Читать книгу: «Пришедшему – крест»

«Лживое лицо скроет все, что задумало коварное сердце»

Уильям Шекспир, «Макбет»

Об авторе

Корольков Игорь Викторович родился в 1951 году в Украине. Служил в армии. Окончил Киевский государственный университет имени Т. Г. Шевченко. Работал в районной и многотиражной печати. Был собственным корреспондентом газеты «Гудок» на БАМе, собкором «Комсомольской правды» в Волгограде. В «Известиях» возглавлял отдел журналистских расследований. Этому непростому жанру посвятил более тридцати лет. Лауреат премии Союза журналистов России и Академии свободной прессы.

«Пришедшему – крест» – первый литературный труд известного журналиста.

Тайна протоиерея Ионафана

Солнечный луч упал на стопку чистой бумаги. Шариковая ручка зависла над белым полем, замерла, словно собиралась с силами, и, наконец, побежала, оставляя за собой круглые, ровные литеры.

«Его Высокопреосвященству, Высокопреосвященнейшему Митрополиту Нижегородскому и Арзамасскому Милентию», – в правом верхнем углу вывел протоиерей Ионафан. Затем ручка переместилась в центр листа.

«Дорогой Владыка,

Извините, что пользуюсь столь древним способом излагать мысли: компьютер освоил, однако печатаю на нем только официальные бумаги. Разговор же с Вами предполагает иные чувства, иные мысли.

Хочу доверить тайну, носить которую один более не в силах. Доверяю ее именно Вам потому, что мы давно знаем друг друга, потому, что отношусь к Вам с симпатией и любовью как к человеку честному и чистому душой. Содержание письма в том числе заставляет меня прибегнуть к уходящему в Лету способу общения. Не уверен, что мой компьютер не контролируется спецслужбами и что мою почту не читают многочисленные доносчики патриарха. Поэтому прошу: если сочтете возможным ответить на это письмо, пишите на адрес моей сестры, который Вам хорошо известен.

Итак, о тайне.

Я люблю по утрам обходить собор. В эту пору в храме никого нет, только двигаются тени свечниц. Завидев меня, они приветствуют поклоном и крестятся. Я отвечаю им тем же. Скажу откровенно, мне приятно их почтение, именно это почтение рождает во мне ощущение, что я близок к чем-то непостижимому, о чем все говорят, но мало что понимают.

Всем иконам в нашем храме предпочитаю икону Христа, вставленную в мраморную нишу у алтаря. От нее исходит какая-то непреодолимая сила, противиться которой, как мне кажется, невозможно. В полных мудрости и печали глазах Спасителя можно угадать не только трагическое будущее самого Христа, но и будущее мира – несовершенного, тревожного, запутавшегося. Каждое утро я останавливаюсь у этой иконы и читаю Символ Православной веры. Не откажу себе в удовольствии прочесть его в письме к Вам, Преосвященнейший Владыка, тем более, что именно после прочтения символа в очередной раз и случилось со мной то, о чем собираюсь поведать.

Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век: Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшего с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и сидяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь.

Я читал, едва шевеля губами, прикрыв глаза. Как обычно, в такие минуты всегда представлял одну и ту же картину: изнывающее от боли и стыда тело Учителя. Иногда я видел все так отчетливо, что, казалось, кровь, брызнувшая из ладони Христа, когда в нее вколачивали гвоздь, попала на меня. В тот раз все оказалось настолько явственно, что я увидел: на кончике носа солдата, старательно вбивавшего гвоздь, висела капля пота. Она сорвалась, упала на плечо Иисуса. От солдата пахло давно немытым телом. Но в следующую минуту я подумал, что это, скорее, запах Христова тела. Ведь оно давно не знало воды. Слипшиеся волосы на голове, мокрые от пота, висели, будто издохшие пиявки. Солдат прижал к перекладине вторую руку несчастного и несколькими ударами вогнал в ладонь граненый гвоздь. От крика, исторгнутого из впалой груди, мое тело покрылось мурашками. Видимо, боль была такой сильной, а тело изможденным, что страдалец обмочился.

Простите меня за такую подробность, но я с недоверием смотрю на иконы, где Иисус изображен висящим на кресте в набедренной повязке. Это историческая неправда! Иисус висел на кресте обнаженным! Такой была задумана в ту пору казнь: чтобы было не только больно, но и стыдно. История Христа, лишенная этой жестокой, неэтичной подробности, лишает нас верного восприятия всего того ужаса, который претерпел Сын Божий. Стыдливо надев на Христа повязку, мы смягчили драму, ослабили нравственные страдания, которые претерпел Иисус, выставленный на всеобщее поругание в виде, в котором его, как и всех нас, создал Господь. Я же видел все как было!

Моча попала на солдата. Солдат вскочил, ударил распятого ногой, смачно плюнул тому между ног и, грязно выругавшись, преодолевая брезгливость, привязал к бревну ноги Христа. Стоявшие рядом солдаты рассмеялись. Они подняли крест, вставили в выкопанную яму и закидали ее камнями.

Я был так близко от креста, что мне показалось, солдаты схватят меня. Однако они прошли мимо. Я приблизился к несчастному, осторожно коснулся немытых ног. Обратил внимание на изуродованный ноготь на левой ноге: черный, растущий вбок, он, видимо, был поврежден еще в детстве. Иисус посмотрел на меня. Мы смотрели друг на друга по-разному: я с состраданием и страхом, он – со спокойствием обреченного. Губы Иисуса шевельнулись, я едва расслышал: „Прощай, ключарь… Я приду…“

Не могу объяснить, на самом ли деле я переносился во времени на Голгофу, или это было только мое воображение – пылкое, воспаленное, порожденное неистовой верой? Я смотрел на икону, пред которой стоял, и находил, что Иисус мало похож на того несчастного, которого я видел на горе казней. Но в ней был точно передан взгляд человека, которому предстояло уйти в Вечность. Этот взгляд преследует меня – долгий, всепонимающий, бесконечно печальный. Мне кажется, печаль эта лишь отчасти имеет отношение к его страданиям на кресте. Она глубже, вселенней…

Я огляделся вокруг. Храм блистал красотой, роскошью и величием. Мне вдруг представился посреди гулкого зала, на мраморном полу босой Христос, и я ужаснулся от мысли, что должен был бы подумать этот бедный проповедник, оказавшись в бесстыже богатом храме, воздвигнутом в его честь.

„…когда придет день суда, не спросится у нас, что читали мы, а спросится, что мы делали, не спросится, хорошо ли мы говорили, а спросится, по вере ли жили мы“ – эта простая мысль Фомы Кемпийского не дает мне покоя.

Достопочтеннейший Владыка, возлюбленный во Христе отец, мне кажется, я делаю что-то не так. Стыд не покидает меня, когда хожу среди сверкающего мрамора, золота и серебра. Мне стоит труда читать проповеди и смотреть в глаза прихожанам. Я подумываю о ските.

С братской любовью во Христе, ключарь храма Христа Спасителя протоиерей Ионафан».

Ключарь перечитал письмо, вложил в конверт, заклеил и спрятал в кейс.

Странный нищий

В средине апреля на Волхонке, у храма Христа Спасителя, появился нищий. На нем были обтрепанные джинсы, изношенные кроссовки, армейская куртка оливкового цвета. Сильно поседевшие волосы касались плеч. Усы и борода старили мужчину, но, если приглядеться, на вид ему было лет сорок. Единственное, что в новичке обращало на себя внимание, так это хлопчатобумажные перчатки с отрезанными «пальцами». Дни стояли теплые, и неуместность перчаток бросалась в глаза. Но мир нищих – особый мир. Они и летом могут носить пальто или валенки, их собственное тело служит им и вешалкой, и камерой хранения.

Мужчина остановился у калитки, через которую верующие шли к храму, вынул из полиэтиленового пакета картонную коробку, положил перед собой. Четверо нищих, уже стоявших здесь, недовольно посмотрели на пришедшего, но промолчали – он был моложе и сильнее их.

Вот-вот должны были зацвести вишни. Словно в благодарность за такую щедрость, все, что могло, блестело, сверкало, искрилось – мутная вода в Москве-реке, золотые купола церквей, битое стекло пивных бутылок у продуктовых ларьков, серебристые крылья очнувшихся мух…

Шедшие в храм редко подавали. Да и подавали исключительно мелочь. Мужчине в куртке почему-то бросали чаще других. Это раздражало нищих. Какое-то время они терпели, но около полудня, когда монеты скрыли дно коробки, женщина в коричневом демисезонном пальто с серым каракулевым воротником, изъеденным молью, и в войлочных ботинках на молнии, выждав, когда рядом не будет прихожан, голосом прокуренным и тяжелым крикнула новичку:

– Эй ты, патлатый! А не пошел бы ты отсюда куда-нибудь в другое место?!

Темно-синяя фетровая шляпа, похожая на треуголку, придавала женщине вид пирата, вышедшего в отставку по причине возрастной слабости. Как и на новичке, на ней были перчатки только не хлопчатобумажные, а шелковые, лоснящиеся, под цвет пальто.

Женщину поддержал хромой на костылях:

– Это наше место!

Остальные двое закудахтали, словно куры у просыпанного зерна:

– Да-да, уходи отсюда!

– Ишь, пристроился!

Мужчина в куртке растерянно посмотрел на агрессивных соседей.

– Разве здесь мало места? – удивился он.

– Да, мало! – отрезала женщина в коричневом пальто. – Иди вон туда!

Она указала на дальний угол площади.

– Но там прихожане не ходят, – возразил седой.

– Это уже твои проблемы! – сказал тот, что был на костылях.

Лоб хромого напоминал мелкую рябь на воде перед дождем. Морщины катились одна за другой и исчезали под грязной бейсболкой, повернутой козырьком назад. Борода у хромого была такой же, как у новичка, с сильной проседью, но гуще. На темном, давно не мытом лице блестели глаза, чистые и голубые. Вначале можно было подумать, что они случайно достались этому человеку – неухоженному, неопрятному, с гнусавым голосом и бранной речью. Но достаточно было задержать на них взгляд в минуты, когда хромой молчал, начинало казаться, что глаза – то единственное, что всегда принадлежало ему. В них таились воспоминания…

Опираясь на костыли так, что голова едва возвышалась над плечами, хромой стоял напротив пришельца, посягнувшего на его копеечный заработок, и готов был пустить в ход костыли. Он сделал бы это, но враг смотрел на него так пристально, что хромой не выдержал.

– Ты чего так смотришь?! – грозно прогундосил он.

– Кто ты? – отозвался пришелец.

– В смысле? – не понял хромой.

– Кто ты? – повторил новичок.

– Бомж…

– Кто ты был, когда тебе было хорошо?

Хромой растерянно посмотрел на седого. Вначале хотел ответить что-то дерзкое, но упустил момент, потому что память зацепила что-то очень далекое, давно не востребованное, радостное до головокружения. Он хотел что-то сказать, но в горло вкатился ком, отчего даже стало больно. Хромой испугался необычного состояния, кашлянул, еще больше разозлился на пришельца, замахнулся костылем, но затем опустил его.

– Так кто ты был, когда тебе было хорошо? – терпеливо переспросил седой.

Хромой молчал, словно не понимал, о чем его спрашивают.

– Как тебя зовут? – спросил новичок.

– Хромой.

– А как тебя звала мама?

– Чья?

– Твоя.

– Мама?

– Ну да.

– Мама… звала меня…

Бомж так неуклюже произнес слово «мама», что сам понял это и выкрикнул:

– Какое твое дело?!

Он хотел добавить любимое выражение «дерьмо собачье», но почему-то передумал, повернулся и снова встал у ограды.

– Я такой же, как вы, братья и сестры, – сказал мужчина в армейской куртке. – Почему же вы гоните меня?

– Это место занято! – сказала женщина в коричневом пальто.

– Но я же стою дальше вас всех, – возразил мужчина.

– А подают тебе чаще! – вырвалось у женщины с бельмом на левом глазу. Она была в плаще цвета аравийской пустыни и черных мужских ботинках на красных шнурках, оборванных в нескольких местах и связанных.

– Моя ли в том вина? – пожал плечами седой. – Прихожане сами решают, кому подать.

– Ты их чем-то приманиваешь! – воскликнул мужчина, чья правая рука была вывернута, а пальцы не гнулись.

– Чем же я их приманиваю? Стою смиренно и лишь уповаю на человеческую доброту!

– Почему же мне, калеке, подают меньше, чем тебе?! – возмутился хромой.

Новичок внимательно посмотрел в голубые глаза бомжа.

– Может быть, потому, что ты не калека? – сказал он.

Нищие в изумлении застыли.

– Да за такие слова!

Хромой снова замахнулся костылем.

– Ты можешь меня ударить, – сказал седой, – но от этого твоя ложь не перестанет быть ложью.

Мужчина опустил костыли.

– Кто тебе сказал? – прошептал он.

– Никто. Вот он, – седой указал на мужчину с вывернутой рукой, – действительно калека.

– Но как ты узнал? – растерянно повторил «хромой».

– Это проще, чем ты можешь себе представить, – ответил пришелец.

– Ты хочешь занять мое место! – догадался нищий.

– Никто не может занять чье-то место, – сказал мужчина в армейской куртке. – Ты не станешь мною. Я не стану тобой.

– Точно кто-то тебе настучал на меня! – воскликнул бомж, по-прежнему опираясь на костыли. Видно было, что мозг «калеки» пытается вычислить того, кто разоблачил его.

– Ты ошибаешься, друг мой!

Седой посмотрел на «хромого» и улыбнулся. Обращение «друг мой» произвело на нищих не менее сильное впечатление, чем то, что незнакомец разоблачил мошенника. Ни к одному из них давно так не обращались. В этих словах было столько тепла, доверия и уважения, что неприязнь к новичку исчезла, как появившееся было облако над собором.

– Ты ошибаешься, друг мой, – повторил пришелец. – Никто ничего мне не говорил о тебе. Так же, как и об этой женщине.

Незнакомец указал на затеявшую ссору.

– У нее на руках экзема.

Женщина растерянно посмотрела на седого.

– И правда, у меня экзема… – сказала она. – Но как ты узнал?

– Имеющий глаза – да увидит.

– Но как?!

– Очень просто. Хотя это и трудно объяснить.

– Разве трудно объяснить то, что просто?

– Труднее всего.

– Почему?

– В простоте – истина. А путь к ней труден.

– Ты мудришь, парень! – сказал «хромой».

– Ничуть!

– А отчего у меня экзема? – спросила женщина. – Заразилась, что ли?

– Причина в тебе.

– Во мне?

– Вспомни!

– Что вспомнить? – не поняла женщина.

– Вспомни, что было 23 года назад.

– А что тогда было?

– Твой муж работал на стройке мастером.

– Да, работал…

– У тебя была подруга. Ваши мужья работали вместе.

– Да…

– Мужа подруги назначили прорабом.

– Да…

– Ты посчитала, что это несправедливо.

– Несправедливо…

– Тогда и появилась экзема.

– Тогда?

– Именно. Черная зависть породила ее. Ты больше не встречалась с подругой. Муж уволился. У вас начались семейные неурядицы. Помнишь?

Женщина взглянула на седого растерянно, удивленно. Сняла перчатки, посмотрела на изувеченные язвами руки, будто увидела их впервые, заплакала.

– Стоило ли так завидовать чужому успеху? – с сочувствием спросил седой.

Женщина помотала головой.

– Не плачь, милая, – сказал пришелец. – Я помогу тебе.

Он взял ее обезображенные руки в свои – нежно, бережно, долго смотрел на них, погладил, будто старался стряхнуть струпья, затем прижался к ним щекой. Стоял так долго, минут пять, затем опустил руки.

– К утру все пройдет, – сказал он.

Женщина смотрела то на руки, то на седого, не зная, верить ему или нет.

– Верь! – сказал новичок.

Потрясенная услышанным и увиденным компания растерянно молчала. Первой очнулась женщина с глаукомой.

– Добрый человек, – обратилась она к седому, – может, ты и мне поможешь? Левым глазом совсем не вижу!

– Я помогу тебе, – сказал мужчина в куртке. Он прикрыл ладонью больной глаз, подержал руку минуты три. Затем плюнул на пальцы, растер ими глаз. Снова прикрыл глаз ладонью. Через минуту отнял руку и отступил.

Женщина растерянно посмотрела на седого, перевела взгляд на стоявших рядом.

– Я вижу! – воскликнула она. – Ей Богу, вижу!

Закрыла рукой правый глаз.

– Вижу!

Хрусталик был совершенно прозрачный, а роговица – чистая. Женщина шагнула к исцелившему ее, взяла его руки, поцеловала.

– Спасибо тебе, добрый человек! Дай тебе Бог здоровья!

– Я рад, что получилось, – улыбнулся седой.

– И мне помоги! И мне!

Инвалид с вывернутой рукой подошел к пришельцу, умоляюще посмотрел в глаза.

– Тебе не смогу помочь, – спокойно ответил седой.

– Но им же помог!

– Их болезни приобретенные. Их я лечить могу. Твоя же болезнь – глубинная. Твои предки изменили структуру твоего тела.

Мужчина с недоумением смотрел на целителя.

– Твоя бабушка вышла замуж за родного брата, – сказал седой. – Они нарушили правило: нельзя смешивать кровь родственников. Ты – результат их греха.

Мужчина сник.

– Как тебя зовут? – спросил седой.

– Яков.

Пришелец сочувственно посмотрел на калеку.

– Прости им, Яков!

– Ты – знахарь? – спросила та, у которой была экзема.

Седой улыбнулся.

– Можно сказать и так.

– Ты извини, что мы на тебя набросились, – сказал «хромой». – Но пойми, всем не подадут.

– Это так, – согласился новичок. – Но у тебя не больше прав, чем у меня. Мы все дети Господа. Я собрал больше, чем вы, и поделюсь с вами.

Седой зачерпнул из коробки мелочь, высыпал «хромому». Затем остальным. Когда коробка опустела, та, что прозрела, удивилась:

– А себе? Ты ничего не оставил себе!

– Господь мне еще даст, – ответил седой. – Вам сейчас нужнее.

– Как тебя зовут? – спросил «хромой».

– Сын Божий, – ответил мужчина.

– Не хочешь говорить – не надо, – обиделся «калека».

– Я сказал, – ответил седой и обратился к «хромому», – Брось костыли. Украденное не принесет тебе счастья.

– Я не ворую! – воскликнул мужчина.

– Люди думают, ты калека, верят тебе, сочувствуют и подают. А ты обманываешь их. Это грех! Ты – верующий?

– Конечно! – воскликнул мужчина.

– И ты знаешь заповеди Господа?

– Не убий, не укради…

– Вот видишь, знаешь, а крадешь!

– Я не залезаю к ним в карман!

– А давай сделаем так: когда прихожанин захочет бросить тебе деньги, я его предупрежу, что ты не калека.

Мужчина смущенно молчал.

– Попробуем?

– Не стоит, – буркнул нищий.

– Возможно, без костылей ты заработаешь меньше, но пользы от этого будет больше.

– Больше денег всегда лучше, чем меньше, – усмехнулся бомж.

– Ты ошибаешься, – возразил седой.

– Это тебе скажет каждый ребенок.

– При чистых помыслах и от малого большой толк.

– Он прав, Михалыч! – вмешалась в разговор исцеленная от глаукомы.

Михалыч промолчал.

– Вы были в храме? – спросил седой.

– Конечно! Как не быть! – заговорили все наперебой.

– Хороший храм?

– Богатый! – сказала та, у которой была экзема.

– Да-да, богатый! – подтвердили остальные.

– Богатый? – удивился седой.

– Там много золота! Смотри, какие купола!

– А зачем? – спросил пришелец.

– Что «зачем»? – не понял Михалыч.

– Зачем золото?

– Но это же храм! – удивился бомж.

Новичок усмехнулся.

– А разве, чтобы обратиться к Богу, нужно золото?

– Нет, но…

– Господь внутри нас, – сказал пришелец. – Мы можем разговаривать с ним, где угодно. Зачем же для общения с ним золото? Или вы считаете, что Господь – взяточник?

– Не кощунствуй! – воскликнул «хромой».

– Я всего лишь спросил, – невозмутимо ответил седой. – Ты ведь можешь поговорить с Господом вне храма?

– Как это? – удивился Михалыч.

– Подумать о нем. Обратиться внутренним взором к нему. Помолиться.

– Здесь?

– Да, здесь. Или вон там, чтобы никто не мешал.

– Наверное…

– Если Господь в сердце твоем, если ты веруешь в него, если твои слова искренни, услышит ли он тебя? – спросил незнакомец.

– Наверное, да…

– Тогда зачем золото?

– Так принято…

– Принято кем?

– До нас…

– Когда люди только принимали веру Христову, когда их преследовали за это, они молились в пещерах. Там не было золота. Значит ли это, что они были хуже вас?

Нищие не знали, как отнестись к словам незнакомца. С одной стороны, он был добр и двоим из них помог, а с другой, говорил вещи странные… Возразить ему было трудно, а хотелось: то, что говорил седой, противоречило тому, к чему они привыкли. Они молчали, испытывая неловкость и смятение.

Именно в это растерянное молчание ворвалось утиное кряканье – громкое, требовательное, нахальное. Распугивая транспорт, на Волхонку ворвалась полицейская машина. Следом за нею неслись два черных мерседеса с тонированными стеклами. У храма авто остановились. Правая передняя дверца у первого мерседеса распахнулась, из машины выскочил молодой мужчина спортивного сложения в темном костюме, белоснежной сорочке с галстуком и открыл заднюю дверцу. Из второго мерседеса выскочили еще трое мужчин очень похожие на первого, окружили появившуюся в проеме ногу в сверкающем черном ботинке. Один из охранников наклонился, и на тротуар ступил человек в длинной черной рясе, в белом головном уборе с изображением трех шестикрылых Серафимов. Сверху убора крепился крест. Мужчина опирался на посох с позолоченной ручкой. Оглядевшись, священнослужитель неторопливо двинулся в сторону храма. Один охранник шел впереди, один – сзади, двое – по бокам.

Нищие подобрались, засуетились, подступили ближе к калитке, немигающим взором следили за каждым движением важного духовного лица. Когда он приблизился, нищие стали отвешивать поклоны и неистово креститься. Важное лицо повернулось к ним, трижды осенив их крестом, отчего нищие стали кланяться еще ниже и еще неистовее креститься.

– Кто это? – спросил седой, когда важное лицо скрылось в храме.

– Это же патриарх! – воскликнула та, у которой была экзема.

– Первосвященник?

– Глава Русской Православной Церкви!

– А что он делает? – снова поинтересовался седой.

Все недоуменно посмотрели на мужчину в оливковой куртке.

– Как «что»?! – удивился Михалыч.

– Ну, что он делает? – повторил свой вопрос седой.

– Служит Богу! – сказала исцеленная от глаукомы.

– И как он это делает?

Нищие смотрели на пришельца, не понимая, то ли притворяется, то ли на самом деле хочет понять то, что знают малые дети.

– Служит службу, – пояснил «хромой».

– Как?

– Читает проповеди, возносит хвалу Господу…

– И все?

– Управляет патриархией.

– А как управляет?

– Как, как! – разозлился «хромой». – Подписывает бумаги, дает указания, следит за порядком…

– И что, все священнослужители – его подчиненные?

– Ну да! – сказал «хромой».

– Все-все?

– Ну да.

– В таком случае это не церковь. Это министерство. А ваш патриарх – министр!

Нищие переглянулись.

– Патриарх – наместник Бога! – воскликнул Михалыч.

– Да? – удивился седой. – А кто его назначил?

– Собор.

– Так не может быть, – возразил седой. – Наместника Бога может назначить только Бог!

– Ты что, дурак?! – не выдержал «хромой».

– Почему? – невозмутимо отреагировал седой.

– Как же его Бог назначит? Его же никто не видел!

– Ты не веришь в Бога? – спросил седой.

– Почему не верю? Верю!

– Как же ты веришь в то, чего не видел?

– Он потому и Бог, что его никто не видел.

Незнакомец широко улыбнулся, словно учитель на уроке, услышав милую глупость ученика.

– Ты ошибаешься, друг мой! Он Бог не потому, что его никто не видел. Он Бог потому, что мы чувствуем: он есть!

– Хорошо журчишь, – заметил Михалыч. – Но объясни мне: как тот, кого я только чувствую, должен назначить патриарха? Он что, указ должен подписать? Или как, мать его ети!

– Господь никого не назначает. Ему это не нужно.

Четыре пары глаз впились в пришельца. Нищие пытались ухватить мысль новичка, но это удавалось плохо. Яков облизал пересохшие губы, та, что излечилась от глаукомы, лихорадочно крестилась.

– А как… Как же это… Того…

Михалыч подбирал слова, но они разбегались, словно церковные крысы, услышав шаги звонаря. Наконец он выдавил из себя:

– А как же… этот, патриарх?

Новичок задумался.

– Это большая проблема.

– Для кого? – робко, почти шепотом произнес нищий.

– Для людей, дорогой, для людей. Наверное, у патриарха много помощников?

– Еще бы!

– Что они делают?

– Готовят бумаги, занимаются финансами, ведут всякие дела…

– Какие дела?

– Всякие. Думаешь, легко управлять финансами?

– У церкви так много денег?

– А ты думал!

– Зачем?

– Платить зарплату священникам, содержать храмы, монастыри…

– Автомобили… – подсказал седой.

– Автомобили, – согласился Михалыч.

– Такая машина, наверное, дорого стоит?

Седой кивнул на мерседес.

– Ты за всю свою жизнь столько не заработаешь! – усмехнулся «хромой».

– А зачем ему такая дорогая машина? – спросил новичок.

– Для солидности!

– А если бы он приехал на бричке, к нему отнеслись бы хуже?

– Ха-ха! – рассмеялся Михалыч. – Ну, ты скажешь! Кто сегодня ездит на бричке? Ты бы еще осла вспомнил.

– Христос въехал в Иерусалим на осле.

– Это когда было!

– Разве важно, на чем едешь? Важно, что несешь.

– Ты рассуждаешь, будто инопланетянин, – заметила та, у которой была экзема.

– А зачем ему столько охраны? – спросил седой.

– Чтобы не напали на него. Народ ведь разный!

– Его могут убить?

– Да запросто!

– За что?

– Мало ли за что? А хоть бы просто так!

– И он думает, что охрана его защитит?

– Ну да.

– Пастырь, которому нужна охрана, чтобы защититься от паствы, плохой пастырь!

– Почему? Вон Папу Римского едва не убили!

Если он доверяет свою жизнь охране, а не Богу, значит, охране он верит больше, чем Создателю. В таком случае, как же он служит Всевышнему, если не верит ему? Он же все время говорит: «Все во власти Бога», «На все воля Божья». И нанимает охрану.

Нищие молчали, не зная, что сказать. Первым очнулся Яков.

– Кто ты такой? – спросил он.

– Один из вас, – ответил седой.

– Ты говоришь странные вещи, – сказал Яков.

– Но разве мои вопросы не справедливы?

– Они… смущают.

– Да, да, – поддержали нищие. – Они смущают!

Утки в озере возле храма ныряли, отряхивались, снова ныряли. Пришелец подставил лицо солнцу, прикрыл глаза. Хотелось довериться упругим волнам света, стать их частью, рассыпаться и одновременно коснуться всего – травы, бархатных перьев на головках уток, сияющего купола… Седой почувствовал, как трепетная радость разливается по телу, переполняет его, сближая со всем, что окружает его, делая легким, вездесущим, не страшащимся вечности…

Седой открыл глаза. Четверо нищих по-прежнему смотрели на него, в глазах их были удивление и растерянность.

– Я приду завтра, – сказал седой.

– Приходи, добрый человек! Может, еще кому поможешь, – отозвалась исцеленная от глаукомы. Когда седой ушел, нищие заговорили о нем.

– Очень странный человек! – сказал Яков.

– Такие вопросы задает, будто ребенок, – поддержал Михалыч.

– Знахарь! – многозначительно заметила женщина в коричневом пальто.

Михалыч подошел к исцеленной от глаукомы, стал рассматривать левый глаз.

– Как это он тебя от глаукомы избавил? – проскрипел он. – Подержал руку возле глаза и – все! Никакой операции! Я что-то не слышал, чтобы знахари так могли. Ты действительно видишь?

– Очень хорошо вижу! – ответила женщина.

Прикрыла ладонью правый глаз.

– У тебя в бороде хлебные крошки. А вон – голуби! – радовалась она.

– А ты? – обратился Михалыч к той, у которой была экзема. – Покажи руки!

Женщина сняла перчатки. Язвы частично затянулись.

– Черт! – воскликнул потрясенный бомж. – Как он это сделал?!

– Нет, это не простой человек, – сказал тихий Яков.

– Зачем он свою долю раздал? – задумалась женщина в коричневом пальто.

– На самом деле – зачем? – поддержал Михалыч. – На что жить будет?

– Наверное, где-то еще собирает, – предположила исцеленная от глаукомы. – Видишь, ему охотно подают.

– Ты бы отдал? – обратился к Михалычу Яков.

– Если честно – нет.

– И я бы не отдал. А он – отдал!

– Он просто человек с добрым сердцем, – пояснила страдавшая экземой.

– Он просто с приветом! – воскликнул «хромой».

Михалыч метался на костылях на пятачке перед нищими, по привычке продолжая играть роль калеки.

– Мы тоже в принципе добрые, – рассуждал он. – Но нас жизнь испортила.

– Я завтра приведу свою жену, – сказал Яков. – У нее на щеке – бородавка. Как думаешь, поможет?

– Он не придет завтра, – решительно заметил Михалыч. – Знаю я таких: пустят пыль в глаза и исчезают.

– Какая пыль! – возмутилась исцеленная от глаукомы. – Он меня вылечил. Я вижу!

– Ты подожди до завтра, – возразил недоверчивый бомж. – Может, за ночь твоя глаукома к тебе вернется.

– Типун тебе на язык!

Целитель

На следующее утро у калитки, которая вела к храму, собралось человек пятьдесят. Каждый нищий рассказал своим родным и знакомым о странном знахаре. Та, которую исцелили от глаукомы, давала посмотреть свой глаз, а избавленная от экземы показывала совершенно чистые руки. Люди удивлялись, высказывали сомнения, с нетерпением ждали знахаря. Тот появился неожиданно. Все обратили внимание на незнакомца, когда исцеленная от экземы женщина воскликнула:

– Вот он! Он пришел! – Женщина бросилась к мужчине в армейской куртке, схватила его руки, стала целовать, несмотря на то, что он был в хлопчатобумажных перчатках.

– Спасибо, добрый человек! Смотрите: все прошло!

Женщина повертела перед седым руками.

– Я рад, что ты снова здорова, – сказал мужчина. – Иди и никогда никому не завидуй!

– Всю оставшуюся жизнь я буду молиться за тебя! – горячо произнесла женщина.

– Поживем – увидим! – сказал знахарь.

Наблюдавшие необычную сцену придвинулись к знахарю.

Отовсюду посыпались мольбы:

– Помоги мне!

– И мне!

– И мне!

– У меня рак!

– У кого рак? – спросил седой.

– У меня, у меня! – пробралась вперед молодая женщина в белом берете и синем платке, повязанном вокруг шеи.

– Здесь?

Знахарь указал на правую грудь.

– Да! – сказала она.

Окружающие издали удивленный вздох.

– Как он узнал?

– Они в сговоре. Это трюк!

– Сами вы – трюк!

– Расслабься, – сказал седой, словно не слыша разговоров вокруг. Снял перчатки, правую руку засунул под пальто, положил на грудь женщины.

– Я тоже так умею! – пошутил кто-то, но на него зашикали.

Знахарь уверенно расстегнул пальто, блузку, бесцеремонно сдвинул бюстгальтер. Длинными худыми пальцами попытался что-то нащупать. Взгляд его был сосредоточен и строг. Видимо, нащупав то, что искал, замер, затем стал массировать. Процедура длилась минут десять. Все это время вокруг висела напряженная тишина.

Наконец знахарь отнял руку, надел перчатки.

– Все, моя хорошая, – сказал он, – иди и радуйся жизни!

У тебя ничего нет.

Женщина стояла в растерянности.

– Это… правда? – тихо спросила она.

– Говорю тебе, помолись Господу, Отцу нашему!

Женщина обняла седого, поцеловала в щеку.

– Спасибо тебе, добрый человек! Я буду молиться за тебя!

Женщина вынула заранее приготовленные деньги, сунула в руку знахарю. Тот равнодушно посмотрел на купюры.

– Деньги не стоят и тысячной доли твоего святого чувства.

Не унижай его!

Знахарь вложил деньги в руку растерявшейся покрасневшей женщине.

– Отдай долги за квартиру, – сказал он.

Оцепенение прервал голос, раздавшийся с задних рядов:

– Помогите мне!

Толпа раздвинулась. Вперед, с трудом переставляя непослушные ноги, вышел мужчина на костылях.

– Помогите мне! – повторил он. – У меня…

– Я знаю, – перебил его знахарь. – Ты перенес инсульт.

Седой снова снял перчатки, положил руки на обнаженную голову мужчины. Застыл, словно прислушивался к чему-то, затем перенес руки на одно из полушарий, легко помассировал его. Замер. Прислушался. Помассировал. Так он делал несколько раз. Наконец сказал:

– Брось костыли! Они тебе больше не понадобятся.

Мужчина растерянно смотрел на странного лекаря, не в силах двинуться с места.

– Не бойся. Дай сюда костыли, иди с Богом!

Мужчина протянул костыли седому, постоял, осторожно сделал первый шаг. Затем второй. Развернулся, пошел.

Толпа загудела.

– Пошел!

– Пошел!

– Чудо!

– Не может быть!

– Они сговорились!

– Чудо!

Мужчина вернулся, упал перед знахарем на колени, заплакал.

– Это Господь моими руками помогает тебе, – сказал седой.

– Кто ты?! – выкрикнули из толпы.

– Сын Божий, – ответил седой.

– Кто?!

– Сын Божий, – повторил целитель.

– Ты хочешь сказать, что ты – Иисус? – насмешливо спросил тот же голос.

Все обернулись к тому, кто это сказал. Мужчина лет сорока протиснулся вперед. Судя по грубым рукам, испещренным ссадинами и шрамами, он имел дело то ли с металлом, то ли с кислотой.

– При рождении меня нарекли Йешуа, – сказал знахарь. – Иисус – это по-гречески.

– Ты – Иисус из Назарета?!

В голосе мужчины были растерянность, удивление, желание поверить и боязнь в глазах окружающих выглядеть смешным.

– Да, я – Иисус из Назарета, – подтвердил седой.

Десятки глаз впились в знахаря.

– Нашел дураков! – крикнул мужчина в вязаной шапочке, с пухлыми губами и мясистым носом.

Знахарь подошел к нему.

– Почему ты не веришь мне? – спокойно спросил он.

– Да потому что много всяких было! Все говорили, что они Иисусы. А оказывалось – мошенники.

– Но разве я дал повод усомниться в том, что я – Сын Божий?

Мужчина окинул знахаря с ног до головы.

– Кто ж тебя знает! – сказал он, дотронулся до плеча знахаря, пощупал ткань куртки. – Ты ничем не отличаешься от нас.

– А должен?

– Ну да!

– С чего ты взял?

– Так в Священном Писании…

– Ты хорошо знаешь Священное Писание?

– Да. У меня хорошая память. Там сказано: «И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются; тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою».

– Там еще говорится, что Христос придет в «божественном свете». И выглядеть он будет по-другому, и имя его будет другим.

– Верно! – воскликнул мужчина, в порыве увлеченности сорвал шапочку, обнажив редкие слипшиеся волосы. – А с твоим появлением все не так!

Знахарь долго смотрел на собеседника. Мужчина был не брит, от него пахло дешевыми сигаретами. Похоже, жизнь спихивала его с той последней ступеньки, за которой начинаются нищета и забвение.

– Чем глубже заглядываешь в прошлое, тем меньше шансов увидеть будущее, – сказал знахарь.

– Как? – не понял мужчина.

– Многие пытались его угадать, – пояснил седой. – Но никто не угадал.

– Может быть, может быть… – задумчиво произнес мужчина, обнаружил в руке шапочку, натянул на голову. Что-то вспомнил. – Я еще хотел спросить… В Священном Писании сказано, что Иисус придет на землю перед всеобщей погибелью. Раз ты пришел…

– Раз я пришел, значит, плохи ваши дела, – сказал знахарь.

Люди растерянно посмотрели друг на друга.

– Почему?!

Вопрос вылетел из толпы, как камешек из рогатки.

– Вы не справились с жизнью, – сказал знахарь.

– Почему мы не справились с жизнью?!

– Вы ненавидите друг друга.

– Как это понимать?!

– Вы лицемерны и лживы.

Знахарь двинулся сквозь толпу. Она покорно расступилась. Свернув за храм, Йешуа направился к Патриаршему мосту.

Какое-то время люди молчали. Происходящее казалось слишком невероятным!

– А ведь у него на обоих руках шрамы! – воскликнула женщина, у которой был рак.

– Могу поклясться, я тоже видел! – сказал перенесший инсульт.

– И я видел! – подтвердил мужчина, стоявший рядом со знахарем.

– Да вы что!

– Не может быть!

– Вот вам крест!

– Фантастика!

– Может, это и вправду Иисус?

– Это пришествие Христа?..

– Пришествие…

– Слава тебе, Господи!

– Не может быть!

– Надо позвонить в полицию!

– Я тебе позвоню!

– Что же делать?

– Молиться!

Люди крестились, перешептывались и нехотя расходились.

…и имя его будет другим

Следующим утром у храма Христа Спасителя толпилось человек триста. Разговоры были только о странном мужчине, который называл себя Сыном Божьим. Те, кому об этом рассказывали впервые, усмехались. Но когда им говорили, что человек на глазах у толпы инвалидов делал здоровыми, улыбаться переставали и интересовались, придет ли он снова. Видевшие все собственными глазами оказались в центре внимания. Десятки людей окружали свидетеля, улавливая каждое слово, задавали вопросы, качали головами, сомневались.

– И что, прямо так сразу и вылечил? – спрашивали вновь подошедшие.

– Прямо на глазах у всех! – отвечали свидетели. – Подержал руку возле головы и говорит: «Костыли тебе больше не нужны. Иди с Богом!» И человек пошел!

– Очень странно разговаривает! – делились впечатлениями в другом месте.

– Он – иностранец?

– Вроде бы нет. Но рассуждает чудно.

– Как же?

– Говорит, что храм не нужен!

– Не нужен храм? Свят, свят, свят! Да в своем ли он уме!?

– В том-то и дело! Говорит, с Богом можно общаться и без храма! Где угодно!

– А где молиться?

– Где стоишь, там и молись. И еще сказал: раз вы золотом кроете церковные купола, значит, хотите Бога задобрить, считаете его взяточником.

– Так и сказал?!

– Собственными ушами слышала!

– Нехорошо как-то.

– Не то слово! А послушаешь – умный. И очень простой. Ну, как настоящий Иисус!

– А вы знаете, какой настоящий Иисус?

– Нет, но мне кажется…

– Если кажется – креститься нужно!

Но женщина и так непрестанно осеняла себя крестом.

Такие речи велись по всей пощади. Разговоры распаляли людей. То там, то здесь спрашивали: «Пришел?»

Знахарь появился незаметно. Первым от глухоты вылечил мужчину в клетчатом пальто с ондатровым воротником. Следующим был младенец с пороком сердца. Молодая мать рыдала, умоляя помочь годовалому ребенку. Затем подвезли юношу с церебральным параличом. Потом подошла женщина с камнем в мочевом пузыре. Знахарь исцелил их всех. И если проверить, действительно ли здоров ребенок и разрушен ли камень в мочевом пузыре на месте было невозможно, то когда подросток встал с кресла-каталки и, поддерживаемый родителями, сделал несколько неуверенных шагов, толпа ахнула. У кого-то началась истерика. Многие из тех, кто был поближе к целителю, упали на колени, стали отвешивать поклоны и креститься.

– Слава Иисусу! Слава Иисусу! – шептали они.

– И мне! И мне помоги!

Десятки людей, незрячих, на костылях, со скрытыми болезнями, бросились к целителю.

– Я не могу всем помочь, – сказал он. – Моих сил не хватит. Все, что я мог, я отдал этим четверым.

– Как?! – удивились жаждавшие исцеления. – Ты не всемогущ?!

– Наберусь сил, – сказал знахарь, – и завтра помогу еще кому-нибудь. Но я не помогу всем.

– Ты не Иисус! – крикнул кто-то. – Иисус лечил всех!

Неправда! – возразил знахарь. – Я не лечил всех. В Иудее было много больных, но я смог помочь только некоторым. Вон сколько у вас больниц, врачей, дорогой техники, однако страждущих не становится меньше. А вы хотите, чтобы я один излечил весь мир?

– Истинная правда! – шептали многие и крестились.

– Но ты же Иисус! Ты все можешь!

– Я могу многое, – сказал знахарь. – Но, к сожалению, не все. Слишком много болезней, слишком много пороков… Я не могу всех вылечить. Но я могу научить, как это сделать.

– Как?!

– Научи!

– Это трудный путь. На это уходят годы и даже вся жизнь. Нужно стать другими.

– Мы это знаем! – крикнули в толпе.

– Знаете, а не делаете.

– Мы каемся! – воскликнула молодая женщина с лицом, изможденным частыми постами.

– А толку!

– Мы молимся!

– Молитесь и обманываете! Молитесь и облизываетесь на чужое! Молитесь и исходите желчью!

– Ты не Иисус! – воскликнула женщина, чья одежда выдавала в ней истовую верующую: на ней была длинная до пят юбка, короткая куртка и тщательно повязанный на голове платок. – Ты говоришь злые слова!

Знахарь подошел к женщине, покачал головой.

– Помнишь: «Меня ненавидит этот мир потому, что я свидетельствую о нем, что дела его злы»?

Из-за пальто и курток выглянула большая лысая голова.

– Пройдись по воде! – крикнул карлик. – Тогда мы поверим, что ты – Иисус!

– Я не пришел показывать фокусы, – сказал знахарь.

– А зачем? Зачем ты пришел?! – раздались крики.

– Бросить камень в болото.

– Камень? В болото? Зачем?

– Чтобы увидели, как живете.

– Мы и так знаем, что жизнь – дерьмо!

– Помоги нам! – крикнули в одном конце площади.

– Помоги материально! – крикнули в другом.

– Как манной небесной! – язвительно поддержали в третьем.

Знахарь обвел взглядом толпу, помолчал.

– Вы все время ждете чуда, – с горечью сказал он. – В этом ваша беда…

Протоиерей Ионафан озадачен

Ключарь снял с полки трактат Фомы Кемпийского «О подражании Христу», сел за стол, раскрыл на том месте, где была закладка, и вслух, тихо и неторопливо стал читать.

«Много у Иисуса любителей царства Его небесного, но мало носителей креста Его. Много у Него искателей утешения, но мало искателей страдания. Много находит участников трапезы, и мало участников воздержания. Все хотят со Христом радоваться, но не многие хотят что-либо претерпеть за Него. Многие последуют за Иисусом даже до преломления хлеба, и немногие до того, чтоб испить чашу страдания. Многие чествуют чудеса Его, и немногие следуют крестному поношению. Многие любят Иисуса, покуда не встретят бедствий. Многие восхваляют Его и благословляют, покуда принимают от Него что-либо в утешение, а как только скроется Иисус и хотя на малое время оставит их, впадают или в ропот или в чрезмерное отчаяние».

Подумав, ключарь второй раз прочитал текст. Снял очки, откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Перед ним предстала маленькая комната с серыми стенами и низким потолком. За грубо сколоченным столом сидят молодые мужчины, едят козий сыр с лепешками, пьют вино и оживленно разговаривают. Лишь один ушел в себя, думает о своем. Судя по тяжелой задумчивости, мысли его безрадостны. Складывалось впечатление, что происходящее вокруг не имело для него значения.

Петр отпил вино, поставил чашу, посмотрел на Йешуа.

– Равви, какие думы одолели тебя?

– Мне недолго осталось жить, – ответил проповедник.

– Не накликай беду! – вздрогнул Петр.

Йешуа грустно усмехнулся.

– Разве можно накликать то, что уже прячется в складках одежды?

– У тебя просто дурное настроение, – вмешался Фома. – Ты пьешь воду. А ты выпей вина, оно тебя немного развеселит.

– Я слышу, как стучат молотки.

– Это в соседнем доме готовятся к свадьбе, – пояснил Иосиф.

– У тех молотков, которые слышу я, другой звук.

– Ты сильно преувеличиваешь, – сказал Иосиф. – Нет никаких причин преследовать тебя.

– Первосвященник думает иначе.

– Почему?

– Завтра он мне об этом скажет.

Запала тишина. В дверном проеме боязливо посвистывал ветер.

– Мы будем с тобой до конца, Йешуа! – горячо сказал Фома. Глаза его горели решимостью.

– Да, Йешуа, мы не позволим людям Каиафы схватить тебя! – встал Яков, сын Заведеев.

Почти каждый нашел слова, чтобы поддержать Учителя. Но они не приободрили Йешуа. Глаза его еще более погрустнели, в уголках губ еще резче обозначились складки.

– На всякой пирушке друзья клянутся в верности, – вымолвил он. – Но утром все забывается.

– Йешуа, ты несправедлив! Мы любим тебя и пойдем за тобой всюду! – воскликнул Петр.

– Легко любить, когда не нужно идти на крест…

– Ваше Высокопреподобие!

«Странно, кто мог так обратиться к Йешуа?» – подумал ключарь и снова услышал: «Ваше Высокопреподобие!»

Ключарь открыл глаза. Перед ним в учтивой позе стоял протодиакон Филарет.

– Ваше Высокопреподобие, – повторил протодиакон. – Не хотел бы беспокоить, но и не поставить в известность об увиденном счел бы неверным.

– Слушаю вас, отец Филарет.

– Перед храмом полно народа. Люди очень возбуждены.

– Прихожане?

– Да, там есть и прихожане. Но в основном люди случайные.

– Вас что-то тревожит?

– Как вам сказать, Ваше Высокопреподобие… Среди них объявился проповедник. Называет себя Иисусом.

– Кем?

– Иисусом.

– Еще один сумасшедший!

– Так оно и есть! Только это очень странный сумасшедший.

– Странный? Чем же?

– Он исцеляет больных.

– Знахарь, что ли?

– Наверное.

– Реально исцеляет или головы людям морочит?

– Реально исцеляет. Вчера подростка, с детства страдавшего церебральным параличом, на глазах у всех поднял. Тот встал из кресла-каталки и пошел.

– Они в сговоре!

– Вначале я тоже так думал, Ваше Высокопреподобие. Но он здесь уже третий день и каждый день кого-то исцеляет. Одну женщину избавил от экземы, другую – от рака.

– От рака?

– Да.

– Чушь! Он может объявлять, о чем угодно! Поди проверь!

– Женщина в тот же день побежала в онкоцентр. Там сказали, что ошиблись в постановке диагноза: у нее ничего нет.

– Могли действительно ошибиться…

– У нее на руках результаты прежних обследований…

– Хороший знахарь!

– Есть проблема, Ваше Высокопреподобие, – сказал протодиакон.

– Какая? – насторожился ключарь.

– Он ведет странные разговоры.

– В чем же их странность?

– На днях нас посетил патриарх. Так он перед всеми высмеял Его Святейшество.

– Каким образом? – насторожился отец Ионафан.

– Спрашивал, почему приехал на дорогой машине и с охраной. Говорил, что купола храма покрыты золотом, чтобы подкупить Господа.

– Что?!

– Назвал Господа взяточником.

– Откуда такие сведения?

– Один нищий поведал.

– Что он еще говорил?

– Что для общения с Богом храмы не нужны. Православную церковь обозвал министерством. Говорит, пришел научить людей любить друг друга.

– И как воспринимает эти речи народ?

– По-разному. Кто только подходит на площадь, не верят. Но, послушав его, начинают сомневаться. И исцеление делает свое дело.

– Ловкий шарлатан!

– У него на руках шрамы, как будто его действительно прибивали гвоздями к кресту.

Отец Ионафан внимательно посмотрел на протодиакона.

– Может, позвонить в полицию, чтобы не позволяли собираться возле храма? – предложил отец Филарет.

– Это ничего не даст, – сказал ключарь. – Они соберутся в другом месте.

– Ну и пусть! Главное, чтобы не возле храма.

– Через неделю они снова придут сюда.

– Вы полагаете?

– Не сомневаюсь!

– Что же делать?

– Он еще на площади?

– Ушел, Ваше Высокопреподобие. Но люди еще не разошлись. Обсуждают увиденное.

Ключарь прошелся по комнате, остановился у окна, выходившего на Москву-реку.

– Он завтра придет? – не оборачиваясь, спросил протоиерей.

– Он каждое утро приходит, – ответил протодиакон. – Лечит, беседует. Уверяю вас, завтра людей будет не меньше тысячи!

– Не меньше тысячи! – воскликнул ключарь.

– Да, Ваше Высокопреподобие, не меньше тысячи.

– Я завтра пойду туда.

Протодиакон удивился.

– Стоит ли, Ваше Высокопреподобие? Это может не понравиться патриарху.

– Но как можно судить о чем-то, не увидев это собственными глазами?

– Мы вас обеспечим подробной информацией. Наши люди там уже работают.

– Работают? – удивился ключарь.

– Да. Я распорядился.

– Я хочу увидеть этого человека! – решительно сказал протоиерей, дав понять, что разговор закончен.

Ключарь омывает ноги нищему

Пятое утро со дня появления у храма странного человека началось с того, что уже к девяти часам на площади, как и предполагал отец Филарет, собралось не меньше тысячи человек, и народ все прибывал. В толпе царило сильное возбуждение. Все ощущали необычность происходящего, предчувствовали события бурные, скандальные. Люди обсуждали слухи о появлении странного человека, многие уверенно говорили о пришествии Христа. Даже скептики, которых в любой толпе набирается много, не язвили, а, наэлектризованные общим ожиданием, молчали, не зная, как воспринимать происходящее.

– Иисус!

Имя пронеслось по толпе, словно шелест листьев, по которым пробежался ветер. Многие бросились на колени, стали молиться. Несколько человек кинулись к знахарю, хватали его за руки и целовали. Толпа сжалась вокруг целителя.

В это время из храма вышла небольшая группа людей во главе с протоиереем Ионафаном. Все были в будничном черном облачении с клобуками на головах. Когда священники вышли за калитку, народ почтительно расступился, освобождая проход к знахарю. Ключарь остановился в двух шагах от седого и внимательно посмотрел на человека, взбудоражившего паству. Знахарь спокойно смотрел на священнослужителя. Тому было далеко за шестьдесят, даже просторная риза не могла скрыть его полноту. На груди лежала густая белая борода и наперсный крест.

– Здравствуй, добрый человек! – произнес протоиерей.

– Здравствуй, преподобный! – ответил знахарь.

– Пришел посмотреть на тебя. Слухи о тебе разные ходят. Кто ты?

– Сын Божий.

– Ты хотел сказать – раб Божий?

– Нет, я не раб. Я – Сын Божий.

– Значит, ты рожден от Создателя?

– А это возможно?

– Что? – не понял протоиерей.

– Родиться от Всевышнего.

– Так был рожден Иисус!

– Это неправда!

– Ты кощунствуешь, сын мой!

– Я не твой сын, преподобный!

– Но ты и не Сын Божий! – воскликнул ключарь.

– Почему? – спокойно спросил знахарь.

– Если ты рожден не от Духа Святого, ты – не Сын Божий!

Застывшая толпа, ловившая каждое слово в этом необычном диалоге, очнулась и зашумела. Знахарь посмотрел на пунцовые щеки протоиерея и подумал, что старик, помимо прочих болячек, страдает повышенным давлением.

– Преподобный, – сказал знахарь, – тебе известен хоть один случай, когда бы женщина понесла не от мужчины?

– Нет, не известен, – ответил тот. – Но Иисус один такой. Потому он и Иисус!

– Он Иисус не потому, что один такой, – возразил знахарь. – Он Иисус потому, что оказался ближе всех к Создателю по духу своему. Я – пятый ребенок в семье.

После меня родилось еще двое. И ты утверждаешь, что женщина, родившая столько детей, осталась девственницей?

– Это таинство, подробности которого нам, смертным, неведомы!

– Там, где вы не можете что-то объяснить, вы всегда напускаете туман…

– И после этого ты настаиваешь, что ты – Иисус?

– Я не настаиваю. Просто я – Йешуа. Так же, как ты – от рождения Петр.

Отец Филарет наклонился к уху протоиерея.

– Ваше Высокопреподобие, это еретик. Об этом нужно объявить и уйти.

– От этого он не перестанет так думать, – ответил отец Ионафан и обратился к знахарю.

– Ты помнишь свою мать?

– Помню. Она была доброй женщиной, но считала, что я непутевый сын.

– Почему?

– Вместо того, чтобы заниматься каким-нибудь ремеслом, смущал людей речами. Иногда мне казалось, она не любит меня.

– Это оговор! – вырвалось у женщины в черном платке.

Седой обернулся.

– Ты видела Марию? Ты присутствовала при ее разговоре с сыном?

– Не видела! – запальчиво ответила женщина. – Но мать не могла не любить сына, которого ждал крест!

– А разве она знала, что ее сына ждет крест?

Женщина промолчала.

– Когда я разговаривал с мамой, – сказал знахарь, – она вроде бы понимала меня и жалела. Но ей хотелось, чтобы я был как все. Ей было стыдно за меня перед соседями.

Поэтому я и ушел из Назарета.

– Ваше Высокопреподобие, – снова наклонился к уху ключаря отец Филарет, – такие речи нельзя оставить без ответа. Ему нужно возразить.

Ключарь резко обернулся.

– Я ведь там не был!

Протодиакон изумленно посмотрел на Его Высокопреподобие.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что выслушаю этого человека, – ключарь обернулся к седому. – Говорят, ты хворых исцеляешь?

– Исцеляю, кого могу.

– А ты смог бы исцелить меня?

– У тебя застарелая подагра.

Отец Ионафан удивился.

– Откуда ты узнал, что у меня подагра?

– Вижу.

– Как же ты можешь видеть?

– Сердцем.

Отец Ионафан помолчал, словно на что-то решался и наконец сказал:

– Окажи милость, избавь старика от мучений.

Протодиакон придвинулся к ключарю вплотную.

– Что вы делаете, Ваше Высокопреподобие! Шарлатан будет лечить высокопоставленное духовное лицо!

– Разве может быть более удобный случай проверить, шарлатан он или нет? – усмехнулся ключарь.

– Патриарх будет недоволен.

– Наоборот, если я разоблачу самозванца, патриарх оценит это! Я в твоем распоряжении, – обратился он к знахарю.

Седой присел, приложил одну руку к колену, другую – с обратной стороны. Он медленно осторожно поглаживал ногу, на какое-то время замирал, затем поглаживал снова. После нескольких минут манипуляций то же самое проделал со второй ногой. Затем выпрямился.

– Присядь! – сказал он.

Старик с недоверием посмотрел на целителя, согнул ноги в коленях. Вопреки ожиданию, болей не было, он присел еще глубже. Выпрямившись, снова присел.

– Ну как? – усмехнулся знахарь.

– Меня семь лет лечат врачи и не могут вылечить. А ты это сделал за десять минут!

– Ты бы тоже мог это сделать, – сказал седой.

– Да? – удивился ключарь. – Почему же я этого не умею?

– Не о том думаешь. Не так живешь.

– Вот как! Но я молюсь Богу. Держу посты. Знаю многое наизусть из Священного Писания.

– Если знаешь всю Библию и все изречения мудрецов, что пользы во всем том, когда нет любви и благочестия?

– Ты цитируешь Экклезиаста!

– Нет, я цитирую себя. Можно не знать. Можно не уметь объяснить. Но важно всем сердцем полюбить себя и других.

– Я сам говорю об этом пастве!

– Но слова лишь тогда имеют силу, когда в каждом бьется сердце того, кто говорит!

– Ты хочешь сказать, что я неискренен в своих проповедях?

– Ты повторяешь чужие слова. Ты не выстрадал их. Ты не знаешь им цену!

– А ты выстрадал?

У озера Кинерет я много думал. Там хорошо думается. В безветренную погоду поверхность озера гладкая, словно стекло, и синяя, как утреннее небо. Сядешь на камень и чувствуешь, как его тепло передается тебе. Воздух сухой, прозрачный. Ничто не шелохнется. Выскочит невесть откуда ящерица, уставится на тебя глазками-бусинками, будто о чем-то хочет спросить. Глядя на ящерицу, я впервые понял, что я – такой же, как она. Или она – такая же, как я. У нас одинаковые права в этом мире и одинаковая судьба. Она мне стала так дорога, я испытал к ней такую нежность и сострадание, что если бы мне сказали – отдай свою жизнь, чтобы жила она, я бы не задумываясь отдал! Когда ты это понимаешь, с тобой что-то происходит, ты начинаешь видеть то, что прежде не видел… Начинаешь слышать то, что прежде не слышал… Исчезают претензии к этому миру, откуда-то вливается сила, которую не знал прежде… Все становится простым и понятным.

Огромные, как слоны, двухэтажные автобусы подруливали к Музею изобразительных искусств имени Пушкина. Прибывающие туристы пополняли очередь, хвост которой заканчивался напротив храма. От нечего делать люди наблюдали за толпой у собора. Некоторые пошли полюбопытствовать, что там происходит, да так и остались.

– Я знаю, что там, в самом конце площади, у кафе, стоит женщина, – сказал знахарь. – Она хочет подойти ко мне, но не может решиться. Пропустите ее!

Люди стали расступаться, оглядываясь в сторону кафе. Образовался узкий коридор, в конце которого стояла молодая женщина лет тридцати, с короткой стрижкой, в темно-синем плаще. Оказавшись на виду, женщина растерялась и прижалась спиной к ограде.

– Идите! – говорили ей. – Он зовет вас.

Женщина робко двинулась по коридору, подошла к знахарю, смущенно посмотрела на него и вокруг.

– Ты хочешь родить? – спросил седой.

– Да, – едва слышно произнесла она. – Но… не могу.

– Подойди ближе.

Знахарь взял руки женщины в свои.

– Смотри мне в глаза! – приказал он.

Женщина подняла глаза. Иисус долго смотрел в них. Наконец, улыбнулся, поцеловал руки женщины и бережно опустил.

– Все будет хорошо! – сказал он.

Женщина прижала руки к груди.

– Правда?

– Правда, – улыбнулся седой.

Ключарь взял руку знахаря, снял перчатку, дотронулся до шрама, снял вторую, прикоснулся к страшной отметине между синими прожилками. Старик поднял глаза, впился взглядом в целителя. Он разглядывал его так, как исследователь рассматривает ветхую рукопись – букву за буквой, слово за словом… Затем тихо выдохнул:

– Ты…

– Я так изменился? – усмехнулся знахарь.

– Тогда ты едва дышал…

– Я же говорил, что приду.

– Да-да, говорил…

Его Высокопреподобие растерялся.

– Господи, это случилось!

Отец Ионафан обернулся к свите.

– Принесите таз, кувшин с теплой водой и два стульчика!

– Что вы задумали, Ваше Высокопреподобие? – забеспокоился отец Филарет.

Ключарь не ответил. Мысли его были слишком далеки от осторожного протодиакона.

– Где ты был все эти годы? – спросил он Йешуа.

– На земле так много мест, где много греха!

– Люди узнавали тебя?

– Нет. Говорили, что я самозванец. Иногда били. Видишь этот шрам?

Йешуа указал на белую линию от левой брови до виска.

– А в Китае два года меня держали в холодном сыром подвале вместе с крысами.

– И ты не мог уйти?! – удивился отец Ионафан.

– Я не мог бросить человека, который сидел со мной в одной камере. Когда он умер, я ушел.

Толпа расступилась, пропустив молодого диакона, принесшего эмалированный таз, два раскладных стульчика, кувшин с теплой водой и махровое полотенце.

– Как просили, Ваше Высокопреподобие!

Ключарь разложил стульчик.

– Садись, сынок! – сказал он.

– Не надо, преподобный! – возразил Йешуа. – Я не привык к этому.

– Садись! – повторил ключарь. – Это нужно всем нам.

Йешуа сел на стульчик. Протоиерей тоже сел, расшнуровал кроссовки Йешуа, снял их, стянул несвежие белые носки, завернул штанины джинсов. Стоявшие рядом увидели худые бледные ноги, покрытые волосами. Старик налил в таз воду, опустил в него ноги Йешуа.

– У него на ногах нет шрамов! – заметил протодиакон Филарет.

– И не должно быть! – отозвался ключарь. – Ноги ему не прибивали.

– Но говорят…

Отец Ионафан потрогал черный ноготь.

– Ты его повредил в детстве?

– Лошадь наступила.

Ключарь неспешно омыл ноги мужчины, тщательно вытер, обул.

По толпе разнеслось:

– Признал! Его Высокопреподобие признал!

– Омыл ноги!

– Слава Иисусу!

– Наконец-то!

– Что теперь будет!

Потрясенный народ растерянно крестился, еще не до конца уверенный, что седой мужчина в куртке действительно Иисус Христос.