Читать книгу: «ИгаЛизация»

Глава

Пролог. Имя как вызов.

В моем имени нет мягкости. Ига — это не ласковое сокращение от Игоря, застрявшее в детской песочнице. Это короткий, хлесткий удар. Звучит как натянутая струна перед разрывом. Как сталь, которую бросили в ледяную воду. С самого детства люди спотыкались об эти три буквы, пытаясь смягчить их, но имя сопротивлялось. Оно звучало как приговор и как обещание: я буду стоять до конца.

Глава 1. Птица у окна

Часть I. Сорская метель (1995)

Город Сорск, Республика Хакасия. 18 октября 1995 года. За толстым стеклом родильного отделения выла сибирская зима. Мела колючая крупа, забивая легкие старенькой пятиэтажки серой пылью. Моя мать говорит, что пока я рвался наружу, цепляясь за её жизнь своими крошечными пальцами с посиневшими ногтями, напротив окна сидел ворон. Он не каркал, не суетился. Просто смотрел чернильным глазом сквозь двойное стекло, словно ждал на перроне опаздывающий поезд. А в ту секунду, когда акушерка впервые шлепнула меня по спине, заставляя сделать этот мучительный, первый вдох, птица вздрогнула. Она распахнула тяжелые крылья, зависла в воздухе на одно невозможное мгновение и растворилась в серой метели, не оставив даже тени. Внутри меня уже тогда жила сталь. Но снаружи мир решил проверить её на прочность слишком рано.

Часть II. Ворота из девяностых (1998)

Мне три года. Обычный двор между панельками, утопающими в талом снегу. В центре двора стоят ворота для мини-футбола. Сваренные вкривь и вкось местным сварщиком дядей Колей из старых труб. Конструкция, которая убила или покалечила целое поколение русских пацанов. Я не помню сам момент падения. Этот глухой, вибрирующий удар металла по вискам помнит только мой рентгеновский снимок. Раздробленные кости черепа. Врачи районной больницы разводили руками в кабинете с облупившейся зеленой краской. Один шанс на миллион, что сердце выдержит такую нагрузку. Ноль шансов на то, что мозг останется ясным. Меня готовили к овощному существованию. Но в игру вступил должник моего отца. Хирург, которого народ звал просто Костоправом. Человек с руками слесаря и глазами убийцы. Он пришел не ради клятвы Гиппократа, он пришел отдавать долг чести. Говорят, он заперся со мной в операционной на шесть часов. Отказался от скальпеля. Собирал раздробленные височные кости буквально по осколкам, складывая мой череп обратно, как мозаику. Когда он закончил, он больше никогда не прикасался ни к хирургии, ни к костоправству. Ушел сторожем на лодочную станцию. Свою цену он заплатил сполна. А я выжил. Нормальный, обычный человек. Почти.

Часть III. Демон под потолком

То, что случилось во время комы, объяснить языком медицинской карты невозможно. Я не спал. Мое сознание, легкая, невесомая копия меня, отделилось от неподвижного тела ровно в тот момент, когда аппарат жизнеобеспечения начал выдавать ровную линию. Я летал под желтым потолком палаты. Видел маму, плачущую в коридоре на кушетке, укрытую чужим пальто. Видел спины медсестер. Стены больницы стали прозрачными, тонкими, как папиросная бумага, и я вылетел на улицу. Там, в темноте, их было много. Демоны. Черные, пахнущие сыростью подвала, мокрой шерстью и гарью. Они сгущались над моим телом, которое лежало в окне второго этажа. Твари толкались, шипели, тянули когтистые лапы к стеклу. Один из них оказался быстрее остальных. Он вспрыгнул на подоконник, прижался мордой к ржавой решетке и посмотрел вниз. На провода капельниц, на бледную кожу. Ему нужна была эта биологическая оболочка. А потом он перевел взгляд выше. Прямо на меня. На мою висящую в воздухе душу. Мы смотрели друг другу в глаза. Там не было ничего, кроме абсолютной, космической пустоты и голода. Мне было три года, но страха такой плотности я не испытывал больше никогда в жизни. Он прыгнул. Не в окно — он прыгнул сквозь меня, пройдя через грудную клетку ледяной иглой. Мы рухнули вниз одновременно. Удар тяжелого мешка о кровать. Дикий вопль сирены разорвал тишину отделения. Я открыл глаза. С тех пор ощущение чужого присутствия никуда не делось. Этот демон не ушел. Он разделил со мной тело. Иногда, когда я смотрю в зеркало и вижу свой собственный зрачок, мне кажется, что оттуда, из самой глубины черной радужки, смотрит кто-то другой. Тот, кто расправлял черные крылья в хакасской метели.

Часть IV. Табуретка как аргумент (2000)

Первым делом после возвращения стал садик. Единственный на весь район. Характер вернулся раньше, чем полностью восстановились моторные функции. Воспитательница сказала что-то пренебрежительное про моих родителей, другие дети подхватили. Слово за слово. Я не орал. Я молча подошел к столу, где стояли маленькие деревянные табуретки. Взял одну. Она оказалась неожиданно тяжелой для трехлетних рук. Я не пытался никого убить. Я строил периметр. Одной табуреткой, используя её как щит и таран, я загнал всю группу сопливых ровесников в угол игровой комнаты, прижав их к шведской стенке. Они ревели, размазывая козявки по щекам.

— А нечего было обзываться,

— спокойно сказал я им, тяжело дыша. Когда прибежали взрослые, воспитательница попыталась успокоить меня, схватив за плечо. Я психанул. Махнул рукой, разбил ей губу, махнул другой, поставил фингал под глаз нянечке. Садик для меня закрылся навсегда. Поскольку он был один, свое дошкольное образование я продолжил на улице. Мир быстро делится на хищников и травоядных. Я выбрал быть хищником, который охраняет водопой. Из-за этого со мной водились ребята на пять-шесть лет старше. Пацаны с района уважали не возраст, а готовность идти до конца.

Диалог во дворе, Сорск, вечер:

— Гляди, мелкого опять старшики взяли. К своим пополз.

— Куда ему к своим, его мать сбежала. Батя на вахтах.

— Пусть идет. Если выживет сегодня ночью — будет наш. Глаз у него дурной, волчий.

Мы пошли на какое-то собрание Иеговых. Нам обещали сладости, фрукты, игрушки – всё то, что было в дефиците. Когда мы пришли и правда всё это было, но потом взрослые мужики начали рассказывать, как они попали сюда. Кто-то был убийцей, кто-то наркоманом, кто-то насильником. Эти их рассказы нас напугали, и мы хотели уйти. Но нас не отпускали. Вот тут стало жутковато. Но мой двоюродный братец, стал блевать и кричать, что ему нужно лекарство которое дома. Все присутствующие испугались и отпустили нас. Его блевотина была блефом. Но нас уже искали родители и моя бабушка по городу. Позже мы слышали, что пропали парочка детей. Мы хотели поделиться информацией, но нас никто не слушал…

Часть V. Другая мама (2002)

2002 год. Отец забрал меня от бабушки. Мои родители были давно разведены. Их разводу я был искренне рад. От воспоминаний о биологической матери осталась только фантомная боль и звонкий психический крик в ухе от её ненависти ко мне. Я не помню от неё ничего теплого. Отец привел меня в дом к другой женщине. Сначала я ждал подвоха. Ждал окрика, затрещины, сравнения с той, что уехала в Омск. Но она улыбнулась так, словно ждала меня всю жизнь. Поставила перед тарелку борща, отрезала хлеба. Она не пыталась заменить мать — биологических матерей никто заменить не может. Она показала, что мама — это не страшно. Что это может быть тепло. Её я тоже начал называть мамой спустя пару месяцев. Единственной потерей в этом переезде стала сестра, оставшаяся с матерью. Мы увидимся с ней только через пятнадцать лет, случайно столкнувшись на вокзале.

Часть VI. Лицей №7 и книга сказок (2003)

В Саяногорске отец попытался дать мне будущее и записал в Лицей №7. Проблема была одна: в семь лет я умел считать только деньги. Читать и писать – как-то на улицах это не сильно было востребовано. На собеседовании комиссия дала мне книгу. Толстую, красивую, с золотыми буквами. Женщина с химической завивкой открыла страницу и начала читать вслух сказку. Я слушал, наклонив голову, запоминая не буквы, а музыку слов, ритм предложений. Две страницы. Слово в слово. Когда очередь дошла до меня, я взял книгу, сделал умное лицо, повел пальцем по строчкам, которых не понимал, и начал тараторить текст наизусть, идеально имитируя интонации той женщины. Мой сводный брат, стоявший рядом, едва не упал в обморок от этой авантюры. Вместо родителей документы носил он, потому что отцу было некогда, а возвращаться к биологической матери я отказывался наотрез.

— Мальчик феноменально развит, — проблеяла женщина с завивкой.

— Берем без разговоров.

Меня зачислили. Система дала сбой.

Часть VII. Андеграунд юности (2004–2010)

Школьные времена пахли дешевым табаком «Золотое руно», мокрым снегом в ботинках и адреналином – чистый андеграунд. Дерзость никуда не делась. Первые четыре года лицея я доказывал кулаками, что я не пальцем деланный. Старшие классы били младших, район на район сходился за гаражами. Я часто дрался не со сверстниками — с теми, кому было по четырнадцать-пятнадцать, пока мне было десять. Приходил домой, стирал кровь с разбитых костяшек в ванной и боялся одного — подвести отца. Было стыдно до тошноты, когда он видел мои синяки. Со временем ярость пришлось притушить. Я переключился. BMX, паркур по крышам гаражей, турники, баскетбол. Энергию нужно куда-то сливать, иначе она взорвет тебя изнутри. Но улица всегда берет свою десятину. Сигареты с десяти лет. Алкоголь — с двенадцати. То, что покрепче сигарет — с четырнадцати. В две тысячи седьмом добавился рэп. Сначала это было просто подражание куплетам из динамиков плеера Explay. Искусство пришло позже. В пятнадцать лет, году в две тысячи десятом, я попросил одноклассника Паштета написать стихи для девчонки, в которую влюбился по уши.

— Да ты и сам можешь,

— вселяя уверенность, произнёс Паштет, протягивая мне карандаш.

— Рифма простая, любовь-морковь.

Я сел ночью на кухне, глядя на пролетающие за окном машины, и написал первый неуклюжий, кривой, но искренний куплет. Потом второй. Третий. Мы записали это у Паштета на домашней студии, поверх его бита, свистящего в дешевой петличке. Так родился Ига. Рэп перестал быть хобби, он стал способом выдыхать демона, который сидит внутри. Хотя, если честно, музыка занимает лишь малую часть моей жизни. Жизнь всегда оказывалась громче любых колонок.

Часть VIII. Красноярск, Шушенское и пакет травы (2014–2015)

Закончилось всё внезапно. 2014 год. До конца учебного года оставался один день. Училка по математике, красная от злости и духоты, орала на девчонку — мою одноклассницу. Орала так, как опер орет на подозреваемого в допросной. Девчонка стояла белая, губы трясутся. Она реально была не виновата, математичка сама перепутала цифры в вариантах годовой контрольной. У меня перемкнуло предохранитель. Я встал. Подошел к учительскому столу. И нагрубил ей в такой форме, от которой побледнел даже директор, выглядывавший из-за двери. Одиннадцатый класс ни одна школа города брать меня не захотела. Аттестат зрелости полетел к чертям. Я собрал сумку и уехал в Красноярск, поступать на повара-кондитера. Думал, хоть кормить людей научусь. Учебный процесс не задался — через месяц я перевелся в Шушенское, в ПТУ-28, на пекаря. Вот здесь руки взялись за ремесло. Мастер производственного обучения смотрела на мои булки и круассаны, махала рукой на теорию и отправляла меня на практику почти каждый день. Я чувствовал тесто. Оно меня слушалось. Но улица не отпускает так просто. Общага училища. Пацаны попросили помочь пронести пакет. Я знал, что там трава, но отказать своим — значит расписаться в трусости. Сунул пакет под куртку. На вахте сидела бабушка-божий одуванчик.

— Чего несешь? — прищурилась она поверх очков.

— Наркотики, алкоголь, оружие, — отшутился я.

Она засмеялась и подняла планку турникета. А вот выходящая следом психологиня шутку не оценила. Заметила торчащий уголок пакета. Заставила выкинуть прямо на крыльце. А там курил местный участковый, живший в этой же общаге. Пакет в мусорку, рапорт на стол. Дело завели, но потом потеряли — мелочь, не приоритет. Зато руководство ПТУ ждать полицию не стало. Выписали отчисление в двадцать четыре часа.

Часть IX. Бег (Омск — Новороссийск, 2015)

Омск, 2015 год. Город встретил дождем и запахом креозота. Сюда я переехал к биологической матери. К тому времени детские обиды подернулись пылью, мы начали общаться. Я даже поверил, что она умеет любить. Поступил в Техникум Водного Транспорта. В техникуме я снова собрал своих. Группа «BZ». Одногруппники, такие же отчаянные головы. Мы написали всего один трек на всех — «Телега», но дружбу склеило намертво. Техникум я опять не закончил. Ушел в навигацию. Вода лечит лучше любого психолога. Огромная река, тяжесть штурвала, ответственность за баржу. Казалось, я нашел свою колею. Остановка на два дня в порту. Свобода душит сильнее рутины. Гулянка с ребятами. Темный переулок возле рюмочной. Воздух резко пахнет мужским дезодорантом и бедой. Сотрудники полиции работают быстро, жестко. Выворачивают карманы. Коробок травы, подкинутый ими, падает на асфальт. Когда они открывают его при понятых, картонная крышка отлетает. Большая часть веса высыпается, разлетается по ветру мелкой зеленой трухой. Меня закрывают на сутки в ИВС. Судья, посмотрев на вес, который остался на дне коробка, скучно зевнул и выписал штраф. Работу в Пароходстве пришлось оставить. Страх тюрьмы парализует. Он заставляет делать иррациональные вещи. Я дождался ночи. Собрал спортивную сумку, бросив туда самое необходимое. Вышел из дома. Без денег. Без документов. Без телефона. Выключил себя из матрицы. Пешком. Автостопом. Куда глаза глядят, лишь бы подальше от Омска.

— Тебе куда, бродяга? — спросил дальнобойщик, открывая дверь своей пыльной иномарки где-то под Тюменью.

— Лишь бы колеса крутились, — ответил я, залезая в теплое нутро кабины.

Спустя неделю дороги, грязи и случайных попутчиков, я оказался в Краснодарском крае. Новороссийск. Приют для бездомных. Запах хлорки, кислых щей и отчаяния. На третий день ко мне подошел директор заведения. Мужик с тяжелым взглядом, перебирающий четки.

— Игорян, тобой полиция интересовалась. По ориентировке ищут. Тебе бы отсюда двигать, пока не приняли. Я кивнул. Спасибо за ужин. Вышел на улицу. Конец осени на юге мерзкий, сырой. Зашел в рюмочную погреться.

— Здесь нельзя просто сидеть, — буркнула барменша, протирая стакан. Хлопнула входная дверь, впуская порыв ледяного ветра. Внутрь шагнул огромный, как медведь, мужик. Оценил обстановку мутным, но абсолютно трезвым взглядом. Посмотрел на меня, потом на барменшу.

— Он со мной, — кивнул он на меня. — Мне как обычно.

Так я познакомился с Яном. Мы выпили водки. Я рассказал ему всё. Про оперов, про пакеты, про бегство через полстрану. Он выслушал, не перебивая. Допил стопку и сказал:

— Поехали. У меня жена борщ готовит. Он привез меня в типовую панельку. Познакомил с Викой. Красивая, спокойная девушка с глазами цвета осеннего моря. Мы напились все вместе. Набрали биологическую мать.

— Мама, меня подставили. Подкинули.

— Сынок, — голос её дрожал, но в нем слышалась какая-то странная, лихорадочная радость. — Тебя ищут! Приезжай немедленно! Дают неделю, я договорилась, тебе дадут условку!

Я положил трубку. Посмотрел на Яна, потом на Вику. Вика верила в материнские сказки про условку. Она готова была ждать меня в Новороссийске. А я вдруг ясно, хрустально понял, что нас ждет минимум строгий режим. Никакой романтики правосудия. Сибирь любит ломать хребты показательно. Среди ночи мы с Яном пошли ещё за выпивкой. В пути я сказал ему, что завтра уеду. Он предлагал помощь, были связи сделать новые документы и улететь за кордон. Но я отказался. Зайдя в круглосуточный магазин, продавец отказала нам в покупке алкоголя, сославшись на пересменку базы. Ян вытащил какую-то потертую ксиву, показал ей, и она отдала бутылку даже без оплаты. До сих пор задаюсь вопросом, кто такой Ян? Помню только то, что он говорил, что он Джин. На утро Яна уже не было. А мы с Викой каким-то образом общались без слов – мысленно. Она клала руку мне на лоб, и головная боль отступала. Я собрался. Попрощался с Викой — мы еще долго переписывались потом, она ждала писем с зоны. С Яном я больше так и не общался, как будто его и не было.