Читать книгу: «Переводчик»

Переводчик – это бог: ведь он создаёт понимание из непонимания.

«…но если бог – переводчик, что же он переводит?»

Урсула Лё Гуин «Слово для леса и мира – одно»¹

Переводчик, как незаметный серый кот, всегда рядом мурлычет вам на ушко и спасает вас от одиночества…

Из допроса инопланетянина:

– Пункт шестой, – нерешительно зачитал комендант. – Образование высшее син… кре… кри… кретическое.

… Хлебовводов ревниво вскинулся:

– Какое? Какое образование?

– Синкретическое, – повторил комендант единым духом.

– Ага, – сказал Хлебовводов и поглядел на Лавра Федотовича.

– Это хорошо, – веско произнес Лавр Федотович. – Мы любим самокритику. Продолжайте докладывать, товарищ Зубо.

– Пункт седьмой. Знание иностранных языков: Все без словаря.

– Чего-чего? – сказал Хлебовводов.

– Все, – повторил комендант. – Без словаря.

– Вот так самокритическое, – сказал Хлебовводов. – Ну ладно, мы это проверим…

«Сказка о тройке» Братья Стругацкие

…Теперь я знаю язык такой красивый и такой смертельный…

Мой рот истекает кровью, когда я на нём говорю…

Гвендолин Мак-Ивен

Россия. Третий слой

Ночное небо было незнакомым и чуждым – слишком высоким, слишком прозрачным, словно кто-то развёл жемчужно-серую акварель на кровавой подложке. Я сидел почти в этом небе… на каменном прямоугольнике, возвышавшемся над землёй на добрых пятнадцать метров – похоже, дом этажей в пять, не меньше. Тёплая куртка была распахнута настежь; пронизывающий ветер яростно трепал футболку, забирая остатки тепла, но изнутри меня обдавало жаром. Я поднёс ко лбу дрожащую руку, вытер пот и почувствовал, как по венам снова накатывает, нарастая, волна обжигающей радости. Прямо передо мной, метрах в пятистах, на фоне этого странного, распаханного багровыми зарницами неба неторопливо и торжественно оседало, будто стекая внутрь гигантской инфернальной воронки, уродливое, вросшее в землю как гигантский моллюск сооружение. Что это? Гора? Башня?.. Я видел, как сначала каменный монстр вздрогнул, всколыхнулся всей своей мягкой бескостной плотью, будто кто-то кольнул его в сердце смертоносной иглой. Потом замер на бесконечно долгую минуту, будто размышляя, что делать дальше. И, наконец, начал неспешно сжиматься: выложенный белой глазурованной плиткой, видимый даже отсюда второй ярус-этаж принялся сужаться, затягиваясь в середину воронки, за ним последовал третий, отсюда казавшийся багрово-чёрным, затем четвертый… Башня тяжело дышала, как умирающее животное, и оседала. И вот от этого-то самого зрелища – от этого странного неба, этого крушащегося на моих глазах каменного монстра – меня захлёстывала пьянящая, болезненная эйфория.

Я встал – джинсы на коленях были разодраны в клочья, где только успел? новые ведь… – и подошёл к краю площадки. Подо мной насколько хватало взгляда, по широкой, метров пятнадцать, дороге медленно текла человеческая река. Так значит, это не дом? Я сижу не на крыше дома? Но что это? Ворота?.. "Баб-илу", "врата божьи" – почему-то всплыло в голове… Вавилон… Что за чушь? Я медленно опустился на колени – движения давались с трудом, будто воздух сгустился до состояния тягучего киселя – вцепился пальцами в зубчатый поребрик и заглянул вниз… В смутном свете тысяч факелов подо мной уходили вниз мощные стены, выложенные глазурованной плиткой цвета персидского сапфира со всполохами роскошных золотых рельефов. Между этими стенами были распахнуты гигантские арочные створы ворот, через которые текла, просачивалась толпа – лица, лица, лица… смеющиеся, жующие, говорящие, оливковоглазые, чуждые, будто сошедшие с полотен Босха, все в инфернальных красноватых бликах от свеженачищенной меди створов. А между высокими крепостными стенами уходила вдаль Дорога Процессий —…чёрт, да откуда я знаю это название?!.. – и этот каменный мешок казался ещё зловещее из-за злобных оскалов львиных морд в ореоле багровых грив, взиравших с небесно-голубой лазури стен.

Сквозь гомон человеческой толпы пробивался утробный гул оседающей башни. Я поднял глаза. Вокруг каменного монстра, на фоне этого странного неба, роем трупных мух метались потревоженные с ночёвки птицы. Уже начала оседать вершина: венчавший крышу храма золотой полумесяц —…золотые рога великого бога Мардука?.. – нехотя накренился и скатился к центру, нырнув в провал. Казалось, башня держалась золотыми рогами за небо – как только те исчезли в воронке, её внешние стены начали быстро складываться внутрь, как у непрочных домиков-замков из глиняных табличек, которые я любил строить в детстве. Теперь уже грохот перекрыл все человеческие звуки, и весть о происходящем – судя по всему, чудовищном, невероятном происходящем – донеслась от хвоста процессии до её середины. Толпа взволновалась, зашевелилась, судорожно заметались факелы, уродуя дёргающимся светом человеческие лица, и люди побежали… Они бежали вперёд, снедаемые суеверным страхом, прочь из этого города, за его стены, дальше, как можно дальше отсюда… В узком проёме ворот они давили, топтали друг друга, налетая на падающие факелы, вопя от боли и ужаса, пытаясь ухватиться скользкими от крови пальцами за маслянистую гладь глазурованных стен… Но меня это не волновало. Люди меня больше не волновали… больше… или никогда? Я не отводил глаз от останков гигантского моллюска, содрогавшегося в предсмертных конвульсиях, и меня вновь и вновь, перекрывая друг друга всё с нарастающей силой, захлёстывали волны чистого, опаляющего, божественного восторга, от которого немели кончики пальцев…

Неужели это сделал я, Накиру², пришелец, чужой? Убил душу, разрушил сердце этого роскошного, высокомерного, жадного, немилосердного, самоуверенного, грешного и жестокого города городов, столицы мира?³ Я лёг на спину, закинул руки за голову и впервые с того вечера —…какого того вечера?.. – посмотрел в небо. Снизу доносились человеческие крики, вопли, стоны. А я лежал и любовался лёгким, прозрачно-серым с розовым отсветом, каким оно бывает только в этот первый весенний месяц нисану, небом. Да, это сделал Я! Я! Вы слышите все боги этого мира?! Это сделал Я!

Я проснулся, как от толчка, жадно хватая ртом воздух. Сел на полу посреди размётанных листов бумаги вперемежку со скомканными отрезами шёлка, то вздымавшимися жемчужными волнами, то растекавшимися зеркально-радужной гладью. Шея затекла от неудобного лежания, ухо горело, так что пришлось изо всех сил растереть их ладонями. Да ладно, не привыкать… Кажется, засыпать среди ночи на толстенных талмудах или клавиатурах компов – извечный удел переводчиков. Пока я спал, бессовестный ночной ветер настежь распахнул балконную дверь и теперь хозяйничал в полупустой комнате, ласкаясь о складки тончайшего шёлка и деловито шурша бумагой. Ветер пах ночью, тишиной и тем едва уловимым влажновато-тяжёлым запахом большой воды с тревожными нотками тины и донной рыбы, которым всегда пахнет воздух на берегу воронежского искусственного моря.

Я пошарил рукой под слоем бумаг, нащупал увесистый рулон шёлка и дёрнул на себя размотавшийся конец, сбросив уютно устроившегося на нём и не менее бессовестного, чем ночной ветер, рыжего кота Елисея. Чёрт возьми, да когда ж ты, красавец первый дворовый, перестанешь спать на моих переводах?! Под Елисеем обнаружился и искомый пухлый блокнот. Я нашёл чистую страницу и принялся покрывать её мелкой убористой вязью, пока не забылся, не затерялся в путаных лабиринтах нейронных сетей только что посмотренный – или показанный мне? – фильм. Да знаю я, знаю… абсолютно бессмысленная, дурацкая и, тем не менее, отточенная годами привычка записывать свои сны… Глупая надежда на будущее спасение, когда мир вокруг меня начнет окончательно рушиться и рассыпаться на мельчайшие осколки. Глупец…

Наконец я захлопнул блокнот, оттолкнулся ногами от пола и впрыгнул в низкую боевую стойку. Ушуистские полукеды мягко спружинили о ковёр. Елисей лениво приоткрыл один глаз – ну-ну, хозяин, крут, крут, нечего сказать – перекатился через спину и повторил мой прыжок. Победоносно глянул на меня – извечный котовий спор, кто из нас двоих круче – и засеменил впереди меня на кухню.

Запах кофе опиумными струями вытекал из кофемолки и тут же подхватывался, закручивался по кухне свежим ночным бризом. Кофе, излюбленный напиток переводчиков и других обитателей ночного царства… сегодня сварим кенийский, который хорош и без того, с мягким послевкусием вина, а если ещё добавить в кофемолку кожистое зёрнышко кардамона и кусочек алого кайенского перца… Но на этот раз чувство тревоги, невесть откуда взявшееся и так немилосердно выдернувшее меня из сна, не исчезало и продолжало шевелиться внутри беспокойным спрутом. Что-то случилось, пока я спал. Или пока не спал? Да, это точно, что-то случилось, никаких сомнений, причём что-то ужасающе и крайне важное, что ни в коем случае нельзя было – недопустимо было упустить… но что?!

Я выложил влажновато-шоколадную пыль в старую джезву и поставил её на огонь. Город за окном сладко спал; мой любимец – единственный пирамидальный тополь, которому удалось дорасти до окна моего десятого этажа (все остальные в нашем дворе не перерастали уровня седьмого-восьмого) мягкой кисточкой-верхушкой упорно растушёвывал пастозную черноту июльского неба. Ощущение тревоги не отступало, протягивая свои скользкие щупальца из марианских впадин моего подсознания. Чёрт возьми, да что вообще происходит?!!!

Наконец в джезве мягко задышало-зашевелилось, начало приподниматься со дна, пробивая плотную пену. Я выключил огонь, плеснул тяжёлую жидкость в толстостенную чашку из чёрной глины, чтобы подольше не остывало (когда переводишь, это немаловажно, особенно в мёрзлые осенние и зимние дни, из такой чашки можно пить кофе горячим целых две-три страницы!) и плюхнулся в кресло, вытянув ноги на подоконник. Итак, попытаемся разобраться. Пряная горечь не подвела, рассеяла предутренний морок в голове, прочистила мысли безупречно, как всегда. Вчера… так, что у нас было вчера?… Нуууу… скромная по любым меркам вечеринка с друзьями… и подружками тоже… Да нет, вряд ли причина в ней. Немного водки со льдом… и чёрный ром… поболтали, потусовались… ну да, потом ещё было пиво, но ведь добротное, нефильтрованное… в «Тарантуле», где пара неплохих групп играла альтернативный рок. Потом вернулся домой, сел за перевод, потому что сроки поджимают… опять же, как всегда… Перевод? Да нет, тоже вряд ли. Обычный научно-литературный труд на ново-китайском…

Я резко подскочил. Обжигающий кофе плесканулся на ноги, мгновенно прошёл сквозь тонкие джинсы, и я едва не завопил от боли. Чёрт, чёрт, чёрт!.. Потирая на ходу то одну, то другую ногу, я бросился в комнату и начал судорожно перебирать распечатанные ночью бумаги. Да нет, нет… в русском переводе ничего необычного: первый слой – ничем не примечательная научная статья о каком-то социо-историческом исследовании процессов миграции народов в регионе Атлантики; второй слой – такой же непримечательный роман о двух китайских влюблённых, которые, преодолев впечатляющую вереницу всевозможных трудностей, к концу книги стали идеальной семейной парой. Оригинал на новокитайском? Я сгреб к себе скомканные отрезы шёлка и, стоя на коленях, принялся аккуратно раскладывать их на ковре. Тонкая ткань, причудливо разукрашенная узором иероглифов, послушно разглаживалась под ладонями, приятно холодя кожу. Вот он, отрывок, над которым я работал вчера. Так… Ничего. Предыдущий отрывок. Тоже ничего. Следующий… ещё… Ничего примечательного, и уж тем более ничего столь ужасающе важного, чтобы подскакивать среди ночи, как ошпаренному! Я усмехнулся. Да уж, как ошпаренному, точнее не скажешь… Параноик конченый…

Я восседал на полу посреди развалов китайского шелка, как удачливый в делах средневековый купец в своей процветающей лавке, перекладывая взад-вперед отливающие муаром невесомые полотнища-страницы, одаривавшие мои руки изысканной лаской. Ничего. Но откуда тогда взялась эта тревога? Я на мгновение затих и осторожно прислушался – мерзкий спрут никуда не исчез и продолжал копошиться где-то в донных глубинах моей души. Что ж, наверное, именно так и начинается безумие…

С улицы веяло покойной дремотой. Под неярким светом настенной лампы вытканное чёрной нитью тонкое кружево иероглифов сливалось в один причудливый узор, где уже невозможно было различить ни отдельных символов, ни их смыслов. Я бесцельно скользил глазами по глади вчерашнего отреза и вдруг замер, застыл, закостенел, боясь шевельнуться… Спрут, скрывавшийся в глубинах нейронных сетей, наконец-то набрался сил и хлестнул жгучим щупальцем по окаемке сознания. Только бы не упустить… Путаное прядево иероглифики растекалось на перламутровом шёлке – я читал его, не вчитываясь, видел, не вглядываясь, осознавал, не вдумываясь… «Бог… Бог…» Дальше, дальше, только не потерять эту рвущуюся под рукой, ненадежную паутинку… «Бог…что развратный юнец…» Я взмок. Ну, давай же, давай… «исполняет все прихоти… все… каждого… всех… Я встретился с ним… я узнал это… я доказал это…»

Змейки холодного пота медленно сползали по лбу. Я откинулся назад, оперся спиной о стену. Хрупкая паутинка мысли оборвалась, и я не делал попыток её восстановить. Всё это было попросту невозможно. Невозможно, и всё тут. И никаких сомнений. Никаких" может быть". Мне просто показалось… По-ка-за-лось. Да, просто показалось. На этом и остановимся. Потому как, будь это правдой, об этом бы уже знал весь мир. Да-да, весь мир. Третий слой в ново-китайском?!!! Который существовал всегда, только об этом никто не знал? Никто не знал, потому что это тщательно скрывалось? Или же начал нарождаться совсем недавно, и я был первым за пределами Поднебесной, кто это обнаружил? Ха-ха-ха! Да, именно так – три раза "ха-ха-ха"! Первооткрыватель, чёрт тебя побери!.. Перед глазами всплыла идиллическая картинка – осенний парк, укрытый ковром из охровых листьев, четкие, словно вычерченные тушью икебаны изогнутых веток в прозрачном мареве воздуха, и белеющие вдали стены больничного здания… а точнее, элитной клиники для душевнобольных переводчиков, где рано или поздно оказывается большинство моих коллег по цеху… «А чего вы хотите, молодые люди?» – худолицый человек в белом халате со скальпельно-режущим взглядом, читавший у нас в универе так называемый курс «Профилактики», разводит руками. – Чрезвычайно высокая плотность нейронов, необычайная разветвленность аксонов и дендритов, лабильность нейронных связей – в результате, способность к мгновенному перестроению нейронных сетей, а отсюда и к быстрому переключению с одной структуры сознания на другую, то есть с одного языка на другой. А это есть патология. Понимаете, молодые люди, патология. За всё в этой жизни приходится платить. Поэтому, по большому счету, это лишь вопрос времени, как скоро вы окажетесь у нас. И я здесь для того, чтобы научить вас, как можно дольше оттянуть этот момент…»

Всю жизнь осторожно ступать по хрупкому льду ментальной "нормальности", под которым бурлят мутные воды безумия, осознавая, что в любое мгновение тонкая ледяная корка под твоими ногами может вдруг треснуть, рассыпаться на мириады мельчайших осколков, собрать которые воедино будет уже не под силу ни тебе самому, ни богу, ни чёрту – вот плата за сверхпроводимость и сверхподвижность нашего мутированного мозга, за тот дар или проклятие, которое позволяет нам становиться теми, кем мы есть, сектой избранных и отверженных одновременно, а проще говоря переводчиками. Говорят, что раньше, в старые добрые времена, всё было иначе. Великая глобализация, мир без границ, где в тигле общечеловеческого переплавлялись и сливались воедино языки, культуры, национальные мыслительные паттерны и пестованные веками архетипы. А потом… потом началась великая деглобализация, или великое разбегание по норам, если хотите, или второе вавилонское столпотворение, как кричали церковники. Одна за другой, мир начали захлестывать волны глобальных войн и смертельных эпидемий, кровь омывала континенты, от страшных болезней вымирали города, страны. Там, где жили миллиарды, остались миллионы; где жили миллионы, остались тысячи; где жили тысячи, не осталось никого… И люди испугались. Они разбежались по своим норам, наглухо запечатали границы, выстроили непреодолимые стены. И стали жить в своих тесных национальных мирках. И жили так десятки лет, потом сотни… Войны и эпидемии удалось преодолеть, жизнь начала возвращаться в нормальное русло. Но за эти три-четыре сотни лет великого размежевания произошло необратимое. Люди размежевались не только земными границами, они размежевались внутри своего человеческого вида на глубоком ментальном уровне – на уровне фундаментальных операционных систем человеческого сознания. Разные нации перестали быть совместимы друг с другом. Они перестали понимать друг друга. Вместо прежней единой и непрерывной радужной сети языков, где один язык плавно перетекал в другой через серию переходных и пограничных говоров и наречий, каждый язык обособился, отгородился, испуганно обрезал все свои связи, окуклился и, наложенный на расшатанные животным страхом и вирусами физиологические структуры, стал развиваться своим уникальным путем. Проще говоря, теперь люди практически не могли – не могли в буквальном, физиологическом смысле слова – выучить и понять какой бы то ни было язык помимо собственного. Это было равносильно тому, чтобы научить кошку говорить по-собачьи. И только мы, редкие полумутанты-спецы, врожденные переводчики – один на сто тысяч – могли переключиться, понять, перевести…

Тише…тише… только не надо паниковать. Может быть, тебе всё это привиделось. Какой только бред не полезет в голову после того, как смешаешь водку и ром с пивом, верно?? Кому-кому, а тебе с твоей неуемной фантазией в этом деле доверять нельзя, сам знаешь. Главное, не торопись. И с выводами тоже.

Я притянул к себе планшетник, провел пальцами по экрану, и по чёрному маслянистому фону проскользнула, провилась антрацитовая змейка.

– Приветствую тебя, хозяин.

– Привет, – сейчас мне было не до разговоров. – Открой поисковик. Любые форумы переводчиков, языковедов, литературоведов, да блин кого угодно! Отчеты об исследованиях, статьи… На любых языках. Срочно! Поиск темы… любое упоминание, всё что угодно, о третьем слое в новокитайском языке.

Планшетник послушно вывел на экране моё задание, мудро отфильтровав всю эмоционально окрашенную лексику, и выдал традиционную табличку: «Выполнить?»

– Нет! – от испуга я едва не подскочил на полу. – Отмена!

Чёрт возьми, что ж ты делаешь! Выходить в сеть с таким запросом??!! Да спецам из ФСБ раз плюнуть – вычислить пользователя, который задает такие… мммм… нестандартные вопросы. А уж твой вопрос нестандартен, можешь быть уверен. И, безусловно, весьма актуален с точки зрения государственной безопасности. Поэтому им заинтересуются, можешь не сомневаться. А поскольку у нас на всю страну переводчиков с новокитайского человек двадцать наберется, не больше, и все мы стоим на учете в пресловутых органах, эти бдительные парни уже через пару часов будут стучать к тебе в дверь!

– Отмена, – смиренно согласился планшетник. – Что дальше?

– Отключайся. Запрос из памяти сотри. Полностью, к чертям собачьим, чтобы никаких следов. Понял?

– Понял. Хозяин, можно немного полазить по сети?

– Валяй, – кивнул я. – Только сам знаешь…

– Знаю. Спасибо, – антрацитовая змейка в знак благодарности завернула замысловатый пируэт и исчезла в радужной воронке в центре экрана. Я задумчиво посмотрел на планшетник, погрузившийся в цифровую медитацию. Интересно, чем он там занимается, в сети? Общается с себе подобными? Пытается осознать себя? Я провел рукой по лбу… и что за странные мысли сегодня лезут тебе в голову?

Пару лет назад я удосужился перевести на нем сборник алгоритмических стихов с немецкого. Программисты платят за них неплохие деньги – говорят, будто черпают в них вдохновение. Хотя один из особо преданных поклонников моего таланта, сам программист от бога и хакер в одном лице, как-то по большому секрету, ну и по большой пьяни, не без того, признался, что "вдохновение" это носит чисто утилитарный характер.

Проще говоря, они используют эти стихи как основу для написания программ, «…да, Алекс, да… а в твоем переводе они вообще супер… ты профи… ты их чувствуешь… знаешь, как я тебя искренне уважаю… ценю… да, разумеется, немного подправленные…» Впрочем, мне было на это плевать. Заплатили деньги – а там пусть хоть корабли в космос на этих стихах запускают. Пренеприятнейшая вещь заключалась в том, что переводить эти стихи можно было только от руки на бумаге или, на худой конец, на печатной машинке (а где её возьмешь в наши-то дни?) Алгоритмические стихи напрочь сжигали БИОСы и материнские платы, затирали жесткие диски или, в лучшем случае, обрушивали системы.

Я с тоской посмотрел на лежавший передо мной пухлый томик стихов, который мне предстояло – и не раз – переписать от руки (я не гений, чтобы с первой же попытки выдать идеальный перевод!), плюнул на всё (ну же, красавец, неужто подведешь?…) и врубил планшет. Где-то на половине книги тот начал подвисать, задумываться над самыми невинными командами, наконец в ответ на мою просьбу сохранить последний переведенный стих задал глубокомысленый вопрос: «Зачем?» и отключился.

Я был в панике.

Придурок! Пофигист хренов! Из-за собственной лени загубить своего верного помощника! Как в лихорадке, трясущимися руками я схватил мобильник, отыскал номер того самого программера-хакера… три часа ночи? Плевать! Тот спокойно выслушал мой раскаянный бред о загубленной компьютерной душе, благосклонно принял обещание всех земных благ за её спасение, довольно хмыкнув в телефонную трубку, что давно мечтал о нечто подобном («…Матвей, выручай!.. любые алгоритмические стихи, какие только пожелаешь, бесплатно, в лучшем переводе… только вытащи его, Матвей!»), но, когда узнал о причине такой щедрости, тяжко вздохнул.

– Знаешь, Алекс, я не бог. Ну я понимаю перевести один, максимум два стишка. Нормальный комп от этого поглючит-поглючит, да потом сам же и восстановится. Но вытащить комп, в который загнали целый сборник! Знаешь, что ты сделал?! Всё равно что всадил живому человеку миллиграмм сто героина и при этом внушал ему разную чушь про строение мира, бессмысленность бытия и другую подобную чепуху. После такого не выживают!

Матвей всё же приехал. Ввалился в комнату в пять утра, заспанный и взъерошенный, в застиранной футболке и спортивных штанах, с фельдшерским реанимационным чемоданчиком в руках. Покачал головой – «… и как только таких извергов до техники допускают!..» – и засел за планшет. Через два дня дисплей мигнул в первый раз. Через четверо суток реаниматор вылез из-за стола, с трудом разогнул затекшие ноги и, недобро глянув на меня, предупредил: «Готово. Живой. Но если ещё раз узнаю, что пытал технику алгоритмическими стихами… Это ж такая зараза – они потом ею по сетям обмениваются. Мало того, что свой комп загубишь, так и все остальные, которые в сеть входят, могут с катушек съехать. Представляешь себе всемирную паутинку из миллионов свихнувшихся компов?..»

В общем, стихи с немецкого с той поры я переводил только от руки, для чего пришлось восстановить давным-давно, сразу после школы утерянный почерк. Но с планшетником продолжало твориться что-то неладное. Временами он зависал, выдавая зашкаливающий уровень загрузки. Иногда вежливо осведомлялся: «Хозяин, можно поработать в сети?» Что-то происходило в недрах его электронного мозга. Лексикон его стремительно обогащался. Наконец, через несколько месяцев появилась змейка – поначалу я её даже не заметил. Она умело маскировалась: на чёрном фоне её шкурка приобретала антрацитовый окрас, на белом – молочный. Она с любопытством вслушивалась в мои команды, иногда что-то подсказывала, а остальное время мирно дремала в углу экрана. Назначение её мне было неясно, но постепенно я привык к ней и стал воспринимать её не иначе, как душу своего планшетника. Разумеется, это было уже слишком. Даже для меня. Но не обращаться же со своими странными фантазиями к специалистам? Поэтому со временем я смирился, и так мы и жили вместе – и работали тоже.

За окном принялось светлеть нехотя и вяло. Небо вновь навалило на город толстое одеяло облаков, готовых в любую минуту разродиться проливным дождём, и мой неугомонный друг своей кисточкой-верхушкой продолжал размазывать в воздухе тоскливую серую акварель. Холодное дождливое лето. Я сидел у стены и смотрел сквозь распахнутую балконную дверь, как очередное утро этого дождливого лета входит в город. А, может быть, порасспросить Всеволода Валентиновича? Всё же психиатр, психотерапевт и лингвист в одном флаконе, и "наш" человек, несмотря на свою в общем-то зловещую экзекуторскую роль в качестве главы региональной спецкомиссии, которую раз в год должны были проходить все местные переводчики и которая выдавала заключения о нашей психической нормальности и, соответственно, профпригодности… ну, или направления на лечение в ту самую элитную клинику, что было равносильно смертному приговору. Другими словами, это был человек, перед которым мы были обязаны изливать душу. Да-да, именно так – обязаны. Это было прописано в наших лицензиях, тех самых бумажках, которые, грубо говоря, и были нашим разрешением на нормальную жизнь. А для тех, кто не хотел говорить – сыворотка правды. При мысли об этом моё тело невольно содрогнулось… Однажды мне дали испытать на себе её действие. Нет, вовсе не из злых побуждений. Просто для того, чтобы знал. И потом уже, после того, переслали видеозапись, на которой я – вжавшись в угол на полу медкабинета, изо всех сил сжимая голову руками и дрожа от невыносимой боли, пока мой мозг выворачивался наизнанку и судорожно выдавливал из себя всё своё содержимое – говорил, говорил, говорил… Да и переслали тоже не из каких-то там извращенных намерений. Просто для того чтобы не забыл. Впрочем, я бы не забыл и так…

Итак, мы изливали перед Всеволодом Валентиновичем свои души, но делали это вовсе не потому, что так было нужно, а потому… потому что без этого, говоря начистоту, попросту бы не выжили. Как бы мы ни хотели, как бы ни пытались строить из себя нормальных людей, скрытая до поры до времени латентная болезнь – …патология, молодые люди… – давала о себе знать. А он, как никто другой, чувствовал нашу боль. Лет пятнадцать назад его дочь, тоже одна "из наших", покончила жизнь самоубийством… «Алексей, я упустил её, упустил!!! Понимаешь?! Не заметил первых симптомов, ей же было всего двадцать три, это слишком рано! Да, она могла стать гениальным переводчиком, у неё были все задатки… да, к сожалению, у не были все задатки…»

Я вытащил из стопки в гардеробной не совсем уж до неприличия застиранную серую футболку, натянул чистые джинсы и спустился во двор в тёплое сырое утро. Прямо за домом начиналось пустынное побережье и водохранилище, в этот ранний час томно лизавшее песчаный берег. Профессиональные пловцы и гребцы-байдарочники говорят, что в нашем воронежском море тяжёлая вода… что это означало наверняка, я не знал, но фраза «у вас в воронежском море тяжёлая вода» не вызвала во мне внутреннего протеста, поэтому я с ней соглашался… Я дошёл до стоянки, залез в свой чёрный, огромный как танк внедорожник – да, блин, да, Алекс! Сплошные понты, куда ж без них?! – и завел двигатель. Шесть часов утра. Для визитов, мягко говоря, рановато. Бессовестно рановато. Но даже если и так, ждать я не мог. Ночное открытие копошилось внутри тревожным червем, подгоняло – узнай, докопайся до истины, чего бы тебе это ни стоило… ты должен…

Я вырулил на второй этаж северного моста; всегда любил ездить по верхней эстакаде – ощущение, будто несешься прямо над водной гладью – и вдавил в пол педаль газа. Мэтт Беллами (за прошедшие пятьсот лет никто так и не сумел переплюнуть этих бритов из группы Muse) вкрадчиво нашептывал на староанглийском…

 
Don" t kid yourself… and don" t fool yourself…
This love" s too good to last… and I" m too old to dream…⁴
 

А насчет любви-то он прав. Ох, как прав… Я лихо завернул по крутому завитку развязочной эстакады, оставил по правую руку изумрудную пену крон в полузазброшеннном парке Динамо, утонувшем в огромном овраге – здесь три года назад мы познакомились с Алей. Что ж, эта любовь была действительно слишком хороша, чтобы длиться вечно… Была?… А откуда же тогда эта хлесткая боль, стоит лишь в памяти проскользнуть её имени?

Я нервно усмехнулся, увидел своё лицо в зеркало заднего вида…. да будь уж честен хоть сам с собой! Признай, что ты законченный идиот, который сломал, разрушил всё собственными руками…

– Нет, Алексей, ну что ты? Вовсе не рано. Не нужно извинений. В моём-то возрасте шесть часов – уже позднее утро. Проходи на кухню. Я как раз заварил восхитительный чай. С сагандайля. Что в переводе с давным-давно умершего бурятского языка означает "трава, продлевающая жизнь", знаешь такую? С самого Байкала привезли… А теперь и приятный собеседник на чай сам пожаловал.

Всеволод Валентинович сделал приглашающий жест рукой и улыбнулся. Болезненно осунувшееся лицо, очки в тонкой оправе, порядочный, замечательный умничка, интеллигент, наверное, в сотом поколении. Человек, с которым по-настоящему тепло и уютно. И взгляд – этот его взгляд, который всегда меня поражал. Полный глухой тоски и… искреннего, неподдельного интереса. Мало кто из людей сегодня смотрит вот так – с интересом. Ленятся? Боятся? Я предполагал, что и то, и другое, потому что смотреть на кого-то с интересом означает не бояться показать свою слабость и не лениться взять на себя ответственность, верно? А многие ли сегодня на это способны? Куда как проще отгородиться ото всех и вся стеной равнодушного взгляда…

Короче говоря, с ним мне было спокойно и хорошо, не то что с отцом, хотя тут и сравнивать-то нельзя. Мои отношения с отцом – отдельная история… С женой Всеволод Валентинович развелся; она так и не смогла простить ему, что он не сумел спасти их дочь. Да он и сам не мог себе этого простить. Заживо ел себя за то, что не сумел сделать невозможное, остановить цепную реакцию деградации, когда одна за другой рвутся, рушатся нейронные сети и нейроны пускаются в дикий дьявольский пляс, и ты не в силах удержать их, склеить разбившийся на миллионы осколков мир…

– Алёш, что-то случилось?

Янтарный травяной настой ударил о белоснежную гладь пиалы, омыл её, едва не выплескиваясь наружу, закрутился истекающей паром воронкой.

– Да нет, в общем-то, нет. Просто хотел спросить… – я запнулся. Ничего не случилось? И потому ты примчался к человеку в субботний день ни свет, ни заря?

Поднебесная. Безумие

В Сянган мы прилетели уже ночью. Город лоснящейся рептилией лениво ворочался под брюхом самолета, мерно покачивая тускло мерцающими кольцами. В салоне было почти пусто; в Пекине мне пришлось пересесть на «Лодку небесной реки», старый дребезжащий лайнер местного производства, державшийся в воздухе, как я подозревал, только благодаря своему названию и помощи богов. Полсотни пассажиров, все жители Поднебесной, как загипнотизированные, прилипли к иллюминаторам. Я отстранился от стекла, откинулся на спинку кресла – плохо прикрепленное к полу, вот-вот отвалится, оно мягко качнулось – и закрыл глаза. «Ну, здравствуй… – прошептал я. – Примешь меня?..» И затаился, затих, прислушиваясь к ударам собственного сердца. И в ту же минуту влажное, обволакивающее, напоенное солью и сотнями ароматов дыхание мягко коснулось меня, лизнуло, будто узнавая, радуясь мне, как брошенный пес, повизгивая от переполняющих его чувств, встречает непутевого хозяина. «Ну, здравствуй же, здравствуй… – задыхаясь от волнения, ещё раз прошептал я. – Видишь, я снова вернулся…»

Наконец шасси на удивление нежно коснулись земной тверди, наша "лодка" заложила залихватский пируэт и начала неспешно выруливать к терминалу. Я мысленно поблагодарил всех богов Поднебесной за то, что оставили нас в живых, потом пилотов за их непревзойденное мастерство – почему-то я был уверен, что возносить благодарности стоит именно в такой последовательности. Аэропорт Чхеклапкок был, как всегда, сверкающим, футуристическим, стерильным и безлюдным. До мелочей знакомый терминал, сталь и стекло, стекло и сталь, всё блестит и сверкает, как в самых крутых компьютерных играх… сто метров прямо, почти бегом, вприпрыжку, движущаяся дорожка – это для ленивых, потом направо и вверх по эскалатору, и снова по эскалатору, и вот он – огромный, переполненный воздухом и светом зал иммиграционно-таможенного контроля с рядом узких стоек на противоположной стороне. Это всё моё, моё, мой город, мой воздух, мой мир, и я – я снова здесь!.. От избытка чувств я разбежался по жемчужно-серому зеркалу пола, лихо крутанул арабское сальто, даже рюкзак в руке не помешал – высоко получилось, молодец, профи, чего говорить… ещё разок, слабо? Мне слабо?!! («Ох, Алексей, да тебе и пить-то не надо. Пятьдесят граммов достаточно – лишь бы для запаха. А дури у тебя и своей хватает….» – отец недовольно постукивает пальцами по подлокотнику кресла, крепкие отполированные ногти и добротный, играющий искрами бриллиант в фамильном перстне…) Я перевернулся в воздухе ещё раз и приземлился прямо напротив пожилого китайца в ярко-красной, вырви глаз, униформе за высокой стойкой, который с неприкрытым удовольствием смеялся, наблюдая за моими упражнениями.

– Ваш паспорт, господин…?

Я вытащил из кармана тонкий пластик и протянул улыбавшемуся таможеннику.

– Хммм… так вы не гражданин Поднебесной? – ниточки бровей удивленно взлетели вверх.

– К сожалению, – пожал я плечами. – Но я здесь родился.

И уточнил на втором слое:

– Моя мать была китаянкой.

Такие точки на i лучше расставлять сразу. Проверено опытом.

– Тогда минуточку, небольшие формальности…

И на втором слое:

– Сейчас мы решим эту маленькую проблемку…

Ого, неужели сотрудники иммиграционно-таможенной службы научились шутить?! Он приложил мой паспорт к терминалу, пару раз согласно кивнул головой, вглядываясь в монитор (ещё бы, с визами-то у меня полный ажур… пока что…), задал несколько стандартных вопросов и через минуту бравым шлепком прилепил мне на грудь переливчатый фиалковый бэдж в форме уродливой кляксы.

– Теперь вы наш гость. Желаю вам хорошего пребывания в нашей стране, – он протянул мне паспорт и показал рукой на бэдж. – Идентификационную карту не снимать! Носить на видном месте!

– Знаю, знаю, не снимать, даже в душе! – и, не удержавшись, вставил на втором слое: – Буду лепить её себе на задницу! (Конечно, куда ж я без идентификатора, который будет извещать окружающих о том, что я иностранец и со мной нужно вести себя подобающим – острожным – образом?)

И потом на двух слоях сразу:

– Спасибо! – залихватски козырнул доброму таможеннику, схватил свой просвеченный насквозь рюкзак и выскочил из здания аэропорта в густую чернильную ночь.

Снаружи обдало сразу же и нещадно, как в на совесть натопленной русской бане, так что футболка и джинсы мгновенно напитались влагой и намертво прилипли к телу. Да ладно, не привыкать. Я махнул рукой группке местных извозчиков, сбившихся в тесный кружок и что-то активно там обсуждавших, и уже через полминуты широкий, как шаланда, древний красный автомобиль подкатил ко мне, плавно покачиваясь на рессорах, как на волнах.

– Доброго прибытия! Куда господин едет? О…

Удивился таксист на обоих слоях сразу. Перевел глаза с фиолетовой кляксы-иностранки на моё лицо, потом снова на кляксу. Да, вот так-то вот получается: две родины, а в результате ни одной настоящей, везде как чужой… вернее, как «свой среди чужих, чужой среди своих» – точнее не скажешь, уж не помню, откуда эта фраза… В любом случае, объяснять ему мне ничего не хотелось, поэтому я плюхнулся на заднее сиденье и коротко бросил:

– В Гонконг, за Спину Дракона, чуть дальше, к заливу Большой волны.

– Знаю, – таксист кивнул. – Но далеко и поздно?

– Да, далеко и поздно, – подтвердил я. – Я заплачу.

Десяток-другой секунд китаец напряженно обдумывал ситуацию, потом наконец кивнул головой и захлопнул дверцу. Я усмехнулся. Точно так же напряженно обдумывали ситуацию наши (о, всё же наши?) русские девчонки, с которыми я пытался познакомиться в ночном клубе или малознакомой компашке. Улыбнуться в ответ или нет? Сказать своё имя или лучше не стоит? Какой-то он странный… да нет, вроде симпатичный, и забавный… И шепот добросердечной подружки… да он же полукитаец! К тому же ещё и переводчик! Они же все чокнутые! Ну и что, что красавчик? И прикольный? И деньги есть? А дети пойдут – от них же дети рождаются, как и они сами, чокнутые!.. Ой, да, об этом-то я не подумала… тогда лучше не надо… И смущенная улыбка в ответ – извини, я жду своего парня, а он очень-очень ревнивый, сам понимаешь… Да, конечно, понимаю. Извини и ты тоже, удачи…

– Господин, можно включить музыку?

– Что? – не успел я вынырнуть из своих мыслей.

– Музыку включить можно? – перепросил таксист.

– Ах да, конечно, можно…

Первой со мной заговорила только Аля… моя радость, моя любушка, моя милка, моя, моя, МОЯ… и напоенная горячечным жаром ладонь скользит по шёлковистой, вся в росинках пота, змейке позвоночника…

Я вздрогнул. Музыка прокралась тихо, коварно, сгустилась из воздуха как едва заметное марево, подрагивающее над дорогой в полуденном зное, и потом вдруг ударила резко, без предупреждения. Третья часть концерта номер два соль-минор «Летняя гроза» рыжего священника Вивальди, отрешенного от сана за недозволенное поведение во время службы. Странный выбор музыки… неожиданный… Брызжущие потоки звуков вырвались из тесной каморки кабины и выплеснулись в чужую и терпкую, напоенную соленой влагой Южно-китайского моря ночь. Заднее сиденье автомобиля было широченным и пружинящим, как добротная антикварная софа. Я сдвинулся за спину водителя и по совместительству любителя европейской классики, оперся спиной о дверцу и смотрел, смотрел, не в силах оторвать взгляда, как за прозрачной линзой крыши трепещущие струи барочной, девятисотлетней выдержки грозы омывают уродливый лес небоскребов…

Солнечный свет прорвался в комнатушку для гостей на втором этаже приземистого длинного дома, где уже с четверть века располагался так называемый спортинтернат – пятеро наставников-тренеров и около трех десятков пацанов и девчонок, по разным причинам не устроивших своим существованием свои семьи. Мой родной дом, вернее один из моих родных домов… О, господи, Алекс, да есть ли у тебя в этой жизни хоть что-то определенное? Нераздвоенное, нерастроенное, неразчетверенное или вообще не разбитое на сотни осколков? А к чему такие вопросы, если это зависит не от тебя? Разве ты виноват в том, что это старое, сложенное из крупного камня здание спортинтерната одной стеной упирается в наш участок, где в полусотне метров от забора, в тени игольчатых буддийских сосен притаился наш с мамой дом, теперь заброшенный и пустой… На следующий день после гибели мамы директор интерната, мастер Джан, решительным шагом вошёл в нашу гостиную, молча забрал у женщины-полицейского рюкзачок с моими нехитрыми пожитками, уже собранными для отправки в какой-то приют, крепко взял меня, пятилетнего, за руку и увел к себе. Так я и жил и воспитывался в его школе-интернате, из окон которой был виден наш с мамой дом, до пятнадцати лет, пока вдруг не понадобился своему отцу.

Закрыть на ночь ставни я, конечно, не удосужился, и теперь солнечные лучи бесцеремонно хозяйничали в комнате, как будто бы тут вовсе никого и не было. Я поджал ноги, чтобы укрыться от их жаркой ласки, но лучи нахально поползли выше, пядь за пядью захватывая брошенный на пол футон и чёрные разливы простыней. Я вжался в узкую полоску тени, что ещё оставалась у грубо штукатуреной стены, и попытался было снова заснуть, как вдруг коридор взорвался топотом десятков ног, моя дверь настежь распахнулась, в неё ворвался ещё один бесцеремонный и очень мелкий солнечный лучик с отчаянно взъерошенной головой и смеющимися глазами, завопил «Подъем!» и, уже на ходу, несясь в сторону лестницы, докричал: «За опоздание – пятьдесят отжиманий!» Ага, сейчас, пятьдесят отжиманий… кончились те времена… теперь я взрослый и самостоятельный… гость… и могу спать, сколько мне влезет, хоть до обеда! Я лениво перекатился на спину… и откуда только, паршивцы, узнали, что в комнате для гостей кто-то есть? Я же приехал вчера поздно ночью, когда они дрыхли, как сурки… Я блаженно закрыл глаза, вытянулся во весь рост на гладком шёлке простыней… и уже через мгновение копался в старом скрипящем шкафу в стопке ушуистских штанов, чертыхаясь и пытаясь подобрать среди них те, которые более-менее подошли бы к моей явно неазиатской длине ног. Да ладно, вот эти, приспущу на бедра, чтобы подлиннее казались, авось не свалятся. Потом натянул на себя футболку, кеды, сунул голову под струю ледяной воды, бившую из полуржавого крана в каменную ракушку мойки, и, оттолкнувшись ногой о подоконник точно рассчитанным, отточенным с детства движением, впрыгнул в выстланный мозаичной светотенью колодец двора.

…Мельчайшая бурая пыль, вздыбленная в воздух десятками прыгучих ноге терракотового плато спортплощадки, сухо поскрипывала на зубах и за пару часов покрыла лицо тонким забралом. Я скорее размазал грязь, чем вытер пот со лба рукавом футболки, и вздрогнул. Чёрт возьми, и почему я всегда так остро реагирую на чужие пристальные взгляды? Точняк, вялотекущая паранойя…

– Аликэсай, подойди ко мне.

Мастер Джан стоял на краю площадки. Совсем не изменился, как и десять, и пятнадцать лет назад всё такой же сухопарый и жилистый, как старый волк, с режущим своей обманчивой безмятежностью взглядом. Этот взгляд я всегда ощущал на самом дне своей черепной коробки.

– Рад тебя видеть, мальчик. Опять по работе?

Я полукивнул-полукачнул головой, и да, и нет одновременно. Глупое детское правило «врать нехорошо» всё ещё сидело в голове, хотя уже мешало всё реже. Но на этот раз, разумеется, я облажался (если уж врёшь, то ври так, чтобы поверить в это хотя бы самому!) и получил заслуженное – меня окатили тем самым ненавидимым мною взглядом и высокомерноотрывисто бросили уже на ходу:

– Зайдёшь ко мне, когда освободишься.

И это всё?! Всё, чего я достоин?! Ни лишнего тёплого слова, ни улыбки? Только хлёсткая пощёчина презрения за то, что посмел, счёл возможным сказать что-то не начистоту? Да почему ко мне – ко мне! – такое отношение?! «Зайдешь, когда освободишься…» А обязан ли я заходить и отчитываться, как нашкодившее дитя? Он что, не понимает, что я взрослый человек и имею право делать всё, что я – Я — захочу? Ни перед кем не отчитываясь в своих поступках? Я опустился на землю и смотрел ему вслед. Утреннее солнце жгло так нещадно, что казалось, в венах у меня течёт не кровь, а кипяток… А, может быть, Алекс, дело-то вовсе не в солнце… и не в его словах… а в том, что рядом с мастером твоя неполноценность начинает прямо-таки бить в глаза? Все твои мелкие страстишки, сомнения, тревоги, которыми ты привык жить, вылезают наружу, как микробы под микроскопом, и становятся просто смешными? А признавать это, ох, как неприятно… Да и если бы только это! Ты ведь прекрасно отдаешь себе отчет в том, что никогда тебе не подняться до его уровня, никогда не сбросить с себя этой дешевой елочной мишуры, к которой ты так привязан… Не того полета ты человек… Поэтому ты зайдешь к нему. И отчитаешься, оправдаешься, объяснишь… Просто потому… просто потому что это по-человечески. Потому что в тебя безоглядно, ничего не спрашивая и не прося взамен, вложили столько души… как и во всех остальных полуброшенных, полузабытых пацанов.

Я встал с земли и решительно зашагал к дому. Пора начинать своё "расследование". Чего тянуть? Библиотеки уже открылись. Наверное, будет лучше пока никого не дёргать, порыться самому в книгах, поглубже познакомиться с творчеством профессора Линга, авось, что и само всплывет на поверхность, а потом уже решать, что делать дальше… Но сначала душ!

Ледяные струи ударили о разгоряченную кожу, обожгли, сперли дыхание и укатились бурным ручьем по выстланной изумрудным мхом канаве. Импровизированный местный душ – чуть расширили нишу в скале под водопадом, выдолбили в камне желоб, чтобы отвести сточную воду – функционировал так же исправно, как в детстве, и был таким же студеным. Почему-то мне вспомнилось, как однажды в детстве учитель истории рассказал нам о разливах Нила в Древнем Египте. Тогда, восьмилетним, я подумал, что Нил разливается из-за таяния ледников, и твердо верил в это все эти годы… пока пару лет назад не приехал с правительственной делегацией в Египет и в один из дней не забрался (разумеется, незаконно) на самую вершину пирамиды Хеопса. Там, под этим пустынным, иссушающим насквозь африканским солнцем мне в голову неожиданно ударила мысль – да откуда здесь могут быть ледники?! И, если нет ледников, почему тогда разливается эта священная река? Так это и осталось для меня загадкой…

Не дожидаясь, пока моя кожа покроется корочкой льда, я вылез из-под душа, натянул прямиком на мокрое тело джинсы и футболку из разряда "поприличнее", заскочил на пару минут на кухню, где послушно выслушал жалобные причитания нашей поварихи: «Ляо-Ша, какой ты худой… как дворовый щенок… Тебя там, в России, совсем не кормят…» Ха, да кому меня там кормить? Сам кормлюсь, и вполне нормально, кстати… Проглотил привычный рисовый отвар с кусочками рыбы – эх, сейчас бы мою привычную утреннюю чашечку свежесваренного кофе с щепоткой апельсиновой цедры и россыпью мелкого моравского аниса! – и выскочил за ворота.

Их я заметил сразу, как только вошёл в вагон местной подземки – "массовой транзитки", как её тут называют. Двое в скучных серых костюмах со скучными лицами просто бросались в глаза своей нарочитой неприметностью. Впрочем, они особо и не скрывались. Что ж, почти всё официально: официальный иностранец, а к нему приставлен почти официальный "служебный" эскорт… Я прислонился затылком к прохладной металлической стенке вагона и закрыл глаза. Ладно, чего заранее волноваться? Авось куда-нибудь вывезет… поймал себя на этой мысли и усмехнулся: видать, Ляо-Ша, ты всё же гораздо больше русский, чем привык считать…

«Центральная библиотека», – прочирикал звонкий девичий голос, на втором слое пожелав всем хорошего настроения. Я заботливо оглянулся на пару своих сопровождавших – мол, идём, парни, не отставать – и вышел на пустынную платформу. Мозаичная дорожка из лепестков турмалиновых и родолитовых роз вилась по пустынным кварталам мимо частокола заброшенных небоскребов, выщербленных чёрными провалами окон. Они торчали из земли, как полуразрушенные драконьи зубы. По каким-то ведомым им одним соображениям китайцы не сносили старые ненужные дома, просто оставляли их умирать своей смертью. Что ж, возможно, в этом была своя логика… Город, где живут и умирают дома…

Местная библиотека представляла собой комплекс из десятка приземистых зданий, сверху донизу забитых древними бумажными фолиантами и переливчатыми рулонами шёлковых книг Новой эпохи, когда в стране запретили издавать бумажные книги, фактически прекратили производство бумаги и перевели всю печатную продукцию на шёлковую основу. Ну, под предлогом якобы "возвращения к корням", но на самом деле ради достижения одной совершенно очевидной цели – установления тотального, всеобъемлющего и всепроникающего контроля. Естественно, после принятия законов "Новой эпохи" количество издаваемых книг и всевозможной периодики резко сократилось – дорого, однако, принтовать на шёлке, это вам не на бумажках всякую непотребную муть штамповать – что практически свело на нет всякое брожение умов. Гениальный ход, надо признать. Во многом именно благодаря нему, а не каким-то там благовидным мерам всего за пару десятилетий в стране, которая балансировала на грани панического безумия и кровавейших революций, вымирая с непостижимой скоростью – за сотню лет великой глобализации и последовавшего за ней великого размежевания от двух с половиной миллиардной нации осталось едва ли пятьсот миллионов – воцарился покой и порядок. К лучшему или к худшему, кто его знает? Да и есть ли у нас право судить?

Я отыскал здание со скромной вывеской «История, философия, социология», пытавшееся скрыться от чужих глаз в цветущей пене орхидных деревьев, поднялся на неспешном эскалаторе к стеклянным дверям и вступил в стерильную, тщательно откварцованную прохладу библиотечного холла.

За библиотекарской стойкой Центральной муниципальной библиотеки города Гонконга сидела русалка. Да-да, именно так – русалка. Уж можете мне поверить, в девушках я разбираюсь неплохо, меня не обманешь… Я ошеломлённо уставился на неё, напрочь забыв о всяких нормах приличия. Русалка нехотя оторвалась от книги, окатила меня прозрачным омутным взглядом, томно тряхнула водопадом волос, переливавшихся всеми оттенками зеленого от нежного хризолита до глубокого изумруда с прожилками золотых прядей, и неожиданно – абсолютно по-человечески, тепло – улыбнулась.

– Добрый день, господин! Чем могу вам помочь?

– Помочь? А да, могли бы… – пробормотал я и снова замолк.

Русалка спокойно ждала. Наконец, я сглотнул и кивнул в сторону её головы:

– Занятная гамма…

По её лицу скользнула неверная русалочья улыбка.

– Знаете, я хотел бы ознакомиться с работами профессора Линга. Вы можете мне помочь?

О, чёрт, что-то явно было не так. Не так должны реагировать молоденькие симпатичные библиотекарши на такие простые вопросы. Хотя в общем-то, Алекс, зачем лукавить? («Алексей, будь честным хотя бы перед собой…» – тут же услужливо всплыло в голове. Господи, и почему мои русские родственнички и друзья так любят произносить эту глупую патетичную фразу?!) Итак, Алекс, зачем лукавить? Уж ты-то, пожалуй, лучше других знаешь, почему это некое и таинственное "что-то" идёт не так…

Эх, была не была…

– Насколько я знаю, это профессор вашего местного университета, и у вас должно иметься полное собрание его работ. Меня особенно интересуют его последние исследования, в частности, за последние год или два.

Девушка торопливо склонилась к монитору, спрятавшись от меня за завесой нефритовых прядей, и забегала пальцами по клавиатуре.

– Да, у нас имеются работы профессора Линга, но только пятилетней давности. Возможно, в последние годы у него не было новых публикаций. Будете делать заказ?

Интересно, можно ли верить словам очаровательной фарфоровой куколки, которая на втором слое щебечет вам о необычайно изменчивой погоде, установившейся этим летом над полуостровом Девяти драконов – «знаете, то испепеляющая жара, то проливные ливни… потоки на улицах аж до самых (восхитительных, персиковых, с ямочками по боками, я в этом не сомневался) коленок!» Насколько я помнил, та исследовательская работа, которую я переводил в России, была издана чуть больше года назад. Перевод был заказан Институтом истории Российской академии наук, следовательно, работа попала в страну вполне официальным путем – вряд ли наших академиков можно было заподозрить в пристрастии к контрабанде. А это значит, что до недавнего времени в самой Поднебесной опусы профессора Линга представляли собой чисто научный интерес и находились в открытом доступе. Но потом вдруг случилось нечто — что именно, хотел бы я знать! – что насторожило китайские органы безопасности, заставило их принять меры, и так далее и тому подобное, со всеми вытекающими отсюда последствиями… в том числе и для меня тоже…

– Странно, а я был уверен, что профессор всегда полон свежих идей и грандиозных планов. Видимо, я ошибался. Что ж, придется довольствоваться старыми работами. Может быть, открою для себя что-то новое… – я прервался на полуслове, поймав ошарашенный взгляд девушки, и едва не захохотал… Да, Алекс, хреновый из тебя шпион, прямо сказать. Задумался. Отвлекся. И что ты там цитировал на втором слое? Ах да, отрывок из «Оды великой радости любовного сплетения Неба и Земли» Во Синцзяня? Как там у нас… «любовница послушная, наложница услужливая, – щек мягких полукружие, и лезвия бровей…» Чудненько… И с таким-то вот гениальным умом ты ещё на что-то надеешься?! Например, открыть "что-то новое" в социо-исторических опусах профессора Линга, вдоль и поперек изученных спецами аналитического отдела Управления государственной безопасности Поднебесной? Какая восхитительная самонадеянность…

Я ткнул наугад в первые пять книг, дождался, пока девушка неспешно, как и подобает русалке, прикатит массивную тележку с переливчатыми рулонами, и устроился перед огромным окном. Посетителей в зале было мало, троица студентов с тоскливыми взглядами и парочка аспирантов. Было хорошо и спокойно. Может быть, я действительно становлюсь параноиком? Нелепые догадки, подозрения… («Лёшка, будь честным хотя бы перед собой…» Чёрт подери, опять эта фраза! На этот раз голосом Али. Ну да хорошо, буду, буду!)… бредовые галлюцинации посреди душной летней ночи… Да ладно бы просто галлюцинации. Махнул рукой да забыл. Так ведь нет, ты повелся на них! Поверил, рванул из страны, как ошпаренный, чтобы проверить свои догадки! Ну, хорошо, Алекс, допустим, ты и впрямь сумасшедший. Но почему тогда в библиотеке нет последних трудов профессора Линга?! Кому и зачем могло понадобиться изымать работы историка-чудака, которого интересует лишь давным-давно забытое прошлое, укрытое толстенным слоем пыли веков?

Заправив край тонкой ткани под деревянный валик, чтобы удобнее было читать, я дернул за болтавшийся перед глазами красный шнур. С потолка с мягким шелестом упала-развернулась бумажная ширма с полупрозрачными водяными драконами. Ну не могу я с собой ничего поделать – не люблю я читать книги на людях и всё тут. Поэтому читал я всегда воровато, украдкой, выискивая местечки поукромнее и ревностно следя за тем, чтобы кто-нибудь – не дай бог! – не заглянул мне через плечо. Почему-то чтение представлялось мне занятием в высшей степени интимным, в чем-то сродни занятию любовью (ох, Алекс, как хорошо, что тебе не пришло в голову высказать эту мысль нашему психиатру!). Как будто бы для того чтобы пролезть сквозь узкую кроличью нору в сотворенный чужим сознанием мир, нужно было поднять забрало, сорвать с лица все маски и скинуть с души тяжёлые защитные латы… в результате чего человек с открытой книгой в руках сам становится открытой книгой для сторонних глаз, ну или для камер наблюдения…

Иероглифы были вплетены в ткань простой чёрной нитью. Для художественной литературы, а тем паче для поэзии, часто использовали перламутровую или хамелеоновую нить, а иллюстрации вышивали вручную, и такие книги стоили целые состояния. Но научная литература ткалась без подобных роскошеств, а газеты так и вовсе принтовались чёрной краской на искусственном шёлке. Ладно, перейдём к делу. Что тут у нас? «Антропотоки и модель этнокультурных плит»…⁹ Да уж, весьма увлекательно… «Тогда как Океан представляет собой мировое пространство коммуникации, производство геополитического материала, в том числе демографического ресурса, носит в основном прибрежноконтинентальный характер. Рассмотрим геополитический чертёж земного шара в период с…» Какая-то странная мысль резанула моё сознание, но тут же исчезла. Ладно, обдумаю это потом, на досуге. А пока… а пока очевидно одно: никакого третьего слоя нет и в помине!

Через пять часов, когда чёрная россыпь иероглифов стала сливаться перед глазами в неразборчивую каракульную мешанину, я поднял ширму, скатал последний рулон и жестом показал русалке, что книги можно убрать. На выходе из здания стояла пара банкоматов. Я походя всунул в один свою банковскую карту – если российские спецслужбы уже взялись за меня, счет скорее всего будет заблокирован – и после секундного размышления набрал сумму. За услуги в Китае платили по странному принципу" после и сколько сочтете нужным", но, на удивление, бизнес в стране процветал. Через секунду на экране замигала надпись «Оплата произведена», и на втором слое «Спасибо за ваш визит. Будем рады видеть вас снова». Вот и ладненько. Пока не заблокировали. Значит, какое-то время у меня ещё есть. Я выдернул из банкомата карточку и выскочил на улицу.

Снаружи меня подхватил горячий, солёно-слёзный муссон и уже не отпускал ни в просторной красной шаланде такси, пойманной мною тут же, на узкой улочке меж облупленных небоскребов, – он залетал в открытые настежь окна и ласкал, держал меня нежными, родными ладонями – ни когда я поднимался по выщербленной каменной лестнице старого кладбища, многоступенчатым амфитеатром врезанного в склон холма над роскошной, подернутой пастельно-бирюзовой дымкой бухтой; ни потом, когда я медленно присел на колени и прижался лбом к тёплой, напитанной солнечным светом башенке-надгробию с многослойными завитками крыши. Симпатичная молодая женщина со смеющимися глазами, какой я её помнил по сохранившимся фотоснимкам, смотрела на меня пристально, не отрывая взгляда, будто пытаясь впитать меня всего, впечатать, выгравировать в своей памяти до мельчайших деталей… «Вот и я, добрый вечер, мама…»

Она продолжала неотрывно смотреть на меня и улыбаться. «Видишь, каждый раз я приезжаю к тебе всё более взрослым… скоро стану старше тебя… и всё более сильным и умным…» Она засмеялась, засветилась, протянула изящную золотистую руку, сотканную из солнечных лучей и соленого ветра, и ласково потрепала меня по волосам. «Ты мой взрослый, самый-самый глупый и самый-самый любимый сын…»

…не отпускал он меня и тогда, когда я лежал вниз лицом на пустынном песчаном пляже, том, что почти напротив интерната – только спуститься вниз по ущелью, по заросшей влажной зеленью туннельной аллее к океану – и лениво смотрел, как переливаются застрявшие в ресницах соленые капли под робкими лучами вечернего солнца. После полуторачасового заплыва голова слегка кружилась, тело было легким и невесомым, будто всё ещё парило в зеленовато-прозрачной толще воды. Именно ради этого сладостного ощущения полета, которого безжалостно лишает нас воздух, мы в детстве купались в любое время года, даже в страшный сезон штормов – надо было лишь неслышно, втайне от дежурного воспитателя, выскользнуть из окна подсобки, выходящего в заросли чайного кустарника, быстро-быстро добежать до побережья, скинуть с себя всю одежду, чтобы потом не выдать себя мокрой футболкой или штанами и… и летай! Главное было не бояться. И я не боялся – ведь тонет лишь тот, кто боится…

Солнечный диск вяло погружался в блеклую воду, как разморенная медуза, утягивая за собой шафрановые щупальца-лучи. В тех книгах, которые я бегло просмотрел сегодня, я не обнаружил ни намека на существование третьего слоя. Ни-че-го. Немного заинтересовала меня лишь одна из ранних работ, да и то из-за самой темы. В ней профессор анализировал мифологию различных народов и классифицировал все нации по двум категориям – те, кому с разной степенью успешности и на разных этапах своей истории удалось воплотить в жизнь свои мифы-мечты (да-да, оказывается, мечты есть не только у людей, но и у наций. Вот уж никогда об этом не задумывался!), и те, кто потерпел в этом неудачу. Однако ученый ограничивался лишь сухой классификацией, не объясняя причин подобных удач или провалов. В целом же я остался топтаться на том же месте, откуда начал. В голове услужливо всплыла старая пословица на древнем, а потому однослойном вэньяне – «не спросив дороги, не спеши вперед». Однозначно разумно, но в твоем случае, Алекс, дорогу спрашивать не у кого, да и в общем-то небезопасно. Может, стоит заглянуть в университетскую библиотеку, а потом уже встретиться и с самим профессором?

Я вздрогнул, когда рядом с моей головой вдруг раздался сухой шорох. Мастер неслышно подошёл по песку – на вкрадчивых тигриных шагах не сказывался возраст – и присел рядом, положив ладонь мне на затылок. Я почувствовал, как тело невольно напряглось под этой обманчиво мягкой ладонью… Чего там скрывать, я никогда не отличался особым послушанием, а воспитание у нас в спортинтернате не отличалось особой мягкостью, следуя древнему принципу, что только из-под огненной палки выходят достойные люди. Что ж, может, оно и так… а, может, и нет… как теперь узнаешь? Но тело об этом помнило, даже спустя столько лет, и я снова зябко поежился.

Я молча смотрел на побелевшие от злости скулы отца и думал о том, что бледнеть от ярости – пожалуй, единственное качество, которое я унаследовал от него. Ну, если не брать в расчет пронзительно-дерзкие изумрудно-котовьи глаза. («Человека с такими глазами невозможно жалеть, – однажды сказала мне Аля. – Чаще всего в него просто хочется метнуть тапком…»). Всё остальное у меня было от мамы, ну или само по себе… по крайней мере, мне так нравилось думать.

– Знаешь, Алексей, я даже благодарен вашему учителю за то, что он держал тебя в ежовых рукавицах. С тобою иначе нельзя. Ты не умеешь ценить хорошего отношения, – отец раздраженно мерил шагами просторный, безупречный в своей роскошно-краснодеревной антикварности кабинет. – Я уже пожалел о том, что привез тебя в Россию. И чувствую, что пожалею об этом ещё не раз. Всё больше склоняюсь к мысли о том, что уж лучше бы журналюги раскопали всю эту грязь…

Почему "грязь"?

– … про внебрачного, брошенного мною на задворках Поднебесной ребенка…