Читать книгу: «Дочь мольфара», страница 3

Глава 5

Подули холодные ветра, изгоняя последние гожие деньки жнивня⁷. Зачастили дожди. Небо пасмурилось и стояло низкое, серое, налитое тяжёлым свинцом. Уже собрали боровчане добрый урожай, и отгремело на всю округу празднество дожинок⁸. Наступил хмурень⁹ – ещё теплый, но уже предвещавший близость рябиновых ночей¹⁰, когда земля и небо умоются ливнями и заблещут грозами.

Скоро-скоро западает снег. Скоро-скоро укроет горные вершины и благодатные луга морозным одеялом. Скоро-скоро…

Но до этих времён ещё нужно было как-то дожить, дотерпеть. Да неплохо бы запастись чем-то из съестной провизии. Старый мольфар Штефан о том не беспокоился. Он, как и прежде, принимал с одинаковым смирением и открытостью каждого нагрянувшего в его дом. Люди приходили и уходили. Всегда с жалобами и судачествами, всегда с какой-нибудь бедой, иногда оставляя в благодарность кто краюху хлеба, кто шмат сала, а кто корзину яблок. Иные вовсе ничего не несли, кроме своих горестей. Однако Штефан, казалось, не ведал разницы в дарах и благодарностях. Он был приветлив со всеми, незлоблив и сдержан.

Агнешка удивлялась отцу, втайне хвалилась им, но истовой его покорности не могла разделить. Не понимала, отчего мольфар никогда никого не гонит, даже самого поганого из людей. Отчего не требует платы по делу, когда каждая работа имеет свою цену, а Штефан немало трудится за так.

Но она не роптала. Лишь хотелось порой что-то принести с ярмарки – цветастый платок или серьги, звенящие круглыми бусинами, или браслетку, кованную умелым кузнецом. А больше всего манили её те медовые, глянцевые, прозрачные, как горный янтарь, леденцы на длинных палочках. Бывало, какой-нибудь добрый торговец одаривал за красоту молодых девиц такой сладостью. Но Агнешка знала, что, даже будь у неё пара медяков, и тогда ей могут не продать желаемого.

С того скверного дня на службе Отца Тодора сельчане за три версты обходили темноокую девушку. Они шептались, сплёвывали через левое плечо, осеняя себя крестом. Они боялись, не подозревая, что Агнешке страшнее, чем любому из них, во много раз.

И всё-таки она набралась храбрости дойти до Боровицы в субботнюю ярмарку. Разнолюдная толпа бродила между рядов, почти не обращая внимания на прочих гостей. Базарный гомон был совсем непривычен после долгих дней горной тиши. Агнешка укрылась в серую шаль и стала осторожно передвигаться от одной лавки к другой, украдкой прячась за спинами и лишний раз не показывая лица.

Среди людей она вскоре заметила Лисию – свою рыжую подругу с пугливыми глазами. Та стояла с матушкой, которая выбирала связку баранок потяжелее.

– Одномастные они, – ворчал продавец. – Все по трёх десятков штук.

– Ты меня не учи уму-разуму, – перечила ему вдовая Юфрозина. – Я и так учёная и сама лучшее выберу.

Лавочник обречённо вздыхал, а Юфрозина всё перебирала связку за связкой, ни одна из которых ей лучше никак не нравилась.

Агнешка решила помахать подруге – просто поприветствовать, отправить скромную весточку, мол, жива-здорова, рада видеть. Однако Лисия, едва завидев знакомый взгляд чёрных глаз, дёрнулась, как обожжённая.

– Чего это ты? – вскинулась Юфрозина. – Ты ровно стой, а не то, что люди подумают? Не хватало мне ещё припадочной.

Лисия опустила глаза долу. Ей хотелось тоже показаться Агнешке и тоже дать ей знак. Но она не могла. Матушка Юфрозина теперь вдвойне строже блюла, с кем водится её рыжая несчастливица. И заметь она сейчас мольфарову дочь, обеим подругам было бы несдобровать.

Агнешка вздохнула украдкой и побрела дальше. Она заметила на одном из лотков горящие янтарные огонёчки леденцов. Всё-таки прибыл тот продавец, что всегда торгует разными замечательными снедями. У него и орешки в патоке, и пряники в белёсой глазури, и чёрные вяленые ягодки винограда, и те самые яркие, трескучие под зубами сладкие петушки.

Девушка подошла к прилавку, аккуратно вытащила из-под шали вязанку лука.

– Поменяй, дяденька, на петушка, – попросила она.

Равнодушно пожав плечами, лавочник принялся вытаскивать угощение, но, только он протянул заветный леденец Агнешке, как в очах его полыхнуло опасное узнавание.

– Ты мольфарова дочь? – прогремел дядечка. – А ну, пшла отсюдова!

Он погрозил кулаком, и Агнешке пришлось отойти подальше, чтобы волосатая рука народного возмездия не дотянулась до её лица.

Однако уходить насовсем она не стала, а застыла в каком-то тихом молчаливом ужасе. И не грозный лавочник со своим кулаком отныне пугал её, а нечто худшее, гораздо худшее.

Через ряд от прохода в той же шеренге торговых лавок благоухал на всю ярмарку стол с мясными разносолами. Колбасы, и сальце, и вяленые красные шматы свиных спин, и сухие полоски говядины, и перетёртые мясные паштеты в кадках. Знатное добро и наверняка вкусное. Только Агнешка глядела не на товар. Она глядела на того, кто выбирал себе покупку вместе со своей законной невестой.

Янко и Каталина всё говорили и говорили о своём. Агнешка не могла слышать их разговора. И всё-таки знала, что говорят они о заречении¹¹, которое вот-вот должно бы состояться. Тогда дочь священника и сына деревенского головы обвяжут алыми лентами, споют им песни предков и станут готовить к скорой свадьбе. Не успеет пройти весна, как заречённые навеки предстанут друг перед другом мужем и женой.

– Ты ышо тута бродишь?! – осерчал продавец сладостей, заприметив Агнешку неподалёку от прилавка. – Пошла, говорю, ведьма!

Он выхватил какую-то дубину и замахнулся. Народ шарахнулся в испуге. И тут уже все разглядели, что мольфарова дочь стоит среди них.

Пока людская злоба не закипела через край, Агнешка пустилась со всех ног обратно к своим выселкам, к отцу – к единственному человеку, кто не оставил её и ни на что не променял.

Глава 6

– З-зд-дравствуй, Йа-Янко, – заикаясь, то ли от волнения, то ли от всегдашней болезненности своей, тихонько поздоровалась Каталина.

Она смотрела на своего жениха с потаённой болью и замершим сердцем. Янко уже был настоящим мужчиной в её глазах, молодым и сильным, почти всемогущим. Даже более всемогущим, чем Отец Тодор, чем даже Отче, которому Каталина усердно молилась и днями, и ночами. И все молитвы её, какими бы словами ни изрекались, всегда в думах слыли об одном – о скором замужестве, о новом доме и новом добром покровителе, который заберёт Каталину из чадного мрака и дарует новую жизнь, лучшую.

– И тебе здравствовать, Каталина, – отвечал Янко, ни разу не глянув в подобострастные глаза, направленные к нему и наполненные истовым восхищением.

– Г-говорят, в б-бл-лижнюю суб-б-боту гу-гу-гуляние будет, – с трудом объяснила девушка, не теряя надежды хоть на секунду перехватить взгляд своего жениха.

– Будет, – нехотя подтвердил Янко.

Не хотелось ему ни гуляний, ни праздников, ни других веселий. Потому что невесело сталось его сердцу. Совсем невесело.

Сколько ни ходил он прошлый месяц к ручью, Агнешку так и не свидел. А самому дойти к мольфару духу так и не хватило. Он клялся себе, что назавтра, как пить дать, пойдёт. И не шёл. Потому что Шандор дал безмолвный завет следить за каждым шагом Янко, не подпускать и близко к выселкам. До водопада ещё можно было дойти окольной тропой, но далее к Штефану дорога вела всего одна. А на той дороге всё как на ладони. Да и встретить там можно было кого угодно.

Разве что ночью, под покровом темноты пробраться, постучать в окно. Но впустит ли Агнешка? Выйдет ли? Этого Янко не знал, а проверить боялся.

Он без интереса рассматривал товар мясника. Не нужны были ни колбаса, ни сало. Совсем ничего нужно не было. Только чтобы Каталина больше не казалась ему на глаза и не пробовала завести с ним беседу.

– А-а отцы наши о з-з-заречении уг-говор держали, – улыбнулась дочь священника робкой натужной улыбкой.

Впрочем, Янко не заметил ни робости, ни натужности. Ничего не заметил.

– Знаю, – сказал он.

– Т-ты в-в-волн-нуешься?

Янко тяжело вздохнул и не дал никакого ответа.

Взгляд Каталины погас.

Так уж ей хотелось о многом спросить своего милого, своего ненаглядного. Лишь бы голос его слышать – такой звучный и такой бархатный, словно сталь калёная в замшевых ножнах. Так хотелось и совсем не моглось. Янко отвечал нехотя, односложно. Глупо было и мечтать, чтобы он спросил о чём-нибудь ответно Каталину. Но, может, и хорошо, что ничего он не спрашивал. Стройно ответить у девушки всё равно бы не вышло.

Она не отчаивалась, хотя отчаяться было в самую пору. Каталина утешалась тем, что Янко не уходит и не гонит её. А дальше ведь стерпится-слюбится – так говорила Ксилла. И после заречения, что выпадет на Покров день, дай бог, Янко совсем остепенится.

– А я в-в-волн-нуюсь… – сказала Каталина смущённо, всё же надеясь, что жених её разделит хотя бы эти чувства.

Янко не разделил. Он хмурился и молчал, не желая поведать о том, что бередит его душу.

– Ты ышо тута бродишь?! – ворвался в нестройный разговор яростный крик.

Каталина и Янко повернулись на возмущённый мужской голос. Бранился лавочник, что торговал сластями. Он рубанул по воздуху увесистой дубиной, но никого не зацепил. А по рыночной толпе уже разносились иные голоса:

– Мольфарова дочка!

– Нечистая!

– Ведьма!..

«Агнешка…» – догадался Янко, но увидел лишь промелькнувший среди людского скопища сгорбленный силуэт, закутанный в серую шаль.

Он бросился вдогонку, сию же секунду позабыв и о Каталине, оставшейся у мясной лавки с глазами, полными слёз, и о том, что должен был купить домой сала, как велела мать, и том, что голова Шандор оторвёт его собственную голову, когда сельчане доложат о произошедшем на базаре.

Он бежал и бежал. Бежал, расталкивая гудящих боровчан. Бежал с единственной мыслью, что любимая его наконец здесь, рядом. Ещё чуть-чуть – и Янко вновь сможет увидеть её глаза. Он знал, что миг этот однажды настанет, и вот настал. Надо только успеть нагнать её до водопада. Или хоть когда-нибудь.

Агнешка свернула на окольную дорогу, кинулась прямиком в лес.

Сельчане побаивались тут шастать даже посветлу. А уж в вечер тем более носу не казали. Все знали: кто с тропки сойдёт – того мавка приберёт. Но сколько ни бродила теми лесами Агнешка, не встречала ни мавок, ни вештицы, ни доброго Чугая. Может, и правда нечистая сила её берегла. Жаль, что сама Агнешка никакой силы не чуяла.

Она бежала быстро, потому что ноги её были крепки, да сама жизнь преподала урок, что если бежать – то быстрее всех. Иногда это единственный выход, что остаётся.

– Агнешка! – закричал Янко, выскочив среди дубравы и поняв, что окончательно потерял след и больше не знает, куда бежать. – Агнешка! Отзовись, любимая! Отзовись!

Она не отзывалась. Слышать-то она слышала Янко, но какой прок от такого слуха?

– Агнешка! – не сдавался он. – Агнешка, с места не сойду, коль не покажешься!

И пусть не сходит. Пусть хоть до скончания века стоит в холодной сырой тьме, напуганный и страдающий собственной же подлостью. Поделом.

– Агнешка, прости меня! – молил Янко. – Знаю, что ты тут! Знаю, что обидел тебя! Прости!

Разум не велел, а сердце требовало. Сердце выло и стонало отозваться. Кому теперь верить? Вот она – тьма, неподкупная, непреступная, всё мрачнее и мрачнее в стылом осеннем лесу. Солнце еле блещет за деревьями. Скоро оно потухнет. Может, тогда и боль сердечная уймётся? Может, тогда и легче станет?..

Не стало.

Агнешка вышла из-за широкого дуба и поглядела на любимого.

– Агнешка! – кинулся он к ней навстречу.

Но та выставила вперёд ладонь:

– Не подходи.

– Чаму ты так? – дохнул студёным облачком пара Янко.

– Тому, как предатель ты, – ответила Агнешка, потуже кутаясь в шаль. – Текай к своей Каталине и будь счастлив.

– Не хочу я к Каталине. Я к тебе хочу. Скучаю по тебе очень. К ручью несчитанные разы ходил.

– И дальше ходи, коли дел никаких нет.

Янко понимал, что горечь Агнешки сильная, и не просто так. Он – тому виной, и вина его неоспорима. Хотел он тогда, в церкви, вступиться за любимую. Но что бы из этого вышло? Да ничего доброго. Новые тумаки от отца, да лишние косые взгляды сельчан – вот и весь выхлоп.

– Прости меня, – снова повторил Янко, каясь перед любимой чистосердечно.

И Агнешка видела, как дурно ему, как тяжело. А всё равно не прощала.

– Я подарок тебе принёс, – сказал Янко.

Он достал из-за пазухи золотого петушка на палочке – точно такого, что Агнешка пробовала сменять на вязанку луковиц.

– Ты же любишь леденцы, сама говорила. На. Это тебе, – дрожащей рукой Янко протянул девушке гостинец.

– Не нужен мне твой подарок, – гордо заявила Агнешка. – Ступай домой. Иначе голова Шандор хватится. Да и невеста тебя заждалась поди.

– Не невеста мне Каталина! – вспыхнул Янко. – Ты моя невеста! Ты и никакая другая больше в целом мире!

– Я – твоя невеста, а на заречении целовать Каталинину ленту станешь? Как же так это, Янко?

Справедливый вопрос. И жестокий. И готового ответа на него не было у Янко. Он молчал и смотрел в чёрные очи. Смотрел и наглядеться не мог, двинуться не мог, коснуться любимой не мог.

Она стояла, холодна и сурова, как зима, как непреступные горы. Гордая и сильная, как вековые сосны. Родная и желанная, как солнечный луч, как глоток воздуха.

– Давай убежим, – тихо попросил Янко, зная, что некуда им бежать.

Но уж лучше бежать в никуда, чем оставаться ни с чем.

– Сам знаешь, что не побегу, – спокойно ответила Агнешка. – И ты не побежишь. Нету нам общих дорог. Так что ступай.

Она глянула на поблескивавший золотом леденец в поникшей руке. Даже этот блеск совсем померк. Солнце село. И не только над лесом.

– Прощай, Янко, – сказала Агнешка. – Не ходи за мной. Живи себе ладно.

– Постой, – слабым голосом остановил её любимый.

Он протянул Агнешке некогда обронённый ею деревянный гребень. Она улыбнулась, печально и горько.

– Себе оставь. А хочешь – брось. А хочешь – невесте подари. Мне тятя новый вырезал. Лучше прежнего. Прощай.

И Агнешка ушла. Её тонкую фигуру моментально поглотила тьма, будто никого и не стояло рядом с Янко какую-то минуту назад. А может, и правда никого. Лес-то зачарованный. Может, мавка игралась с ним и насылала видения?..

Но – нет. Была Агнешка. И была любовь к ней. И если сама Агнешка смогла уйти, то любовь никуда не уходила. Только любовь и осталась Янко. А ещё тьма, одиночество и стылый холод.

Часть 2

Глава 7

Захлестал злой ветер по лицу, заскрёб по впалым девичьим щекам, сорвал слёзы с белёсых ресниц, ударил в расхристанную набегу молодую грудь. Но Каталина не чувствовала ни хлада, ни скользкой земли под ногами, которые сами уносили её прочь от позорного видения. Хотя от своего позора некуда было сховаться. Была б её воля, она бы силой удержала Янко. Но по себе знала, что сила, которая ломает душу и тело на куски, не рождает любовь. Ничего не рождает, кроме ненависти, кроме страха.

Каталине нечего стало теперь бояться. Самые жестокие страхи её сбылись.

«Не одумается он. Не остепенится. Не стерпит и не слюбит. А всё потому, что увечная я. Всё потому, что слова не смолвлю, чтоб не запнуться…» – объясняла себе Каталина в мыслях. Ум её сохранял ясность и стройность, в отличие от языка, который заплетался и бился о слова, как тяжёлый обух о деревянную колоду.

Может, и было бы где-то в скором времени Каталинино счастье, если бы не проклятое заикание. А у заики какое может быть счастье? Только такое же – обрывочное, невнятное.

Каталина неслась задворками, стараясь держаться подальше от людных мест. И без того все на базаре видели, как рыдала она, как стояла стоймя одна, брошенная. Вроде невеста, но даже не заречённая, а уже преданная. Она слышала гадкие хохотки – мальчишки деревенские смеялись, всегда смеялись, а теперь только сильнее гоготали.

Никто её не любил, кроме Отче, которого Каталина видела лишь на картинках. Он благословил её рождение, дал нательный крест и муки тоже дал, но совсем непосильные.

Захлёбываясь, хрипя, Каталина влетела в дом. Отец Тодор отлучился в город по делам богоугодным, а матушка Ксилла, видать, в саду прибиралась или к соседке-трескухе пошла.

– М-мат-тушка!.. – позвала Каталина.

Никто не ответил.

Она поглядела на гаснущий день в мутном крошечном окошке, перечёркнутом накрест чёрными перекладинами. В сумраке продрогших сеней даже тени не ложились. А в тишине одиночества ещё громче кричало сердце.

– Матушка… – вновь обронила Каталина, уже без запинки.

Когда она шептала в тишине и покое, некоторые слова давались ей, но таких было немного. Каталина очень хотела научиться произносить имя суженого чисто и легко, но даже короткое имя Янко не шло гладко, как назло. Всё назло. И матушка, как назло, ушла. И света в сенях не стало, как назло.

Осев на колени, Каталина горько зарыдала. Даже рыдания у неё получались не такими гладкими, как у старух-плакальщиц¹². Она вспомнила, что матушка про то говорила:

– Хнычешь как корова на издохе! Ни красы, ни ума в тебе – отродье бедовое!

Отродье. Пусть и божье, но всё равно отродье.

Каталина подняла выплаканные до белизны очи к иконам. Где-то среди них потерялся бог. И в глазах избранных им святых не мелькало ни жалости, ни сомнений. Глаза их застыли и закоптились от лампадного огня. Каталина попробовала произнести молитву, но не вышло, и она окончательно разозлилась на себя. Закричала, что есть мочи. Уткнулась лбом в шершавые доски пола и кричала, кричала.

А накричавшись, оглядела дом. Такой крик даже Отче наверняка расслышит и даст знак. Он всегда даёт знаки заблудшим овцам своим. Каталина разглядела собственный знак – ножницы, которыми матушка кроила мешковину.

Трясущимися руками сжала холодную сталь. Села на пятки, снова глянула на образа.

– Господи, помоги мне… – прошептала Каталина.

И со всего маха ткнула острием в белую шею. Лишь за считаные миллиметры руки запротивились, окаменели. Но грубый клинок всё же прорубил себе путь под самым горлом. Кровь хлестанула на сведённые судорогой пальцы, на ржавую сталь. Потекла на грудь чёрными струями.

– Дура! – заорала матушка Ксилла, выхватывая из дочериных ослабших ладоней орудие собственного убийства. – Дура! Дура!

Ксилла прижала к себе израненное дитя. Каталина зашлась в рыданиях, ещё горше прежних.

– П-пу-усти…

– Не пущу! Не пущу!

– П-п-п…

– Не пущу! – кричала матушка, плача вместе с неразумной девицей. – Не пущу… Дура моя… Дура… Не пущу…

Каталина пробовала поначалу вырываться, боролась с матерью, но та и не думала ослаблять хватку. Не для того она принесла на свет глупую девочку, чтобы схоронить её без креста и отпевания на краю кладбища.

– Что люди скажут?.. Что люди скажут?.. – бормотала Ксилла, не переставая лить безутешные слёзы.

Что люди надумают и накостерят? Что отрочка рукоположённого Отца Тодора руки на себя наложила? Что в святом доме такая скверна пролилась?..

– Жи-жизни мне н-нет, м-матушка… Ж-жи-жизни н-нет…

– Есть у тебя жизнь! – рьяно уговаривала Ксилла. – Всё у тебя есть! Всё! Что у других не было отродясь, у тебя-то всё есть!

– Г-гол-лос-са н-нет…

– Будет. Будет голос. Всё будет, доченька. Муж будет. Дом будет. Детки будут. Всё будет.

Каталина не поверила уговорам, но сопротивляться перестала. Да и умирать стало как-то совсем страшно.

– Никому бог не даёт горше испытаний, чем надобно справиться, – всё повторяла и повторяла матушка давно заученную речь. – И ты справишься. И ты всё одолеешь.

Закрыв глаза, она баюкала в объятьях несчастную девочку. Стала напевать ей песню – баюльную, что много зим назад пела над колыбелью маленькой Каталины. И тогда, и сейчас дитя успокоилось, смирилось и стихло.