, не замыкаясь на материальном, пытается понять предназначение и смысл своего существования.

Позднее Э.Фромм оттенял это положение дихотомией – «иметь или быть». За душу человека борются оба эти принципа. Принцип «иметь» имеет биологическую инстинктивную основу, принцип «быть» духовную, жертвенную. Для Ильина понятие духа не равнозначно душе. Душа для него «лишь реальная потенция духа», комплекс психических переживаний. Дух – выше, он «творческая сила души», те переживания, которые человек признает основными, то, «что человек признает высшим и безусловным благом»¹⁹.

Отсюда следует, что духовность – это некое обретение в душе определенного уровня внутренней жизни, испытываемое человеком как лучшее и высшее не только как субъективно им ощущаемое, но как объективно главное и ценное. «Дух это то, что объективно значительно в душе…»²⁰

Дух для Ильина «миропреобразующая сила», внутренняя форма человеческого бытия, имеющая онтологический смысл и жаждующая самоосуществления, которое для нее самоценно.

Человеку изначально свойственно стремление к поиску «безусловного по своей ценности жизненного содержания»²¹. Это содержание может оказаться и иллюзорным, но это же стремление может привести человека к осмыслению «высших, безусловных ценностей»²², которые могут находиться в самых разных жизненных областях. Таковое становится возможным, поскольку человек живет не состоянием, но действиями. В данном случае правомерен вопрос: а чем обусловливаются эти действия? Среди других Ильин здесь выделяет чувства любви и воли. «Человек определяется тем, что он любит и как он любит»²³.

Любовь отвечает человеку на самые важные вопросы жизни: чему ты служишь и для чего ты живешь. Если в человеке нет любви, то жизнь его управляется чувственными инстинктивными влечениями. Сила же любви очищает инстинкт, придавая ему духовную значимость, облагораживает чувственные восприятия человека. Позиция Ильина вполне солидарна с мнением П.И.Новгородцева: «По православному сознанию любовь есть больше, чем обычное свойство нравственно-доброй человеческой воли: любовь есть чудо»²⁴.

Феномен воли, взятый сам по себе, по мнению философа, «есть сила формальная и духовно-безразличная». Она обладает способностью направлять и решать, но ей не дано способности понимания во имя чего выбирает она то или иное решение. «В сущности – великая, но страшная и пустая сила»²⁵.

Ильин не отождествляет человека и волю, в отличие от Шопенгауэра, который писал: «Воля человека есть его собственная самость, истинное ядро его… сознания, как нечто единственно данное и наличное, из пределов чего он не может выйти. Ибо он сам таков, как он хочет, и хочет так, каков он есть»²⁶.

Воля без сердца находится во власти инстинктивных, рассудочных потенций. Вместе с тем свою деятельность дух совершает волевыми усилиями. Ильин отмечал, что духовно-инстинктивное восприятие жизни свойственно именно монархическому миропониманию, «… оно укоренено в укладе инстинктивной духовности – веры, любви, совести, художества, чувства ответственности, привычной дисциплины…»²⁷.

Высшие ценности человека – духовные, также как и высшее благо – деяния духа. В отличие от М.Шелера, рассуждавшего о том, что сила и динамика духа зависят от силы инстинктов, Ильин не ставит прямой зависимости одного от другого. Он говорит о преобладании духа над инстинктом, но не о пропорциях между ними и не о гармоническом взаимодействии между духом и инстинктом.

Человек для Ильина не закрытая система, как у З.Фрейда, не продукт истории, как у Маркса. Для него человеческая сущность – это реализация жизнетворческого начала, где противоречия между духом и инстинктом имманентны человеческому бытию. Человек уже находится вне животного мира, где существование определяется инстинктами. Формы социального общежития могут содействовать, но могут и стеснять реализацию глубинных потребностей человека.

Духовная природа человека жаждет самоосуществления, которое для нее самоценно. Однако недостижимость этой цели подтачивает духовные силы. Счастье и являет собой предел нашей ориентации на удовольствие и наслаждение. Счастье означает достижимость, удовлетворенность, преодоление страдания. Его можно выразить в предметных, определенных характеристиках, чего не скажешь о ценностях духовных. Идея счастья понижает уровень и качество духовной жизни человека, размывает абсолютные основы нравственной, духовной жизни. Ориентация на счастье – плод нашего разума, пошедшего на поводу у нашей физиологической, чувственной природы и в этом же его главное отличие от тех духовных устремлений индивида, которые рассматриваются у Ильина под термином правосознание.

Первенство духа над инстинктом выступает базисом категории правосознания, ключевого понятия, используемого Ильиным в обосновании миропонимания человека. Термин правосознание в понимании состояния и сущности человеческой личности в построениях Ильина имеет первостепенное значение. Каких бы проблем философии не касался мыслитель, проблема человеческого правосознания неизменно присутствует в его размышлениях и выводах. Категория правосознания трактуется Ильиным достаточно широко. Можно предположить, что академическое образование юриста-правоведа навело его на мысль обозначения существа духовных потенций человека термином «правосознание».

Термин «правосознание» впервые появился в работе Ильина «О сущности правосознания», написанной им в Москве в 1919 году. В своих прежних работах Ильин не употреблял этого термина, хотя значение этого слова было, без сомнения, ему хорошо известно. Для этого достаточно вспомнить труды наставника Ильина профессора П.И.Новгородцева. В XIX веке над проблемой правосознания в России работали К.Д.Кавелин, Н.К.Михайловский, Л.И.Петражицкий.

Доказывая историческими примерами пагубность сведения отличий между республиканским и монархическим правлениями их формальными признаками, Ильин настаивает на том, что главное отличие между ними – в особенностях правосознания как отдельного человека, так и человеческого общества в рамках государственного союза. Именно поэтому, говоря о монархии, невозможно обойти вниманием вопрос о правосознании так, как понимал его Ильин. Без уяснения проблемы познания внутреннего бытия человека, по Ильину, нельзя говорить о монархическом восприятии мира. Здоровое правосознание – фундамент, на котором строится как республиканское, так и монархическое государственное здание.

Однако в русской философии никто, кроме Ильина, не вкладывал в категорию правосознания столь емкое содержание. Мимо раскрытия этого термина невозможно пройти и по той причине, что Ильин был убежден в невозможности исследования сущности монархической государственности без изучения народного правосознания и его строения. Итак, что вкладывает Ильин в понятие правосознание?

Особенностью философского подхода Ильина является то, что духовное возрождение человека он видит на путях развития здорового правосознания. Источник правосознания философ видит в духе, понимаемом им как то, что объективно значимо в душе. Правосознание выступает у Ильина в поступательном развитии внутреннего мира человека и как последующее звено после соотношения между духом и инстинктом, и одновременно поглощает, вмещает их в себя. Возникновению человеческого правосознания Ильин не находит рационального объяснения. Он пишет: «Человеческое правосознание возникает иррационально, оно развивается исторически, оно подлежит влиянию семьи, рода, религиозности, страны, климата, национального темперамента, имущественного распределения и всех других социальных, психологических, духовных и материальных факторов»²⁸.

Правосознание – форма духовной жизни, свойственная каждому человеку, однако степень и зрелость развития у всех людей разная. В правосознании присутствует не только сознание, но и душевные силы – воля, воображение, любовь. «Нормальное правосознание есть волевое состояние души, активное и творческое, оно ищет в жизни свободного, верного и справедливого права и заставляет человека вести борьбу за его обретение и осуществление»²⁹.

В своих работах Ильин дает много определений правосознанию. Это – нормальное, зрелое, здоровое, развитое, народное, государственное, монархическое.

Ильин отказывает в признании человеческой личности вне правосознания. Правосознание невозможно представить и вне интуиции. Как особенное трактование потенций внутреннего мира человека оно выступает, по мысли философа, во взаимодействии с этикой и моралью. В то же время следует подчеркнуть, что речь идет именно о взаимодействии, рассматривая правосознание отдельно от морали и нравственности, не отождествляя их. В этом различие между подходами Гегеля и Ильина. У Гегеля речь идет о морали, нравственности, добродетели личности, у Ильина значительную часть этих понятий вмещает термин «правосознание». В термине «правосознание» Ильин понимает также инстинктивное правочувствие в отношении самого человека и других людей. Философ безусловно сознавал широту употребления этого термина и потому подчеркивал одновременно его самостоятельность и связь с другими духовно-нравственными категориями. Тем не менее, по-видимому, можно говорить об определенном противоречии в позиции Ильина. С одной стороны, он говорит, что правосознание не претендует на изображение жизни человека в его всеохватной полноте, ограничиваясь лишь тем, что исследует одну из лучших потенций человека. С другой стороны, нельзя не отметить, что термин «правосознание» аккумулирует в себе многие функции духовной жизни. Раскрывая содержание понятия правосознание как совокупность основных свойств внутреннего мира человека, Ильин рассматривает их вне конкретной национальности, мест и условий общественного бытия человека. Он не акцентирует внимания на том, в каких конкретных делах могут проявиться потенции человеческого духа, ограничиваясь «предметным служением безусловным ценностям» и осуществлением «высших безусловных ценностей»³⁰.

В напряженном взгляде на внутренний мир человека нетрудно увидеть у Ильина много общих черт с Ф.М.Достоевским. Отметим лишь, что, если Достоевский использовал художественные образы, то путь Ильина лежал через осмысление и изучение основных антропогенетических свойств человеческого бытия. Обоих философов роднит убеждение в том, что духовное восхождение человека возможно на путях его внутреннего самосовершенствования, что свобода, дарованная неподготовленному человеку, может оказаться для него непосильным даром и обратиться во зло.

Достоевский предчувствовал будущие потрясения, Ильин же явился их свидетелем и участником, сумевшим и после мировых катастроф в виде войн и революций предложить свой путь преодоления духовного кризиса человечества.

Правосознание так или иначе участвует во всей человеческой жизни и присуще в большей или меньшей степени каждому человеку. Оно начинается с умения отличать лучшее от худшего, с инстинктивного правочувствия к добру и справедливости. Для Ильина проблема правосознания глобальна в ее значимости содержания бытия человека. Правосознание выражает духовную сущность человека, его волю к духу и духовности. В основе нормального правосознания лежит сила воли, воли к автономной самосовершенствующейся жизни. Поэтому нормальное правосознание должно рассматриваться в совокупности с моральными и нравственными человеческими качествами.

Такая целеустремленность и сознательная ограниченность позволила Ильину, как никакому другому русскому философу в XX веке, подробно и всесторонне исследовать коренные свойства и проблемы человеческого духа.

Многолетняя глубокая проработка категории правосознания привела Ильина к утверждению трех аксиом правосознания. Можно соглашаться или не соглашаться с категоричностью Ильина в подобной жесткой трактовке духовных исканий человека. Подчеркнем лишь, что для самого Ильина это было естественным и логичным, поскольку такая классификация и обоснование законов имели свою внутреннюю логику. Положения Ильина столь продуманы и выношены, что не дают оснований к какой-либо вольной и двусмысленной их трактовке. Именно поэтому они носят названия законов или аксиом.

Законами или аксиомами правосознания являются: закон духовного достоинства, закон автономии и закон взаимного признания. Закон духовного достоинства основывается на самоуважении человека как личности. Обмануть себя самого невозможно и потому человек, ищущий признания лишь от других людей, уже, по существу, не чтит самого себя.

Как и в вопросе о здоровом правосознании вообще, конфликт между духовностью и инстинктом человека Ильин переносит на чувство духовного достоинства, подтверждая тем самым главенство этой аксиомы в своих построениях о правосознании. Двойственная натура человека проявляет себя: животный страх и естественный эгоизм так же присущи человеку, как порывы героизма и самопожертвования. Человек может поддаться давлению, уступить насилию, струсить. Но оценку происходящего навязать человеку нельзя, чувство собственного достоинства окажется неизменно протестующим, оно неизменно и строго отличает добро от зла.

По существу у Ильина чувство собственного достоинства становится вместилищем всех добродетелей человека, суммируя в себе все положительные человеческие качества. Не случайно он подчеркивает, что развитое чувство собственного достоинства исключает все кривые пути в жизни человека. Если же человек утрачивает духовную нить своего бытия, то он начинает воспринимать жизнь потребностями своего «я», предпочтениями своего собственного хотения перед всем иным.

Подобная трактовка характерна для многих русских философов начала XX столетия. Так, Л.М.Лопатин утверждал, что достоинство личности является самым глубоким внутренним стимулом нравственной жизни, замечая одновременно, что это реализуется лишь в случае, если наша жизнь спроецирована в вечность.

Ильин распространяет чувство духовного достоинства, как первой и основной аксиомы правосознания, и на народ в целом, на государство и на армию, последовательно проводя свою мысль о том, что государство слагается общностью воль населяющих его людей, что национальное самоуважение народа – это долгий и творческий процесс, складывающийся из его материальных и духовных достижений.

Уважение к самому себе Ильин переносит и в область политических компромиссов, утверждая, что «…нельзя соглашаться на средство, исключающее свою цель или роняющее ее достоинство, нельзя делать уступки в области идеи, идеала, убеждений, нельзя измерять свои уступки одним мерилом интереса, хотя бы и обоснованного, хотя бы и общего»³¹.

Второй аксиомой правосознания Ильин называет автономию духовной жизни как способ бытия и деятельности человека в осуществлении высших предметных ценностей. Человек сам принимает решения и совершает поступки исходя из убеждений и принимая за них всю ответственность при наличии личной свободы и возможности проявить себя в обществе так, как он определяет себя внутренне. Ильин высказывает здесь свое понимание свободы в том плане, что лишь здоровое правосознание способно вынести бремя внешней свободы, что освобождение раба невозможно без того, чтобы тот не освободил себя духовно, что невозможно освобождение любого другого без его собственного самостоятельного, напряженного борения за духовную автономию.

Нетрудно видеть, что взгляды Ильина, касающиеся аксиом правосознания, схожи с положениями И.Канта. Согласно Канту, основная проблема любой моральной доктрины – это ответ на вопрос: что такое добро и что такое зло. Человек, как моральное существо, должен творить добро, во всех поступках он исходит из автономии собственной воли. «Принцип автономии – есть единственный принцип морали»³².

Получается, что с нравственной точки зрения у человека нет никакой опоры, кроме собственного понимания добра и зла. При этом человек не может уйти от личной ответственности за все, что делается вокруг.

У человека с развитым чувством совести, таким образом, по Канту, не может быть нравственного покоя.

Здесь мы можем подчеркнуть то обстоятельство, что в отличие от Канта, оперировавшего категориями морали и нравственности, Ильин остается верен себе, выделяя правосознание, как корень зрелого характера, как средоточие основных истин, которыми определяется бытие и действование, ибо правосознание входит в число основных духовных ценностей человека. Кроме того, Кант решает эти проблемы на уровне единичной личности, Ильин же переносит их на уровень общества и государства.

Третьей аксиомой правосознания является взаимное духовное признание людей в обществе и государстве. Ильин вполне признает здесь одно из положений формального абстрактного права Гегеля: «Будь лицом и уважай других в качестве лиц»³³.

Единение и солидарность общества покоятся на уважении и доверии людей друг к другу. Предметное признание чужих полномочий и обязанностей точно также, как своих собственных – одно из следствий третьей аксиомы. Критерий доверия, по Ильину, необходим в отношениях между гражданином и государством. Доверие к государственной власти лежит в основе правопорядка. Столь же естественно и обратное положение, заключающееся в том, что власть, издавая законы и предписания, надеется на их исполнение, доверяя народу. Если этого доверия к власти у народа нет, то власть своими действиями либо будет добиваться его, либо сама перестанет существовать.

Заметим, что требования аксиом, на наш взгляд, приобрели для Ильина столь большое значение, что размышляя в своих последующих работах о государственности, в частности о республиканской и монархической формах правления, он говорит об их достоинствах и недостатках с точки зрения соответствия аксиомам правосознания. Как будет показано далее, рассуждая об отличиях монархического строя от республиканского, Ильин постоянно апеллирует к внутреннему миру человека. Главное отличие монархии у него не в формальных признаках этой формы власти – пожизненности правления, бессрочности, верховенстве и единоличии монарха, а в особенностях монархического правосознания. В свою очередь, монархическое правосознание нельзя представить без тех черт и особенностей личности, которые обобщаются Ильиным в аксиомах правосознания. Аксиомы правосознания, по нашему мнению, в большей мере присущи монархической ментальности, чем республиканской, а, значит, находят свое воплощение в монархической форме правления, ибо монархия существует там, где господствует «сознание верховенства нравственного начала над всеми остальными»³⁴. Ильин замечает, что проблемы монархического правосознания очень сложны и утонченны не сами по себе, а лишь для демократически мыслящего человека. ПРИЗНАКИ МОНАРХИЧЕСКОГО

Правосознания как способ постижения сущности монархической государственности

В своих размышлениях о сущности монархической государственности Ильин исходит из определенного духовного опыта человека, обладающего сложившимся правосознанием, отдельные особенности, склонности которого дают основание считать их присущими именно монархическому правосознанию. В своем исследовании усмотренной сущности монархического правосознания Ильин строго подходит к градации этих особенностей, подчеркивая многообразие духовного бытия человека, при которых у человека монархические наклонности могут сочетаться с республиканскими, подчеркивает нежелательность их противопоставления.

Он говорит о «бессознательном тяготении правосознания»³⁵, о том, что «монархическому правосознанию присущи некоторые основные тяготения, склонности или потребности. Каждая из этих склонностей есть своего рода иррациональное (хотя иногда сознаваемое) предпочтение души»³⁶.

В меньшей степени Ильин говорит о причине монархических симпатий, для него более важны признаки их отличающие. Понятие «монархическое» выступает у Ильина своеобразной надстройкой или качественно новой ступенью базисного или здорового правосознания и, что следует особо подчеркнуть, истекает из религиозного правосознания.

Как будет показано далее, все выделенные у Ильина отличительные признаки монархического правосознания несомненно вытекают из религиозного осмысления человеческого бытия. Монархическому правосознанию отвечает также своеобразно понимаемое Ильиным соотношение между чувством и разумом. Как полагал философ: «Симпатии и воззрения монархиста склоняются к иррационально-интуитивному восприятию жизни и политики, а симпатии и воззрения республиканца – к сознательно-рассудочному толкованию мира и государственности»³⁷.

В соотношении между сознанием и чувством в монархическом правосознании преобладает чувство. В социальной, политической жизни государства монархист руководствуется духовными требованиями, всякие формальные, рассудочные положения, не отвечающие его духовным запросам, ослабляют монархические начала в государстве. Разумеется, это не следует понимать в том смысле, что монархист пренебрегает рассудком в угоду чувству. «Настоящая монархия осуществима только в порядке внутреннего душевно-духовного делания. Она вносит в политику начало интимности, преданности, теплоты и сердечного пафоса»³⁸.

Не исключая ни разума, ни чувства в монархическом правосознании, Ильин утверждает примат чувства как духовно-инстинктивного мироощущения, полагая, что человек больше живет «сердцем», чем разумом. Одновременно он подчеркивает религиозный характер монархического правосознания, укорененного в чувстве религиозной веры.

Н.П.Полторацкий выделил у И.А.Ильина двадцать характеристик или признаков монархического правосознания, отличающих его от правосознания республиканского:

1. Олицетворение власти и государства-народа.

2. Культ ранга.

3. Мистическое созерцание верховной власти.

4. Приятие судьбы и природы, ведомых Провидением.

5. Государство есть семья – патриархальность и фамилиарность.

6. Пафос доверия к главе государства.

7. Пафос верности.

8. Центростремительность.

9. Тяга к интегрирующей аккумуляции.

10. Культ чести.

11. Заслуги служения.

12. Стихия солидарности.

13. Органическое восприятие государственности.

14. Культ традиции.

15. Аскеза политической силы суждения.

16. Культ дисциплины, армия.

17. Гетерономия, авторитет.

18. Пафос закона, законности.

19. Субординация, назначение.

20. Государство есть учреждение.

Первые семь отличий Ильин отмечал как главные, за которыми должен был следовать анализ оставшихся. Как известно, намеченный анализ в полной мере Ильин осуществить не успел. Вместе с тем важно подчеркнуть, что анализ Ильиным особенностей монархического правосознания включает в себя все основные вопросы в социальной философии, связанные с монархической формой правления. В истории философии мы находим разный подход и оценку монархии как формы правления, однако очень многое из философской проблематики, посвященной этому вопросу, оказывается в поле зрения Ильина, которую он выражает с позиции монархического правосознания. Так, если для Монтескье в монархии было важно разделение властей, для Макиавелли – сущность власти, для Аристотеля и Фомы Аквинского – отношение к общему благу, то Ильин преподносит исследование монархии в сравнении с республиканской формой власти, как предпочтение монархической формы перед другими. Изучение монархической формы власти всегда велось, если можно так выразиться, по вертикальной шкале, «сверху» – от государя, от разделения властей, от законодательства, но лишь Ильин предпринял попытку исследования «снизу», изучая миропонимание единичной личности и ставя перед собой задачу определить: какие наклонности, качества, свойства позволяют человеческой монаде предпочесть именно монархическую форму власти в ее спекулятивной абстрактности и обобщенности.

Феноменологический анализ идеи монархической государственности у Ильина имеет ярко выраженный персоналистический характер, идет от сущности бытия человека в обществе – и в этом одна из особенностей его трактовки монархии.

В рассуждениях о свойствах монархического правосознания на первое место Ильин ставит процесс олицетворения (персонификации) и это, безусловно, не случайно, ибо с этим явлением в большей или меньшей степени связаны и все иные свойства монархического правосознания. Олицетворяется не только высшая государственная власть в лице монарха, олицетворению подлежит все насущно-бытийное в государстве: армия, власть, народ, отечество. Подчеркнем, что единоличность монархической власти несет в себе и особенную нравственную ответственность в глазах народа. Монархическую власть легче скомпрометировать, по сравнению с другими формами власти, ибо на любом уровне управления она олицетворяется конкретными людьми. «Единство народа требует зрелого, очевидного, живого единоличного носителя, выражающего правовую волю и государственный дух народа. Отсюда потребность олицетворять государственное дело – и власть, и государство, и родину-отечество, и весь народ сразу»³⁹. Монархическое правосознание символично, то есть склонно искать символику как выражение для себя присущее, отличное от других. Олицетворение не формальное и внешнее, а художественное и лично персонифицированное, отождествляющее множество в одном. Такое чувство возникает у людей из потребности духовного воплощения их единства, энергии, силы в «духовно – человеко – подобный образ». Отсюда исходят представления о вожде, герое, монархе. Книга Ильина «О монархии и республике» выделяется среди других его произведений тем, что он приводит много исторических фактов, раскрывающих природу монархического и республиканского строя. На исторических примерах Ильин показывает, что очень часто республики превращались в монархии на путях диктатуры не только благодаря политико-государственному, но и воинскому олицетворению, где воин – герой или полководец олицетворял армию, а армия представляла весь народ и государство. Ильин приводит примеры с Александром Македонским, с Юлием Цезарем, с Октавианом Августом, с Наполеоном. В этих случаях потребность в олицетворении последовательно перерастала из начальных монархических предпочтений в государственный монархический уклад. Ильин отмечает и возможность превращения монархического уклада в республиканский, если потребность в олицетворении в народном правосознании слабеет и исчезает. Он особо подчеркивает религиозную природу монархического олицетворения, что вовсе не означает нежелание или неспособность монархиста в рациональном мышлении. Вера не исключает разум и рассудок. «…религиозная вера есть величайшая сила, призванная углублять, очищать и облагораживать инстинкт личного и национального самосохранения, но отнюдь не гасить, не обессиливать и не извращать его неверными, лже-богословскими доктринами»⁴⁰. Ильин настаивает на том, что в жизни и отдельного человека, и народа верные цели и средства определяются не холодным расчетом и трезвым рассудком, а интуицией, то есть «созерцательным погружением души в жизненное наблюдение и в смысл собранного жизненного опыта, причем весь этот процесс осуществляется иррационально (или «полу-иррационально») великою силою инстинкта самосохранения, личного в личных делах и народно-патриотического в политике»⁴¹. В этом вопросе Л.А. Тихомиров рассуждал по-другому. Он полагал, что судьба различных форм верховной власти, кроме чувства, зависит от сознания. Инстинкт не может заменить разум. Точно также при одном холодном расчете невозможно создать монархию, если нет соответствующего чувства. Оба условия одинаково необходимы. Инстинкт, чувство создают почву, без которой ничего нельзя сделать, но, в свою очередь, и разум необходим, он способен даже пересоздать и самое чувство нации.

«Политическая область самая сознательная, подверженная влиянию рассуждения, развитию науки», – писал Тихомиров. «Даже политические идеи, исходящие из другого психологического настроя, не соответствующие психологическому настроению данной нации, способны давить на рассудок, а через него и на политическое творчество. Поэтому формы верховной власти идут не только путем внутренней логики, но и под давлением многочисленных внешних влияний»⁴².

Культ ранга, как особенность монархического правосознания, по Ильину, также исходит из религиозных представлений. Монархическое правосознание наделяет монарха высшим, после бога, священным рангом, который обязывает царя обнаруживать некие высшие, богочеловеческие свойства своего духа. Для Ильина понятие ранга заключается в качестве. Признать ранг, значит найти его преимущества и недостатки, признать верховенство другого человека в силу его качественного превосходства. Признать более высокий ранг человека – это и способность радоваться ему, а не завидовать и интриговать против него. Люди изначально разнокачественны и разноценны и уравнять их никогда не удастся. Там, где чувство объективного ранга слабеет и исчезает, наблюдается переход к республиканской форме правления. Ильин полагал, что человечеству свойственно делить людей на два типа. «Одни сосредотачивают свое внимание и свое сочувствие на сходном у людей, признают это сходное существенным и выдвигают требование – сходное должно быть политически и хозяйственно уравнено. Другие сосредотачивают свое внимание на несходном, на различном у людей, признают несходное существенным и настаивают на том, что справедливость требует различной квалификации и неравного обхождения с теми, которые по существу своему различны и разноценны»⁴³. В рассуждениях Ильина о культе ранга существенное место занимает обоснование справедливости. Монархическое правосознание склонно считать, что справедливости больше не там, где больше равенства в правах и обязанностях, где господствует равенство всех и во всем, а там, где оно ощущает разнокачественное своеобразие людей и в силу этого говорит об их разных правах и привилегиях.

Монархисты не оспаривают тех положений, которые говорят об одинаковом привлечении к суду людей, совершивших однородные преступления, о том, чтобы люди с одинаковыми доходами платили одинаковые налоги, но монархическое правосознание остро реагирует на различия в людях. Монархическое правосознание исходит из того, что люди от природы не равны между собой вследствие воспитания, способностей, наследственности и, следовательно, справедливость требует различного подхода к ним, оно остро реагирует на своеобразие людей и настаивает на индивидуальном подходе к человеку. Справедливо, чтобы женщине уступали место в метро, чтобы преступник был лишен возможности участия в голосовании на выборах, чтобы государственные должности отдавались честным и талантливым людям. Монархическое правосознание настаивает не на равенстве всех и во всем, но на умении верно определять человеческий ранг и в зависимости от ранга говорить о справедливом неравенстве, оно остро чувствует своеобразие и разнокачественность людей, не позволяя их ставить в рамки одинаковых прав и обязанностей. Права, привилегии человека много в жизни послужившего своему народу не могут равняться правам и привилегиям человека, вступающего в жизнь. Предметное, конкретное, проявившееся в жизни неравенство людей по справедливости требует и неравенства в правах. Всякого рода равенство всех и во всем не соответствуют правосознанию монархиста. Монархическое правосознание видит справедливость в соответствующем неравенстве, оно склонно культивировать ранг перед равенством.

Признание человеческого ранга – это привлечение к государственному управлению наиболее достойных людей, создание элиты общества. Высший ранг принадлежит Богу. Ставя себя перед Богом, человек имеет возможность оценить степень собственного несовершенства. Ильин подчеркивает, что в жизни культ ранга обнаруживается прежде всего в семье, школе, армии. Следует заметить, что чувство ранга не имеет пассивного характера. Ильин придает чувству ранга характер деятельный, стремящийся к постижению и достижению абсолютного и одновременно служения абсолютному, как низшего по отношению к высшему.

Семейственное созерцание государства переносит отношение членов семьи к отцу, наиболее уважаемому человеку, как к первому начальному монарху, а сам монархический строй рассматривается как семейный, составляющий социально-ориентированную первоклеточку, ячейку государства, где монарх отождествляется с отцом. Патриархально – семейственная власть проникнута монархическим духом: ясностью прав, обязанностей, подчинения, независимостью от желания или избрания. Эта власть, монархическая по характеру, представляет собой лишь ее зародыш. Монархические тяготения неизменно будут существовать у людей, ибо сам строй семьи признает преимущественный ранг родителей.

Доверие, испытываемое к государю, естественным образом вытекает уже из вышеназванных свойств монархического правосознания. Доверие, слагаемое в любовь и верность, также имеет религиозную природу. Ильин особо останавливается на чувстве любви подданного к государю, а государя к подданным, и это не случайно, поскольку любовь в христианстве – краеугольный камень в вероучении. Чувство любви вытекает из доверия, как чувство ранга, воспринимающего монарха как отца и превращается в глубокое, творчески возвышающее, цельное чувство.

Первенствующее значение любви в монархическом правосознании объясняет также и приведенное выше утверждение, что в монархии преобладает чувство, ибо любовь не имеет познавательного характера, познание же осуществляется мыслью и воображением. При утрате к государю чувства любви внешне и формально государство будто бы ведет прежнюю жизнь, но внутренне оно ступило на путь саморазрушения.

С чувством любви как элементом монархического правосознания у Ильина связаны мистическое созерцание верховной власти и приятие судьбы и природы, ведомых Провидением. Монархическое правосознание сугубо критически относится к тезису, что человек – хозяин своей судьбы, оно исходит из духовно-иррационального, руководимого Провидением процесса, оно верит в судьбу и верит в чудо.

Мир для монархиста развивается не в рамках причинно-следственной связи, а по законам внутренней целесообразности, мистического движения ведомых Богом процессов. Почитая себя единым целым с монархом и народом, человек вовлекается в государственное строительство. Вместе с тем, человек вовсе не теряет себя как личность. Чувство достоинства и чести обретают в монархии новое значение. Уважая самого себя, человек соизмеряет свою личность и деятельность с монархом, при этом для него важно не столько мнение окружающих, сколько то, что он есть сам по себе. Стремление приблизиться к совершенству из закона внутренней, духовной жизни перерастает в практическую деятельность. И.Л.Солоневич в этой связи писал так: «Религиозная основа монархии сводится к вере существования в человеке незыблемого нравственного закона – «категорического императива»⁴⁴.

Верность служения неизбежно связана с проблемой свободы в рамках монархической формы правления. Тезис об отсутствии свободы в условиях монархии, в глазах многих философов, является одним из основных недостатков этой формы правления. Ильин же утверждает обратное. «Достоинство человека состоит не в том, чтобы никому и ничему не подчиняться, но в том, чтобы добровольно подчиняться свободно признанному правовому авторитету»⁴⁵.

Верность служения, умение безусловного подчинения вовсе не тождественны покорности раба. Понимание свободы в концепции Ильина находит свой отклик у современных российских философов. Так, Л.А.Коган пишет: «Подлинная свобода вообще немыслима без добровольно устанавливаемой внутренней меры, самодисциплины, самоконтроля, совестного суда. Формы морального самоограничения свободы – это совесть, долг, ответственность, взаимопонимание, терпимость, великодушие»⁴⁶.

Речь идет не об известном тезисе о свободе как осознанной необходимости. Ильин вводит в понятие свободы правовой аспект, говоря о правовом ограничении жизни человека и подчинении добровольно избранному авторитету в лице монарха. Верность монарху, как способ бытия, исходящая из основ монархического правосознания, принятая добровольно и невынуждаемо и есть истинная правовая свобода. Понимание Ильиным свободы в монархии весьма близко с пониманием свободы его учителя П.И.Новгородцева, который писал: «…та естественная свобода, которую прежние философы права признавали иногда идеальной, есть не что иное, как рабское подчинение случайным побуждениям, лишенным какого бы то ни было руководящего начала. Истинный индивидуализм этим удовлетвориться не может, он должен перейти к высшему пониманию свободы как самозаконности»⁴⁷.

Особое свойство свободы в монархии в добровольном ограничении своих правовых жизненных границ и подчинение свободно признанному авторитету. Это подчинение невынужденное, оно вытекает из всего монархического уклада жизни. У республиканца подобная постановка вопроса вызовет возражения, но для монархиста признание правового авторитета естественно и в то же время динамично. Динамичность заключается в том, что свобода не ограничивается рамками добровольного повиновения монарху, она состоит в деятельном творчестве и инициативе подданных. В своем идеальном виде в монархии для человека первична сама действительность, первично для человека желание в любом деле все сделать «как лучше», социальное бытие не имеет ничего общего с формальным подчинением действительности, указу и закону. Оставаясь для себя свободным, дорожащим своей честью и достоинством, человек приобретает стремление активной ответственности, где на первом месте стоит идея служения.

Тем самым, в монархии человек обладает обостренным чувством собственного достоинства и чести и потому легко принимает идею ранга, так как и ранг монарха, и ранг других людей он измеряет одинаковыми критериями.

Ильин называет «пафосом монархической ответственности» такое состояние человеческого духа, в котором он инициативно и творчески стремится к улучшению жизни. Тут нет места формальному послушанию и исполнению обязанностей, но постоянное вопрошание самого себя с той степенью ответственности, как будто сам человек и есть монарх. Ильин говорит здесь об «одной из основных тайн монархического строя и уклада души»⁴⁸, о художественном отождествлении подданного с монархом и монарха с народом. В художественном отождествлении основная роль принадлежит чувству воображения, но не отвлеченного и беспредметного, а покоящегося на любви и верности к монарху. Речь идет о деятельном воображении, как той стадии феноменологического опыта, когда подданный отождествляет себя с монархом. Это идеальный духовный образ, персонифицированный в монархе, вовсе не унижает и подавляет человека, а, напротив, подвигает его к государственному пониманию задач народа, как если бы сам подданный стал монархом. В практическом делании это выражается в том, что человек приобретает «царственный» взгляд на дела своего государства.

Здесь мы наблюдаем несомненное сходство с кантовской формулой императива: «Поступай так, как если бы максима твоего поступка посредством твоей воли должна была стать всеобщим законом природы»⁴⁹. То есть поступай так, как если бы ты был сам бог. По мнению современного философа Ю.М.Бородая, этот принцип также имеет религиозную природу. Свою повседневную, посильную для него работу человек начинает воспринимать со стороны ее реальной, действительной помощи народу и государству, которые в его глазах персонифицируются, олицетворяются образом монарха. Естественно, подобное состояние и образ жизни человека никак не могут быть названы несвободными.

Направленность мыслей и дел монархиста имеют центростремительный характер. Признавая персональный центр государства в лице монарха, в котором аккумулируется энергия всех людей, он видит в нем и единство источника законов. Ответственность, лояльность, центростремительность основываются не на том, что монархист в своих делах каждый раз должен обращаться за разрешением к монарху, а на той степени естественного правосознания, которое отстаивает монархист как единственно достойное для своего монарха. Можно говорить о равной ответственности монархиста перед своим монархом независимо от того, является ли он по своей служебной деятельности персоной близкой или далекой монарху.

Следует отметить, что идея ранга логично вписывается в понятие художественного отождествления, поскольку свой собственный ранг, как степень совершенства, человек оценивает точно такими же духовными достоинствами – чести, верности, достоинства, какими он оценивает идеальный ранг своего монарха. В то же время монархист осознает ограниченность своих знаний и суждений по сравнению с монархом и лицами его окружения. Для него характерна сдержанность суждений и понимание узости кругозора, необходимости самообразования. Из этого же следует, что монархическому правосознанию присущи соблюдение дисциплины и субординации. Они также легко вписываются в понятия ранга и семейственности. Для монархиста характерно умение «знать о своем незнании», сознание того, что с его «жизненного места» не все известно, что монарх или его ближайшее окружение знает и понимает больше, чем он сам.

Ильин проводит анализ монархических наклонностей, оперируя термином правосознание, как инструментом, позволяющим выделить их характерные особенности. Последнее из двадцати отличий: государство – есть учреждение, явно выпадает из общего ряда в силу того, что речь идет не о наклонностях отдельного человека, а об особенностях государственной власти. Отдельные пункты, на наш взгляд, могли бы быть объединены в одно целое. Так, культ чести, традиции, дисциплины имеют достаточно много схожих оснований для истолкования. Возможно, что подобное разделение позволяло Ильину нагляднее продемонстрировать их отличия от республиканских наклонностей. Несмотря на отмечаемую зависимость монархического правосознания от религиозного чувства, в различиях между республиканским и монархическим правосознанием отсутствует отдельное положение, которое объясняло бы роль религиозного чувства для обоих видов правосознания. В отличие от Л.А.Тихомирова, уделявшего много внимания разбору искажений монархического принципа, Ильин ограничивается исследованием монархии с позиции правосознания, мало отклоняясь от выявления идеальной сущности монархического государства.

Подытоживая сказанное в этом параграфе, отметим у Ильина своеобразную манеру исследования монархии с позиции отдельного человека. В вопросах права, государственности, феноменологического метода исследования мы находим и совпадения, и отличия во взглядах Ильина с другими философами. Ни совпадений, ни отличий мы не находим в исследовании монархического правосознания. В этом вопросе Ильин избрал совершенно самостоятельный и оригинальный способ изучения, который прежде не встречался.

Персона монарха: воплощение правовой воли и правосознания народа

И в монархии, и в религии человеку присуще олицетворение и обожествление Предмета поклонения и благоговения в образе монарха и Бога, что отсутствует или проявляется в гораздо меньшей степени при других формах власти. В земных условиях монархическое правосознание ищет и находит для себя единого воплощения народного духа – монарха как «воплотившейся частице Божества»⁵⁰.

Человеку, по Ильину, свойственно обожествлять все могущественное и возвышенное. Монархическое правосознание человека тяготеет к персонификации своих духовных устремлений, а отдельная человеческая личность всегда являлась лучшим выражением нравственного идеала народа. «Единство народа требует зрелого, очевидного, духовно-волевого воплощения: единого центра, лица, персоны, живого единоличного носителя, выражающего правовую волю и государственный дух народа»⁵¹.

Деятельная религиозная вера, имеющая для множества людей однородный состав и строение в монархическом олицетворении, находит единый для себя предмет – монарха, как существа, имеющего особую связь с Богом, недоступную для прочих. Это налагает на монарха особые полномочия, ответственность и обязанности. Об этом писал в рассуждениях о монархии один из теоретиков государственности начала XX века Г.Иеллинек: «Монарх либо сам рассматривается как Божество или наместник Божий, либо признается посвященным непосредственно Божеством»⁵². Подобного взгляда придерживался и Тихомиров. «Без религиозного начала единоличная власть, хотя бы и самого гениального человека, может быть только диктатурой»⁵³.

Олицетворение монарха, как единого предмета обожествления, возникает благодаря глубинным свойствам человеческого сознания, стремящегося найти человекоподобную форму своим духовным запросам. В этом едином религиозном акте веры монарх выступает в качестве своеобразного отождествления самого себя с народом и государством. «В психологии всякого человека имеется искание над собой власти», – писал К.П. Победоносцев.

В олицетворении Ильин видит художественное начало, в котором нет места рассудочному взгляду, но есть воплощение собственного «я» в свой народ и государство. Символическое отождествление монарха с народом, не имеет аналогов при иных формах правления, поскольку лишь в монархии глава государства является не внешней силой, а собственной творческой энергией народа, сосредоточенной мощью целого в лице монарха. Социальная философия Ильина фиксирует максимальный уровень духовной жизни народа, «непосредственное укоренение особенного во всеобщем», где народ «…находится со своим властелином во взаимосвязи идеи», – как писал Гегель ⁵⁴. Об этом же писал Л.А. Тихомиров:

«Монархия является тогда, когда в нации наиболее сильно живет целый, всеобъемлющий нравственный идеал, всех приводящий к добровольному себе подчинению, а потому требующий для своего верховного господства не физической силы, не толкования, а просто наилучшего выражения, какое, конечно, способна дать отдельная личность, как существо нравственное»⁵⁵.

Исследуя признаки монархического правосознания, Ильин вводит понятие художественно – религиозного олицетворения, которое понимается им как художественное отождествление подданного с монархом и монарха с народом. Само название «художественное» заранее предполагает участие в этом процессе чувств. Ильин выделяет чувство любви и воображения. Именно они в государственно-творческом процессе возносят личное правосознание индивида до верховного восприятия жизни, как если бы сам подданный был монархом. Именно такое восприятие и понимание жизни позволяют и требуют от него принимать на себя посильную долю ответственности в делах и поступках. «Облик Государя не унижает подданных, а возвышает и воспитывает их к царственному пониманию государства и его задач», или «Монархия держится любовью подданных к монарху и любовью государя к своим подданным»⁵⁶. Олицетворение в монархии, являясь ее отличительным признаком, в значительной степени зависит и от личных качеств монарха. В случае исчезновения потребности в олицетворении монархическое правосознание ослабевает и уступает место республиканскому правосознанию. Народное единомыслие в отношение того, что главный жизненный принцип заключается в наличии нравственного идеала не может быть постоянным. Идея династичности делает личность монарха воплощением идеала, которого народ поставил над собой. Династичность устраняет элемент искания или даже согласия на власть. Единоличная власть может существовать и в форме диктатуры, которая выдвигает на вершину власти человека за его способности, то есть со значительным преимуществом перед монархией. Диктатор также имеет полноту власти, но он ее завоевал и должен постоянно отстаивать перед другими претендентами. Монархия на много лет вперед предрешает, кому перейдет верховная власть. Тем не менее, осуществление династической идеи всегда являлось испытанием для монархического правосознания. Монарх, осознающий свою ответственность и призвание, призван жить не по собственному вкусу и выбору, а по требованию династической традиции. И.Л.Солоневич писал в отношении монарха: «Все организовано так, чтобы личная судьба индивидуальности была спаяна в одно целое с судьбой нации. Все, что хотела бы для себя иметь личность, – все уже дано. И личность автоматически сливается с общим благом»⁵⁷. Династичность требует от монарха быть не тем, что ему нравится, а тем, чего требует идеал, монарх обладает и всей полнотой этого идеала, и сам ему полностью подчинен. Таким образом, главное в деятельности монарха – это следование долгу. Кроме Ильина к такому же выводу приходили и Л.А.Тихомиров, и И.Л.Солоневич. Ильин отмечает: «Абсолютный монарх «все смеет» и «все может», чего желает его политическая или иная похоть. Но самодержавный Государь «смеет» далеко не все, а лишь законное, законами предоставленное, правое, правовое, государственное, совестное, честное. В истинной монархии произвол государя принципиально невозможен. Самодержавный монарх знает законные пределы своей власти и не посягает на права, ему не присвоенные; он знает, что Государь, не блюдущий право и закон, сам подрывает свою власть»…⁵⁸. Монарх, издав закон, первым должен ему подчиняться и охранять до тех пор, пока не отменит или не изменит его в том же узаконенном порядке.

Касаясь причин утраты монархией своей прежней господствующей позиции в мире, Ильин говорит об извращении естественного чувства духовного достоинства в ложное учение о «равенстве» всех людей. Человек уходит от монархии, потому что теряет ее правильное понимание. «Люди, живущие таким духовным актом, в котором нет ни духа, ни сердца, ни разума, ни совести, ни созерцающего ока, а есть только поверхностные сведения, расчет, рассудок, изворотливость и внешнее наблюдение, – не имеют внутреннего органа для восприятия Государя и для живого монархического служения»⁵⁹.

Едва ли не главной проблемой в монархической государственности Ильин считал проблему связи народного правосознания с правосознанием монарха. Основное условие прочности монархического государства Ильину видится в доверии подданных к монарху. Чувство доверия не регламентировано, формально не закреплено и может внешне никак не выражаться. Оно именно чувствуется тем особым духовным актом, о котором так много писал Ильин. Монархия сильна там, где люди уверены, что монарх также, как и они сами, ставит себя и исходит в своих делах перед лицом Совершенства, то есть Бога. Единоверие в государстве выступает главным критерием доверия. Суть доверия в «едино – исповедности монарха и народа: доверие предполагает единоверие и питается им»⁶⁰.

Кроме того, монарх должен обладать определенным уровнем нравственности. Ильин не был согласен с Тихомировым, считавшим, что сущность монарха составляет его нравственная добродетель. Монарх остается человеком; проблема, полагал Ильин, заключается не в святости монарха, а в тех его поступках, что укрепляют или ослабляют доверие к нему подданных. Основываясь на исторических примерах, Ильин выделяет здесь справедливость монарха и его лояльность к законам. Ильин говорит о двойном составе монарха, который заключается, с одной стороны, в его духовно-божественной сути, как особы высшего ранга по сравнению с подданными, как то, чем монарх обязан быть и, с другой стороны, его земное, человечески обыденное состояние. Монарх является источником исключительных полномочий и обязанностей, одновременно, к нему предъявляются исключительные требования. Мировая история свидетельствует о многочисленных примерах вырождения монархии, если государь начинал считать себя непогрешимым в земных делах. Земная сторона его бытия оказывается основой для внутреннего самосовершенствования. «…Основная обязанность царя: искать и строить в себе праведное и сильное правосознание»⁶¹.

Таким образом, на первый план для монарха выходит обязанность служения, никак не связанная с расхожим утверждением западных абсолютных монархий, говорящим, что быть монархом, значит не нести ни перед кем никакой ответственности и быть свободным от правовой ответственности. Доверие тем выше, чем выше нравственный и духовный облик монарха, чем больше подтверждений находят подданные в поступках монарха. Доверие к монарху переносит на него и полноту государственной власти.

Вера народа в монарха побуждает монарха следовать своему долгу. Монарх обладает всей властью в государстве, доставшейся ему по праву наследия, соединяет в себе законодательную, исполнительную и судебную власть и осуществляет ее по единоличному усмотрению посредством законов. Советы, которые он желает выслушать от своих подданных, не ограничивают его. Поскольку власть монарха существует не для себя, а для народа, то его властвование является служением народу, а не привилегией. Обязанности монарха безграничны, так как ему делегируется и полнота доверия народа и, следовательно, полнота ответственности. Власть монарха, неограниченная в смысле политической власти, ограничивается своими собственными нравственными принципами. Задачей монарха как верховной власти в государстве является сохранение и развитие духовных начал народа. Если же духовные потребности начинают уступать материальным притязаниям, что и происходит, как считал Ильин, в последние два столетия, то монархия неизбежно вырождается и переходит в другие формы власти. «Трудность возникновения и поддержания монархии зависит лишь от того, что она требует присутствия в нации живого и общеразделяемого нравственного идеала. Если бы нации никогда его не теряли, человечество, быть может, не знало бы иной формы верховной власти»⁶². Таким образом, если власть монарха ограничена его нравственными принципами, то обязанности и ответственность – безграничны. В этом смысле, с точки зрения республиканца, личная судьба монарха почти всегда драматична или трагична: сколько бы ни делал добра людям всегда и всем будет казаться мало, а даже малое зло, связанное с его правлением, будет превышать все его благодеяния.

Монархическому правосознанию свойственно, чтобы монарх не связывал себя в своей деятельности какими-либо обязанностями ни перед людьми, ни перед учреждениями. Монарх может ввести конституцию, самоуправление, сенат, но все они должны быть подчинены ему в правовом порядке.

Тезис об отсутствии прав у подданных в монархии широко распространен. В монархическом государстве, говорит Ильин, существует особенное сочетание прав и обязанностей, не встречающиеся при других формах власти. Существо прав и обязанностей вытекает прежде всего из социальной роли монарха. Его власть составляет не право, а обязанность, из-за которой он и имеет верховные права. На подданного, связанного с монархом единством нравственного идеала, эта особенность распространяется в полной мере. Право необходимо для исполнения обязанностей. «Нет пользы в том, что я имею право, если я не чувствую себя обязанным сделать то, что дозволяет оно сделать», – писал русский публицист М.Н.Катков⁶³. Подданный монархического государства добровольно воспринимает правовые границы своей жизни, подчиняясь свободно признанному правовому авторитету. Ильин устанавливает разный уровень духа при исполнении прав и обязанностей. Право имеет вероятностную оценку, оно предусматривает лишь возможность совершения человеком определенных действий. Обязанность не дает человеку подобной широты возможностей, а ставит его в строгие рамки действий. Очевидна неравноценность прав и обязанностей в человеческой жизни. Исполнение обязанностей требует от человека больше духовных сил, чем реализация прав.

В вопросе о правах и обязанностях позиция Ильина совпадает с мнением Л.А.Тихомирова, который считал, что в монархическом государстве для личности первична обязанность, а право вторично, то есть обратно тому, как обстоит дело в демократическом государстве. Право является лишь необходимым условием выполнения обязанностей. Эта идея распространяется и на подданного, и на монарха. Имеющиеся права обусловливаются их обязанностями служения. Человек ищет и требует не своих прав, а исполнения в отношении него чужих обязанностей. Если он в чем-либо должен не уступить, то опять именно должен, охраняя не свое право, а исполняя обязанности. Право является последствием обязанности и результатом взаимных обязанностей. Вследствие этого во всем правовом построении монархического государства является стремление к справедливости, а не к равенству.

Изложенное выше очень емко аккумулирует в себе наблюдение М.И.Каткова: «Подданный в монархии имеет больше, чем политические права, он имеет политические обязанности»⁶⁴.

Особый вопрос, на котором подробно останавливался Ильин, это опасность, возможная для монархии в случае утраты подданными доверия к своему монарху. Разложение монархии начинается там, где монарх забывает свое предназначение. Утрата доверия к монарху разлагает весь государственный строй, ибо «царь есть государственный центр и источник спасения и строительства своего народа»⁶⁵. В монархии обязанность подданного повиноваться не беспредельна, его чувство собственного достоинства диктует необходимость неповиновения монарху именно как возможность соблюдения присяги и верности, поступка направленного не на разрушение, а на укрепление монархии. Верность монарху заключается не в угодливом пресмыкательстве, а в искренней помощи сохранения для него независимости в суждениях и поступках. Оставаясь монархистом, человек не унижает собственное чувство достоинства и чести, если отказывает монарху в соблюдении присяги. Он осознает, что власть монарха не высшая, выше него то Совершенство, что в религии называется Богом, что монарх существует для государства, а не наоборот. В силу этого монархическое правосознание признает, что обязанность служения монарху не является самодовлеющей обязанностью. Поэтому, если монарх унижает свое царское достоинство, то монархист считает своей обязанностью выразить протест. Если Тихомиров писал, главным образом, об искажениях монархии в форме деспотии и абсолютизма, то Ильин, в целом не уделяя большого внимания теме искажений монархии, склонен к критике отдельных недостатков самодержавной монархии.

«Царь, извращающий, роняющий, унижающий собственное звание – нуждается со стороны подданных не в повиновении, а в воспитывающем его неповиновении»⁶⁶.

По определению Ильина: «Повиновение кончается не там, где подданный думает, что он имеет право не повиноваться, но там, где он глубоко убежден в том, что неповиновение становится его священной обязанностью»⁶⁷.

Таким образом, монархист решает проблему неповиновения перед своим естественным правосознанием, обязывая себя не повиноваться; положительное правовое решение этой проблемы заставляло бы его соблюдать формальную присягу монарху, что являло бы не монархию, а ее извращение в виде раболепства и угодничества, нарушало бы идею ранга, ставя монарха как человека выше Бога.

Долг монарха составляет его главный принцип. Величайшее зло, которое может происходить от неограниченной власти, это переход ее в произвол. Монарх не должен иметь личных побуждений. Он есть исполнитель своего долга. Там, где долг указывает необходимость кары и строгости, монарх должен быть строгим и карать. Он является орудием справедливости. Он существует не для того, чтобы делать, как ему нравится, не для того, чтобы быть тираном или потакать распущенности, а для того, чтобы всех вести к исполнению долга.

Монарх, усвоивший свое призвание и всю полноту своей ответственности, может начать чувствовать себя пленником, а нередко и мучеником своего престола. Он всю жизнь призван жить не по своему вкусу, желанию и выбору, а по чувству долга в своих безграничных обязанностях.

Доверие монарху невынудимо. Если нет любви к монарху, нет и монархии. Монархия нуждается не в пассивной покорности, а в творческой инициативной деятельности людей. «Не служба – а служение, не покорность – а творчество»⁶⁸. Статус монарха не подавляет подданных, а возвышает и воспитывает их «к царственному пониманию государства и его задач». В идее ранга для монархиста нет унижения. Высшим рангом наделен государь. Высшими требованиями монархист измеряет свою жизнь. Вместе с тем, Ильин настаивает, что «главный источник прогресса в монархиях – это сами государи»⁶⁹.

Особенно острой проблемой, по его мнению, является проблема пределов верности подданного монарху. Служение и верность монарху отнюдь не являются самодовлеющей целью подданного. Монарх существует для страны, для ее жителей, а не наоборот. Монарх, не соответствующий своему собственному званию, должен встретить у своего подданного не слепое повиновение, а открытое неповиновение, которое должно воспитывать монарха, указывать высоту монархического правосознания. Последовательный монархист обязан без лукавства и симуляции открыто не повиноваться монарху. Такое поведение способствует укреплению монархического государства.

В проблеме верности Ильин отделяет положительное и естественное правосознание. Положительное правосознание обязывает монархиста подчиняться монарху до тех пор, пока он юридически продолжает оставаться таковым, несмотря на фактическую сторону его поступков и действий. Формально-государственная присяга в этом случае, полагает Ильин, лишь уклонение от выбора решения. Никакие ссылки на традиции, вкусы, логику не оправдывают подданного. Естественное правосознание обязывает подданного в таких случаях неповиноваться монарху во исполнении своей присяги, тем самым поддерживая и воспитывая монарха, укрепляя и восстанавливая его верховный статут. Ильин особо подчеркивает, что доверие монархиста лежит в основе его верности монарху, являясь основным условием прочности монархии. Обязанность монарха – быть верным своему народу, совести, чести, призванию. Если подданный видит несоответствие монарха этим принципам, то факт неповиновения он испытывает и осуществляет как единственно верный путь, направленный на строительство и укрепление монархии. Для монархиста это исключительно сложный душевный акт, требующий мужества и отваги. Неповиновение, таким образом, блюдет присягу, тогда как лесть подданных является скрытой язвой монархического строя. Приводя исторические примеры, Ильин отмечает, что лесть развращает и избаловывает монарха, и что неумение или нежелание монарха избавляться от льстецов много раз в мировой истории приводила к падению монархического строя. Там, где монарх начинает считать себя непогрешимым, а его подданные верили в это или льстиво уверяли его в этом – там следовало вырождение монархического правосознания и разложение монархии. Истории восточноазиатских деспотий Ильин использует в качестве примера. Он считает, что большинство льстецов действует из хитрого своекорыстия, что по сути характеризует их как людей далеких от понимания сути монархического строя. «Давка и толкотня» вокруг верховной власти присуща и монархической, и республиканской формам власти, а целью льстецов неизменно является присвоение себе власти в наибольшей степени. Монарх обязан оставаться автономным, когда его воля и поступки исходят из государственной совести. Верность монарху, в итоге, состоит не в угодливом пресмыкательстве, а в бескорыстной помощи в сохранении автономии монархии, при которых монарх лишь выслушивает других людей, а поступает исходя из собственной автономии.