Читать книгу: «Непрочное небо»

© И. Лабен, тексты, 2026

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „Скифия“», 2026

Севастопольские мотивы

Спаси и сохрани

 
За веру и любовь, за доблесть, честь и совесть
Спаси и сохрани, спаси и сохрани!
 

В. Салтанова

 
Спаси и сохрани стальное благородство
Сердец, бульваров, стен, музейной тишины,
Спокойных крейсеров, проворных миноносцев,
Цветенья миндаля в преддверии весны,
Отвагу, что века крепчала и не гнулась,
И стала как кристалл – прозрачная на свет,
Нахимова, его усталую сутулость
Под тяжестью эпох, прозрений, эполет,
Блестящую в ветвях округлость Панорамы,
Булыжник мостовых и склянок перелив,
Незримые уже следы отца и мамы,
Прозрачность базилик и серебро олив,
Огонь осенних роз и тайны старых улиц,
И амфоры в пыли, и дальние огни, —
У нынешней черты, когда миры схлестнулись,
Спаси и сохрани, спаси и сохрани.
 

Город

 
А какого мне счастья, какой мне еще любви,
Если вижу твои берега я, закрыв глаза,
Если путь мой полынью холмов твоих перевит,
Если так и живу я, главного не сказав,
Ибо главная суть – изгиб твоих берегов.
Горизонт не пуст – сторожит его равелин.
Город, в тебя спешу я лестницами веков
В своих снах и яви. Ты, Город, всегда один.
Для того и разлука, наверно, с тобой дана,
Чтобы лучше видеть с годами, издалека,
Как в ночи над руиной собора стоит луна,
Светит в море точка сигнального огонька.
Да и я понимаю теперь, для чего нужна:
Я певец твой, во сне идущий на твой призыв,
Я птенец твой певчий, я голос, зурна, струна,
Я поющий стебель, отвод от твоей лозы,
Я пунктир и память, провал, цезура небытия,
Я тоска по дому, я боль надлома, семит, номад,
Я пылинка раскопа, былинка полыни – я.
И когда я иду вперед, то иду назад.
 

Лестничное

 
От тебя наследуя бестелесность,
Бухтами разомкнутый окоем,
Я зависла в зыбком сплетенье лестниц,
В хрупком междумирии голубом.
Мой корабль, бесплотно парящий город,
Вертоград превыше земных преград,
Лестницы – твой рвущийся вверх рангоут
Над зияньем призрачных карронад.
Ярусы домов – нависанье палуб,
Нижняя целует волнам хребты,
Подбегая лестницами к причалам,
К морю наклоняется с высоты.
Кружева перил и полет пролетов,
Светотень акаций и миндаля,
Сквозняки аркад, гулких скал пустоты,
И почти бесплотна внизу земля.
Грань могучих вод и притихшей суши,
Что дано тому, кто рожден на ней?
К соли придышаться да ветер слушать,
Шепот парусов, голоса теней.
 

Изгибы бухт

 
Изгибы бухт – почти черты лица:
Что видел в детстве, помнишь без конца.
Привычным стал изысканный недуг —
Опять хочу увидеть акведук,
Услышать скрип колонки, плеск воды
В тени маслин серебряно-седых,
А дальше, обращая время вспять,
Овраг внизу увидеть и узнать
В полыни и репьях, а не стадион,
И дом, что неизменен с тех времен.
Чугунную ограду – кружева —
И лестницу, что все еще жива,
И тот чердак, с которого видны
Все крыши Корабельной стороны,
И кривенький расшатанный сарай, —
И память, перелившись через край,
Воспоминаниям утратит счет
И в море бесконечное впадет.
 

Центральный холм. Зима

 
Кто не родился здесь, тот не поймет, чем же держит
Скудная эта земля, ограненная морем.
 

Светлана Галс

 
Уже черны на Городском холме
Штрихи деревьев – все идет к зиме.
А сквозь штрихи белеет Третья школа
Пятном муки чистейшего помола.
Тотлебен – с поседевшей головой:
Нежданный снег упал на бронзу с неба.
А там, на горизонте, где синело,
Уже простилось море с синевой.
Твоя зима пройдет без белизны,
Ну, разве ненароком снег сорвется,
Как в эту ночь, а так сухим колодцем
Ты простоишь под ветром до весны.
По опустевшим улицам холма
Погонит он в тоске стручки и листья.
Лишь иногда окрасит их зима,
Случайно прикоснувшись белой кистью.
Когда внизу поднимет шторм волну
И захлестнет безлюдье сонных пляжей,
И, криком разрезая тишину,
Взовьется чаек бдительная стража,
Пустынный холм все так же будет спать
Под музыку немого разговора —
Сквозь вечность, тишину ее и гладь —
Великих адмиралов и Собора.
Кто не родился здесь, тот не поймет.
А тот, кто выпал из гнезда незрелым,
Вернется мыслью. Скоро Новый год
Опять.
Тотлебен припорошен белым.
 

Херсонесский мост

 
Помнишь, там был Херсонесский мост —
Холод сквозных перил?
Прошлое тянет за мною хвост
Памяти, лет, могил.
 
 
Тяжестью тянет, и неспроста,
Гонит к родным местам.
Нет, я не помню того моста.
Он меня помнит сам.
 
 
Хоть я тогда и не родилась,
В сутолоке времен
Есть между нами тайная связь —
Не отпускает он.
 
 
Стынет под взглядом печальных звезд
В вечности ледяной
Тот довоенный разбитый мост,
Мост между мной – и мной.
 

Братское

 
Лежащее по ту сторону
незамерзающих вод,
где сосны – тихие, черные —
и пирамидальный свод
часовни вдали над пустошью
отовсюду видны
и суетой не глушатся
выдохи той войны.
Потрепанные надгробия,
кириллицыны рубцы.
Тут все чины и сословия —
смиренные храбрецы.
Курган с забытыми тайнами —
их вечный несданный фронт —
глазами бойниц печальными
смотрит на горизонт.
В бою стояли как братья —
так и сошли в Аид
непобежденной ратью
под россыпь крестов и плит.
 

Пятый бастион

 
Серый камень в каплях кровяных —
Льется, льется дикий виноград:
Как подтеки крови, у стены
Красные трилистники висят.
Осени багровая канва
Память обрамляет, а вдали,
К горизонту, видимы едва,
В ярком море тают корабли.
 
 
Серый камень, кружево оград, —
Вяжет память терпкий узелок.
Льется кровью дикий виноград,
Словно мякоть времени и сок,
Капая, сгущаются в настой,
В вековой венозно-темный сплав
Алых революций, бурых войн.
Кап-кап-кап, – стучит везде, – кап-кап!
 
 
С этим звуком свыкся бастион,
Проницая ночью, как в ответ
Издает земля железный стон
Там, где проступил багровый след.
Но из века в век, из года в год
След кровит – стереть его нельзя!
Дикий виноград ползет, ползет
Вдаль – кровоточащая лоза.
 

Пилигрим

 
Мои мечты и чувства в сотый раз
Идут к тебе дорогой пилигрима…
 

У. Шекспир, пер. с англ. С. Я. Маршака

 
Мой календарь еще не перелистан —
Сон мне не зря обещал,
Что возвращусь я на Графскую пристань,
Старый дощатый причал.
Портик сквозит колоннадой граненой,
Бьется о сваи вода.
По неизвестным вселенским законам
Дух мой приписан сюда
И возвратится тропой пилигримов
Тысячи, тысячи раз!
Млечный прожектор, бессменный Нахимов,
Город, где я родилась,
Площадь, а рядом шумит неустанно,
Горе смывая, прибой,
Листья резные теряя, платаны
Шепчутся между собой,
Тени фонарные движутся ломко,
И, пробираясь по ним,
Плечи ссутулив под ветхой котомкой,
Молча бредет пилигрим.
 

Вальс Матросского бульвара

Светлане Галс

 
Свечки бледных кувшинок текут по стеклу
Водяному в овале старинном —
Там, где гипсовый мальчик склонился к веслу
И блестит под луной серебрином.
В лоне летнего сна цепенеет бульвар,
И прохожий готов потеряться
От иудина дерева розовых чар,
От мерцающей пены акаций.
 
 
Ностальгии и тайны прозрачная смесь
Тут отвешена щедро по-царски.
Это вотчина снов. Ты бываешь ли здесь,
В этом призрачном месте, Казарский?
Твой безудержный бриг возвратился, устав
От боев, но увенчан победой,
И прорехи зияли в его парусах,
Протекая потоками света.
 
 
А на мне навсегда отпечатался след
Поражений в пути. Я не воин.
И домой возвращаюсь, увы, без побед,
С длинным перечнем ран и пробоин.
Все петляет дорога, виток за витком,
И когда добреду, непонятно.
Ждет бульвар. Истекает луна молоком,
Оставляя прозрачные пятна.
 

Межсезонье

 
Полувздох, полусвет межсезонья…
 

С. Галс

 
О, мне бы туда, в межсезонье,
В провал облетевших аллей!
Пройтись бы голодной ладонью
По ржавым крестам якорей.
 
 
Увидеть с бульвара, где пусто —
Один под зонтом пешеход, —
Как вниз по мощеному спуску
Промокший троллейбус ползет,
 
 
Как в лужу с усталой софоры
Стручки, рассыпаясь, летят,
Как тускло мерцают Бомборы
Окошками кривеньких хат.
 
 
О, мне бы на стылую площадь —
Я помню как будто вчера,
Как ветер платаны полощет,
Как горько гудят катера,
 
 
Как, воплям суденышек вторя,
Вздыхает от их кутерьмы
И ждет нелюдимое море
Своей одинокой зимы.
 

Миндаль

 
В этом марте опять без меня на бульваре миндаль расцвел.
Сладко пахнет – и пчелы гудят в вышине, наполняя слух.
Узловатой неверной тенью зацепился на склоне ствол.
Под обрывом изгиб шоссе повторяет извивы бухт.
 
 
Лепестки заметают редут, налетая, как поздний снег.
Где тропинка, петляя, вилась, склон зарос молодой травой.
В эполетах зеленой бронзы Тотлебен смотрит поверх
Суеты современности. Долу клонится ствол кривой.
 
 
А стемнеет под вечер – когда канут в море следы зари —
В амальгаме агатовой вод и небес огни задрожат.
Лабиринтами узких улиц обозначатся фонари,
Тьму разгонят в провалах лестниц и пустотах ночных аркад.
 
 
Глажу выгнутый ствол, улыбаясь гудящей юной пчеле.
Ты укроешь меня светотенью, наклонишься, храня мой сон
В каменистой, сухой и чистой, бесконечно родной земле,
Там, где память, ярость и боль затихают под говор волн.
 

Херсонес. Колокол

 
Невидим колокол ночной.
Доносят редкие удары
Порывы ветра за стеной.
И, просыпаясь от кошмара,
Я каждый раз хочу найти
Границу между сном и явью,
Но мне ее не перейти,
Не потеряв на переправе
Чего-то, что древней меня
И остается под завесой,
Чего уже не помню я,
Но знают камни Херсонеса —
Тот ноздреватый известняк,
В нем время вымыло пустоты,
Как и во мне. Неровен шаг,
И тщетна памяти забота,
Но этот колокол в ночи —
Как одинокий голос моря:
Он никогда не замолчит,
Туману вторя, шторму вторя,
Взывая к пенной седине
Полынных круч, к молчащим скалам.
Зовет меня – ведь я пропала.
В глухой ночи звонит по мне.
 

Катер

 
Как ветер играет, смеясь,
Сатиновым платьем!
Слепящая пенная вязь,
Одышливый катер.
 
 
Учкуевка там, в стороне,
Жарой воспаленной,
И солнце играет в волне —
Зеленой, зеленой!
 
 
Подросток, черна и худа,
И кисть винограда
В руке зелена, как вода,
Вкусна, как прохлада.
 
 
Мотора усталого гул,
Подружки в обнимку,
И розовость мыса Лукулл —
Туманной картинкой,
 
 
И палуба – крепкая твердь,
И бездны не видно,
И так далека еще смерть —
И так безобидна!
 

Лабораторное шоссе

В марте 1944 года фашистскими оккупантами было разгромлено севастопольское подполье.

Памяти В. Д. Ревякина и членов его подпольной организации

 
Лабораторное шоссе скользит меж гор в извивах балки.
По склонам домики, просев, глядят таинственно и жалко.
Моя печальная земля, ступенек ноздреватый камень.
Пылятся в дымке тополя, светясь белеными стволами.
Пестрят сквозь пряди дерезы косые ветхие калитки.
Предощущение грозы – тут времени границы зыбки:
Еще зловещий ток войны течет в земле и будит раны,
Плоть Корабельной стороны в крови Малахова кургана.
Кривые улочки Бомбор – камней стоглавая аскеза.
С героем погибает хор под скрежет ржавого железа.
Смотри, покуда хватит сил, – везде оставленные знаки.
Здесь под конвоем уходил в ту ночь туманную Ревякин.
Смотри, он перешел порог, – он знал уже, что без возврата.
Пора – свое взыскует Рок, заплечный кредитор солдата.
Калитка скрипнула вдали – прокрались тени вдоль сарая.
Еще кого-то увели, еще кого-то… Тьма сырая
Мазнула мокрым по лицу и на губах осталась солью.
Кончался март, и шло к концу по мертвым улицам подполье.
 

Морская осень

 
Ты видела в окно волну,
Вдыхая соль морского ветра.
Ты слышала, как рваным метром
Он ввысь возносит глубину.
И, близость чувствуя с водой
Сквозь доски старого настила,
Ты летней ночью со звездой
О тайнах моря говорила.
 
 
Но что-то пряталось в кустах,
В полынной памяти оглохшей,
И древний непонятный страх
Налег на плечи тяжкой ношей.
Что это – тяжесть или боль?
Или фантом самообмана?
Но море добавляло соль
В незаживающую рану.
 
 
Ведь никогда не передать
В бесплодном поиске просодий,
Как мучает морская гладь,
В какие тьмы она уводит.
Ты не угонишься за ней,
Увязнешь в снах веков слоистых —
О них кричат глаза камней,
Источенных волной и мшистых.
 
 
И выметет тебя, как лист,
С аллеи слов морская осень,
Она тебя сомнет и скосит —
И снова берег пуст и чист.
И чайка вскрикнет по тебе,
На рыбный промысел взлетая,
И растворится, тая, тая
В сплошной слепящей синеве…
 

Старая маслина

Светлане Галс

 
Та сухая маслина когда-то жила,
Серебристой шуршала листвой.
Ведь для памяти время прозрачней стекла —
Мы с тобой ее помним живой.
 
 
Оголенная ветка скребет парапет —
Это голос безмолвной души.
Через версты пространства и изгородь лет
Он тоской и надеждой прошит.
 
 
Темный плющ милосердно укрыл наготу,
Спрятал раны иссохшей коры.
Льются с клумб и аллей в обновленном цвету
Ароматы весенней поры.
 
 
Но всё так же, клонясь параллельно земле,
К морю тянутся руки ствола,
Как засохшей маслиной оставленный след:
Шелестела, любила, жила.
 

Оливы

 
Пойдем со мной, пойдем со мной
Туда, куда сама не знаю,
Там по камням стекает зной
И пьет его вода морская.
Там силуэтами олив
Закат простеган над обрывом
И, море зноем напоив,
Он красит пятнами оливы.
С полынью споря сединой,
Они и горечью похожи, —
Прижмемся мы к стволам спиной,
Тепло их впитывая кожей.
Пусть шелестят свой нарратив,
Признав во мне свою сестру и
Припав к плечам моим, олив
Ночных серебряные струи.
 

Инкерман

 
Мой странный сон – замерзший Инкерман.
Нет никого, и жжет сухая стужа,
И всюду стынут зеркальцами лужи.
От ветра сунь в негреющий карман
Негнущиеся пальцы. В цвет золы —
Ландшафт величественный и увечный:
Глазницы келий смотрят из скалы,
И оплетает их сквозную вечность
Петля норд-оста, ледяной крупой
Швыряющегося, гоня с дороги,
Пока обледенелою тропой
Меня несут, оскальзываясь, ноги.
Чем ближе к дому, тем быстрее шаг;
Куда спешить тому, кто обездолен?
Ему – лишь ветер, рельсы и овраг,
Пещерный монастырь, провалы штолен.
В глазницах этих призраки живут,
Да кто еще бы выжил в этот холод,
И сосланные, умирая тут,
В бреду домой спешили в Вечный Город.
И мной овладевает мерзлый бред,
Повсюду лишь пещеры и провалы,
Мне не дойти домой, и моря нет,
А есть порывы ледяного шквала
И сизый проблеск гаснущего дня,
Колеблющийся занавес метели.
Одышливый иззябший товарняк
Ползет, протяжно воя, из туннеля.
Но путь к себе утрачен – сквозь буран
Не различить заснеженные вехи.
Не узнавая, смотрит Инкерман
Сквозь каменные стылые прорехи.
 

Максимова дача

 
Память хочет назад.
В синеве ястребиной, в стрекотанье цикад
Птичий взгляд озирает равнину
Безмятежно и остро, а полдень, истаяв, не хочет
Возвращаться, и листья с кустов,
Тех, где рдеет кизил,
Все опали, истлели, и пруд зацветает зеленой
Ряской, и тишина непомерна.
В прямоугольном бассейне сияет вода бирюзой,
Забыв, что когда-то давно
Трава была темной от крови, стекавшей по стенам
замшелым,
Выстрелы распугали всех птиц,
Только кукушка, как и сегодня,
Монотонно твердила, в терновнике прячась,
Свой неверный ответ на извечный вопрос обреченных:
Сколько мне жить?
 

Обезьянья баллада

 
В огромных скругленных окнах
уже золотился вечер,
закатом над бухтой соткан
и зыбью морской подсвечен.
 
 
Жара теряла на трапах
тягучие капли сока,
и с ветром соленый запах
вливался в проемы окон.
 
 
На улочках перевитых
дремала древняя память,
был город ею пропитан
насквозь ночными часами.
 
 
А там, где в тиши рассветной
с причала слышались склянки, —
в окошке стояла клетка
с тропической обезьянкой.
 
 
И мимо толпы прохожих
по тающему асфальту
брели на жаре, – но все же
ее обезьянье сальто
 
 
притягивало их взгляды,
смешком освежая лица,
к запущенному фасаду,
к окну, где она томится.
 
 
И вроде бы отвечала
она не в лад и глумливо
на смех внезапным оскалом,
но были глаза-оливы,
 
 
как память ее, печальны:
корабль и боцман угрюмый;
кормушка, вода, дневальный;
темно в закоулке трюма.
 
 
И качка, и воздух с солью,
недели мерного плеска,
и долгие дни неволи,
и клетка, и занавеска.
 
 
Продели тонкие ручки
сквозь прорези кофты желтой,
и смотрит с тоской горючей
в окно, как чужие толпы
 
 
смеются, проходят мимо,
торопятся вдаль, к причалу,
и дальше, жарой томимы, —
на пляж, под дикие скалы.
 
 
Там равнодушное море —
ему никого не жалко —
в кудрявой пене прибоя
перемывает гальку.
 
 
И только луна, немножко
жалея, стелет сияньем
по морю свою дорожку
туда, в края обезьяньи.
 

Башня Ветров

 
Ветер гоняет клочья тумана
Переплетая их в гулких пустотах
 
 
Осень в воротах
 
 
Рваные листья старых платанов
Диким напором
Ветер взметает до кровли собора
 
 
Кружатся листья в небе без счета
С ветром в пустоты аркад залетая
В них пропадая
 
 
Вечно пустая
Старая башня – старая рана
 

Лодочник

 
Факультет исчезнувших вещей
Времени, сбежавшего с откоса:
Лодочник в брезентовом плаще
В сизом ореоле папиросы.
 
 
Осень в зыбком воздухе дрожит
И переливается, как будто
Сторожат, мерцая, миражи
Акварельный сон Стрелецкой бухты.
 
 
Спит в воде заброшенный понтон.
Здесь – ни корабля, ни пешехода.
Только тишина фантомный звон
Льет в раскрытые ладони лодок.
 

Малахов курган

 
Малахов курган – в миндале,
Сплошном бело-розовом флере.
В прозрачных просветах аллей
Закат окунается в море,
 
 
Готовятся спать корабли
На ложе воды акварельной,
И склянок звенит перелив,
Вплетаясь в гудок с Корабельной.
 
 
Курган проступает горбом
Над городом, памятью детской.
Где Доковой балки разлом —
Там время, прикрытое дверцей,
 
 
И солнце колдует в траве —
Весна начинается рано;
Моя батарея Жерве —
Там бабушкин дом под курганом.
 
 
Лишь море там, море и степь —
Великой истории лоно.
Там памяти крепкая цепь,
Сверкая, сбегает по склону.
 
 
И мне ли учиться писать
О чем-то другом – не об этом?
Все детство мое – паруса,
Скульптуры в своих эполетах,
 
 
Чугунными ядрами – крест,
Зеленая бронза шинелей
И траурно вставшие с мест
Молчащие черные ели.
 
 
Как им не врываться в стихи —
Стихией уму неподвластной
Руки мастерицы-тоски,
Рисующей болью и маслом?
 
 
Она не уснет никогда,
Глаза не опустит оленьи,
Как будто в других городах
Нет жизни и нет утоленья!
 
 
Февраль. На окне вензеля
Ночного мороза. Но память
Рисует цветы миндаля
И дышит его лепестками.
 

Баллада о затопленных кораблях

 
Они еще пахли смолой, сосной,
Медлительной влагой таежных рек.
Потом их прогрел черноморский зной,
Просоленный парус взвивался наверх,
 
 
И мимо бесплотных ночных огней,
Дрожащих, омытых печалью, шли,
И бился волной опустевший рейд,
Вслепую ища свои корабли.
 
 
А в пристань врастал каменистый спуск,
Кривились стволы в миндальном цвету,
И ветер их гнул, а берег был пуст,
И сваи держали его пустоту.
 
 
Но в миг возвращения, ткнувшись бортом
В расщелину бухты, как в добрую мать,
И в спячку впадая, не знали о том,
Что здесь, а не в море, им умирать.
 
 
Слободки, калитки, колодцы, мостки,
Рыбацкие лодки-скорлупки в ряд.
И курят в убогих дворах рыбаки,
И тенью наброшен на них виноград.
 
 
В извилинах улиц без фонарей,
В расселинах балок – домишки вкривь,
И тощие руки усталых рей
Тянулись туда, паруса спустив.
 
 
В домишках проснутся, зажгут огни,
Начнут, суетясь, доставать из печи…
Вернулись, вернулись! Считали дни
До новой разлуки в сырой ночи.
 
 
Здесь жизнью звучала родная верфь,
Им матерью зыбкой была волна,
А смерть… лишь вдали им грозила смерть,
Холодное ложе морского дна.
 
 
Кто знал, каково разлучаться – так!
К погрузке камни! – Сдержать печаль.
Рубить отверстия! – Близок враг…
Покинуть судно! – Прощай, прощай!
 
 
Они умирали, закрыв собой
Холмы и овраги, бухту и верфь,
И длился их странный бескровный бой,
И бился в обшивке бесплотный нерв.
 
 
Ветер срывался и замирал.
Да и к чему, если все решено?
И молча смотрел в бинокль адмирал:
Они, кренясь, уходили на дно.
 

Равелин

 
Волны, одни волны кругом…
 

А. Грин

 
Одиночество равелина. Стоны ветра, сырые камни.
Слишком много видели стены – то-то призраки битвы давней,
Отделяясь от стен ночами, омывают над морем лица.
Он в веках – одинокий стоик. И, сощурив свои бойницы,
Он стоит и смотрит на город, на игру светотени в кронах,
На тягучие сны бульваров, дерезу на пустынных склонах,
На сквозящие тайны лестниц, в зелень спрятанные небрежно,
Суету площадей и улиц, дискотеки на побережье…
 
 
Он стоит – и смотрит бесстрастно, как снуют катера на рейде,
Как огни фонарей и окон окунаются в море сетью
И качаются с тихим плеском опрокинутым отраженьем,
В темноте купальщиков поздних освещая быстрые тени.
И еще он видит напротив, на стене бульвара опорной
След обстрела. Стена рябая, словно в оспинах серо-черных,
Рядом с морем в солнечных брызгах, катерами с их круговертью
Приоткрытый портал Аида осеняет прохладой смерти.
 
 
Но и город смотрит на море – и в проемах жаждущих окон
Видит, как он врос в эти камни на посту своем одиноком,
Как его осаждают волны и по стенам бегают блики.
Только ветер да мерный рокот, озабоченных чаек крики
Отдаются в безмолвных сводах отголоском чьих-то рыданий.
А ночами светит на башне неподвижный огонь в тумане.
Волны, волны кругом и всюду, нескончаемо их движенье…
Прибывая, бьется о вечность, лишь себя разбивая, время.