Читать книгу: «Отряд»

Отряд

Разрывы

Блиндаж пах сыростью, порохом и мокрыми берцами.

Капитан Шепелев, позывной «Шепс», сидел на перевёрнутом ящике из-под снарядов, привалившись спиной к земляной стене. В тусклом свете окопной свечи угадывались лица. Он смотрел на них, щурясь, будто видел не только живых, но и тех, кто уже не вернулся из предыдущих выходов.

За два года командования «Отрядом» он привык к этому моменту. Привык к тому, что каждые три-четыре месяца приходится собирать людей в круг и объяснять одно и то же. Люди выбывали. Одни — в госпиталь с перебитыми костями, другие — в психушку с перебитой психикой, третьи — в землю. На их место приходили новые.

Окопная свеча мигала. Свет падал на левую руку Шепса, затянутую в чёрную перчатку. Под ней что-то пульсировало — слабо, но ритмично. Как сердце. Как второй пульс, которого не должно быть у человека.

— Война рвёт реальность, — начал он негромко. — Сначала истончает кровью и криками. А когда смертей так много, что они перестают помещаться в одном мире, появляются трещины. Мы зовём их разрывами.

Он медленно поднял левую руку. Потом стянул перчатку.

Пальцы тускло светились синим.

Новички впечатлились. Один из них, позывной «Стон», с тяжёлым взглядом, даже моргнул. Второй, беспокойный, — «Каспер» — дёрнулся, но быстро взял себя в руки.

Старые даже головы не повернули. Шёпот и Хмурый, близнецы-снайперы, сидели справа, положив руки на колени, одинаково расслабленные и одинаково напряжённые. Между ними чувствовалась связь. Они почти не смотрели друг на друга, но двигались синхронно, как единый механизм. Шаман — оператор, которого за красные глаза прозвали так ещё до того, как он попал в Отряд, — сидел чуть поодаль, прикрыв веки. Он не спал — он слушал. Сквозь землю, сквозь бетон, сквозь тела. Странник, чертёжник с пальцами, которые вечно дрожали, перебирал в воздухе что-то невидимое — линию, которую видел только он.

— Сквозь разрывы лезет всякое, — продолжал Шепс, переводя взгляд с одного новичка на другого. — Твари из параллельных слоёв иной реальности. Одни — хищники. Другие — разведчики. Третьи — просто мусор, сдутый течением в наш мир. Но и они опасны.

Он щёлкнул пальцами правой руки. Синий свет моргнул в блиндаже.

— Мы с вами — бойцы с определёнными способностями. У каждого есть пределы и своя цена. Мы находим разрыв. Зачищаем тварей. Закрываем дыру. Потому что если не закрыть — из неё полезет то, что вы не захотите увидеть даже в кошмаре.

— А вы откуда знаете? — спросил Каспер. Его глаза бегали, но руки не дрожали.

Шепс посмотрел на него долгим взглядом.

— Потому что я там был — в самом слое. И вернулся. — Он поднял левую светящуюся руку. — Цена — вот это. Пальцы никогда не гаснут. И никогда не перестают болеть.

Он замолчал, давая тишине стать плотной, почти осязаемой. Свеча коптила. Где-то прогрохотало — далёкий прилёт, не опасный, привычный.

— Вопросы есть?

— И что там, в том слое? — спросил Каспер.

Шепс поднял глаза. В них не было страха — только усталость. И какая-то древняя, нечеловеческая тоска, которую он прятал от всех, но иногда она просачивалась, как синий свет из-под чёрной перчатки.

— Беспросветная тьма и голод. Наша реальность для них — как банка тушёнки. А эта война — как консервный нож, что вскрывает эту банку. И они давно чуют запах мяса.

Каспер переглянулся со Стоном.

— Когда-нибудь я расскажу вам, как туда попал, — закончил Шепс. — Если доживём. А сейчас — по машинам. Разрыв ждёт.

Он поднялся, натянул перчатку, пряча синий свет. Близнецы встали одновременно, без команды. Шаман открыл глаза — они были красными, воспалёнными, как после многочасового смотрения в прибор ночного видения. Странник перестал чертить пальцами, сжал кулаки и убрал их в карманы.

Новички поднялись последними. Каспер бросил быстрый взгляд на Стона — тот едва заметно кивнул. Они ещё не знали, что это за Отряд. Но поняли главное: командир не врёт.

Часть вторая. Дорога к промзоне

УАЗ трясло на колдобинах. В кузове сидели впятером — тесно, пахло бензином и потом. Шепс смотрел на чёрные поля, изрытые воронками.

Стон сидел напротив, сжимал автомат и молчал. Каспер то и дело трогал пальцем шрам на скуле — старый, ещё довоенный. Оба смотрели на командирскую руку, хотя старались не пялиться.

Мысли шли тяжёлые, как комья мёрзлой земли.

Впервые он увидел разрыв в двадцать втором, когда война, которую никто не ждал, только начала рвать реальность.

Он вспомнил первые дни, когда его взвод попал под миномётный обстрел на выезде из леса. Тогда из восьми человек выжили трое. Шепс получил осколок в спину. Очнулся в госпитале. А когда вернулся, понял: это уже не та война. Сюда приходило что-то ещё.

Он закрыл глаза, и перед ними снова встал тот самый разрыв — первый, который он увидел не внутренним зрением, а собственными глазами. Они укрывались в подвале полуразрушенного дома. Темнота, запах плесени и стена, которая не была стеной. Она мерцала, как марево над асфальтом. А из неё тянулись руки. Длинные, бледные, с суставами, которых не бывает у людей. Они хватали воздух, шарили по полу, искали живое.

Один из его бойцов, пацан из Белгорода с позывным Грек, подошёл слишком близко. Руки схватили его за бронежилет, потащили в стену. Шепс рванул за ним — и провалился следом, в тот слой, про который теперь рассказывал новичкам.

Там не было ни звуков, ни запахов. Только мутное небо и угольные холмы. И бесконечное поле, на котором стояли они. Десятки. Сотни. Пепельная плоть, жёлтые глаза, разинутые пасти. Грек уже был мёртв — его тело лопнуло, как переспелый арбуз.

Он бежал. Левая рука, которой он коснулся края разрыва на обратном пути, загорелась синим. Он вывалился из того слоя, как из проруби. И с тех пор пальцы никогда не гасли полностью.

Шепс. Госпиталь

Дальний тыл, тихий городок, название которого он даже не пытался запомнить. Трёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой, запах хлорки и капусты, медсёстры с усталыми лицами. Настоящий рай.

Шепс лежал на койке у окна. Левая рука — от пальцев до локтя — была замотана бинтами, которые меняли два раза в сутки. Бинты всегда были жёлто-бурыми. Кровь не останавливалась, но и не сочилась активно — просто пропитывала ткань, как масло промокашку.

Врачи разводили руками.

— Ожог четвёртой степени, — сказал заведующий, молодой, но с глубокими залысинами. — Некроз тканей. Поражаюсь, как рука ещё держится. Но ампутировать не будем. Потому что... — он запнулся. — Потому что процесс не идёт дальше. Это не ожог. Я не знаю, что это.

Шепс знал. Но молчал.

В палате лежали ещё пятеро. Справа — Волына, командир миномётной батареи, которого накрыло под Сватово. Контузия, осколки в спине, ходить не мог, но шутил, как сто чертей. Слева — Седой, старый снайпер с перебитыми пальцами правой руки. За ним — двое «трёхсотых» с лёгкими ранениями, которых вот-вот выписывали. И в дальнем углу — молчаливый парень с перевязанной головой, позывного никто не знал. Он почти не спал, смотрел в потолок и иногда шевелил губами, будто с кем-то разговаривал.

— Шепс, — позвал Волына, приподнимаясь на локтях. — Расскажи, как ты руку спалил.

— Самогон гнал, искра попала, — ответил Шепс, не открывая глаз.

— Врёшь, как дышишь. Я ж видел, когда тебя привезли. У тебя из пальцев синее светилось. Санитар крестился.

— У санитаров галлюцинации от переработки.

— У меня тоже? — Волына кивнул в сторону тумбочки. — Ночью, когда ты спишь, твоя рука светится сквозь бинты. Я вижу. Седой видел.

Седой кивнул, не отрывая взгляда от перебинтованных пальцев.

— Светится, — подтвердил он. — Как фонарик.

Шепс открыл глаза, посмотрел на левую руку. Сквозь бинты действительно пробивалось тусклое голубоватое свечение. С каждым днём оно становилось ярче.

— Это от лекарств, — сказал он. — Новые препараты. Светятся в темноте.

— От лекарств, — хмыкнул Волына. — Ага. А то, что у тебя температура под сорок и ты во сне кричишь на непонятном языке — это тоже от лекарств?

Шепс не ответил.

Ему снилось одно и то же. Тот сон. Угольные холмы, пепельное небо. И они. Сотни. Тысячи. Стоят и смотрят. Молчат. А он бежит, бежит, левая рука горит, но он бежит. И не может проснуться, пока не коснётся края разрыва.

Они пришли через десять дней.

Шепс как раз вернулся с процедур — руку погружали в какую-то ванну с прозрачной жидкостью, которая не помогала, но, по словам медсестры, «должна вытягивать токсины». Не вытягивала.

Он сидел на койке, пытался левой рукой сжать пластиковый стакан — пальцы не слушались, бинты мешали, но свечение внутри чувствовалось как горячая пульсация. Волына храпел после обеда. Седой перебирал чётки левой рукой — учился заново.

Дверь открылась без стука.

Вошли двое. В тёмных куртках, без знаков различия, без нашивок. Обычные лица — такие на вокзале не запомнишь. Один чуть выше, другой чуть шире в плечах. Но что-то в них было не так.

— Капитан Шепелев? — спросил высокий.

Шепс молча кивнул.

Высокий улыбнулся — вежливо, без тени тепла. Широкий зашёл внутрь, прикрыл дверь. Медсестра, которая хотела войти следом, наткнулась на его взгляд и почему-то ушла.

— Мы к вам по делу, — сказал высокий, присаживаясь на табурет. — Нам сказали, что вы видели необычные вещи.

— Я много чего видел, — ответил Шепс.

— Разрыв. Тот, за которым другой слой.

Седой замер с чётками. Волына перестал храпеть — открыл глаза, но не повернул головы, только уши напряглись.

Шепс долго смотрел на высокого. Потом перевёл взгляд на забинтованную руку.

— Вы ошиблись палатой, — сказал он. — У меня ожог.

— Ожог четвёртой степени, который не заживает, но и не гноится, — подхватил широкий. Голос у него был ниже, почти бас. — Кожа чернеет, а под ней синий свет. Врачи не знают, что делать. Потому что это не ожог.

— А что? — спросил Шепс. — Вы знаете?

— Знаем.

Высокий достал планшет. Ничего военного — обычный айпад в чёрном чехле. Открыл, повернул к Шепсу.

На экране была фотография. Разрыв. Такой же, как в подвале того дома. Мерцающий, текучий, с рваными краями.

— Это снято под Бахмутом, — сказал высокий. — Месяц назад.

Он пролистнул. Следующее фото — тело солдата. Грудная клетка вдавлена внутрь, будто кто-то огромный сжал её в кулаке.

— Твари. Мы называем их по-разному. Но суть одна — они приходят через разрывы. Разрывы возникают там, где концентрация смерти превышает критическую массу.

— Война, — сказал Шепс.

— Война не причина. Причина глубже. Мы не знаем, почему реальность начала рваться. Знаем только, что если не закрывать разрывы, они будут расти. И однажды оттуда выйдет то, что сметёт всё.

Шепс молчал. Внутри, под бинтами, пальцы пульсировали синим.

— Не согласен! — ответил он. — Причина как раз в войне! – Вам просто удобно это не замечать, а дыры затыкать такими как я! Которые могут дать отпор. Неофициально.

— Ну допустим, что это так, — спокойно произнёс высокий.

— Что вы от меня хотите? — спросил Шепс.

— Ты был по ту сторону и вернулся. Таких, как ты, единицы.

— Я так и не понял.

Высокий убрал планшет и произнёс:

— Есть подразделение.

Оно не числится в штатных документах, не имеет номера. Просто «Отряд». В нём служат люди со способностями. Твоя способность — закрывать разрывы. Левая рука — это не ожог. Это инструмент.

В палате висела тишина. Седой опустил чётки, смотрел на Шепса с выражением, которое трудно было прочитать: то ли страх, то ли жалость. Волына приподнялся на локтях, открыл рот, но ничего не сказал.

— Если я откажусь? — спросил Шепс.

— Ничего не будет, — пожал плечами высокий.

Шепс посмотрел в окно. За стеклом — небо, тополя без листьев, крыши частного сектора. Где-то там, на юго-востоке, шла война. Где-то там каждую минуту умирали люди. И открывались разрывы.

— Кто командир этого Отряда? — спросил он.

— Пока никто. Предыдущий погиб две недели назад под Авдеевкой. Гладкие его достали.

— Гладкие?

— Сам увидишь. Если согласишься.

Шепс закрыл глаза.

Перед внутренним взором снова встал тот подвал, стена, которая не стена. Руки из мерцания. Грек, лопнувший, как переспелый арбуз. И бег по пепельному полю, когда ноги не чуют земли, а сердце колотится где-то в горле.

Он открыл глаза.

— Согласен.

Высокий и широкий переглянулись. Широкий кивнул, достал из кармана бумагу, протянул Шепсу.

— Распишись. Стандартный контракт. Мы не банк — не обманем!

Шепс взял ручку правой рукой. Левую он ещё не чувствовал. Расписался.

— Когда выезжать?

— Послезавтра. За вами приедут.

Они встали, кивнули на прощание и вышли. Дверь закрылась бесшумно.

В палате снова запахло хлоркой и капустой.

Волына сел на кровати, глядя на Шепса круглыми глазами.

— Шепс! Какие ещё разрывы? Вы о чём говорили?

— Волына, — тихо сказал Шепс. — Тебе лучше не знать.

— Да я уже не знаю, мать твою! — Волына потряс головой. — Ты, главное, не пропадай там. Пиши хоть изредка.

— Обязательно.

Он посмотрел на свою руку. Свет под бинтами разгорался, будто что-то внутри проснулось и обрадовалось решению.

Стон. Подвал. Март 2022 года

Он не всегда был Стоном.

До войны его звали Андрей Коваль. Двадцать семь лет, шахтёр из Красноярского края. Третий разряд, проходчик. День начинался в темноте, заканчивался в темноте, и это его устраивало. Под землёй не было лишних звуков. Только гидравлика, угольная пыль и редкие переклички в наушниках.

Способность пришла не вдруг. Она копилась годами.

В детстве он замечал: если сильно рассердиться, у людей в комнате начинала болеть голова. В школе он не кричал на обидчиков — он смотрел на них в упор, сжимал кулаки, и у тех начинала идти носом кровь.

В армии он однажды случайно «нажал» на сержанта, который его доставал. У сержанта лопнули капилляры в глазах, и его увезли в санчасть с подозрением на инсульт. Стона тогда едва не отдали под трибунал. Но ничего не смогли доказать.

Он понял: это не гнев. Это звук. Звук, который он умел делать внутри, без голоса, без микрофона. Им можно давить, ломать, убивать.

В шахте это спасало. Дважды он чувствовал за секунды до обрушения — низкий гул, который шёл не от породы, а откуда-то из глубины, — и выводил людей за минуту до того, как рухнет кровля. Бригада считала это чуйкой. Начальник — везением.

А потом началась война.

В сентябре двадцать второго его призвали по мобилизации.

Подвал. Запах сырости и смерти. Снаружи — миномёты. Стона и ещё пятерых закинули удерживать позицию у разбитой школы. Ждали подкрепление. Подкрепление не пришло.

Третий день. Боеприпасы на исходе. Двое ранены, один без сознания. Вода кончилась вчера.

Стон сидел у стены, сжимая автомат, которого боялся больше, чем врага. Он не умел стрелять. На стрельбище был два раза — в срочной. Но сейчас учиться было некогда.

— Слышь, Коваль, — позвал командир взвода, лейтенант Остапенко, позывной «Химик». Худой, с воспалёнными глазами. — Ты чё молчишь? Скажи что-нибудь.

— Нечего сказать, — ответил Стон.

— А у тебя взгляд тяжёлый. Ну прям давит.

— У всех взгляд тяжёлый.

Он не сказал, что держит этот взгляд, чтобы нечаянно не «нажать». Бойцы рядом были на пределе. Если он выдаст импульс — пусть даже слабый — их внутренности превратятся в фарш.

Миномётный обстрел усилился. Стон зажал уши, но это не помогало — он слышал всё. Шаги пехоты за двести метров. Сердцебиение раненого, которое становилось всё тише. И ещё один звук. Низкий, гудящий, не похожий ни на взрывы, ни на технику. Он шёл из подвала. Из стены.

Стон открыл глаза. Стена в углу мерцала.

Не обои, не штукатурка — воздух. Он тёк, как вода, и в этом течении проступали очертания. Сначала смутные, потом чёткие. Руки. Длинные, бледные, с суставами, которых не бывает у людей.

— Командир, — позвал Стон. — Ты это видишь?

Химик подошёл. Посмотрел. Побледнел.

— Что за херня?

Руки вытянулись из стены и начали шарить по полу. Одна нащупала ногу раненого. Тот закричал, дёрнулся — и начал уходить в мерцание, как в зыбучий песок.

— Стреляй! — крикнул Химик.

Стон ударил очередью в стену. Пули прошли сквозь мерцание, не задев рук. Одна рикошетом попала в потолок, посыпалась крошка.

— Не берёт! — заорал Стон.

Тогда он сжал кулаки. Не глядя, не целясь — просто ударил инфразвуком в сторону стены. Всей силой, на которую был способен. Волна пошла от него плотная, как таран.

Руки дёрнулись, съёжились, втянулись обратно в мерцание. Стена перестала течь. Раненый, наполовину ушедший, упал на бетон, закашлялся кровью.

Стон упал следом. Из носа хлестало, голова раскалывалась, перед глазами плыли круги. Но он видел: стена снова стала стеной.

— Ты как? — спросил Химик.

Стон не ответил. Он смотрел на свои кулаки — на них не было ничего, никаких следов. Только тряслись мелкой дрожью.

— Я его… я его выгнал, — прошептал он.

Первый контакт

Люди из особого отдела нашли его через три дня. За это время их взвод эвакуировали, двоих раненых отправили в госпиталь, а Стон лежал в землянке с температурой под сорок и дикой головной болью. Из ушей шла сукровица — врачи сказали «баротравма».

Он знал, что это не баротравма.

Они пришли ночью. Двое. В гражданском, но держались по-военному.

— Рядовой Коваль? — спросил один, коренастый, с бычьей шеей.

— Кто вы?

— Те, кому ты нужен.

Его вывели из землянки, посадили в «буханку» без опознавательных знаков, увезли в неизвестном направлении. Стон не сопротивлялся — у него не было сил даже держать ложку.

Привезли в заброшенное здание — бывшая школа или детсад, не разобрать. Внутри горели лампы от генератора, пахло машинным маслом и хлоркой. Сидели люди. Разные. В форме, в гражданском, с оружием, без оружия.

Коренастый подвёл его к столу. За столом — женщина с седыми висками и молодым лицом. Полковник, судя по погонам, но погоны были необычные — чёрные, с синим кантом.

— Андрей Коваль, — сказала она. — Позывной Стон. Инфразвуковой удар. Диапазон — до пятидесяти метров. Поражение — внутренние органы, разрыв тканей, летальный исход. Всё верно?

Стон молчал.

— Не бойся. Мы знаем о тебе больше, чем ты сам. У тебя выбор: либо вернуться в окопы, где ты через месяц загнёшься от первой же мины, либо пойти служить в специальное подразделение.

Стон посмотрел на свои кулаки.

— А что за подразделение?

— Отряд. Без номера, без названия. Люди со способностями — такие, как ты.

— И много нас?

— Пока единицы. Но отбираем лучших.

Стон подумал о матери. О шахте. О подвале, где он едва не погиб. Потом кивнул.

— Согласен.

Женщина улыбнулась. Коротко. Без радости.

— Добро пожаловать в Отряд.

Первые дни

Его учили заново.

Инфразвук — не просто сила, это проклятие. Стон узнал это быстро. Каждый раз, когда он тренировался на полигоне, у него шла кровь носом, ушами, иногда из глаз. Каждый импульс отнимал день жизни. Он чувствовал это физически: после тренировки становился старше на неделю, на месяц.

— Ты не машина, — говорил инструктор, сухой мужик с позывным «Крафт». — Ты — инструмент одноразового использования. Если выжмешь себя досуха, умрёшь. Поэтому дозируй. Чувствуешь, что нос потёк — стоп. Глаза заслезились — стоп. Уши заложило — беги оттуда.

Стон учился дозировать. Учился бить не на всю мощность, а точечно — по одной конечности, по одной твари. Учился отличать инфразвук тварей от человеческого. Учился не убивать своих.

Это было тяжелее всего.

Свои — они не понимали. Обычные солдаты, с которыми он пересекался в столовой или на стрельбище, косились на него. Слышали шепотки: «Это тот, от которого кровь из носа идёт», «Он шахтёр, у него глаза светятся», «Он опасен».

Стон не спорил. Он знал, что опасен.

Через месяц его перевели в основной состав. Познакомили с остальными. Шёпот и Хмурый — близнецы, которые стреляли так синхронно, что Стону казалось: у них один мозг на двоих. Шаман, который видел сквозь стены и говорил голосом, похожим на шёпот из могилы. Странник — мальчишка, который чертил в воздухе линии, способные резать броню.

И командир. Шепс. С левой рукой, светящейся синим. Тот, кто прошёл через слой и вернулся.

— Стон, — сказал Шепс при знакомстве. — Слышал о тебе. Инфразвук — серьёзная штука. Но ты будешь не главным ударным калибром. Ты — поддержка. Глушишь Гладких, чтобы Каспер мог подобраться.

— Кого? — спросил Стон.

— Увидишь. Каспер — наш фазовый переходник. Ходит сквозь стены. Но без тебя он слишком уязвим.

Стон кивнул. Слово «фазовый» запомнил, но не понял до конца.

Понял, когда увидел Каспера впервые.

Каспер. Квартира. 2022 год

Каспер — это позывной. Настоящее имя он забыл сам. В смысле — не забыл, а вытеснил. Слишком много боли с ним было связано.

До войны он был программистом-фрилансером. Сидел в однокомнатной квартире в Москве, писал код для финтех-стартапа, заказывал пиццу, смотрел сериалы. Обычная жизнь двадцатипятилетнего гика.

Всё изменилось в сентябре двадцать второго, когда пришла повестка. Он не уехал. Думал, что война обойдёт его стороной. Не обошла.

Когда снаряд упал в соседний двор, Каспер стоял в карауле у дома, где расположился его взвод. Взрывной волной его швырнуло в стену. Он ударился затылком о бетон и потерял сознание.

Очнулся через два часа. Дом был разрушен — окна выбиты, мебель разнесена, в стенах трещины. Но с ним было что-то не так. Он встал, прошёл сквозь стену и вышел в коридор.

Буквально сквозь стену.

Он не понял, что произошло. Одна секунда — он в кухне. Следующая — он в коридоре, а бетонная стена позади него не имеет дыр, трещин, ничего. Просто стена.

Каспер сел на пол и закричал.

Первое время он думал, что это галлюцинации, последствия контузии. Но способность не проходила. Он мог пройти сквозь дверь, не открывая её. Мог положить руку на стол, и рука проваливалась внутрь, как в воду. Мог закрыть глаза и оказаться в соседней комнате, сделав один шаг.

Это было страшно. И полезно.

Он начал тестировать. Ходить сквозь стены получалось не всегда — иногда он натыкался на невидимую преграду, будто стена становилась непроходимой. Он понял: нужно «смещать фазу». Полностью. Тело становилось полупрозрачным, почти невидимым, и тогда любой объект становился проходимым. Но если он возвращал плотность внутри стены… об этом он старался не думать.

Однажды он чуть не убил себя, когда вернул плотность наполовину в стене — его зажало так, что трещали рёбра. Он едва успел снова уйти в фазу и вывалиться наружу.

— Ты идиот, — сказал он себе. — Конченый идиот.

Но пользоваться способностью не перестал.

Через два месяца его накрыло второй раз. Каспер уже почти привык к прилётам, но этот снаряд пробил перекрытия с пятого по первый этаж.

Каспер уцелел, потому что ушёл в фазу за секунду до взрыва. Осколки прошли сквозь него, как сквозь воздух. Бетонная плита рухнула на то место, где он стоял, и провалилась сквозь него, не причинив вреда.

Он выскочил во двор. Вокруг — крики, пожар, бойцы в пыли и крови. Он хотел помочь — ушёл в фазу, взбежал по воздуху (ноги не касались ступеней, он просто летел сквозь обломки), хватал раненых и выбегал с ними наружу. Передавал медикам, а сам отошёл в сторону и рухнул на колени. Из носа хлынула кровь, голова закружилась. Троих за раз — слишком много.

— Ты как? — спросил подбежавший медик.

— Нормально, — ответил Каспер, вытирая лицо. — Просто устал.

Медик посмотрел на него странно, но ничего не сказал.

Они пришли через три дня. Каспер уже успел залечить нос — синяки под глазами остались, но это неважно.

— Каспер? — спросил мужчина в тёмной куртке. Мужчина был высокий, с цепким взглядом. Рядом — женщина, тоже в тёмном.

— Мы хотим поговорить о том, что вы умеете.

— Ничего я не умею, — сказал Каспер.

— Проходить сквозь стены. Смещать фазу. Спасать людей из-под завалов. Можем мы это обсудить наедине?

Отряд

Его встретили без восторгов.

— Фазовое смещение, — сказал инструктор Крафт. — Редкая способность.

Его учили ножевому бою — в фазе и вне её. Учили выходить из фазы в миллиметре от стены, чтобы не застрять.

— Там, куда ты ныряешь, — предупредил Крафт, — тоже есть обитатели. Не все безопасны. Некоторые могут войти в тебя, пока ты полупрозрачный. Займут тело, вытеснят сознание. И всё — ты труп, а они ходят в твоей шкуре.

Каспер побледнел.

— Вы шутите?

— Я никогда не шучу, — ответил Крафт.

Каспер тренировался до кровавых соплей. С каждым разом удерживать фазу становилось легче, проходить сквозь более толстые стены — привычнее. Но цена была: после каждой тренировки он чувствовал, как что-то в нём истончается. Будто каждый выход в фазу — это ниточка, которая связывает его с реальностью. И ниточка становится тоньше.

В Отряде он встретил Стона.

— Инфразвук, — сказал Шепс, представляя их. — Твоя страховка. Если Гладкий схватил тебя за шкирку, Стон его оглушит, и ты выскользнешь.

— А если не оглушит? — спросил Каспер.

— Оглушу, — ответил Стон своим голосом из-под земли.

Каспер посмотрел в его тяжёлые глаза и поверил. Впервые за долгое время ему не было страшно. Потому что Стон мог нажать на любого — на человека, на тварь, на само время — и остановить их. А Каспер мог уйти туда, куда никто не мог последовать за ним. И вернуться с ножом в руке.

Близнецы

Их мать, Наталья Неверова, работала фармацевтом в аптеке на Лиговском проспекте. Отца они не помнили.

Родились в роддоме № 9 с разницей в четыре минуты. Старший — Александр, позывной Шёпот. Младший — Николай, позывной Хмурый. Акушерка потом рассказывала: когда их положили в один бокс, они повернули головы друг к другу и затихли, будто о чём-то договорились.

Детство — дворы-колодцы, футбол в коробке, стены в граффити. Учились в одной школе, сидели за одной партой. Учителя путали, но близнецы не обижались. У них был свой язык — не придуманный, а настоящий. Александр думал «яблоко», и Николай через минуту приносил ему яблоко.

— Это у них близнецовая телепатия, — объясняла мать соседкам. — Бывает.

К восьми годам способность почти угасла. Осталась странная синхронность: они чихали вместе, начинали фразу одновременно, замирали в одинаковых позах. Психолог в школе назвал это «синдромом близнецов». Мать не поверила, но спорить не стала.

В старших классах они записались в секцию по стрельбе в тире. Николаю нравилось, Александру — ещё больше. Оба показывали результаты, тренер говорил: «У вас чутьё. Будто вы видите цель не глазами, а чем-то ещё».