Читать книгу: «Камчатка-блюз»

Name: Камчатка-блюз
Author: Игорь Мальцев
ISBN: 978-5-6052657-7-1

Шрифт:

* * *

Предисловие

На Камчатке никогда не был. Да мало ли где не был. На Мадагаскаре, например, в Антарктиде, например, не был. Читал, разумеется, и про Мадагаскар, и про Антарктиду, раз на язык подвернулись, или про ту же Камчатку до недавнего времени, фильмы смотрел, но ведь это никак не отражалось на отношении к собственному непосещению означенных территорий. Ну не был и не был. А вот теперь с Камчаткой не так. И это «теперь» наступило по прочтении книги Игоря Мальцева. Теперь Камчатка – личное что-то. Жаль, что так у меня получилось: до седых волос дожил, а не побывал на Камчатке. И маловероятно, что теперь побываю. То, что мы с Камчаткой размежевались по жизни (по моей жизни), это, что ли, изъян судьбы. Есть ощущение такое.

Потому что написано зажигательно, вот почему. Не просто увлеченно, а именно зажигательно. Чего нельзя не почувствовать – с первых же фраз: как-то сходу – со всем своим читательским воодушевлением – подчиняешься авторской воле, попадаешь под власть этого уверенного говорения, каким бы себя ни знал скептиком, ни мнил всезнайкой. Об этом читатель предупрежден в самом начале: Камчаткой можно заболеть. Тысячи приехавших ненадолго остаются там на годы, если не навсегда, – Камчатка захватывает, не отпускает. Не факт, что читатель уже приобретает билет; фокус в другом. Вся эта книга о далекой Камчатке, сама как Камчатка, способна на то же – не отпускать. Она не обязана нравиться всем, как и любая другая книга, но мне трудно представить иммунитет, способный побороть эту заразительность, низвести ее до простого читательского равнодушия. Кто считает иначе (читает иначе) – пожалуйста: книга предъявлена.

И она – о людях.

Вулканы, сказочный ландшафт, флора, фауна, океан… Но главное – она о людях.

«Какие же они крутые».

А вулканы – это прекрасно. Прекрасен белоплечий орлан. Прекрасна каменная береза. «То есть на Камчатке есть буквально все. Да еще и собственная минеральная вода. Это просто фантастическая страна». Эпитет «фантастическая» нередко появляется в тексте.

«Северные летчики – это отдельная фантастическая каста людей».

Потому что книга о людях. О фантастических людях на фантастической земле.

«…мелкие тут не выживают. В любом смысле».

Постараюсь обобщить (неизбежно огрубляя): эта книга о подлинности человеческих отношений. Мне кажется, так.

По крайней мере, это важная, если не главная тема.

Наверное, чтобы обрести такой взгляд, надо однажды уехать, поскитаться по свету, пожить в непохожих местах.

Вряд ли ностальгия верное слово, отвечающее настроению рассказчика (тут другое что-то), но читатель, и не обязательно возрастной, взрослый, способен испытать ее сам, ностальгию по чему-то в человеческих отношениях утраченному – здесь, у нас, в краях своего обитания, не на Камчатке. В этом смысле книга еще и о нас, здешних, не камчатских, хотя в ней вроде бы прямо нет ничего об этом. Но не сравнивать невозможно.

Автор как таковой, он чем занят? Вообще говоря, выступает, работа у него такая – выступать, говорить, высказываться. Читатель – при сём; и понятное дело, присутствует молча – будь он хоть трижды имплицитный. Только в данном случае, взять конкретно читателя, что ему текст? – а то: для него общение с этой книгой – встреча двух собеседников. Правда же, так и подмывает вставить слово. Согласиться, возразить, изумиться вслух, о своем вспомнить: «А у нас…»

И рисунки. Авторские. В чем-то они документальнее фотографий (да простится мне сравнительная степень). Это свидетельства. Настроения, любви, памяти, знания. Своего, личного… Поясняющий текст беглыми буквами так же на них органично смотрится, как, рискну предположить, автору за рисованием слышится музыка – а может быть, и за изречением всего развернутого монолога. Надо ли отмечать музыкальность этого повествования? Что значит музыка в жизни Игоря Мальцева, ясно из текста. И литература. И кстати – кино (повествует он кинематографически зримо, будоража наше воображение) – но тут мы вообще должны заглянуть за рамки «Камчатки-блюз»: Игорь Мальцев – великий знаток мирового кинематографа – статьи, обзоры, книга «Видеодром», одно именный канал… Кто не знает, Мальцев – много чего. Независимый – и в самом буквальном значении слова – журналистская репутация Мальцева. Про независимость читатель «Камчатки-блюз» поймет сразу. Если он не знал до этого, кто есть автор. Да чего тут – интернет под рукой. Но если не знал, может, и не надо спешить – оставьте на потом узнавание. Образ автора раскроется в тексте объемно и непринужденно, и ярче всего в интонации – в силу, опять же, раскованности. И в меру того, что это не о себе на Камчатке, но – о Камчатке, о людях Камчатки – через себя.

Я вот об этом как раз. Устаешь от «объективности» и на нее претензий. Хочется, знаете ли, «субъективного», человеческого. Чтобы кто рассказал о предмете – как видит сам его, что думает сам о нем. Здорово, что Памук написал о родном Стамбуле. Многим пример, да не у всех получится (слух, взгляд, мысль, язык…). Здорово, что Мальцев написал о Севере, о Камчатке. О своем Севере, о своей Камчатке.

Есть в книге по частному поводу, но и по всему не поспоришь:

«Просто надо уметь смотреть».

Сергей Носов

* * *

Моей большой и талантливой семье.
Маше, Даниле, Федору, Владимиру, Маргарите, Маше Мл., Марине Анатольевне, Ольге Игоревне и, конечно, маме

Есть люди, которые не уверены, что они бросили, например, курить. Они могут этим гордиться десяток лет, все рассказывать, какие они герои. Но стараются не смотреть фильмов, где курят. Запрещают при них курить другим. А все потому, что они не уверены в себе. Они просто боятся сорваться.

Я вот точно так же стараюсь не думать про Север. Стараюсь, чтобы он мне не снился больше никогда.

И тут жена едет в Мурманск ставить спектакль. Никогда не был в Мурманске. Это, похоже, такой же Петропавловск-Камчатский, только лет двадцать назад и без вулканов. Ну что за город без вулканов? Как можно спокойно засыпать в городе, где тебя не охраняют вулканы?

И вот мы летим из Питера: всего-то час сорок пять. Самолет битком, какие-то иностранцы, и не только китайцы, но и японцы. Откуда тут японцы? Зачем им на Север? Как они в Питер-то попали? «Это не настоящий Север, – успокаиваю я сам себя. – Настоящий, он там: в сторону, где встает солнце, и лететь не полтора часа, а девять. Это Север-лайт, он не опасен для завязавших аддиктов. Он с двойным угольным фильтром и без кофеина».

И тут самолет ныряет под вату и начинает долгий заход на посадку на небольшой высоте.

Это была ошибка – смотреть в иллюминатор. Снег, тундра, лес, плавные холмы. Да, это именно то, что способно пробить любую психологическую защиту. Понятно, что если лететь над гигантской страной Россией, то это тоже будет снег, лес, холмы разной высоты – бесконечно. Но каждый регион будет уникальным, и если ты хоть раз где-то жил, то узнаешь свой снег, свой лес, свои холмы – с любой высоты.

И запах. Запах Севера.

Он пробивается даже сквозь иллюминатор. И тут ты заново начинаешь понимать, почему лучше даже не думать про Камчатку. Потому что только дай слабину – и ты опять попался.

Я долго инструктировал жену перед тем, как отправил ее в мурманский театр: ты едешь просто работать, общаться с людьми, ставить спектакль. Ты увидишь, что люди там совсем другие. Это очень хорошо. Но как только сделаешь работу, собираешь чемодан и в тот же день – домой в Питер. Никаких «а давайте что-нибудь еще поставим» и «а давайте вы подумаете насчет детского спектакля на Новый год». Ответ может быть только один: чемодан – аэропорт – Пулково. Потому что каждый день, проведенный на Севере, Север смотрит в тебя. Он окружает тебя, он проникает в легкие и в венозную кровь. И в артериальную – тоже. Образцы волос тоже покажут наличие частиц Севера. И анализ ногтей тоже определит тебя как начинающего северянина.

Стоит чуть зазеваться, и полгода «просто так посмотреть, поработать» вдруг обернутся всей жизнью, и ты вдруг поймешь, что прошло и десять, и двадцать, и сорок лет. И они пролетели тут, на Севере. И вот уже бац! – северная пенсия.

Я видел не одного и не сто таких людей, а тысячи и тысячи. Они попадали сюда с родителями, они приезжали сюда «на сезон», они приезжали сюда «подзаработать» и вернуться в свой Тирасполь к яблоням. Они приезжали сюда служить срочную службу и собирались в дембельской форме с белыми шнурами и аксельбантами вернуться к старушке-маме, которая совсем не старушка. И никто из них не смог отсюда уехать никогда.

Я знаю, о чем говорю.

Я сам такой. Я с Камчатки.

* * *

Писать про Камчатку можно несколькими принципиально разными способами. Один – сугубо профессиональный: это когда ты работаешь в местной газете. Тогда тебе просто приходится о ней писать, причем обо всем подряд – от рекордных уловов до успехов ЖКХ по части мусора. «Глядя на то, как кавалер ордена Ленина Мария Ивановна ловко управляется с потоком краба на конвейере, понимаешь: „Да, этого у нее не отнять“».

Но, конечно, всем профи хотелось бы писать «отчерки» на всю полосу про красоты далеких территорий. Самый шик – добраться, например, до Аянки, а это что-то вроде девятисот километров. Тогда командировка станет практически отпуском, недоступным для простых смертных ни за какие деньги. Потому что Аянка – это поселок уже почти на границе с Чукоткой, и никаких дорог, естественно, нет. Вот это для пишущих – просто работа мечты.

В таких опусах можно было написать «олени весело бежали на забойный пункт», и почти никто не смеялся. Газет было немного – обкомовские «Камчатский комсомолец», «Камчатская правда», «Рыбак Камчатки» да «Тихоокеанская вахта» (Камчатской флотилии). И это все отдельная история.

Второй способ писать про Камчатку – когда с нее уже уехал давным-давно, а она не отпускает. Этим грешит «образованный класс» Камчатки – сотрудники институтов, например, Института вулканологии и сейсмологии. И ТИНРО? И ТИНРО…

И я их понимаю: когда после фантастической, хотя и очень нелегкой жизни среди вулканов и медведей ты опять высаживаешься в родной Ленинград/ Санкт-Петербург, который живет своей прекрасной жизнью от котлетной и рюмочной до Растрелли и Гаккеля, ты можешь взорваться изнутри, как глубоководная рыба, которую вытащили из Марианской впадины на палубу.

Когда организм вскипает от азота, мои друзья-вулканологи из чувства самосохранения пишут книжки-воспоминания. Я видел произведения какого-то геофизика, которого Камчатка не смогла оставить даже в таком совсем не камчатском месте, как Калифорния, – все пишет и пишет, вспоминает и вспоминает. А я знаю почему. Потому что если сесть на песок на Венис-Бич в Лос-Анджелесе, у тихоокеанского прибоя, и хорошо присмотреться, то ровно напротив тебя, через океан, – будет Петропавловск-Камчатский. И от этого никуда не деться.

Перед авторами всегда встает дилемма. Можно посвятить свой текст полностью описаниям природы. Ведь одни только названия вулканов можно катать на языке, как камушки, половину книги: Кихпиныч, Тунупилянум, Иктунуп, Айнелькан, Кахтана, Тильмыг, Кайленэй, Хувхойтун, Кевенэйтунуп, Ука, Ульванэй, Алнгей, Киненин… И это я только начал. Там еще сотня наберется.

С таким же успехом можно писать книгу про Шотландию – просто перечнем гэльских названий местного виски. Очень похоже на названия камчатских вулканов: Кининви, Отруск, Ардбег, Туллибардин – там наберется еще сто двадцать штук.

А еще всю жизнь можно писать про белоплечего орлана, потому что это редкая, уязвимая огромная птица, и жизнь ее нелегка. Про камчатского медведя – тем более. Хоть и страшновато. Но давно уже нет среди нас Пришвина и Бианки, а также Мамина-Сибиряка-Соколова-Микитова. Кто поднимет их знамя? Да никто.

Тогда остается жанр анекдота. В старом, конечно, значении. Как его понимал Дидро, хоть это и не камчатский автор. И дней минувших анекдоты от Ромула до наших дней хранил он в памяти своей. И далее по тексту А. С. Пушкина, которому чуть-чуть не хватило времени, чтобы дописать статью о Камчатке (тридцать семь с половиной страниц в академическом собрании поэта – «Заметки при чтении „Описания земли Камчатки“ С. П. Крашенинникова»). А вы думали, это Цой?

Действительно, жизнь в таком месте подразумевает постоянную борьбу – с погодой, с брожением тектонических плит, с океаном, с неустроенностью, с временщиками, дураками и прочей фауной. И каждый конфликт – источник драматургического осмысления, то есть по факту – анекдот.

Конечно, на Камчатке есть тайный культ старых авторов, которые не писали ничего лишнего из-за отсутствия интернетов и благодаря хорошему образованию – Карл фон Дитмар, Степан Крашенинников, Василий Головнин, Геннадий Невельской, Николай Мономахов и даже Борис Пийп. Это были великие авторы. Без самолюбования, все по делу: дошел, открыл, зафиксировал «одна им от медведей, но и то не всегдашняя обида, что отнимают они у баб собранные ягоды», ушел. Или не ушел. Как Беринг. А на острове Медный, оказывается, есть медь.

Когда-то у меня была мечта – найти в амстердамских-лондонских антикварных лавках еще то, самое первое издание книги Крашенинникова, ну хоть какое-нибудь из них – начиная с первого английского 1755 года. Или хотя бы вырезанную из томика гравюру типа «Внутреннее строение зимней камчатской юрты и как женщины сидя по парам в разных трудах упражняются». Потратил на поиски годы, но нет. Что угодно есть, а Крашенинникова нет. Где вы, женщины, сидящие по парам?

И тут совсем недавно осенило: такие территории, как Дальний Восток, Крайний Север, Камчатка, – это все неописуемое в прямом смысле слова – сколько ни пиши, все равно все не опишешь. Чехов это понял довольно быстро на Сахалине и остановился на человеческом. Ну, хорошо, на каторжном. Русская интеллигенция всегда умела найти все самое доброе и вечное в своей стране и написать «Записки из мертвого дома» или «Сибирь и каторга». Но все равно же это про людей, с элементами правозащиты, а не про багульник, который на сопках растет, кедры вонзаются в небо, спасибо, дядя Шаинский – слова Морозова. Исполняет ВИА «Самоцветы». А ведь есть люди, которые считают багульник ядовитым.

И вот эта неописуемая природа и жизнь между прибоем и лавой обрушивается на плечи человека и начинает его ковать на свой лад. Соблазном и шантажом, угрозой смерти и обещаниями бесконечной красоты, крабом и тигром, помахивая мыслями о «материке», куда все когда-нибудь вернутся и наконец заживут по-настоящему. А потом оказывается, что по-настоящему – это было здесь и только здесь. А все остальное – банальное существование. Возраст дожития – для тех, кто оставил и все-таки уехал, не дожидаясь места на самом неуютном кладбище мира – Халактырском.

Оказывается, единственное, что можно здесь описать хотя бы со вторым классом точности (как в обработке металлов), это люди, которые жили и живут здесь. Когда они рядом, ты не замечаешь в них ничего особенного: ну, да, каждый по-своему интересный. А потом, когда или ты уехал, или они ушли, понимаешь, какие же потрясающие они были, удивительные, талантливые, масштабные – безграничные на полную катушку. Потому что мелкие тут не выживают. В любом смысле.

Ежели тут человек ненароком оказался гнидой, у него резко повышается риск замерзнуть в пургу. Ну заблудился, кричал – не услышали. Засыпало снежком, спи спокойно.

Или как на пароходе. Вот гнилой человек оказался, пока все пашут четыре через четыре или шесть через шесть, машина – консервный цех, промысловая палуба, траловая доска. Десять центнеров улов. А человек вдруг гнилой. Так он рано или поздно поскользнется, за борт свалится. Может, и кричал что – никто не услышал. Пока команда «человек за бортом», пока пароход опишет круг – «лево на борт» или «право на борт», а вода плюс ноль. Больше двух минут продержаться невозможно. Упс, какая незадача.

Просто на Севере надо жить так, чтобы ненароком не поскользнуться в одиночку с парохода, на котором сто человек, включая мотористов и библиотекаршу. Не забыть буфетчицу, но о ней обычно всегда помнит старший помощник. И чем дольше промысловый рейс, тем больше помнит.

Как попадали/-ют на Камчатку? Самолетом. Раньше – еще и пароходом. Извините за профессиональный жаргон – когда ходишь в море, привыкаешь все виды судов называть пароходом. Или «корытом» – независимо от стати, размера и вида энергетической установки. Мне даже больше нравится «корыто» – в этом слове много нежности и любви.

Парохода было два, и носили они гордые названия «Советский Союз» и «Русь». На самом деле это были Albert Ballin и Cordillera c гамбургской верфи Blohm & Voss. Ну а что? Имеем право. Право победителей. Правда, «Кордильеру» пришлось поднимать со дна, потому что ее утопили американцы в Польше. Альберт Баллин был евреем, поэтому судно с его именем маркетологи в черной униформе переименовали в Hansa. Под этим титулом пароход и подорвался на мине. Его тоже достали со дна, и Hansa стала «Советским Союзом».

Зато в 50-е линия Петропавловск – Владивосток получила два шикарных парохода с убранством в стиле ар-деко и даже внутренним бассейном. С войны прошло всего двенадцать лет. Кто воевал – имеет право у тихой речки отдохнуть. И пройти по главной лестнице, достойной самого «Титаника».

Мне очень жаль поколений, которые никогда больше не увидят настоящий судовой шик ар-деко в реальности. Только в глупых и не очень американских блокбастерах или, в лучшем случае, пластиковое нечто на огромных нелепых круизных пароходах, где спасательных средств в два раза меньше, чем пассажиров-туристов.

Если строго технически – «Советский Союз» был паротурбоходом, и до Петропавловска из Владивостока он шел восемьдесят четыре часа. Всего. Хотя, конечно, бассейн внутри – довольно противоречивая забава. Немножко клаустрофобично. Во всяком случае, в детстве мне именно так и ощущалось. Всегда чувствую себя лучше на палубе, чем под ней.

Но касаемо «Советского Союза».

Есть такая штука на море, как магия имени. В море вообще – сплошная магия, но тут отдельно. Был ли Альберт Баллин хорошим человеком? Нет. Это он придумал для своей гамбургской пароходной компании отправлять евреев-эмигрантов в трюмах грузовых пароходов в Америку за полный билет в нечеловеческих условиях. Судно с его именем было обречено так или иначе. Хоть потом оно стало «Ганзой», то есть налицо отсыл к Ганзейскому союзу городов, куда входил даже Великий Новгород… Ну какой, к черту, союз городов при Гитлере? Он оккупировал Новгород уже в 1941 году. «Ганза» избежала судьбы «Вильгельма Густлоффа» только потому, что у нее заглох главный двигатель и подводник Маринеску до нее не добрался в тот день. Но все равно ее отправили на дно летчики в Свиноусцье-Швайнемюнде. Он же «Свиная пасть».

Когда решили в 1980-м покончить с лайнером «Советский Союз», то поняли – есть проблемка. «Советский Союз» невозможно продать. «Советский Союз» невозможно пустить на металлолом. «Советский Союз» невозможно разрезать на куски. Во всяком случае, в 80-е люди еще верили, что это так.

«Продан „Советский Союз“!» – таких заголовков не могло появиться в советской прессе никак, но люди между собой именно так бы и говорили. «Ну, что, брат, пустили наш „Советский Союз“ на металлолом». Потому что этот лайнер был для камчатских неколебимым свидетельством того, что они живут не на острове и большая страна вот она – всего восемьдесят четыре часа хода.

Дальневосточное пароходство трусливо переименовало его в «Тобольск» и продало его на металлолом. Резали его на куски уже в Гонконге.

С чего они взяли, что «Советский Союз» резать нельзя, а «Тобольск» – можно, не очень понятно. Наверное, потому что Тобольск далеко – и от Москвы, и от Владивостока, и никто из местных не увидит ненужного символизма. И не будет ворчать.

* * *

Но нет, это был не пароход. Это был ночной рейс самолетом Ил–18 из Владивостока до аэропорта Елизово.

Сначала на шлюпке через канал, который отделяет остров Елена от Русского острова. Сейчас, когда Русский весь такой модный, с мостом и кампусом, трудно поверить, что на самом деле острова там два.

Остров Елена был местом, где стояла секретная часть морской радиоразведки моего отца. И она была некоторым образом изолирована.

В этом нет никакого уже секрета. Скорее всего. Потому что достаточно посмотреть спутниковые снимки на всех гуглах, чтобы увидеть, что там ничего уже нет – только остов дома, где мы жили, фундамент технического здания, где все служили и несли вахту. Ничего. Наверное, с тех самых лет, когда министр Козырев, ныне гражданин США, целовался с этими самими США взасос и делал все, что они велели, дабы выдернуть все зубы «советскому дракону». И выдернули.

Но остров Елена – это такая копна зелени в океане (технически, конечно, в заливе, но «океан» звучит гораздо круче, привет, старик Хэм). Склоны резко срываются к воде, и почти весь остров опоясан довольно каменистым узким пляжем. Там мы учились плавать раньше, чем читать.

Я не знаю, как сейчас, но тогда, в 60-е, бухты и острова вокруг Владивостока – это было естественное буйство гастрономии. Иногда в магазинах не было хлеба, почти всегда не было мяса. Но местные не слишком жаловались. Потому что все ловили еду себе сами, а картошка росла в огороде. Что может быть лучше трепангов с картошкой? Говорят, сейчас есть банды по нелегальному вылову трепанга. Охотно верю. Но тогда все ловили столько, сколько нужно на ужин. И государству не было до этого дела. Странно предъявлять гражданам претензии, что они сами себя пытаются прокормить, если не можешь обеспечить их мясом или, скажем, хлебом. Мы же помним хрущевский 61-й год. Это вы не помните, а мы – помним. Бесплатно и без регистрации на нашем сайте.

Мы выходили недалеко на лодке, отец доставал со дна трепанга, которого смешно называют «морской огурец». Это такое небольшое создание, живущее и передвигающееся по принципу реактивного истребителя типа Миг–15, только медленней. А еще у него мягкие шипы. Ах, да: он же, по науке, из иглокожих. Иглокожие лежат на шлюпочной банке и, пока мы идем домой, они из круглых упругих ракет превращаются в плоские кусочки морской плоти. Дома с ними надо еще что-то делать – чистить, желательно в чем-то мариновать, нарезать на ломти, как «Тобольск» в Гонконге, но об этом лучше спросить мою маму. Я помню только конечный результат в виде картошки с необычными грибами. Но вот что странно – я с тех пор ни разу нигде не пробовал трепанга.

Трепанга или трепангов? Гребешков или гребешка? Креветок или креветку? Это старая филологическая задача. Причем в разных языках. Как показывает практика, по употреблению shrimp или shrimps можно определить не только образование человека, но и цвет его кожи.

Ну, в общем, если ты идешь нырять за самым вкусным, что есть в заливе Петра Великого и в бухте Золотого Рога, и даже в Босфоре Восточном, то ты точно идешь за гребешком в единственном числе. Независимо от того, сколько именно зверей ты смог поднять со дна.

В ловле гребешка есть что-то от языческого праздника. Они водились тогда как-то совсем неглубоко, так что пятилетний ребенок мог донырнуть. При этом на пляже уже разведен костер, и он догорает, остаются угли и вообще уже скоро надо идти домой. Но тут достается ножик, и лезвием проводится между створок. Туда можно даже кинуть соли и перца, и раковина ставится на угли.

Через некоторое время гребешку становится не по себе, и он распахивается. Потом – обратно закрывается. Еще чуть-чуть, и все хлипкие внутренности вокруг главного мускула обгорают, и его можно и нужно есть. Такой гребешок даже вкусней камчатского краба, вкусней омара и главное – гораздо вкусней, чем то, что вам подают в ресторанах за дикие по местным меркам деньги. В любой стране и в любом городе.

Для тех, кто не углублялся в тему, сообщим, что гребешок бывает разных видов, причем этих видов штук двести. Тот, что во Владивостоке, – это гребешок Свифта. Есть еще Магелланов гребешок. А то, что едят в Европе, называется гребешок св. Якова. Того самого, что лежит в городе Сантьяго-де-Компостела. Говорят, гребешки вынесли святого Якова из моря и спасли его от неминуемой смерти. Я не знаю, как они это сделали – ведь у них нет ни ног, ни щупалец, и движутся они, как многие морские создания, на реактивной тяге. Не доверяя мифам и легендам католиков, поехал в Компостельский собор, посмотрел: точно выносят, как спасатели на руках, только без рук. Чудны дела твои, Господи.

Но минутка Паустовского/Бианки в разделе «Дальний Восток собственным ртом без вилки и ложки» закончена. Более того, костер догорел, солнце садится, пустые раковины брошены обратно в море, надо домой, через неделю первый раз в первый класс. Вообще-то надо было предупреждать детей – какая гадость эти хризантемы и пионы на школьной линейке 1 сентября. Хотя, может быть, вот этот невыносимый запах и предупреждает, что впереди у тебя десять лет какой-то каторги. И никакой Чехов за вас не заступится жгучим глаголом.

Но мне вот интересно – а сейчас детей отпускают одних на целый день на море? Самих. Без присмотра.

Это как вообще? Я своих не отпускал. И внуков не отпущу. И даже, наверное, правнуков.

А вдруг на них нападут медведки?

Вы будете смеяться, но медведка – это одно из названий креветки во Владивостоке. На вид – диковатое создание. Да просто жуть, если честно.

Вообще непонятно, что и как влияет на детскую психику. Ведь на Русском острове были и зима, и снег. Более того – лед был такой, что можно было с мамой дойти пешком от Елены до Эгершельда. А в памяти это навсегда зеленый теплый остров с обрывами до моря, где вечно волна, в которой можно купаться. Я не знаю, как это работает. Почему это снится годами и десятилетиями. Сдается, что на Дальнем Востоке множество мест, которые потом снятся детям, даже если они уже взрослые, да и не живут там давно и уехали учиться в Питер на инженера-технолога химической промышленности.

Но ведь это лучше, чем всю жизнь носить в себе картинку с двором-колодцем, над которым реет мутное небо?

Так можно скатиться до вульгарного социал-дарвинизма, но бытие все же определяет сознание. Если в детстве смотришь с сопки Крестовой на бухту Золотой Рог, на Амурский залив, на пролив Босфор Восточный, а теперь еще и на два моста, Золотой и Русский, смотришь не потому что ты турист, а просто потому что проходил мимо, потому что ты тут живешь, – вырастешь совсем другим человеком. С другим чувством масштаба и глубины. Тот самый случай, когда бескрайняя природа воспитывает себе совсем другую породу людей. Пардон за слово «порода». «А не махнуть ли нам завтра на остров Аскольд? Или на Путятин? А, может быть, в бухту Патрокл?»

Вы слышите магию топонимики?

Но вот какая странность: в таком возрасте совсем не запоминаешь людей. Наверное, ребенок воспринимает все очень физиологично – свет, звук, запах, море, гребешок, трепанг. И, естественно, не понимает значимость тех или иных людей в том месте, где ему довелось жить. А ведь Владивосток – бесконечный конвейер выдающихся, умных, парадоксальных, мультиталантливых, влиятельных в масштабе всей страны людей. Они все потом ворвались в мою жизнь, но значительно позже – Немцов, Лагута, Мамонтов, Сунгоркин – их полно, приморских, без которых Москва была бы совсем другой.

А вы знаете, что дальневосточники так или иначе в Москве образуют довольно сплоченную общность? Более того – мы узнаем друг друга по взгляду, по глазам. Но я вам не скажу, как. Это секрет. Если расскажу, то мне придется вас заточить на острове Елена, как Наполеона. С гребешком св. Якова.

* * *

В общем, Камчатка была неизбежна.

Шлюпка, катер ПСК, машина, Ил–18, ночь, Елизово.

Как определить московского диктора? Он/она говорит Ели́зово и Милько́во, в то время как камчатские говорят Елизово на букву Е и Мильково на букву И.

Откуда тебе знать, что такое Камчатка, если ты никогда в жизни – пока еще очень короткой жизни – ее не видел, а видел только зеленые острова в океане? И к тому же проспал всю дорогу до нового дома? И вот рано утром ты просыпаешься и идешь к двери на улицу.

Все знают сказки про то, что в каком-то доме есть дверь, откуда можно выйти в какой-то другой мир – то ли маленькая зеленая дверь в стене, то ли просто дверца шкафа, открыл – и улетел. Я знаю, откуда берутся такие сказки. Открываешь дверь домика на четыре офицерские семьи – и все.

Под ногами хрустит ледяная корка, а ты поднимаешь глаза, и вот перед тобой стоят три огромных вулкана – близко-близко, красные, потому что рассвет. И над ними совсем другое небо, чем над Владивостоком. И похоже, что это сразу космос, а не просто небо.

Не надо хихикать – я про космос уже тогда все знал. Мне папа рассказывал, когда мы ходили по пятницам из бани (четверг – личный состав, пятница – офицеры, суббота – женщины). Но после того как я узнал, что вот эти звезды, которые светят, может быть, давно уже не светят и вообще умерли, и свет теперь идет сам по себе через вселенную, – это было настолько страшно и тоскливо, что дальнейшее наблюдение за космосом давалось с большим напрягом.

Простите, мой уважаемый пра-дядюшка Николай Сергеевич, построивший Крымскую обсерваторию, извините. Не нужен человеку космос, не нужны человеку звезды, потому что даже мысль о них – это ужас. Никто не обещал, что природа создана для человека, она вообще-то совершенно враждебна человеку. Перпендикулярна. Тупо выжить среди всей этой природы – уже нетривиальная задача. Но ведь люди, которые пробуют, и пытаются, и иногда даже побеждают. Хотя бы ненадолго. Я потом расскажу о таких, точней – о таком.

Я же говорю – берегите психику ваших детей. Тоскливей мертвых звезд – только степь, полная ковыля, по пути от Владивостока до Уссурийска.

Меня, кстати, недавно спросил вполне взрослый и образованный человек – что такое ковыль. Ну как что – такое серебристое растение с тонкими колосками. Целое поле смертной плоской тоски до горизонта. Ковыла и тырса. И нет, перед фанатами степей извиняться не буду, да, даже перед Буниным с Кольцовым не буду, ковылем густым степь белеется. Пусть белеется сколько хочет. Если ты ничего, кроме степи, не видал, то про вулканы не поймешь никогда.

Вулканы перед глазами с утра пораньше это, наоборот, – праздник. Это театр, кулиса, геологическая катастрофа и единственная стена дома, где можно прожить всю жизнь и ни разу не почувствовать себя незащищенным.

Проблема одна: эта картина – красных вулканов на заре, буквально у твоего порога – выжигается на сетчатке глаза, на зрительном нерве и в той части мозга, которая отвечает за картины с вулканами. Ее не стереть и не забыть.

Я хоть сейчас могу нарисовать все, как это выглядит. В любом стиле – могу под Каспара Давида Фридриха (тяжело), под Архипа Куинджи (тоже надо повозиться, имитируя гладкий мазок), под Миро (уже легче). Ладно – обойдемся стилизацией под Малевича. Проще некуда. Тогда это будет слева направо две пирамиды, одна из них, скорей, трапеция – Корякский и Авачинский и один купол – Козельский. Берем кадмий красный и одну-единственную кисть жесткую синтетическую. Готово.

Но картинка будет пахнуть кадмием и льняным маслом. Она никогда не будет пахнуть ноябрьским утром, кедрачом, сухой травой подо льдом, пустой коптильней для рыбы и самой красивой из трапеций – вулканом Авача.

У Авачи есть сестра.

Как-то попалась мне на глаза фотография – будто бы американские истребители F–4, они же «Фантом», летят над Авачей. Только это была гора Фудзи. Вот просто вылитая Авача. И даже у Хокусая и Казаматцу Сиро на деревянных гравюрах – вылитая. Прям удивительно. Я потом специально поехал посмотреть ее вживую. Так нет – вообще совсем другая гора. А если смотреть из центра Токио, то и не Авача вовсе, а скорей вулкан Корякский. Так что бог с ней, с Фудзиямой.

Вот только совсем недавно я задумался о том, что в школу мы пошли спустя ровно двадцать лет после войны. То есть на самом деле – всего ничего. Тут то и дело медийные кампании и частные всхлипывания – кто чего украл тридцать лет назад, и битва такая, словно это было только вчера. А для 1965-го война – это всего двадцать лет. Тут можно много чему удивляться, но больше всего удивляюсь тому факту – что мы уже тогда знали F–4 Phantom от Макдоннелла-Дугласа. А немецкие самолеты – машины страшного врага, который вот только-только был побежден, – нет. Мессершмитт? Что?

Есть у меня теория. Вот идешь из дома в клуб, где библиотека, а в библиотеке работает мама. И проходишь обязательно мимо матросского кубрика – не дай бог назвать это казармой. Это у вас, у сапогов, «казарма»; у нас – кубрик. А оттуда несется песня под гитару «Мой „Фантом“ стрелою быстрой в небе голубом и чистом с ревом набирает высоту». Товарищи моряки проводят личное время культурно, при помощи музыки и пения. Может, оттуда мы и знали, что такое F–4 – «Фантом».

А скорей всего – потому что часть наших отцов регистрировала выходы авианосцев c военно-морской базы США, Йокосука, Йокогама. Взлеты, переговоры, посадки – всю активность совсем недалеко от наших границ. Потому что Дальний Восток, Север – это все и всегда было прежде всего про границу. И только потом про амурского тигра и лосося с крабом. Седьмой флот, все дела – даже название «Мидуэй» нам о чем-то говорит. А «Мой „Фантом“ стрелою быстрой в небе голубом и чистом» – это чистая апроприация от обратного. На вахте мы эти ваши «Фантомы» прослушиваем, а в свободное время про него поем в народной дворовой песне в кубрике. Дальний Восток – плавильный котел народов и культур. А мы что хотим, то и сплавляем. Только подноси. Имеем право. Мы тут живем.

Если уж начинать рисовать. Я помню даже, как именно стояли дома в нашей новой воинской части радиоэлектронной борьбы. Что тоже не является больше секретом – спросите Шеварднадзе, зачем он их всех убил. А также судьбы и труд тысяч моряков и офицеров, которые служили в местах, где люди стараются вообще не жить – от Североморска и Большого Камня до Петропавловска–50 и поселка Ключи.

Все воинские части в таких местах были построены примерно одинаково. Одна половина – это все, что нужно для службы: от свинарника (вежливое название «хозчасть») до котельной, плюс клуб с киноустановкой и библиотекой, ну и казарма. А другая – жилая и, конечно, футбольное поле без травы. Улиц как таковых не было и быть не могло. По-моему, почтовый адрес на всех был один. Вообще на всех.

Зато дома все как-то назывались, обычно по фамилии какой-нибудь офицерской семьи. И только два дома назывались по цвету стен – Белый и Розовый, и были они больше двух этажей в высоту.

С этажами на Камчатке надо поаккуратней. А то будет, как в ноябре 1971 года, когда некоторые выпрыгивали из окон. Но это было в Петропавловске, а он далеко. Моряки на суше из окон не выпрыгивают. А на море нет окон. Там иллюминаторы.

И вот в том самом Белом доме было положено начало коллекции удивительных людей. Людей, которые возможны только на Севере и Дальнем Востоке. Они или воспитаны Севером, или их притягивает Север – как раз потому что они северного масштаба личности. Будучи совсем юным, я поначалу даже не понял, с чем, то есть с кем, столкнулся.

Причем приходят такие люди в твою жизнь как бы совершенно случайно. Как в плохо закрытую дверь – практически бесшумно.

В таких северных частях и гарнизонах есть начальные школы. Так как школьников на пять классов не хватает (в первом три человека, во втором – один, в третьем примерно так же), то все дети занимаются в одной комнате, максимум в двух. Да, в этом есть что-то от картины Маковского 1883 года. Но у господина художника это немножко обличение царского строя, а у нас довольно весело.

И была у нас учительница Гертруда Глебовна. Как вы понимаете, такое имя сначала трудно выучить, а потом невозможно забыть. А еще она была нашей соседкой в Белом доме. Поэтому она и делилась с нами кое-какими сведениями о себе.

Ее девичья фамилия была Травина. А стало быть, ее отцом был Глеб Травин.

Людям, которые требуют себе велодорожек, латте и никогда не спешиваются на «зебре»: что вы можете знать про Глеба Леонидовича Травина?

Глеб Травин не ездил по велодорожкам от заботливого мэра. Глеб Травин – это как раз идеальный пример титана, достойного северной природы. А еще того времени, когда свершился великий выброс человеческой энергии. Вот видели, как извергается Ключевская сопка с облаком на десять километров в небо? Не видели. Ну, что-то типа того, только в масштабе целой страны.

Можно считать его нашим, камчатским, хоть и был он из Пскова. Но уже к концу 20-х (тех 20-х, не этих) он был в Петропавловске на коммунальной электростанции, пока она строилась, и стал на ней электриком. Электричество – модная, яркая тема для эпохи ар-деко. Для Камчатки вдвойне важная тема – ведь до сих пор электросеть Камчатки никак не связна с энергосистемой страны. Ну так, для справки.

Но у электрика Травина была мечта. Похоже, затея состояла в том, что провести как можно больше времени без электричества. Да вообще безо всего. Травин хотел совершить кругосветное путешествие на велосипеде. Но советская власть не очень повелась на эту идею. И тогда Травин решил проехать вдоль границ СССР. Один. Без вертолетов МЧС и страховки.

Удивительно мудро повело себя камчатское начальство – оно решило поддержать идею молодого физкультурника. Горисполком специально для него заказал настоящий американский байк, хотя, конечно, их тогда так не называли. Новенький «Принстон–404» цвета пролетарской революции. Через некое акционерное общество.

Вот современный человек, если вдруг решил прокатиться на велосипеде не то чтобы по всему Северу страны, а, например, из Москвы в Нижний Новгород, как он подготовится к путешествию? Ума не приложу. Пластиковую карту, воды немного и что еще? Рюкзак с фотоаппаратом или можно обойтись смартфоном?

Глеб Травин купил на свою зарплату электрика камеру Kodak. Нигде не сказано, как именно можно было купить американский фотоаппарат в 1928 году, сидя на Камчатке, но мы вообще многого не знаем про то, что происходило в таких местах в 20-е годы.

А еще в дорогу Глеб собрал: три килограмма галет, кило шоколада неустановленного производителя, лекарства, инструменты и одежду разную. Оружия при нем не было.

То есть вот человек собрал все, что нужно, чтобы покорить тысячи и тысячи километров бездорожья. Да, еще была «регистрационная книжка».

Интересно, а сейчас есть такое понятие «галеты»? Оказывается, есть.

Еще раз перечитал, что с собой взял Травин. Кажется, он был очень смелый человек. А еще не чуждый символизма: он дал обет, что не будет стричься, пока не закончит путешествие. Для волос он приготовил кожаный ремешок. Понятно, что в таком виде он стал походить на персонажей «Калевалы».

Питаться он собирался охотой и собиранием ягод.

А теперь представьте себе карту СССР 1928 года. И вот, начиная с Владивостока, Глеб и поехал – через Хабаровск, Байкал и дальше вдоль Транссиба. Потом через все Таджикистаны. Он даже попросил сделать ему нарукавную повязку с надписью «Путешественник на велосипеде Глеб Травин» на таджикском. Естественно, слова «велосипед» на таджикском не было. Так и написали: «…на шайтан-арбе». А мы смеялись над Ильфом и Петровым. Оказывается, так оно и звучало – «чертова телега». Не хватает только халата из ватного одеяла.

Интересно, на кого охотился Глеб Травин в Таджикистане? Может, это написано в книге «Человек с железным оленем» Харитановского? Я даже помню, как она выглядит – такая книга была у моей первой учительницы Гертруды Глебовны. Основные документы по путешествию Травина уничтожили многочисленные родственники, после того как биографа Травина Вивиана Итина арестовали как японского шпиона. И вообще товарищ Берия не оправдал доверия…

А Травин далее поехал через Тбилиси, Грозный, Севастополь, Харьков, Москву, Петрозаводск. И если даже просто по карте, то получится, что одно только путешествие по северному маршруту Травина – это что-то вроде десяти тысяч километров. По льду, по талой воде, в мороз и пургу. Проваливаясь под лед.

С рыбным меню и отрезанием обмороженных пальцев. Хотя время от времени он встречал людей и даже оставался на месяцы в далеких поселках – даже учителем работал в Русском Устье на реке Гусиной. И в 1931 году дошел до мыса Дежнева. А оттуда – ушел на пароходе до Камчатки, домой.

Так там и прожил до пенсии. Кстати, преподавал в годы войны в Камчатском моррыбтехникуме, который потом стал Дальрыбвтузом, где я неожиданно для себя учился на инженера-механика. Там было много удивительных людей среди педагогов, но ни разу за пять лет я нигде в институте не встретил ни одного упоминания Глеба Травина. Почему – не понимаю, но теперь подозреваю, что кто-то снимет про Травина сериал, и будет он халтурой. Идей мало, контент надо гнать любой ценой.

А сам Травин не много рассказывал про путешествие. Дочь его Гертруда Глебовна тоже не очень часто об этом говорила. Вот такой скромный титан нашей Северной вселенной.

Я, кстати, не так давно искал первую учительницу – естественно, в Пскове, но она умерла. И брат ее умер совсем недавно. Все закончилось.

И только глядя на улицы Москвы, перекрытые для горделивого проезда любителей соевого латте на их велосипедиках, под охраной полиции и под проклятья пешеходов и автомобилистов, я слышу, как с неба тихо смеется камчатский велосипедист Глеб Леонтьевич Травин.

* * *

Никогда не называйте нас камчадалами.

Хотя бы потому, что камчадалы – это этническая группа, которую пытаются называть какой-то «этнографической» группой. Этнографичность оставьте музеям. А камчадалы – это старые поселенцы, казаки, русские, которые смешивались с ительменами. Потом так стали называть и потомков смешанных браков между русскими переселенцами и коряками, а также эвенами и якутами.

В 1927 году советская власть выделила камчадалов в отдельную народность. В постановлении от 27 июля 1927 года ОКР Бюро ВКП(б) зафиксировано: «Констатировать, что ту часть населения полуострова, которая именует себя камчадалами, говорит по-русски и живет оседло, не относить к числу мелких туземных народностей северных окраин». Этот документ подтверждал признание камчадалов как отдельного этноса.

Единственное название для местных жителей, которое хоть как-то соответствует законам русского языка, это «житель Камчатки». Потому что «камчатцы» – это ни в какие ворота. Но и без него не обойтись никак. КакЛенинграду без ленинградцев. Хотя насчет феминитива тут и думать не хочется, потому что все равно в лучшем случае получится опять «камчатка».

Камчатский брендинг, маркетинг и нейминг – вещь затейливая, способная конкурировать только с неймингом питерских кафе.

Впрочем, когда люди произносят слово «Камчатка», они часто имеют в виду что-то совсем другое. Нет, я не про Цоя. Хотя и он тоже.

Вот, скажем, идем мы как-то по Будапешту. Вывеска на дизайнерском магазине Kamchatka. И все – от платьев до сумок – Kamchatka. Хотя хозяйка даже не знала про полуостров.

Вот идеальная загадка для какого-нибудь шоу знатоков: «Что общего между Камчаткой и Сирией?» Время пошло.

Подсказка: Дамаск-дамаст-дама-камка-камча-камчатка. Ткань такая, которую в Дамаске ткали со Средних веков. И в России ее знали еще до Петра Великого. И ежели у какого казака по имени Иван было прозвище «Камчатый», то это от названия ткани. Существование этого первооткрывателя довольно мифологично: никто не знает, дошел Иван Иванович Камчатый до полуострова или нет. Но вот что любопытно – на амстердамской географической карте, которую составил тамошний бургомистр Витсен еще в семнадцатом веке, река Камчатка значится как река Damaste. То есть дамасская.

Но и этой карты я не нашел ни в одном амстердамском антикварном. Наверное, все по этнографическим музеям разобрали.

А будапештская дизайнерша Марта, оказывается, до сих пор делает свои вещи Kamchatka и продает их в соседней Вене, да и в Гамбурге тоже. Ну и славно – люди ходят в Камчатке и сами о том не подозревают.

Но есть и другие истории про Kamchatka-бренд. Вот одна из них. Документальных доказательств нет никаких, но она давным-давно ходит среди камчатских рыбаков (индустриальных, не любителей). Наверное, даже вам попадались фотографии крабовых консервов Chatka. А ваши родители и дедушки, наверное, даже видели их на полках. И американцы помнят, наверное. Потому что первая партия крабовых консервов Kamchatka предназначалась именно для Америки. Наверняка по программе расплаты за какой-нибудь лендлиз.

Вы же знаете, как устроена старая этикеточная машина? Это очень простой аппарат, где рулон с этикетками режет нож. И дальше отрезанная этикетка накатывается на банку. Это если примитивно. Так вот: если неправильно отстроить ленту, то нож отрезает в неправильном месте. Вот и получилось Chatka вместо Kamchatka. Так и отправили американцам. Не переклеивать же всю партию, все равно товарищ начальник не заметит. А американцам все равно.

Тогда их еще никто не называл пиндосами, но и никакого низкопоклонства не было. И тогда еще помнили, что на мысе Лопатка лежат обломки американских самолетов, которые были потеряны ими во время боев с японцами. И один «Дуглас» нашли потом рядом с аэропортом Елизово (с ударением на Е, если вы забыли).

Консервы зашли американцам, и наши зарядили следующую партию уже с исправной этикеточной машиной. Все как надо – блестящие баночки с бумажной этикеткой Kamchatka. Внутри крабовые ноги, о которых мы еще сложим стихи и песни.

Американцы, чуткие к маркетингу и брендингу, выкатили претензию – это совсем не те консервы, о которых договаривались. Пришлось возвращать Chatka. С тех пор по всему миру их так и знают. С прикольным креативным названием. «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы». Баночка 150 грамм 76.89 евро за штуку нынче.

Старосоветские люди до сих пор рассказывают про вечноголодные годы, когда в магазинах не было ничего, кроме баночек с крабами.

Мы, младосоветские жители Камчатки (но не камчадалы), можем дополнить картину: даже в унылом продовольственном ландшафте рыба в кляре и крабовые ноги по 3.50 рублей за килограмм оставались константой. И это сильно скрашивало потребительскую корзину раннего, а также позднего брежневизма.

Наверное, самым запоминающимся в этой картине был этот контраст – между общей весьма ограниченной гастрономической картиной и натуральным люксом в сегодняшнем понимании: ну как же – это камчатские крабы! Мы шли после работы за парой-тройкой килограммов краба (недорогого, как вы заметили), брали пару ящиков «Жигулевского», собирали гостей и доставали обычные ножницы. И да – надо было застелить ковролин газетами, иначе жить в квартире будет невозможно. Запах крабовой жидкости неистребим.

У каждого люкса есть обратная сторона. А сам люкс – понятие договорное. Как, скажем, красота или уродство.

Кто про что, а я опять про еду.

Как в любом приличном городе, в Петропавловске был (и, я надеюсь, до сих пор есть) мясокомбинат. Его флагманским продуктом были пельмени. Пельмени вообще были центральным социальным конструктом. Может быть, этот комбинат и выпускал что-то еще мясное, но основным народным продуктом были-таки пельмени. Остального ширнармассы не видали. И еще важней были «пельменные». Некоторые имели народные названия типа «Три поросенка». Я даже не буду говорить, что та пельменная так называлась только потому, что там рулили три невероятные, шикарные дамы.

Ведь так красиво – стоит очередь из голодных мужчин, которые мечтают о пельменях с пивом, лотки с раздачей пустые, потому что все съедается быстрей, чем варится на кухне. И тут выходит Она – в не слишком белоснежном халате, с большими… ну в общем, с большим всем. И медленно-медленно выливает огромный чан пельменей в лотки. Очередь приходит в экстаз от этого кустодиевского эротизма. Недавно посмотрел я «Купчиху» Бориса Михайловича Кустодиева прямо в ГРМ: на столике у нее есть чай, есть арбуз, а также виноград, яблоки, выпечка и варенье.

Пельменей на картине нет. А роскошные плечи из «Трех поросят» – есть.

Так вот насчет роскоши. Когда мясо на полуострове заканчивалось совсем, хотя бы потому что оно все привозное, с «материка», то руководство мясокомбината оказывалось перед выбором: останавливать производство пельменей на неопределенный срок или придумывать что-то очевидное, но революционное. И тогда комбинат начинал делать пельмени из того, что есть под рукой в достаточных количествах, – из лосося. И все такие: «фу-у-у, как можно, какая гадость, опять эти рыбные пельмени». Натуральное потребительское дно.

Вполне возможно, это происходило из-за общественной психологической гастротравмы – Камчатка тогда была местом, где даже курятина пахла рыбой. Да в общем, любые животные пахли рыбой – ведь их кормили рыбной мукой. Но тут покусились на святое – пельмени!

И так бы это все и пропало в глубине моей памяти. Только однажды в каком-то парижском ресторане в меню мне попалось что-то там «авек сомон». И вот сижу я и смотрю на четыре гордых пельменя с лососем за двадцать восемь евро (такое не забывается) и думаю: дорогие жители Камчатки, мы были неправы.

Где вы, дамы из «Трех поросят»? Где вы, Кустодиев и Рубенс? Где вы, промышленные пельмени с лососем?

А вот они-то никуда не девались.

Пельмени «Камчадалочка» – кижуч, кета и гребешок, полкило за 3.80 евро. Почему в евро, а не в рублях? Да потому что хочется кинуть эту мороженую коробку на тот парижский ресторанный стол: «Видали? Вот это „авек сомон“!» От нового камчатского мясокомбината, который даже не помнит, что курица и свинья могут пахнуть рыбой. Ну, разве что в китайском ресторане.

Но вы же заметили, что маркетологи опять вспомнили про камчадалов? Причем, судя по лого на коробке с пельменями, они даже знают, о ком они говорят, – там изображена круглолицая девушка в условно национальном костюме.

И тут мы обращаемся к теме плавильного котла народов под названием Дальний Восток. И, в частности, к тому, кто же населял и населяет Камчатку.

Для начала: все колебания в количестве населения тут связаны сугубо с политическими и административными решениями властей, а вовсе не с естественными процессами демографии. Ведь в начале XX века народу тут было совсем мало, тысяч тридцать, и вдруг в 1939-м происходит скачок аж до ста. Но вовсе не потому что внезапно сюда приехали десятки тысяч за туманом и за запахом тайги, нет. К тому же тайги как таковой на Камчатке нет. За тайгой – это в Приморье, господа.

Просто к тому моменту в состав Камчатской области включили и Чукотский, и Корякский национальные округа, а потом поставили базу подводных лодок, тогда еще дизельных. Конечно, сложно себе представить, как можно из Петропавловска управлять такой гигантской территорией – вплоть до Анадыря и мыса Дежнева – без развитой гражданской авиации хотя бы в виде парка вертолетов. А еще хуже – без интернета. Да и с дорогами тут напряженка. До сих пор. А может быть, они и не нужны. Это будут не то что золотые дороги, а просто бриллиантовые. Хотя от Октябрьского и Усть-Большерецка до Усть-Камчатска добраться можно. И таким образом даже переехать с побережья Охотского моря на побережье Берингова. Это примерно третья часть из всех тысячи шестисот километров длины области.

А насчет дорог ворчать вообще-то не стоит. Финляндии дороги на такой же территории необходимы хотя бы потому, что там живет больше пяти миллионов народу, да и ландшафт довольно плоский. А на Камчатке в самые тучные годы население не дотягивало даже до полумиллиона. Причем половина вообще жила в одном городе – в Петропавловске-Камчатском.

Да, наш Север, Крайний Север, Дальний Восток – огромны. И людей тут совсем немного. Это данность.

Так как все уже поездили по миру после падения одного железного занавеса и до возведения второго, то все интересующиеся уже знают, что Камчатка длинней Финляндии ровно на одну Португалию, а в ширину – все та же Португалия в длину.

Поэтому Чукотка постепенно отпала, остался только Корякский округ.

В 56-м Камчатка начала достаточно стабильно наполняться людьми. Это связано с военным развитием полуострова, например. Подводники, противолодочный флот, Камчатская флотилия, части ПВО, мотострелки, летчики – офицеры все с семьями. В те же годы стала развиваться и рыболовная отрасль, и судоремонтная, и, естественно, все остальные, необходимые для того, чтобы люди жили и служили.

Прочел еще раз перечень и понял, что за свою жизнь на Камчатке имел непосредственное отношение буквально ко всем – и к флоту, и к рыбакам, и даже к мотострелкам (потом расскажу), да и к «остальным необходимым». И тогда вполне логично, что я пытаюсь рассказать обо всех этих людях – просто я их знаю. Так что, как говорил прекрасный владивостокский переводчик и редактор Макс Немцов, «автор в своем праве». До сих пор не понимаю, что это значит, но звучит красиво и умно.

Примерно то же самое происходило по всему Дальнему Востоку: выпускники военных и военно-морских училищ ехали после учебы во Владивосток, в Советскую Гавань и в другие места, где расширялись старые объекты, то есть военные части, или строились новые.

Вот, скажем, наш дом в Совгавани – это был, наверное, символ того времени. Такие дома почему-то называли там «финскими», хотя, конечно, они не имели отношения ни к какой Финляндии. Двухэтажный деревянный дом на четыре офицерские семьи – каждой семье по целой комнате. В одной семья флотского лейтенанта (это мы), в другой семья летчика, в третьей семья армейского разведчика. И только про четвертую семью ничего не помню.

Дом стоял на каком-то пустыре, и у него было даже то, что теперь назвали бы «приусадебным участком». Но какова «усадьба», таков и приусадебный участок – крохотные огороды. Без огородов с едой-то было не очень разнообразно. Это если вежливо. Но тут я плохой свидетель – гречневая каша с молоком на завтрак, обед и ужин – вот мой гурмэ-набор тех лет. С огородом как-то не сложилось. Я тут недавно маме рассказывал, как в первый раз в жизни испытал чувство обиды, но она мне не поверила. Это когда в какой-то момент мы увидели, как на огороде ничего не взошло из того, что должно было взойти. Вообще – ноль. Я даже не знаю, что это должно было быть. Может, морковка, может – лук.

Мама вдруг решила, что ребенок не может такого помнить. И мы с ней поспорили. Ну то есть, как говорят подростки, «забились» – сделали ставки на спор.

И тогда я вытаскиваю козырного туза из рукава. «А хочешь, я тебе расскажу, что стояло в коридоре первого этажа ровно напротив входной двери?»

Это было настолько красиво, что невозможно забыть. Там стоял распиленный черный чехол от аккумулятора с подводной дизельной лодки. Черный, рубчатый, почти как те кофры для фото-видеоаппаратуры, которые теперь носят и возят профессионалы. Очень похожий на огромную шоколадину. Это теперь я начинаю подозревать, что это было «изделие 400», но для этого надо было закончить морской институт. Вру. Потому что появился интернет.

Почему там стояло изделие 400? Потому что водопровода в офицерских домах не было, и в нем хранилась питьевая вода, чтобы женщинам не ходить до колонки с ведром. Если нужна вода, то надо было просто спуститься на первый этаж и ковшиком набрать воды. Зимой сначала надо было разбить ковшиком ледок на поверхности. Неужели в прихожей было так холодно?

На этом мама поняла, что спор она проиграла. И сдалась. Но я еще некоторые моменты просто не стал включать в спор. Если когда-нибудь надо будет снимать кино про жизнь вот этих всех героических молодых офицеров тех лет в тех краях, то там обязательно должен быть тот самый эмалированный ковшик с цветочками. Я его вам нарисую. Или найду из архивных фото. Этот ковшик навсегда со мной, и психологи сказали бы, что он помогает разматывать ленту впечатлений и образов всяких прошедших лет. Короче, в таких эмалированных советских ковшиках есть дырка для гвоздя. Вот она мне до сих пор мешает играть некоторые блюзовые приемы на гитаре указательным пальцем, потому что он срезан острыми краями той дырки. И это до сих пор больно. Только не говорите моему преподу по гитаре – великому Глебу Олейнику. Пусть он думает, что я просто ленивый.

Летчик, который жил в том же доме, был просто воплощением духа летчиков Севера – веселый и, насколько я теперь понимаю, довольно безбашенный. Иногда ушедший на службу летчик потом пролетал мимо нашего дома, махнув крылом. На серебряном истребителе. По-моему, прекрасное зрелище. Лучше, чем телевизор или смартфон. Мы, дети, посмотрев на эквилибр дяди Леши, радостно шли обедать домой – причем все равно, к кому именно домой.

Переезжая из части в часть, из одного гарнизона в другой, ребенком как-то привык к одной вещи, которая оказалась потом совсем не очевидной для остального мира. Если вы играете у кого-то дома и настала пора подкрепиться, то всех усаживают за стол с семьей. То есть в каждом доме кормили всех детей, которые оказывались в какой-то момент в данном пространстве. При этом, как вы понимаете, 60-е годы – это не самые сытые годы во всей стране. А уж воинские части и гарнизоны, они строго – на пайках. Что отцам выдали со склада, то и едим месяц.

Почему я вдруг об этом вспомнил? Потому что, начав в конце 80-х попадать в другие дома и семьи – европейские, например, – каждый раз удивлялся, что чужих детей у себя дома там не кормили нигде и никогда. И мне это не понравилось совсем. Может, в этом – базовая разница между нами и ними? Как-то не по-людски это.

А у нас, особенно на Севере, это базовое. Человек пришел с холода. Человека надо накормить. Человеку надо налить чаю. Не выживет один – не выживут и остальные. Рано или поздно. Как можно накормить своего и не накормить соседского ребенка? Вообще не понимаю. Хотя бы гречневой кашей с молоком.

Вспомнил. Леша Гирин. Так звали того веселого прекрасного летчика, что летал на серебряном МиГ–15, помахивая крылом над нашим домом. Наверняка с аэродрома Постовая истребительной авиации Тихоокеанского флота. Леша Гирин. 41-я и 58-я ИАП ТОФ. Не они ли потом ушли на Вьетнамскую войну?

То, что это были перехватчики, говорило только о том, что Дальний Восток готовился к воздушным боям с американскими боевыми самолетами.

Хотя бы потому, что тут, буквально на границах советского Дальнего Востока, уже с 50-х шла война – сначала Корейская, потом Вьетнамская. Именно там советские летчики на МиГах–15 бились то с американскими F–80 Shooting Star, то с F–86 Sabre.

Вот и дядя Леша улетел в командировку. И больше не вернулся.

И понятно, почему папа, отслужив на минном заградителе «Гижига» штурманом, поехал в Комсомольск за новым, только что построенным противолодочным кораблем.

И только недавно я узнал, что «Гижига» воевал с японцами на Курилах до 1945 года. Это был совсем не рядовой корабль, а с историей. Да и название – просто огонь. (На самом деле это поселок в Магаданской области).

«Заветы Ильича», бухта Постовая. Последний раз я видел бухту Постовая, когда в конце 80-х сюда пригнали умирать последние русские авианосцы «Минск» и «Новороссийск». Это зрелище не для слабонервных: обездвиженные гиганты для любого моряка – олицетворение бездарной политики. А ведь был еще авианосец «Киев». «Выведен из боевого состава флота, разоружен и продан за 1,6 миллиона долларов неустановленным лицам». Это 1993 год. Что? Кто? Как бы нет ответа. А разобранный прямо на стапеле атомный авиа носец «Ульяновск»? Теперь у нас в строю один только «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов». Про самого адмирала – смотрите сериал.

И после этого вас действительно удивляют сделанные на коленке телерепортажи-откровения про залоговые аукционы? Смешно.

Меня во всех этих изгибах политической мысли волнуют только судьбы тысяч советских морских офицеров – от Североморска до Большого Камня и Вилючинска. Людей, которые служили там, где обычный человек и жить-то не должен по причине удаленности от всего. И климата. И всякого «северного завоза». Слава богу, цингу изжили. Спасибо.

Наша жизнь в Советской Гавани закончилась быстро. Отец же был штурманом. А это прежде всего зрение. Наверное, только дети тех моряков помнят, насколько красивы штурманские инструменты из бронзы – штурманский транспортир, параллельная линейка деревянная, секстант. Астролябия может поспорить с секстантом, конечно, по сложности и красоте, но на корабле не используют астролябию. Ходить по солнцу, ходить по звездам – древнее арабское искусство, нынче малодоступное. Пригодится, когда электромагнитный удар, который неизбежен в определенных «политических обстоятельствах», отключит все спутниковые навигационные приблуды везде. Хороша картина? Если что – обращайтесь, я с детства умею прокладывать курс. Папа научил.

Но для секстанта нужно хорошее зрение, а отец стал его стремительно терять. Так что пришлось переучиваться в «Поповке» на электронику. То есть на радиоразведку. С морем было покончено.

Но вот что любопытно – в отличие от политиков конца 80-х – начала 90-х, которые, как оказалось, думали примерно ни о чем, кроме своей задницы, поколение, прошедшее войну, уже в 50-е озадачилось совершенно новой военной отраслью – радиоэлектронной борьбой. И это тоже незаметно (потому что секретно) изменило ландшафт Дальнего Востока. Собственно, именно так мы и оказались на Русском острове, а точнее – на Елене.

Взяли пожитки, два корабельных мешка. В одном были книги. В другом – все остальное. Зато все умещается в одну шлюпку. И вот с этими двумя мешками мы и переезжали с места на место. Главное, чтобы были книги. Потом к ним присоединился акваланг.

Вообще, жить на Русском острове и не иметь акваланга – это как-то неправильно.

Был один фильтр, который ограничивал рост населения полуострова. Сюда нельзя было попасть, если у тебя нет соответствующего штампа в паспорте. Это закрытая территория. Как жаль, что я потерял свой самый первый советский паспорт – сейчас было бы интересно внимательней рассмотреть все, что там было обозначено.

Для жителя Камчатской области это означало прохождение привычных процедур.

То есть возвращение из отпуска выглядело для моей семьи так: папа половину отпуска проводил в очереди в кассе «Аэрофлота» (билеты, естественно, строго по прописке), а потом долгий перелет на Ил–18, который официально длился восемнадцать часов, а на практике мог длиться и сутки, и трое – в зависимости от погоды в городах. Ленинград, Омск, Красноярск, Якутск, Иркутск, Магадан, Петропавловск-Камчатский. На самом деле такие поездки с детства не очень располагают к увлечению гражданским воздушным флотом, простите, летчики и стюардессы, вы по-любому – герои. Как, собственно, все люди, которые поднимаются в северное небо. Северные летчики – это отдельная фантастическая каста людей. Но такие полеты, казалось бы, просто в отпуск к бабушкам – в Ленинград и в Донецк – приучают к пониманию масштабов страны. Ее реального величия. Это сильно отличает людей Севера от тех, кто прожил всю жизнь в пределах ментального МКАДа. Извините, друзья-москвичи, что проводят часы в спорах о том, кто в каком московском роддоме родился и насколько он по этому поводу «настоящий». Мы на Севере, особенно наше поколение, родились в тысячах разных роддомов страны, и никому не приходится мериться «настоящестью». Тут у нас мелтинг пот, извините за выражение, парни.

И только у нашего поколения массово родились дети уже непосредственно на Дальнем Востоке, на Крайнем Севере. Во всяком случае, за двоих из них я могу поручиться – своих собственных.

Когда наконец туман уходил из Магадана, тогда Ил–18 мог подняться и преодолеть последний участок пути – часа два до Петропавловска. Правда, это могло быть в любое время суток – никогда не угадаешь. От этого зависело, когда ты появишься над Камчаткой. И если это утро или день, то это потрясающая удача – пролетать над этой землей, видеть то, что обычный человек вряд ли может увидеть. Потом разворот над заливом и заход на посадку в Елизово над Авачинской бухтой. Тогда у тебя по левому борту будет вулкан Вилючинский, а по правому – те самые три вулкана. Корякский, Авача и Козельский.

Обычно именно в таких словах и описывают свои первые впечатления залетные журналисты, и поэтому они растиражированы уже в сотнях тысячах знаков. А уж когда к ним присоединились зависающие в соцсетях, читать это стало уже совершенно невозможно. Что-то вроде «шайтан-арбы» и «узун-кулака» в классическом сатирическом тексте Ильфа и Петрова. Но мы же избегаем банальностей, не правда ли?

И вот, после трех суток полета, когда в организме от отпуска не остается почти ничего, самолет все-таки садится в Елизово (ударение на Е). Но никого не выпускают, пока по трапу не поднимется пограничный наряд и не проверит все паспорта. Самое глупое, конечно, что в этот момент может сделать чей-то ребенок, это громко спросить: «Папа, папа, а они нас считают шпионами?». Ну, дети часто говорят глупости от стеснения и усталости.

Но вот важно: этот фильтр – закрытого территориального образования, пограничной зоны – абсолютно исключал прибытие на Камчатку представителей организованной преступности. Или специфических диаспор, которые общественное мнение подозревает в создании организованной преступности. Обычно они формируются довольно быстро при открытых границах и самое главное – при смене общественных формаций.

Когда область стала открытой, количество населения довольно быстро выросло и достигло своего пика – почти полмиллиона жителей. Предыдущий такой всплеск был после войны, когда многие считали, что на Камчатке можно быстро заработать и уехать, что здесь под ногами валяются золотые слитки, икра стоит ведрами, и наверняка где-то есть запасы пушнины.

Я не знаю, на что обычно люди рассчитывают, когда думают про Камчатку как про край бесконечных богатств. Нет, конечно, это край бесконечных богатств, но без такого же бесконечного труда тут ничего не добыть. А если добыл, то не факт, что это станет твоим.

Это касается не только Камчатки – всего Дальнего Востока – многие приезжают со смутными представлениями в голове и уезжают. Потому что быть дальневосточником – это большой труд. И в таком состоянии пребывать можно, только если ты реальный фанат местной жизни, воздуха, воды, ветра и шторма. И если ты понимаешь таких же людей, которые тебя окружают.

С 1990 года количество людей на борту непотопляемого парохода «Камчатка» только уменьшается. Новая экономика быстро показала, что такому количеству людей на полуострове просто нечего делать – процессы стали более эффективными. И сейчас тут народу где-то на уровне 1965 года. Как есть, так есть – видимо, это какое-то оптимальное количество народу, достигнутое естественным путем. В принципе, даже оценивать тут нечего. Когда открыли административную границу – выросло, когда люди убедились, что доходы тут не сказочные, а условия жизни, как и бывает на Крайнем Севере, не тепличные – засобирались обратно «на материк».

Сейчас я не так часто слышу это слово «материк» относительно всего, что не Камчатка. То есть говорящий как бы считает Камчатку островом, а не полуостровом. И хотя по способу прибытия это как раз самый натуральный остров – только самолетом или пароходом, у живущих тут нет так называемого «островного сознания». Нет и островоцентризма. Зато есть открытость ко всему и полная уверенность в том, что полуостров – интегральная часть целой страны, причем особенно – западной ее части.

Но до 90-х слово «материк» часто звучало.

Есть еще одно слово-маркер. Питер. Только местные называют Петропавловск-Камчатский Питером. И никто не удивляется, когда кто-то говорит, что он из Питера в этом году собирается в Питер. Все всё понимают.

Однако жизнь в нашей секретной части продолжалась. На пятачке среди лесов и тундры, огороженная колючей проволокой. Первое правило – не выходить за колючку. А как за нее не выходить, если за оградой было столько всего интересного?

Артиллерийский полигон, танковый полигон и пехотный полигон, где тренировалась мотострелковая дивизия самого Василия Чапаева. С которой нам, местным детям, так или иначе потом приходилось знакомиться поближе – потому что там была средняя школа. Туда свозили детей со всех окружающих частей и гарнизонов. С пятого по десятый. Поселок так и назывался – Чапаевка. И Чапаевка была местным центром образования.

А нам надо было отучиться четыре года внутри «колючки». Ничего тягостного в этом не было вообще. Практически у всех родители уходили утром на службу. Потом приходили на обед и опять уходили до вечера. Оставляя нас с домашним заданием.

И вот ты сидишь и тупишь над крохотной домашкой, и совсем неохота ее делать, потому что все уже на улице. Ладно, сделаем потом, вечером, когда предки вернутся со службы.

Это ощущение осталось на всю жизнь, и я понимаю, откуда эта привычка в журналистской работе – по максимуму оттягивать момент написания текста. Ровно оттуда.

Только родители уже никогда не вернутся со службы. И мама больше никогда не поставит готовиться картошку с пайковым мясом.

Я знал камчатских детей тех лет, которые, увидев свежую вишню или черешню, спрашивали родителей: «А что это такое?». Уже потом, гораздо позже я узнал, что в Финляндии, например, было то же самое – дети не знали, что такое бананы, потому что их не привозили в страну, как не привозили и многие другие фрукты. Более того, там так же, как и на Камчатке, основным блюдом была картошка. Жареная, пареная, вареная. Картошка с рыбой. Картошка со сливками. Причем до 80-х годов. Когда в 80-х кто-то начал открывать итальянские рестораны с пиццей, это было посильней открытия «Макдональдса» в Москве. И они это прекрасно помнят – даже молодежь, которым рассказали родители.

Я не люблю картошку примерно по этой же причине. Каждый раз говорю: «спасибо, я свою жизненную норму картошки уже съел на Камчатке». А также посадил и выкопал. Спасибо.

Но грустной эта история все равно не получится, потому что моя история – про мясо. Мне оно никогда не нравилось. Офицерам выдавали на паек то, что называлось «блочное мясо», потому что оно было заморожено в блоках. И на блоках везде стояли синие печати.

Это было удивительно невкусно. Поэтому до знакомства со свежим мясом я был уверен, что это совсем не мое блюдо.

А что было на синей печати? Прежде всего там был год, и я его помню – 1947. Офицерам выдавали продукты в рамках замещения стратегических запасов. И продукты 1947 года надо было уже употребить. Мороженая навага была местная.

Еще в ежемесячный паек входили тушенка, сгущенка, сахар и т. д. Но главное – был сыр. И не потому что тут кто-то прикалывался по сыру. Для нас важнее всего были черные циферки, впаянные в воск огромных голов сыра. И когда в полученном куске оказывались эти цифры из черного, до сих пор мной не опознанного материала – это и была радость и удача. Потому что мы их коллекционировали. Как сейчас дети, наверное, коллекционируют какие-нибудь trading cards с разными мультяшными героями. То есть детская психология не меняется вообще. Не будет черных циферок из пайкового сыра, дети будут собирать камушки у порога или в ручье. Какая разница.

Казеин. Наверное, это были цифры из казеина или из пищевого пластика. Они гнулись, их можно было разгрызть, и они были невкусными. А книжка «Детская психология» – моя любимая книга детства.

Это очень полезная детская книга – она учит, как маленькому человеку противостоять давлению родителей и прочих взрослых. Я полагаю, это был Лев Выготский. Он был главный по детской психологии в СССР. Ну, не Монтессори же, право. Одно время пытались навязать доктора Спока. Пока мы не выяснили, что его собственный сын покончил с собой. Так умер авторитет залетного доктора. С тех пор каждый, кто говорит, что знает, как воспитывать детей, подпадает под подозрение. Которое, если поскрести персонажа, так или иначе оправдается. Потому что не может нормальный человек при совести и ясном сознании утверждать, что понимает, что надо делать с детьми. В реальности он точно окажется или психопатом, или извращенцем, или тупым циничным шарлатаном.

Нам, детям гарнизонов, вообще-то повезло. Мы росли на свободе, однако в заведомо чистой среде. Никакой городской моральной грязи, но и не деревня. Да, за колючей проволокой. Но это была колючая проволока свободы.

Все знают всех, все офицерские дети, независимо от разницы в возрасте, образуют, может, и искусственно сложенный, но все равно сплоченный коллектив. Причем сплоченный странным образом – так называемой «школьной машиной». То есть это все те, кто должен каждое утро прийти к штабу части для посадки на рейс до средней школы в пятнадцати километрах – до Чапаевки.

«Школьная машина» – это мог быть или Зил–157, или Газ–66, или автобус на базе Газ–66. А мог быть и гусеничный транспорт типа ГТ-С. Как вы понимаете, ГТ-С – это когда дорога – единственная имеющаяся в сторону Петропавловска – исчезала совсем. И ее можно было более-менее отследить только по верхушкам невысоких деревьев, занесенных пургой.

И вот ты встаешь, чтобы к семи дойти до штаба части по снежку. У лестницы штаба – вымороженные кадки, где летом растут ирисы. Нигде нет столько ирисов, как на Дальнем Востоке. Если бы мне сказали придумать символ Дальнего Востока, это, конечно, был бы ирис.

Ты обреченно тянешься к этой чертовой школьной машине, падает снег с черного неба, а тебе по радиотрансляции на всю воинскую часть звучит голос московского диктора: «А теперь предлагаем вашему вниманию фортепианные прелюдии Рахманинова».

Я ненавижу фортепианную музыку. Я ненавижу все двадцать четыре прелюдии Рахманинова. Я ненавижу прелюдию до-диез минор Рахманинова и особенно – в исполнении Эмиля Григорьевича Гилельса, вся эта тема на четыре нотоносца и угрожающие три ноты в виде октавного унисона и хроматические трио ли во второй части Agitato.

И все это на голову только что проснувшегося пятиклашки, которому еще до полвторого дня тупо пялиться на доску и на учителей.

Неважно, сколько тебе лет и в каком ты классе – голова у нас одна, и она точно не для прослушивания Рахманинова в семь часов утра.

Но есть в жизни настоящее счастье. Это когда все уже собрались к школьной машине, снежок усиливается, и вот выходит дежурный по части (а это по очереди – все наши отцы, естественно) с пистолетом в кобуре, смотрит с сомнением в черное небо, изрыгающее белые катышки, и говорит: «Нет, никто сегодня в школу не едет, машину из части я не выпускаю». Да, да, да, вот оно! Огромное детское счастье, которого были лишены те, кто жил рядом со школой, – им все равно переться в класс.

И тогда начинается самое лучшее, что только может быть, в том числе и в области народного образования: ты успеваешь быстро вернуться домой, пока еще не ушли на службу родители, поставить их перед фактом, узнать, что сегодня на обед, и закрыть за ними дверь. Потом ты ложишься обратно в постель с толстым томом серии «Библиотека всемирной литературы». Ну, скажем, с номером девяностым – «Легенда об Уленшпигеле» Шарля де Костера в переводе Николая Любимова. Ага. И с картинками Франса Мазереля аж 1926 года. Это один из столпов и зачинателей бельгийского комикса, и для тамошнего двухтомника «Легенды» он сделал сто пятьдесят гравюр по дереву. Все сто пятьдесят в наше издание не влезли, конечно.

Поэтому через много лет пришлось ехать под Антверпен в Кастерлее, где есть «Центр Мазереля», чтобы поискать не вошедшие гравюры. Невыносимо унылое место. В нашей секретной части под тремя вулканами было гораздо интересней.

Но самое главное – чай с вареньем рядом с постелью. И все. Что еще надо? Путешествие уже началось.

А тем временем снежок уже валит по полной, и ветерок начинает подвывать. Это значит, что дежурный по части все правильно сделал – идет натуральная полномасштабная пурга. Здесь не говорят «метель», здесь не говорят «буран» и прочие детские вещи. У нас – пурга.

И лучше бы чтобы она длилась дня два, чтобы завтра тоже машину не выпустили из части.

Или в самых смелых мечтах – дня три.

В комнате становится все уютней: день превращается в мутную белую ночь. Это сначала. А потом снег начинает подниматься выше подоконника. Потом засыпает все окно, и вот наступает ночь среди бела дня. Вообще-то снег засыпает и дверь тоже.

Представляете, сколько за зиму можно прочитать хороших книжек?

У всех северных народов – во всяком случае, раньше – было особенное отношение к книгам и радио. И у наших, и у скандинавских, и у финнов, которые совсем не скандинавы, а выходцы с нашей реки Тобол. Именно поэтому. Когда дом заваливает снегом и на улицу не выйти – лучшее, что есть у северян, – это книги. И радио.

Часам к семи изнутри в дверь еще можно просунуть отцу лопату, чтобы они могли с мамой откопать вход и спуститься в дом. Ну вот, теперь весь экипаж на борту. Путешествие продолжается. Или просто зимовье на Студеной.

Мама сейчас что-нибудь приготовит из того, что есть. Я только во взрослом состоянии начал задумываться – каким образом она что-то готовила из этого неширокого репертуара продуктов? То же самое, что и другие тысячи офицерских жен по всему Дальнему Востоку, по всему Крайнему Северу. Удивительные женщины, которые посвятили всю свою жизнь военной службе мужей. И когда их сравнивают с «декабристками», меня тошнит от безвкусицы сравнения.

Утром оказывается, что наш дом заметен ровно по плоскую крышу. Какая школа, о чем вы говорите? Природа выиграла нам еще одни сутки освобождения от царства всеобщей грамотности. И подарила чистое общение с реальной культурой.

Но я смотрю на старые фотографии нашего дома, который, конечно, не наш, а Министерства обороны – и вижу, что на фото, датированном маем 1974-го, он полностью под снегом. Не хочется вступать тут в полемику насчет изменения климата, но факт остается фактом: слой снега высотой больше пяти метров – это была климатическая норма. Потом его становилось все меньше и меньше. В конце концов, это было трудно не заметить – уже к 80-м годам можно было не играть в покорителей Северного полюса и не откапываться из прихожей, заваливая коридор снегом. (А как же еще? Куда, по-вашему, он девается, если надо прокопать тоннель на выход?)

Недавно мне попалась фотография из Южно-Сахалинска 1968 года: там люди идут по прокопанной аллее из кафе «Алые паруса». Снег по краям гораздо выше их голов.

Тогда было обычным делом ехать по той самой единственной дороге, вдоль которой стояли две пятиметровые стены снега. Это в случае если запускалась снегоочистительная техника из Петропавловска – в сторону главного туфового карьера на склоне Козельского вулкана. Из туфа делали шлакоблоки, а из них строили новые дома в областном центре.

Поэтому рано или поздно дорогу начинали не то чтобы «чистить» – ее начинали пробивать заново в снегу. Думаю, сегодня про такие картины уже забыли. Разве что кто-нибудь в сети выложит картинку из Японии – там, говорят, иногда снег еще валит по полной. И все такие ахают – экзотика! Да ладно, мы эту экзотику каждую зиму ели полной ложкой. И не вызывали съемочную группу Национального географического общества.

Пока трассу не прокапывали заново для грузовиков с туфом, происходило удивительное физическо-природное явление. Танкам Чапаевской дивизии все равно ведь надо было идти на стрельбы на полигон. Так вот, после танков дорога превращалась в бесконечную череду снежных волн. И тогда наша школьная машина, скажем, Газ–157 с будкой, превращалась в тренажер для космонавтов.

Вверх-вниз по этим волнам. С одной и той же амплитудой, выматывающей душу. Взрослый человек выдерживал, ну, минут пятнадцать. После этого приходилось останавливать машину и выпускать укачавшихся на свежий воздух. Иначе дети приедут в школу заблеванными. И так каждый день. Самое удивительное то, что именно дети довольно быстро привыкают к таким русским/американским горкам: нас уже было ничем не сломить. Мало того, мы еще каждую минуту ждали, что «Зил» все-таки врюхается по самое пузо. Хорошее слово – «врюхаться». Это как бы и провалиться, и застрять одновременно.

Потому что если машина не сможет выбраться самостоятельно из снега, тогда можно было всем выйти и радостно пойти пешком. И, естественно, вовсе не в сторону школы – а домой в свою часть. Независимо от того, сколько километров осталось до ворот Чапаевской дивизии. Вы что, хотите, чтобы мы шли пешком до школы два километра? Да вы с ума сошли, у нас есть права ребенка! Где омбудсмен по правам детей? Где правозащитники? Мы маленькие дети, нам хочется гулять. Домой десять километров пешком – да не вопрос. В школу – категорическое вето ООН. Иногда, пока мы шли пешком домой подальше от застрявшей машины, поднималась и поземка, и нечто посильней. И я, будучи взрослым, с ужасом понимаю – просто чудо, что никто ни разу не заблудился и не погиб. Естественно – с нами были взрослые, но вы знаете, что некоторые взрослые, они еще хуже ребенка.

Но Зил–157, конечно, оставлял нам мало шансов. Мало того что у него три оси и пять карданов, так как они к тому же все ведущие. И переключались в единый блок. Напомню – это машина конструкции 1958 года. И вот врюханная по самое пузо машина начинала раскачку, поначалу на десятки сантиметров: туда – сюда. Естественно, мы все стояли рядом на снегу и отчаянно болели за водителя – матроса срочной службы. И, как вы понимаете, вовсе не за то болели, чтобы он выбрался из ловушки. Мы болели за команду «домой!». И тут водитель применял последний приемчик: раздавалось шипение – это воздух выходил из шин. На этой машине можно было автоматически спустить либо накачать шины – все сразу или каждую по отдельности. И вот, скинув давление в шинах, машина начинала на мягких лапах ползти по снегу. И выползала – к досаде школьников.

Любителям похихикать над «советской тупой военной техникой» посвящается. Ну, конечно, золотая медаль в Брюсселе уже в 1958 году на Всемирной выставке – что-то да значит. Но мы как-то об этом и не слышали. С пиаром у многих хороших вещей в СССР было совсем плохо. Ну, спутник. ОК.

Зато у детей, которые росли по многочисленным воинским частям и гарнизонам Дальнего Востока и Крайнего Севера, была уникальная (без пафоса и преувеличений) возможность ознакомиться с такими аппаратами, какие вам и не снились. Ну, как «ознакомиться». Просто просишь водителя, чтобы научил тебя, как ездить на 157-м со всеми этими прибамбасами по мягкому снегу. Как откачивать воздух, как включать компрессор на накачку давления. Это же дико интересно. Ну да, руль тяжелый – никаких гидроусилителей руля тогда не существовало, сцепление тоже тяжкое. Но двенадцати-тринадцатилетний ребенок справляется. Особенно если интересуется железом.

У нас как-то было принято знать все это военное железо, которое нас окружало с детства. Как что называется, как оно работает и зачем.

И вот едем мы с журналистами на тест-драйв в эмиратские пустыни. Забираемся на огромные песчаные сугробы (снег, песок – какая машине разница?) на 4×4 «Q7». А что нам 4×4, если нас в детстве учили водить 6×6? Где тут у нас компрессор? На автомате спускаешь шины – и погнали через барханы. Или на «Дискавери» по исландским черным пляжам. Мало того, что они, будучи из обсидианового песка, такие же черные, как на Камчатке, так и под колесами ощущаются, словно камчатские сугробы. Рука на автомате тянется к кнопке компрессора, шины становятся мягкими – бинго – мы забрались на самый гребень. «Мы пришли из края льдов и снегов, от полуночного солнца, от горячих источников». Как пел про Камчатку и Исландию русский народный поэт Роберт Робертович Плант.

Спасибо тебе, Зил–157 с будкой.

Вот вы умеете ездить на ГТС? А мы учились ездить и на гусеничных аппаратах. Ну интересно же, как это работает – не из «салона», а из кабины водителя. Как работают рычаги, трансмиссия. Как разворачиваться на гусеничной машине. Это же песня.

Но было еще одно внутреннее соревнование среди общности типа «дети нашей воинской части». Кто одолеет управление танком.

Нет, не «уорлд оф тэнкс» и прочая чушь для ламеров и лузеров последующих прогрессивных поколений смузечной и бургерной.

Нормальный Т–34. Да, в нашем детстве были еще Т–34, и мимо наших окон они шли на полигон. Так как полигон поднимался по склону Авачинского вулкана, то все, что там происходило, – было как на ладони. Особенно вечером – было отлично видно, как танки выходили на позиции, как запускались цели, как по ним стреляли болванками и работали из пулеметов трассирующими. Такой вот фон обычной мирной жизни конца 60-х – начала 70-х.

И вот ты делаешь фокус. Берешь пару пачек сигарет в карман и проскальзываешь за колючку в сторону полигона. Честно – я не помню, каким образом я добывал сигареты. Мне совершенно точно не продали бы их в нашем крохотном военторге. Я же говорю – все всех знают, и телега «папа послал купить сигарет» не прокатила бы, потому что все знали, что мой папа не курит. Память как-то старательно вытеснила способы добычи «Ту–134», «Лайки» (он же «портрет тещи»), или «Родопи» с «Шипкой».

И подходишь ты к танкисту на полигоне – естественно, к механику-водителю, к командиру нет смысла (дети – лучшие психологи) – и говоришь в лоб: а можно посмотреть, как водить танк? И важно так угощаешь механика сигаретой. Вот так мы учились в тринадцать лет водить Т–34. Легендарный танк Победы.

Я понимаю, что нынешние снежинки и единороги, а также их психологи завизжали бы в голос при виде такой картинки: тринадцатилетний подросток угощает механика-водителя советского боевого танка сигаретами, а тот усаживает подростка за рычаги и заводит двигатель. Но я так понимаю, что большая часть этих знаменитых психологов и идеологов антимилитаризма уже совсем в другой стране и рукоплещут механикам-водителям «Меркавы», раскладывающих гусеницами дома совсем другого народа. Ну и хорошо. Ну и ладушки. Но вот что я вам скажу: у Т–34 чудовищно тяжкое сцепление, да и рычаги тоже не совсем для детей. Но зато это очень познавательно и весело. Заодно я понял, что танчики – это не мое. А сигареты – тем более.

Но сигареты на Севере – универсальный ключ ко многим вещам, от которых детские психологи любого разлива уже падают в обморок. Ключевое слово – «трассирующие патроны». Они же «трассер». Это тот самый праздник, который всегда с тобой, хотя в оригинале он A Movable Feast, то есть праздник, который можно унести с собой куда угодно. Вот мы и уносили. С полными карманами трассирующих патронов к танковому пулемету мы возвращались домой. Уставшие, но довольные. Как это было принято писать в сочинении на тему «Как я провел лето». Но мы же не писали в сочинении про обмен трассирующих на табачные?

Скорее всего, пулемет был Дегтярева, а патрон – самый древний патрон современности. Я не шучу – патрон 7,62×54 мм – он еще к трехлинейке Мосина шел. Вот видите революционных матросов в кино или на плакате – это она и есть – трехлинейка. И сегодня патрон работает по полной программе. Но нам он был нужен совсем для другого.

Берешь патрон, плоскогубцами вытаскиваешь пулю, порох можно высыпать, можно сжечь – он все равно неинтересный, рулон фотопленки и то интересней. Теперь надо гвоздем слегка нарушить плотность вещества (предположительно, термит) с задней стороны пули и насыпать туда раздавленную головку от спички. И поджечь. Это не более опасно, чем держать в руке бенгальский огонь, но держать и не надо было. Надо было бросить пулю в воду и смотреть, как она гоняет по воде, как ракета. При этом цвет пламени менялся.

Красота? Красота.

Запись на манжете: оказалось, что доступ к военной технике, к боеприпасам и т. д. совершенно не делает из детей милитаристов.

Мы, дети военных, очень спокойно относились (и до сих пор относимся) к оружию, совсем не так, как дети, у которых такой возможности не было. Как, раз многим из них приходится доказывать свою «мужественность» через истерическую любовь к стволам и патронам.

Просто как-то потихонечку после прогулок по полигонам дома собралось какое-то количество боеприпасов – ну стоял под моим письменным столом чемоданчик, забитый этими «сокровищами» – и что? У меня еще там же стоял неразорвавшийся снаряд с надписью ДМБ–74 (что означает «демобилизация 1974 года»).

И мама, когда мыла пол, всегда его роняла.

Тут мы вынуждены отвлечься на вопросы детской безопасности в принципе. И в какой атмосфере растить детей.

Кратко: по нынешним меркам дети у нас росли в окружении бесчисленных опасностей, чудовищного риска… и ничего. Детей можно было отпускать на улицу одних.

Простой пример. Я напомню, что жили мы в секретной части радиоразведки флота. И, естественно, у нас была свалка оборудования и его отдельных частей. И из некоторых частей можно было добыть практически неограниченное количество ртути. Жидкий металл удивительных качеств и красоты. Можно было часами заниматься экспериментами с ртутью (а у меня была бутылочка граммов двести ртути). Самое любопытное, что я из этого вынес, – что можно ртутью натереть желтый металлический колпачок перьевой ручки и он станет серебряным. То есть ты месяцами потом с собой таскаешь в школу чистую ртуть на колпачке. Ну иногда ртуть проливалась на пол, и приходилось долго ловить капли и собирать их обратно.

А вы знаете, что теперь, если у вас в квартире разобьется градусник и выльется пара граммов ртути, вам надо вызывать бригаду демеркуризаторов? Которые должны быть обеспечены СИЗОД, спецодеждой, средствами индивидуальной защиты ног и рук, согласно п. 15.3 Санитарных правил при работе со ртутью, ее соединениями и приборами с ртутным заполнением от 04.04.88 № 4607–88. И пока они ищут осколки градусника, вас могут выселить из квартиры.

Ртуть, какой ужас! Мы все умрем!

Но мы почему-то не умерли, да и особых проблем со здоровьем не было – разве что ангина, но это из-за снега и льда («не смей сосать сосульки!» – кричит мама). Сейчас кто-то скажет, что очень непедагогично рассказывать про такое злостное нарушение.

Но это у вас просто теперь сознание такое – вас запугали жизнью вокруг.

Если бы на Севере детей пугали окружающей жизнью, то все бы уже точно умерли.

Тогда я продолжу. Это были времена, когда фото-и кинопленка делались на целлулоидной основе. Самое привлекательное в этой пленке было совсем не то, что на нее можно снять шедевр и остаться в веках. Просто она горит, как порох, и ее практически невозможно потушить. Продукты горения, то есть дым от нее – чистый яд, береги ребят. Если пленку очень туго скрутить в рулон, обмотать газетой «Правда» и поджечь, то из-за нехватки кислорода для открытого горения пакет начинает генерировать огромное количество дыма. Это называлось «дымавуха» (вариант «дымауха»). Ну и подальше куда-нибудь кинуть. Красота? Красота!

Вот кто мог бы запретить нам таким образом развлекаться и познавать мир? С переходом на цифру эта опция экспериментов в области физики быстрых процессов для нынешних детей практически исключена. Цифровой мир победил реальную жизнь.

Тогда еще немного опасного: ацетиленовая сварка. Вот автоген. И там есть волшебный карбид (кальция). При соединении с водой карбид очень быстро выделяет ацетилен – газ, который воспламеняется от чего угодно. Но это неважно для развлечения – главное, что его можно засунуть в бутылку и налить воды. Если при этом вам осколками выбьет глаз или два, то, значит, не повезло.

Естественно, если бы я увидел карбид в руках собственного внука, я бы поседел, конечно, но ацетиленовую сварку я не видел с детства, так же, как и не слышал эти термины – ацетилен, автоген, карбид… А вот электрическую – сколько угодно. То есть если говорить строго – «электродуговую». И вы не поверите. Там есть металлические электроды (изобретенные русским инженером Славяновым в XIX веке), и из них получаются обалденные дротики. И их можно метать, как кинжалы.

Но мы точно знали, что к излучающим антеннам типа «радар ПВО», которые принадлежали соседней части, подходить нельзя совсем. Городская легенда гласит, что если кошка слишком близко подберется к радару – горизонтального сканирования азимута или вертикального, без разницы, – она быстро превратится в мумию.

Мы рыли пещеры и лабиринты под потенциальной лавиной (о чем еще пойдет речь), и самое страшное, что мы получали, – ангину. Она же тонзиллит хронический. Из-за которого нас потом не брали в военное училище.

Но есть отдельная тема бесконечных опасностей для детей, которых никто не замечал, а потом вдруг резко заметили. Я имею в виду лекарства. Нас с младенчества мамы кормили разными советскими лекарствами – большими, ничем не покрытыми таблетками. И список этих лекарств сейчас приведет в шок всяческих борцов с наркотиками. Потому что примерно половину лекарств от простуды и ангины уже давно перевели в разряд страшных наркотиков и запретили напрочь. Например, кодеин, он же триметилморфин, алкалоид опиума. Сегодня какие-то сказочники нам рассказывают, что в СССР он был по «спецрецептам» и т. д. И новокаин? Он же прокаин, он же заменитель сами знаете чего. Ага – расскажите моей маме Клавдии Викторовне про опасности и воспаленные гланды с воспалением легких. Что-то в нашей школе никто не стал наркоманом. Значит, кто-то кого-то в очередной раз пытается обмануть. Как всегда, с целью наживы.

Но это вы еще индивидуальную аптечку с промедолом не видели, вот где жесть для новых морализаторов.

Короче, ребенок в условиях свободного развития в реальной жизни может сделать предмет смертельной опасности из чего угодно. Как из простой алюминиевой проволоки – пулю для рогатки.

Так вот, настало время сказать про самое замечательное провождение времени зимой – рыть тоннели в четырех-пятиметровых сугробах. Можно лопатой, можно руками. Любой длины и извилистости. Единственное, что меня поразило во взрослом состоянии, это что если снег сдвинется или обрушится, то самостоятельно человек под этой лавиной даже из-под метра снега не выберется. И мы знаем случаи, когда в городе сходили мини-лавины рядом с многоквартирными домами и убивали играющего ребенка. И это даже не метр снега, а гораздо меньше. Но мы же не знали. Снег казался таким прозрачным и легким.

Стоит ли после этого рассказывать о прелести купания в градирнях при электростанции?

И что теперь? Запирать в четырех стенах, совать смартфон в руки, и пусть растет овощем? Сложный вопрос. Похоже, цивилизация выбирает именно этот путь.

Но, завершая рассказ про то, как расти в закрытых поселках Крайнего Севера, а также воинских частях и гарнизонах, давайте посмотрим, какой KPI (это модное слово, даже не представляю, что оно значит) нашей средней школы, где учились дети из нескольких военных частей.

Вот мой старший лучший друг – Валера, с которым мы в основном слушали первый альбом Creedence Clearwater Revival на его переносном завывающем магнитофоне спустя всего пару лет после выхода и разговаривали об умном.

Окончил школу, уехал в МИИТ, потому что был очень умный. А сейчас я могу открыть интернет и прочитать: В. Вишняков – генеральный директор главного вычислительного центра ГВЦ РЖД. Красиво? Красиво!

Второй мой лучший друг, с которым мы просидели за одной партой класса с пятого, – Володя. Из другой закрытой части связистов. Смотришь – а он уже видный белорусский ученый и разработчик, лауреат Государственной премии РФ. И не просто так, а за оборудование для лечения онкологических заболеваний. Фантастика.

Катя, что сидела за спиной, – видный московский адвокат, и дочь у нее арбитражный судья. Вот отличная карьера.

Но больше всего меня удивил парень младше нас на несколько классов – Лева Краснокутский. Не так давно он мне прислал фотку – летает на Су–27 подполковником. Что? Вот этот пацан? Из нашей школьной машины, что каждый день в семь утра на выезд. Который с детства знает, что жизнь военного человека на Дальнем Востоке (как, впрочем, и везде, кроме адмиральских дач в Переделкино) это не сахар, не мед и не сахарозаменитель типа сорбит. И все равно он выбрал эту дорогу. Вот где респект.

Я этот список могу продолжить, такова была концентрация в одном месте и в один отрезок времени очень смышленых и очень мотивированных детишек. И сколько километров от Кремля – совершенно неважно. Это Север. Тут ленивых нет – они отсеиваются товарищем Дарвином.

И еще немного – отдельно про оружие. Боевое оружие. Чтобы у современных воспитателей по чужим методичкам подгорело уже окончательно.

Когда по графику отец заступал дежурным по части, ему, естественно, выдавали пистолет Макарова с боевыми. Естественно, когда он приходил на обед и на ужин, он приходил со своим пистолетом. И это было очень интересно. Для начала отец научил, как полностью обезопасить ствол – как вынуть магазин, как проверить, нет ли патрона в боевом положении. А дальше уже с «макаром» можно было играть сколько угодно – хоть весь его разобрать к чертям. После обеда собрать его обратно, вставить магазин, отдать отцу. Не взводить. И собственно, с тех пор как-то особо оружие и не интересовало. Так это работает. Только тут не так давно ездили с одним старым камчатским другом на стрельбище под Веной. С тремя «Глоками–17», чисто пострелять. И знаете – ручки-то помнят! Особенно в том, что касается безопасности.

А ведь у наших отцов – офицеров флота был еще и обязательный кортик. Он, конечно, церемониальное холодное оружие, потому что носится только с парадной формой. Но это весьма острое и достойное лезвие. И ничего – никто не порезался даже.

Представляю, как поседеют в Минобразе или Минпросе (я в них уже запутался), когда я расскажу, как у нас проводили военно-спортивную игру «Зарница», где можно было пострелять из «Калашникова». Ну, пострелять и пострелять. Это же в определенном возрасте – захватывающе. А на уроки по военной подготовке нам в школу прямо из части приносили «Калашниковых» буквально охапками. И выкладывали на парты. Вот это я понимаю – детство здорового человека. Пока больные на всю голову ахают от того, что где-то детям дали военные пилотки поносить в первом классе. Милитаризм! Аааа!

Видели бы они охапку «Калашей» в нашем классе средней школы. Наверное, от страха срочно уехали бы в какую-нибудь страну, которая «никогда не воевала с соседями».

Я это рассказываю только потому, что с какими-то мелкими различиями это все происходило во всех частях, разбросанных по гигантской территории Дальнего Востока и Крайнего Севера. И это воспитывало несколько поколений. На долю которых пришелся, например, Афган.

Наша школа № 19 считалась городской, хотя находилась в пределах поселка Чапаевка. Тут находился танковый полк, непосредственно связанный именно с Василием Ивановичем Чапаевым и легендарной, старейшей в Красной Армии 22-й мотострелковой дивизией. Потому и Чапаевка. Одноэтажная школа, где все учителя были по вполне понятным причинам – жены офицеров с педагогическим образованием.

А у школы время от времени протекала крыша, и по лужам в центральном зале можно было с разгону скользить по воде в сменных «чешках».

Ну, так как мемориальная табличка на стенах этой школы мне все равно не светит, то скажу честно – успехи выпускников школы в федеральном масштабе никак не связаны с уровнем преподавания. Он был разный. Самые скучные лично для меня были уроки литературы, и поэтому на них я просто читал какую-нибудь книгу под партой. За что и получал замечания. Слава богу, эта учительница, которая нам давала Пушкина, не знала, что моя пра-пра-пра-пра-бабушка Капитолина гуляла по Москве со смуглым мальчиком Сашей – племянником своего первого мужа Василия Львовича. А потом развелась с дядей Пушкина, чтобы выйти замуж за моего гранд-деда Ивана Акимовича.

Такой сложной истории ее сердце не выдержало бы, а я бы не дотянул до выпускного.

А уж про вторую жену моего деда, Магду фон Бреверн – вообще молчу, потому что ее прапрадед судил Дантеса офицерским судом чести. У простой преподавательницы русского и литературы взорвалось бы все, не только мозг.

Но, слава богу, иногда на замену приходили недавно прибывшие молодые жены лейтенантов. И спасибо той учительнице, что, поняв тоску подростка, который слишком рано прочитал все, что нужно было по школьной программе, сказала: «Тебе надо бы Сэлинджера почитать». И принесла опус Райт-Ковалевой про рожь и пропасть. Его потом один бывший пассажирский помощник по имени Максим Немцов, с которым мы познакомились на пароходе где-то в районе Саппоро, перевел второй раз в истории на русский язык как «Ловец на хлебном поле», чем очень скандализовал московских. Каких только людей не встретишь на Дальнем Востоке.

Загадка – чем отличается дальневосточник от американца?

Дальневосточник читает «Над пропастью во ржи» и идет делать свой перевод, потому что перевод мадам Черномордик с Херсона (настоящая фамилия Райт-Ковалевой) его достал. А американец читает Catcher in the Rye, идет и убивает Джона Леннона.

Когда убили Джона Леннона, я стоял в карауле с карабином, и морские форменные брюки не спасали от мороза. И от этой чудовищной новости просто некуда было деться.

Жителям западных областей страны наверняка казалось, что Дальний Восток – это такая территория, до которой долго доходят новости и тем более культурная информация. Потому что все самое главное, конечно, в Москве и в Ленинграде.

Но на самом деле, когда люди на Севере говорили: «Мы обязательно переедем в Москву или Питер, потому что там музеи, и театры, и прекрасные концерты, и можно увидеть живого Высоцкого» – то скорее всего они имели в виду прежде всего колбасу.

Потому что потом встретишь такого переехавшего и спрашиваешь, как там репертуар на Таганке и что нынче дают в Третьяковке, и получаешь стандартный ответ: «Да ты что, я вот уже пять лет тут, но ни секунды нет пойти в театр». Естественно. Кто бы мог предположить.

Но на самом деле никто на Севере себя не чувствовал себя обделенным культурной жизнью. Хотя теперь, после того как провели нормальный кабель для интернета, может, что-то и изменилось. Ведь основная задача интернета, похоже, это внушать разным слоям населения чувство собственной неполноценности или обиженности на что-то или кого-то.

А тут идешь вдоль плаца Чапаевской дивизии, мимо местного солдатского клуба, покупаешь копеечный билет – а там Жанна Бичевская поет «Черного ворона». Песню, которая еще даже не вышла на ее первой пластинке фирмы «Мелодия». И сидишь, открыв рот, наблюдая за ее диковинной гитарной техникой hammer on / pull off – практически кантри-энд-вестерн. И сама она совершенно нездешняя по артистической подаче. Можно сказать, весь мир перевернула ребенку.

Если сесть на автобус номер двенадцать, то можно доехать до Петропавловска-Камчатского, а там пойти в ДК рыбаков и послушать «Песняров» живьем. Поначалу со скепсисом (ну как же, мы только что два первых альбома Led Zeppelin оценили – буквально через годик после их выхода в Англии), а потом с уважением. Потому что Мулявина невозможно не уважать, когда видишь, как он работает на сцене. Да и все остальные парни тоже. А еще увидеть и услышать ту самую легендарную двухгрифовую гитару Gibson 1275 doubleneck, как у Джимми Пейджа. Впрочем, когда я пошел на концерт Led Zeppelin в O2–Arena, я, глядя на Джимми Пейджа с этим инструментом в руках («Лестница в небо», естественно), подумал и про Мулявина тоже. Как же повезло увидеть их обоих вживую.

Впрочем, обычный матросский клуб на территории части – тоже реальный источник культуры. Часть его – библиотека, и весьма хорошая. То, чего не было дома, можно было читать в библиотеке. Не брать книги, а именно забираться между полок, со своей лестницей и потом сесть в угол и там уже погружаться. Причем системно – если вы думаете, что Конан Дойль – это только Шерлок Холмс, то вы ошибаетесь. А какой огромный – двенадцать томов! – был Жюль Верн.

На танцах моряки (никогда не называли матросов срочной службы «матросами», потому что тогда надо уточнять, какой именно – «старший», например, а так можно просто – «моряки») играли группу The Kinks – Sunny Afternoon, в школе на танцах солдаты играли King Crimson – Epitaph. В клубе показывали Mad Mad Mad World Стэнли Крамера, «Неуловимые мстители» Эдмона Кеосаяна с шикарной песней на титрах и «Бриллиантовую руку» с советской версией песни Sway в качестве хита. По радиоприемнику типа Р–180 (он же «Кит») мы слушали American Top–40 с ведущим Кейси Кейсем прямиком с военно-морской базы США в Йокогаме, а они брали со станций Западного Побережья. Юный мичман из отцовского подразделения привозил из отпуска в родном городе Жданове «Вудсток» с Джими Хендриксом сразу после его выхода в Америке. Как и вообще все самое интересное – потому что у мичмана тоже был папа, и ходил он на пароходе из Жданова в Ливерпуль, возил металл и, естественно, пластинки для сына. Как сейчас сказали бы – «винил». Сестра из Питера присылала совсем новые группы – Black Sabbath и Deep Purple. Жданов уже опять называется Мариуполь, а Deep Purple все еще выпускают альбомы. Мир был пронизан музыкой. По субботам отец приносил распечатку хит-парада Billboard из перехвата ленты Associated Press. Мир был полон информации. Он полон ей и сейчас – надо только уметь искать. И от географического положения не зависит вообще ничего.

Только во взрослом состоянии я вдруг понял, что как раз положение таких территорий, как Камчатка, или даже – конкретней – Петропавловска-Камчатского, это не только не недостаток, но преимущество.

Потому что сюда выдавливали самых интересных и самых свободно мыслящих людей. Откуда? Так у нас два места, откуда можно выдавить человека на Камчатку, – Москва да Ленинград.

Преимущество номер один – сохранение и бытование правильного литературного русского языка. Даже если и существует разница в манере говорить или интонировать между питерцами и москвичами, то тут она стирается. Немцам с их раздробленностью пришлось годами настраивать свой хох-дойч, то есть стандартный язык. А тут он стабилизируется сам собой, и залогом стабильности становится приезжая интеллигенция. Хоть что-то хорошее смогла сделать интеллигенция.

Вот, скажем, театр – обычный Камчатский областной драматический театр. Про областные театры существует масса различных мнений и предубеждений. Но это обычно несправедливый бред. Русский театр живет и пульсирует в том числе и на областных сценах.

Я могу сейчас посмотреть на московско-федеральную кинотеатральную жизнь и сразу увидеть актеров и режиссеров, которых не было бы без Камчатки.

Очевидный пример: режиссер Юрий Погребничко, совершенно культовый и необычный даже для московской сцены – он долгие годы работал в Камчатском областном. Как главреж он ставил здесь и Пинтера, и Гоголя. А также свой хит – «Винни Пух», где перемешал Милна с Ленноном, Медведя с битломанией. На вашем месте я бы уже засобирался в его московский театр «Около дома Станиславского». Другой худрук – Валентин Зверовщиков, который сорок лет работал в театре, – глыба. Похоронен в Свердловской области.

Режиссер Игорь Зайцев, который почти сразу после Ростовского училища искусств работал актером в Камчатском театре, теперь один из самых плодовитых московских кинорежиссеров – в фильмографии семнадцать позиций, и, я подозреваю, это не все, чем он занимается.

А в фильмографии и в перечне театральных работ Владимира Стеклова можно реально утонуть – он один из самых ярких русских актеров на протяжении десятилетий. Работал опять-таки в Камчатском областном драматическом, куда он приехал после Кинешмы.

Но есть один момент – получается, что в такого рода творческих профессиях все равно есть нацеленность на то самое «покорение Москвы». И творцов можно понять – звездой масштабов страны в этой профессии стать трудно, практически невозможно – только через Москву. Конечно, можно кивнуть в сторону все той же Америки – на то, что Голливуд пылесосит таланты не только со всех Штатов, но изо всех стран. Но все-таки там есть еще нью-йоркская школа, и студия «Трибека», и все такое. Стало быть, все равно когда-нибудь придется создавать восточный центр производства того же кино и сериалов – чтобы актеры, режиссеры и другие профессионалы могли вырастать в федеральных звезд, начиная карьеру с Востока.

Москвоцентричность – это пережиток советской культуры. Независимо от того, где именно герой совершает свои подвиги или активно продвигает какие-то ценности, в конце фильма он все рано должен попасть в Москву. Прямиком в сердце родины. С просторными улицами и Кремлем. Как будто он всю свою жизнь строил только для того, чтобы попасть в Москву. Может быть, это план по объединению земель вокруг федерального центра. А может, просто подсознательная убежденность сценаристов и режиссеров, что по-другому просто быть не может.

Особенно это чувствуется на таком гигантском расстоянии – между Дворцом Советов и Жестянобаночной фабрикой Петропавловска-Камчатского. Но это сильно смахивает на обесценивание всех тех судеб, что связаны с этими землями и территориями. Ведь нужны свои герои, которые тут состоялись и никуда не собираются уезжать.

Возможно, это подспудное раздражение вызвано и традициями управленческих структур. Ни один секретарь обкома не собирался со своей семьей оставаться – ни на Камчатке, ни во Владивостоке, ни в Хабаровске – после выхода на пенсию или после ухода с поста. На самом деле это больше было похоже на эвакуацию.

Они автоматически меняли прописку и количество квадратных метров. Все, как три сестры, – в Москву, в Москву. А люди, которые пожинают плоды этого управления, остаются наедине с результатами.

Философия временщиков всегда была здесь большой проблемой. А если ее подкреплять институционально, то это будет уже не проблема, а катастрофа.

Но в 70-е в разгаре был не отток, а наоборот – приток интеллектуальной силы. Прямиком из Москвы и Ленинграда. Поэтому я считаю, что нам очень повезло с преподавателями нашего филиала владивостокского Дальрыбвтуза. Было понятно, что большая часть из них отчего-то оставила свои места в столичных вузах и переехала на Камчатку работать под давлением каких-то причин. Тогда мы не сильно задумывались над этим, а они сильно и не распространялись. Очень яркие, свободные и слегка безбашенные. Например, Валерий Андреич Лебедев, завкафедрой английского языка. Высокий, лысый и смешной человек, который, наверное, больше всех повлиял на мой личный журналистский стиль. Если он, конечно, вообще у меня есть.

Для иллюстрации личного стиля Валерия Андреича – исторический анекдот. Сижу я у него на лекции и читаю журнал Penthouse. «Что вы там читаете?» – «Пытаюсь понять, что именно значит слово fuck, хотя, в общем, понятно, но как переводить правильно?» Валерий Андреич, не дрогнув бровью, сообщает точный перевод слова.

Это вам не сегодня, когда слово fuck знают даже дошкольники, это 70-е годы, СССР, застегнутый на все пуговицы. Только не спрашивайте, где я взял издание Боба Гуччионе в то время. Издание, которое похоронило издание Хью Хефнера. Когда я через тридцать лет познакомился с Бобом по одному важному делу, я ему рассказал эту историю, и у него отъехала крыша, потому что он понял, что ничего не знает ни про СССР, ни про русских вообще.

И тут Лебедев говорит: «Зайдите на кафедру». Запахло неприятностями. Но Лебедев внезапно: «А не хотите второй дипломный проект защищать, только по-английски? Пойдете работать – десять процентов прибавки к зарплате автоматически». Так я стал любимчиком кафедры иностранного языка.

Профильной кафедрой и кафедрой электротехники заведовали два родных брата. Маленькие, коренастые – настоящие биндюжники от Бернеса, но таки из Ленинграда. И если с электротехникой у меня было все в порядке, то как как раз с профильными двигателями внутреннего сгорания, особенно с теорией – так себе. Но эти двое были очень смешными. На преддипломной защите профильный брат посмотрел на меня грустно и сказал: «С вами поговоришь – как навоза нажрешься».

Ну да, сегодня я про двигатели внутреннего сгорания знаю больше, чем тогда, но меня успокаивает тот факт, что однажды один глава Венской академии по фамилии Гиппенкерль (тот самый, который дважды не принял Гитлера; вопреки мифам – немец) посмотрел грустно на художника Герстля и сказал: «Когда я смотрю на ваши работы, я думаю, что лучше струей мочи рисую на снегу, чем вы кисточками». Работы Рихарда Герстля теперь стоят миллионы.

Вот, практически та же фигня. Только про двигатели внутреннего сгорания.

Они все были очень непростые, наши преподы. Однажды мы поняли, что наш Валерий Андреич – фигура федерального масштаба. Про его жизненный кейс в Ленинграде, куда он все время отлучался, написала «Литературная газета», и не просто газета. Это был судебный очерк самого Аркадия Ваксберга. Это, вообще-то, журналист, который возродил в СССР жанр судебного очерка, и его читали сразу после «Клуба 12 стульев» на сладкое. То есть, если про тебя писал Ваксберг, то ты был важным человеком. Насколько я помню, наш Валерий Андреич фигурировал там под никнеймом «Гусев», и А. Ваксберг его защищал в какой-то жизненной катастрофе. И да – у нас была привычка читать газеты с детства. У тех, кто вообще привык что-то читать.

Только недавно я начал понимать, откуда было столько «ссыльных» и что их объединяло. Они все были почему-то неудобны в столицах. Все сходится – в 70-е в Питере и Москве началась суета с выездом в Израиль, оживились активисты, появились «отказники» – много чего появилось. И сдается, что власти решали напряжение снимать путем выдавливания «подозрительных элементов» куда подальше, лишь бы не отсвечивали на фоне сионистского движения. Вот так у нас появились отличные преподаватели, которые ненароком, кроме специальных знаний, учили своим примером, что можно думать и жить вне жестких рамок.

Наверное, поэтому среди этой страты так популярные были Стругацкие – они себя тоже чувствовали в некотором роде «прогрессорами». На другой планете. Но довольно быстро полностью погружались в Камчатку и уже никуда не могли с нее сорваться. Я не зря предупреждал в начале: осторожней с Севером, он поглощает. Он требует посвятить себе всю жизнь.

Поэтому на наш Крайний Север прибывали удивительные, экзотические персонажи, типа архивариуса движения КСП Сталины Соломоновны Мишталь. Ее коллекция записей, расшифровок текстов и т. д. всех этих бардов с разной степенью настроенностью гитар не могла не повлиять на молодых музыкантов. И на общую культурную атмосферу. Даже полностью погруженного в рок-н-ролл молодого человека вроде меня Сталина Соломоновна могла впечатлить и многие вещи разъяснить. Ах, да, КСП – это аббревиатура «клуб самодеятельной песни». Но, как объясняла сама Сталина Соломоновна: «КСП – это не музыка, а национальность». Тем не менее, благодаря ее просветительской деятельности молодые камчатские музыканты увидели новое поле для творчества и сложилось отдельное направление камчатской альтернативной музыки. Можно называть ее бардовской, можно рок-бардовской, как угодно. Но это уже были не приехавшие сюда авторы, а выросшие тут и прожившие всю свою жизнь на этой земле. Удивительные авторы: Алексей Лысиков, Сергей Косыгин, Александр Безуглов, Аркадий Куни – их реально много. И о них я тоже расскажу. Официально Сталина Соломоновна работала архитектором. Правда, никто никогда не видел плодов ее архитектурного труда, потому что она была погружена в культуртрегерскую деятельность. В принципе, это такой московско-питерский образ жизни – отсиживать стул в институте или конторе, но заниматься чем-то совсем другим. Потом они будут называть это советско-интеллигентским способом игнора режима. На самом деле на Севере такое не проходит, во всяком случае, в статистически значимых масштабах. На Севере ты или работаешь в полную силу на том месте, которое ты выбрал, либо тебя просто нет. Тут бездельникам места нет.

Практика мягкой ссылки продолжалась долгие годы. Дело доходило до того, что ежели надо было какого-то не слишком удобного деятеля культуры задвинуть на время подальше, то его можно было отправить служить на Камчатку. Как в свое время отправили в автомобильный батальон на Халактырке служить Константина Звездочетова, тогда еще значившегося в группе «Мухоморы». Кто-то (я подозреваю, что это был наш выдающийся рок-скрипач Сергей Рыженко – «Последний Шанс», «ДДТ», «Машина времени» и прочая «Асса») сказал Косте, что ему есть куда пойти в увольнительные. То есть к нам домой. Это было как раз перед его дембелем, и он был уже занят «дембельским аккордом». Так называлась какая-то работа по части, которую заставляли делать дембелей, якобы для того, чтобы их просто под разными предлогами не задерживали после приказа. У Кости был аккорд – он делал мозаику в солдатской столовой. Она представляла собой гигантское мозаичное панно, посвященное героям «Кавказской пленницы».

Молодой солдат стройбата,
Весь от горечи шатаясь,
Вдруг ворвался в инкубатор,
Грязно матерно ругаясь.

Сапогом прошел по яйцам,
Что птенцов родить готовы,
В рот засунувши два пальца,
Свистнул громче постового.

Он, рыдая, слезы мазал
По щекам своим небритым —
Что на стрельбище промазал
И угробил замполита…

Солнце ясное заходит
И склоняются знамена,
Генерал по штабу ходит
В удивленьи изумленном.

Он приходил по субботам-воскресеньям к нам домой, мы обедали, болтали, гуляли по Петропавловску и всячески развлекались, но скромно: пиво ему было нельзя. И тут Костя, видимо, в порыве благодарности, говорит: «У тебя есть свободный простенок между коридором и кухней, давай я сделаю тебе картину на ДСП». Звучало неожиданно, потому что мало кто из нас знал или мог откуда-нибудь узнать о степени величия Кости как художника. Интернета-то не было. В общем, пришлось мягко соскочить с темы.

Многие последние десятилетия Константин Звездочетов является одним из самых ярких авторов московского концептуализма и одним из самых хорошо оплачиваемых на Западе художников. Так что, может, и не надо было соскакивать с темы.

Мозаика работы Константина Звездочетова в солдатской столовой в Камчатском автобате – вот сколько она могла бы стоить? Трудно представить. Еще трудней понять, как ее оттуда можно было бы увезти. Вот та же шутка случилась бы и с моим простенком, расписанным Костей. И фреска, скорей всего, уже погибла бы, да и простенок уже давно кто-нибудь закрасил бы неприметной советской краской.

Так что ссыльному по имени Константин Викторович Звездочетов, старшине автобата, не удалось оставить культурный след на ландшафте искусств в Петропавловске-Камчатском.

А жаль.

На общий высокий интеллектуальный фон сильно влияли и другие люди: молодые и не очень ученые из Института вулканологии. Люди, с которыми все мечтали дружить. Потому что они видели Камчатку такой, какой ее мало кто мог увидеть из простых смертных. Они подолгу бывали там, где человек просто не бывает никогда. Они смотрели огнедышащим горам прямо в пасть. (Звучит как плохой очерк в газете «Камчатская правда», простите, извините).

Насчет институтов – здесь мы расстаемся с моей школой № 19, которой больше не существует. Как и поселка Чапаевка, потому что легендарные чапаевцы оттуда выведены полностью.

* * *

Самый простой ответ на вопрос «что делать» для офицерских сыновей – это военное училище. Пойти по стопам. Так в некотором смысле легче всего. Когда ты всю жизнь с детства живешь в воинской части, то знаешь, в принципе, что тебя ждет во взрослой жизни, и решаешь для себя – подходит это для тебя или нет. Более того, тебе некомфортно выходить из этого круга, из этой атмосферы. Ведь ребенок адаптируется ко всему и из всего собирает вокруг себя «дом». При этом у тебя нет и не может быть такого понятия как «отчий дом». Потому что ты живешь в доме Министерства обороны. И существует жесткая ротация личного состава по частям. Три-четыре года на одном месте, потом тебя вместе с семьей переводят. Поэтому дети военных, они примерно как американские дети – привычные скитаться вместе с родителями по новым местам – где есть служба, там и живем.

Поэтому «дом» – это здесь и сейчас. В занесенной по самую крышу снегом коробке. В полутьме включаешь военный приемник с шагом шкалы один герц и слушаешь огромный мир вокруг. Очень близкий, очень отчетливый голос просто произносит числа, группами по пять: 82890, 13680, 93444, 14786, 62134 и так далее в течение нескольких минут. Потом пауза. Потом все повторяется. Заходит отец. Пап, а что это? Отец убедительно: да, наверное, геологи. Я продолжаю скроллинг, у меня-то главное – найти побольше музыки в эфире. Никакого «Радио Люксембург» до нас не добивает, равно как и Би-Би-Си с его Севой Новгородцевым, которым так увлекались наши ровесники в западной части страны. Кстати, я потом заметил, что у тех, кто вырос на музыкальных передачах перебежчика Новгородцева, были большие проблемы с музыкальным вкусом. Или просто со вкусом по жизни.

Но меня в полумраке комнаты гипнотизируют эти группы цифр, в которых нет никакого смысла, которые передаются неизвестно откуда неизвестно куда, неизвестно с какой целью. Вполне возможно, что это квинтэссенция всей военной службы на Севере, с его, как кажется, бессмысленными гигантскими масштабами, где цель происходящего кристаллизуется только с повторением одних и тех же уставных действий. В ожидании чего-то большого, что может обрушиться на всех буквально в любую минуту, но не сегодня.

Однако спустя много лет перед интересующимися и пытливыми встали во весь рост загадочные и слегка пугающие «номерные радиостанции». Передачи зашифрованных сообщений, которые могут слушать все – буквально в любом углу Земли на бытовом радиоприемнике.

Но только один-единственный человек (или группа товарищей) может расшифровать, про что идет речь. Идеальная разведывательно-шпионская коммуникация. Используется с послевоенных времен всеми сторонами. И самое смешное, что никто лучше и безопасней ничего не придумал. Это гипнотизирует тысячи людей по всему свету. Существуют сайты, которые отслеживают все источники, публикуют самые точные данные, конспектируют передачи. Но только одного никто не может сделать десятилетиями – понять, что именно заключено в передаче и кому она предназначена. Существует даже отдельный проект, который собрал на компакт-дисках «классические» номерные радиостанции и их звуки – пугающие позывные, нездешние голоса… это покруче, чем мифология Розуэлла и прочего НЛО. Из проекта Conet рок-музыканты черпают сэмплы для своих песен. Даже такие музыканты, как Kronos Quartet или Stereolab. И все равно никто ничего не понимает. Это все очень сюрреалистично. 82890, 13680, 93444, 14786, 62134.

Это как 2–12–85–06. Но нет.

Cудя по спутниковым снимкам, первое, что уничтожили при расформировании нашей части, которую мы называли нашим домом, был небольшой передающий центр в лесу. Куда нас, детей, вообще не пускали даже близко.

Бесплатный фрагмент закончился.