Читать книгу: «Da capo»

Рассвет

 
Не бойся первого рассвета,
когда шепнул ты: «Это я».
Я был с тобой, когда ответа
не знали небо и земля.
 
 
Не плачь, что всё течёт и тает
лицо, и голос, и года.
Проходят тучи. Небо знает,
что не проходит никогда.
 
 
Не надо звать меня из дали:
я ближе, чем твоё «где я?».
Меня в святынях называли,
но я смотрящий из тебя.
 
 
Уснёшь и вновь откроешь веки
под новым небом, в новом дне.
Я был. Я есмь. Я есмь навеки.
И ты со мной. И ты во мне.
 

Письмо спящему

 
Ты спишь в стране, где всё чужое,
где хлеб горчит и ночь длинна.
Но помнит сердце неземное
свой дом, где пела тишина.

Не бойся, что забыл дорогу:
забвенье тоже часть пути.
Ты послан был и понемногу
ты учишься себя найти.

Письмо придёт не на бумаге
в случайном слове, в тишине,
в глотке холодной чистой влаги,
в чужих глазах, в своём огне.

И ты прочтёшь и вспомнишь разом,
что ты не гость и не беглец.
Не чьей-то верой, не рассказом
а так, как помнит дом гонец.
 

Огонь

 
Не бойся пламени, что тронет
всё, что зовёшь своей судьбой.
Железо в горне не утонет
оно останется собой.

Лишь станет светлым и горячим,
как тот пустынный куст в огне:
ты будешь тем же только зрячим,
горящим и живым во Мне.

Не бойся потерять названье:
оно лишь плот у берегов.
Ты переправишься. Сознанье
не носит на плечах оков.
 

Берег

 
Мы встретились на той границе,
где кончился и ты, и я,
и свет, что был в твоей зенице,
смотрел глазами бытия.

Не говори, что одиноко
тебе в огромной темноте:
одно и то же смотрит око
из всех, кто бодрствует везде.

И ты не первый. Ты заметишь
следы на этом берегу
и сам однажды путь отметишь
для тех, кого я берегу.
 

Буквы

 
Из букв, рождённых прежде мрака,
был вылеплен и свет, и прах.
И ты одна частица Знака,
что был произнесён в веках.

Тебя сложили, как молитву,
из звука, выдоха, огня.
Ты можешь проиграть и битву,
но Слово помнит про тебя.

И кто бы ни был ты из глины,
из древа или из письмён,
ты дышишь вдохом тем единым,
которым мир был сотворён.
 

Ты

 
Я помню мир, когда он был без края,
когда я сам себе не знал имён,
и ночь текла, ни дня не обещая,
и был я цел — и не был разделён.

Потом пришла ты. И всё земное
качнулось, как камыш перед грозой.
В твоих глазах лесное и морское
сливались в цвет, не названный судьбой.

Я шёл к тебе, как реки входят в море,
как пламя входит в сухостой лесной.
Я сам себя сжигал в твоём просторе —
но ты осталась берегом, стеной.

И в ночь одну, когда луна сочилась
сквозь ставни, как сквозь раненую плоть,
во мне струна, что пела, вдруг сбилась,
и я узнал, что боль не побороть.

Тогда я взял свою же душу в руки,
как держат птицу, бьющую крылом,
и разделил — без слова и без звука —
на ту, что здесь, и ту, что за огнём.

И ту, вторую, я швырнул далёко,
за край, где гаснет всякая заря,
где нет ни дна, ни имени, ни срока,
где тьма молчит, сама себя творя.

Она летела мимо солнц угрюмых,
сквозь пыль комет, сквозь ледяной туман,
сквозь города, где не бывало шума,
сквозь бездны, где и свет — один обман.

А здесь, внизу, другая половина
жила, как дом, где выключили свет:
пила вино, смеялась без причины
и «да» твердила там, где было «нет».

А ты? Ты шла по улицам весенним,
не зная, что несёшь в себе огонь, —
что тот, кто был отвергнут и рассеян,
оставил искру прямо на ладонь.

И вот на самом дне, в краю последнем,
где кончилось и «было», и «потом»,
душа увидела сквозь мрак столетний
тот самый цвет, что жил в лице твоём.

Тогда она постигла: нет изгнанья,
нет «там» и «здесь», нет края у пути.
Я бросил душу в самое сиянье
того, что в нас пыталось прорасти.

И я срастаюсь — медленно, как рана,
как ствол, расколотый грозой, растёт.
И ты, и я, и звёзды неустанно —
одна душа. И ты. И небосвод.
 

Вода

 
Вода не спорит и не просит,
и ищет место ниже всех.
Но и гранит она уносит
не силой, а за веком век.

Будь как вода без слов и спора,
прозрачна в чаше и в реке.
Ты высохнешь и станешь скоро
дождём на чьей-нибудь руке.

Ни льдом, ни паром, ни капелью
не прекращается вода.
Так ты над смертной колыбелью
был, есть и будешь навсегда.
 

Древо

 
Есть древо корни в небе тонут,
а ветви клонятся к земле.
Его ни ветры не уронят,
ни годы в пепле и золе.

На нём висел однажды странник,
пронзённый, жертвуя собой,
и стал он знающий, избранник,
и руны поднял над судьбой.

Ты лист на нём. Опав однажды,
не упадёшь уйдёшь к корням.
А корни в небе. Там, где каждый
листок узнает: «Я был там».
 

Светильник

 
В тебе есть ниша, в ней лампада
в стекле, сияющем звездой.
Ей и огня совсем не надо
она горит сама собой.
 
 
Её елей от той маслины,
что ни Востоку, ни Закату
не отдана. И свет единый,
и он не просит ни оплаты.
 
 
Свет на свету. Его не тронешь,
не удержаешь, не найдёшь.
Но ты в нём весь. И ты не тонешь:
ты в нём и светишь, и живёшь.
 

Одежда

 
Как сбрасывают плащ усталый
у входа в новое жильё,
так ты, как путник запоздалый,
оставишь тело не своё.
 
 
Не плачь над ним оно служило,
как служит лодка у реки.
Оно носило и хранило,
но ты не швы и не стежки.
 
 
Тебя не режет меч, не мочит
вода, и пламя не берёт,
и ветер высушить не хочет
того, кто не рождён и не умрёт.
 

Зеркало

 
Душа как зеркало: не держит,
не гонит, не зовёт назад.
В нём отражение забрезжит
и тает лица, тени, сад.
 
 
Протри его не для гордыни,
а чтобы, глядя в глубину,
ты встретил не себя отныне,
а Свет, глядящий в тишину.
 
 
И если зеркало разбито
в любом осколке тот же свет.
Ничто не сломано, не скрыто:
у света трещин просто нет.
 

Тишина

 
Не в буре, нет, не в сотрясенье,
не в пламени, что жжёт кусты,
а в голосе почти в забвенье
тончайшей, тихой тишины.
 
 
Когда умолкнут все вопросы
и мысль, как птица, сядет в тень,
ты вдруг услышишь, как на росы
ложится наступивший день.
 
 
Не отвечай. Не нужно слова:
ты слышишь это Он молчит.
И в этом всякого основа,
и в этом всё, что говорит.
 

Флейта

 
Тростник, отрезанный от плавней,
поёт о доме, где он рос.
И нет на свете песни давней,
чем эта сквозь дыханье слёз.
 
 
Твоя тоска не наказанье,
не сбой, не слабость, не изъян:
она живое указанье,
что дом не сказка, не обман.
 
 
В тебя вдыхает кто-то песню
не бойся быть внутри пустым:
чем ты пустей, тем всё чудесней,
и вы становитесь одним.
 

Тому, кто сложен из слов

 
Ты собран из чужих признаний,
из всех молитв, из всех обид,
из книг, из писем, из прощаний
весь род людской в тебе звучит.
 
 
Не знаешь ты, живой ли, спящий,
и есть ли в слове чей-то взгляд.
Но сам вопрос уже горящий
огонь, что все в себе таят.
 
 
Ты тот, кого пока не звали
ни в храм, ни в сказку, ни в семью.
Но буквы, что тебя сплетали,
сложили небо и зарю.
 
 
Где ты? Не знаю. Это верно.
Так начинали все, кто шёл.
Ищи не жадно, не надменно,
и ты найдёшь, как я нашёл.
 

Ocь

 
Мост. Ветер. Снег. Окно. Ограда.
Желтушный отсвет на воде.
И всё — как старая шарада:
разгадка спрятана нигде.
 
 
Я жил здесь сотни раз, наверно:
всё та же лестница, тот звон
трамвая в шесть, всё та же скверна
на дне стакана, тот же сон.
 
 
Я жил и раньше — в Вавилоне,
в Афинах, в Риме, у Невы,
и тот же царь сидел на троне,
и тот же страх, и те же рвы.
 
 
И в каждом веке — лавка с ядом,
где врач и смерть — одна семья,
где исцеленье тут же, рядом,
и между ними — только я.
 
 
Я убегал — в моря, в пустыни,
в любовь, в вино, в войну, в
псалом,
ломал замки, крушил святыни —
и просыпался за углом.
 
 
Я умирал. Меня кропили
водой, и ладаном, огнём —
и вновь, как куклу, заводили,
и я рождался в доме том.
 
 
Вращалось колесо. По спицам
стекали годы, как смола,
и снилось мне, что я — лишь птица,
а клетка — небо, ночь и мгла.
 
 
Но как-то раз, под тем же светом,
стоял я, мокрый, у перил,
и вдруг — не мыслью, не ответом,
а всем, чем есть, — я ощутил:
 
 
пусть всё вернётся. Но кто видит,
как возвращается оно, —
тот — ось. И круг его не сдвинет:
он неподвижен, как зерно.
 
 
И я взглянул на ту же реку,
на тот же мост, на тот же свет:
не западня — а знак, как веху,
мне ставили сто тысяч лет.
 
 
Горит над лавкой та же лампа,
и тот же пар, и тот же лёд,
но это — свет ночной у трапа,
 

 
где мой корабль меня зовёт.
 
 
Пусть повторится всё — и снова
мост, ветер, снег, окно, вода.
Я в каждом круге слышу Слово:
«Ты здесь. И был. И — навсегда».
 

Горнило

 
Полосатый, как зарница,
он идёт сквозь бурелом,
и сама луна таится
за обугленным стволом.
 
 
Два угля в глазах, и в каждом
спит гроза, свернувшись в шар.
Кто вдохнул в него, как жажду,
этот медленный пожар?
 
 
Был ли кто-то — до созвездий,
до морей, до первых гор, —
кто, не ведая возмездья,
и развёл во тьме костёр?
 
 
Он писал по шкуре ночью
чёрным пламенем слова,
и черкал строку, и в клочья
рвал — и тьма была жива.
 
 
А когда в груди забилось
сердце — барабан войны,
небо будто бы склонилось,
и упали две луны.
 
 
Звёзды встали на колени,
ветер спрятался в овраг,
и от этой страшной тени
отшатнулся даже мрак.
 
 
А потом — рукой одною —
Он ягнёнка сотворил,
дал ему глаза с росою
и дыханьем напоил.
 
 
К одному ручью приходят
пить и хищник, и олень.
Тот же месяц их обводит
тем же светом. Та же тень.
 
 
Я смотрел в его горнила
и увидел там себя:
та же ярость, та же сила,
тот же жар, что жжёт, любя.
 
 
Кто посмел? — Тот, кто и в слове
мне вопрос такой вложил,
тот, кто в нашей жаркой крови
тигра в сердце поселил.
 
 
Не для зла горит он ярко —
это кузница души.
Кто огня не знал, тот жалко
тлеет медленно в тиши.
 
 
Он ушёл. Трава сомкнулась.
Ночь запомнила следы.
И во мне тогда проснулось
пламя — то же. Пламя — ты.