Читать книгу: «Четверги в парке»

Hilary Boyd

Thursdays In The Park

© Hilary Boyd, 2011.

© Helena Branch, дизайн обложки, 2015, 2020.

© ООО «Библос», авторизованный перевод

I

– Тебе не стоит столько пить, – прошептал Джордж, нарушая покой жаркой летней ночи, когда они возвращались домой по безлюдной улице.

– Всего три бокала, – возразила Джини. – Я же не пьяна.

Она открыла дверь и прошла на кухню. Стояла невыносимая жара, даже в половине одиннадцатого вечера. Швырнув ключи и сумочку на стол, она распахнула высокие французские окна, выходящие на террасу.

– Чертовски неловко, ты так кричишь и шумишь, когда выпьешь, – продолжал Джордж, словно она ничего не говорила. – Как будто кого-то интересует тестирование витаминов. Если бы ты не напилась, то заметила бы, как твой собеседник зевал от скуки.

Джини посмотрела на мужа, издевка в его тоне задела ее. Он был напряжен весь вечер, что ему совершенно не свойственно, и раздражителен – еще до поездки к Марии и Тони. Потом, едва они допили кофе, Джордж вскочил, сказав, что им пора, якобы рано утром у него встреча, хотя она знала, что это не так.

– Я не была пьяна, Джордж. И сейчас не пьяна. Это он меня расспрашивал, – сказала она тихо.

Джордж взял ключи, которые она кинула на стол, и повесил их на крючок в прихожей. Над каждым крючком висела подпись, выведенная аккуратным, ровным почерком Джорджа: Джордж – Д, Джини – Д, Джордж – М, Джини – М, Запасной Д, Запасной М, чтобы у каждого ключа – от дома и машины – было свое место.

– Давай пропустим по стаканчику на свежем воздухе. Слишком жарко, чтобы спать, – взглянула она на мужа, пытаясь понять, простил он ее или нет, но тот напряженно уставился в пустоту.

– Уверен, он решил, что ты с ним флиртуешь, – не унимался Джордж, пристально взглянув на жену.

– Ради всего святого! – У Джини перехватило дыхание, она отвернулась, покраснев, хотя и не чувствовала за собой вины – ее тощий, долговязый, с тусклыми зубами собеседник был, безусловно, приятным человеком, но никак не мог стать объектом вожделения. Ей стало тревожно. Она ненавидела конфликты. Воспитанная в доме приходского священника в унылом, промозглом Норфолке, она видела, как ее мать мирилась с грубыми, деспотичными выходками отца, никогда не оспаривая его права оскорблять ее. Джини всегда боялась отца, но надеялась, что однажды ее мать наконец-то «взорвется», восстанет против его тирании, и клялась, что никогда никому не позволит так обращаться с собой. Мягкий, спокойный Джордж, казалось, не имел ничего общего с ее отцом.

Джордж поднял брови.

– Ты покраснела.

Джини глубоко вдохнула.

– Давай по бокалу «Арманьяка» и посидим на веранде, остынем, – произнесла она, ненавидя себя за свой вкрадчивый тон. – Ты же видел его, – добавила она неуверенно, направляясь к террасе. Тревога неприятно сжимала ей сердце, и Джини почувствовала усталость.

– Лучше я пойду наверх, – сказал он, но не двинулся с места; просто стоял посреди кухни, долговязый, неуклюжий и печальный. Мысленно он был далеко; конечно, нелепая ссора из-за ужина была забыта.

– Джордж, что случилось? Что с тобой? – она подошла к нему и заглянула в лицо. Ее поразило безмерное отчаяние в его карих глазах, которого она никогда раньше не замечала. – Джордж?

Секунду он смотрел на нее, замерев. Он хотел что-то сказать, но внезапно отвернулся.

– Что-то случилось сегодня?

– Все хорошо… хорошо, – перебил он ее. – Ничего не случилось. Что могло случиться? Она видела, как в смятении его лицо исказилось, словно пытаясь изобразить спокойствие. Джордж направился к лестнице.

– Идешь? – буркнул он.

* * *

В спальне было душно, хотя окна весь день оставались открытыми настежь. Джини опустилась на кровать, Джордж подошел к ней, коснулся пальцем ее щеки, губ и медленно повел рукой вниз, едва сдерживая желание. Она не хотела его, но в его ласках было что-то столь решительное и упрямое, чему сложно было противостоять. Нельзя сказать, что они занимались любовью; это вообще не имело ничего общего с ней; на месте Джини мог быть кто угодно. У нее даже появилось странное чувство, что оба они не здесь – обнаженные на жаркой, влажной простыне. Это походило на удаленное занятие, механическое, анонимное упражнение.

Внезапно, не произнося ни слова, Джордж отскочил, прижавшись к деревянному изголовью кровати, будто по простыне прополз скорпион.

Джини прищурилась в темноте.

– В чем дело, что случилось?

Ее муж молча спрыгнул с кровати и включил ночник. Он стоял голый, обхватив себя руками, и смотрел на жену. Она с трудом сдержала отвращение, увидев его карие глаза такими холодными, пустыми.

– Я… не могу…, – он говорил медленно, осторожно, словно тщательно подбирая каждое слово.

Джини потянулась к нему, но он выставил руку, будто защищаясь, хотя она едва сдвинулась с места. Другой рукой он подобрал свои темно-синие пижамные штаны и прижал их к себе, как щит.

– Я не понимаю, Джордж. Что ты хочешь сказать? – едва дыша, Джини приподнялась и взглянула ему прямо в глаза.

Джордж не отвечал, просто стоял.

– Я хочу сказать…, – заговорил он, словно терпящий кораблекрушение, но отказывающийся от помощи. – Я так больше не могу.

– Чего ты не можешь, Джордж?

Он отвернулся, взял очки с ночного столика и направился к двери.

Джини вскочила и бросилась за ним.

– Куда ты, Джордж? Ты не можешь вот так бросить меня. Дело во мне? Пожалуйста, скажи…

Но Джордж оттолкнул ее, даже не взглянув.

– Посплю в гостевой.

«Я так больше не могу». Его слова не давали ей покоя, пока она лежала одна на смятой постели, потрясенная и растерянная. Они прожили вместе двадцать два года, и их жизнь всегда была размеренной, даже немного скучной. Они никогда не спорили, Джини всегда мирилась с совершенно безвредным желанием Джорджа контролировать ее. А сегодня у нее было такое чувство, словно незаметно для самой себя она оказалась на вершине вулкана, который вдруг неожиданно решил взорваться. Что нашло на ее мужа?

* * *

Утром Джордж вел себя так, словно ничего не случилось. Она в ночнушке спустилась в залитую солнцем кухню и увидела, как он расставляет стаканы и тарелки, баночку с джемом, масленку с крышкой в виде коровы, как и всегда.

– Что произошло ночью? – спросила измученная Джини, тяжело опускаясь на стул.

Он удивленно взглянул на нее, продолжая наполнять водой чайник из нержавейки.

– Ничего. Просто я устал.

– И все? – изумилась она. – Больше тебе нечего сказать?

Не выпуская из рук чайник, он недоуменно посмотрел на нее.

– Только, пожалуйста, не драматизируй, как обычно, Джини. У меня столько работы. Я же сказал, что устал.

Он поставил чайник на подставку и аккуратно нажал кнопку, пригладив бордовый галстук на безупречно белой рубашке и заправив его кончик в полосатые брюки на красных подтяжках.

Джини молчала. Может, ей все это показалось.

– Джордж, ты сбежал от меня ночью, будто у меня неожиданно выросло десять голов. Тут не нужно ничего драматизировать.

Джордж обошел вокруг стола за ее спиной, и когда он мимоходом поцеловал ее в голову, она уловила легкий запах пены для бритья, которую она купила ему на Рождество.

– Не хочу говорить об этом, – он открыл холодильник. – Сок? Я сварю тебе яйцо.

* * *

С тех пор Джордж не возвращался на супружеское ложе, где сейчас, десять лет спустя, лежала Джини, прислушиваясь к уверенным шагам мужа у нее над головой. Было не больше половины шестого утра, но Джордж уже опаздывал. Она мысленно проследила его привычный путь до ванной, услышала, как он пустил воду, как вода потекла по трубам, потом он зашагал по спальне, выбирая одежду. За тридцать два года брака его распорядок дня ни разу не менялся, но после той ужасной ночи она уже не могла участвовать в этом действе. Она и сегодня не понимала, почему он поступил так. Сначала она почти каждый день умоляла его объяснить. Если он боится потерпеть неудачу, с этим страхом можно справиться. Если это она сделала что-то не так, пусть скажет. «Пожалуйста, вернись в нашу постель, Джордж, пожалуйста» – она упрашивала, уговаривала, унижалась, чтобы вернуть все, как было.

Та ночь разверзла между ними гигантскую пропасть, отзывалась болью на повседневном общении, однако Джордж не проронил ни слова и категорически отказывался касаться этой темы – не было никакой причины, она ни при чем, и он не может говорить об этом. Джини так устала от постоянного напряжения, что в какой-то момент просто сдалась и никому ничего не сказала, даже своей лучшей подруге Рите, потому что, как это ни странно, ей было стыдно. Конечно, несмотря на заверения Джорджа в обратном, все дело, наверняка, в ее недостаточной сексуальности.

Терзаясь сомнениями, Джини больше ни разу не попыталась «совратить» его. Лишь однажды, примерно год спустя, когда оба много выпили, он пошел за Джини в спальню, которая теперь принадлежала только ей, и они, пьяные, принялись возиться на кровати прямо в одежде. Но почти сразу же, даже несмотря на туман в голове, она почувствовала мучительную нерешительность в ласках своего мужа. Его рука дрожала, едва касаясь ее кожи, а тело отстранялось от нее, даже когда он целовал ее в губы. А потом, как и раньше, заслонка опустилась, и он оттолкнул ее, словно она порочная соблазнительница, быстро и молча слез с кровати и вышел вон.

Их брак выдержал это. Она привыкла, хотя и не сразу: медленно и мучительно чувства угасали, а гнев Джини на молчание мужа – которое раздражало больше, чем случившееся, – стал сдержанным, оправданным, неизбежной жертвой ради сохранения брака. Жертвенность играла важнейшую роль в ее детские годы: «Христос умер, чтобы мы жили. Помните это и благодарите. Аминь». – любимая молитва ее отца. Фанатично набожный, преподобный Дикенсон строил свою жизнь на суровом и безрадостном долге, требуя того же от семьи, которая безмолвно ожидала, когда он провозгласит свою непреклонную волю.

Вскоре после этого Джордж купил ей помещение под магазин, вероятно, в качестве некоей абсурдной компенсации, и она с головой ушла в бизнес, полная энергии и энтузиазма. И добилась успеха. Магазин экологически чистых продуктов «Pomegranate» располагался на полпути к Хайгейт-Хилл. Там продавались обычные витамины, лечебные травы, текстиль, а также натуральные овощи, сыры, свежие соки и фруктовые коктейли, вкусный цельнозерновой хлеб и гастрономические продукты. Со временем у Джини появились постоянные клиенты, даже такие, которые приезжали к ней издалека, кроме того, ее сэндвичи продавались по дороге в Хемпстед-Хит, где обычно устраивали пикники.

* * *

Она, наверное, задремала, ее разбудил голос: «Доброе утро». Джордж аккуратно поставил кружку горячего чая на ночной столик.

– Какой чудесный день, – он раздвинул тяжелые занавеси, и весеннее солнце залило комнату, потом подошел к Джини, улыбаясь. Его седые волосы были тщательно уложены, очки в черепашьей оправе перекосились, как всегда, – одна дужка была выше другой, так им показалось много лет назад, хотя внешне это было незаметно, – отчего он казался таким ранимым и беззащитным.

– Какие планы на сегодня?

Она зевнула.

– Собеседование с новой работницей в магазине. Йола уже не доверяет себе, после последней неудачи. Потом встреча с новым поставщиком обедов для вегетарианцев; потом предстоит найти недорогой прилавок для охлажденных продуктов – наш старый, который стоит возле окна, долго не протянет. А потом Элли.

Они оба улыбнулись, подумав о внучке.

– А ты чем займешься?

Джордж направился к двери своей обычной неуклюжей походкой.

– У меня дел не так много, как у тебя, старушка. Гольф после обеда. Обними за меня нашу очаровательную девчушку.

Он хотел казаться веселым, но она заметила – с тех пор, как пять лет назад страховая компания, где он работал еще с самого детства, «предложила» ему пораньше выйти на пенсию, – желание казаться занятым. Лишь однажды Джордж намекнул на это через несколько месяцев после ухода с работы: он ощущал себя «запчастью», так он это называл. Но между ними кое-что изменилось. Сначала она чувствовала себя почти что виноватой, с воодушевлением отправляясь каждый день на работу и оставляя его одного, когда единственным его развлечением был гольф. Однако он взял себя в руки, вернулся к старому хобби, которым увлекался еще в юношестве, – покупал старые часы, разбирал их и чинил, и вскоре они наводнили весь дом: отовсюду доносилось тиканье, в основном вразнобой, будто полки и комоды ожили. Только в спальне Джини было тихо. Но она чувствовала, что навязчивый характер ее мужа, сдерживаемый благодаря ее успешной карьере, постепенно берет верх. А вместе с ним и раздражающее желание контролировать ее. Это всегда стояло между ними, но с недавних пор повода для шуток не осталось.

II

Когда после обеда Джини завернула за угол и вышла на улицу, где жила ее дочь Шанти, настроение у нее заметно ухудшилось. Если бы Шанти оказалась дома, все было бы замечательно: Джини и ее зять Алекс знали, как вести себя при других. Но Шанти наверняка на студии, она редактор документальных фильмов на Канале 4 – и работает двадцать пять часов в сутки. Когда они с Алексом оставались одни, их отношения больше напоминали «холодную войну».

Она поднялась по ступенькам викторианского дома с террасой, отодвинув пустой зеленый контейнер, который мусорщики бросили прямо на дорожке.

«Джин. Заходите», – ее зять изобразил вялую улыбку и подвинулся, чтобы дать ей пройти.

«Интересно, это обязательно, чтобы художники так плохо пахли?» – подумала Джини, задержав дыхание, чтобы не чувствовать спертый запах пота, исходящий от измазанной краской футболки Алекса. И в сотый раз: «Что Шанти в нем нашла?». Она понимала, что когда-то он был красавчиком: большие голубые глаза и черные как смоль кудри, и, без всякого сомнения, он умел быть обаятельным, когда хотел. Но она считала его эгоистом, вздорным и раздражительным, словно весь мир у него в долгу. Ему было уже около сорока, внешность, которой он пользовался с большой выгодой для себя, изменилась, хотя он до сих пор вел себя так, как будто все осталось по-прежнему.

Джини забыла о своем зяте, как только в комнату вбежала ее двухлетняя внучка с улыбкой до ушей и огромными блестящими карими глазами; она протянула к ней ручки: «Джин, Джин…».

Джини взяла девочку на руки и крепко обняла ее, прижавшись носом к нежной, душистой коже ребенка.

– Как дела, Алекс?

Алекс пожал худощавыми плечами.

– Никогда не мечтал возиться с ребенком.

Джини сдержалась; она не могла позволить себе вспылить, особенно при Элли.

– Когда же выставка? Скоро, да? – спросила она весело.

У нее и в мыслях не было уколоть его; она просто поддерживала беседу, но его язвительная улыбка говорила о том, что он принял это как оскорбление.

– Я отложил ее.

Джини отвернулась и стала собирать куртку и обувь Элли.

– О… какая жалость, – произнесла она мягко. – Идем, – позвала она Элли, – возьмем твою куртку и пойдем в парк кормить уточек.

– Нет смысла делать что-то из-под палки. Когда будет готово, тогда и будет готово. Мне нужно время.

Он стоял, прислонившись к камину в гостиной, и разглагольствовал так, будто развлекал гостей на вечеринке. В комнате с покрытым выцветшей циновкой паркетом было мало мебели: большой коричневый кожаный диван, стильное бледно-оранжевое конрановское кресло с деревянными подлокотниками и табуретка с мягким сиденьем. Был здесь и гигантский телевизор с плоским экраном.

Джини знала, что отчасти это стилистическое решение, главным украшением интерьера служили картины – разноцветные и в основном абстрактные, а также модное прямоугольное зеркало над камином. Они, очевидно, решили, что пока Элли маленькая, бессмысленно покупать то, что может упасть, разбиться или причинить вред ребенку.

Джини кипела от возмущения: «Время? Ему нужно время?». Этот высокомерный, слащавый бездельник, пользующийся любовью Шанти, которая кормит, одевает его, платит за дом, ни разу еще не выложил даже пенни и к тому же вечно недоволен своей красавицей-дочкой, и он еще имеет наглость жаловаться на «время»! Более того, его картины казались ей всего лишь абстрактной ерундой, подражанием Ходжкину.

– Мы вернемся к пяти, – попыталась улыбнуться Джини, но почувствовала, что гнев пылает на ее лице, как неоновая вывеска.

– Конечно… когда хотите… увидимся, дорогая, – Алекс наклонился поцеловать дочь в макушку, избегая взгляда своей тещи.

* * *

«Много, много птичек запекли в пирог: семьдесят синичек, сорок семь сорок», – пела Джини внучке, пока они шли к парку. Она сознавала, что вела себя, как ребенок, но не могла забыть, как Шанти на восьмом месяце беременности, упала без чувств в родительской кухне, сжимая в руках чудовищную записку от Алекса:

«Мне это не подходит,

Я не готов стать отцом, я еще столького хочу достичь.

Пожалуйста, прости меня.

Я люблю тебя, но это ужасная ошибка.

Алекс».

Никаких терзаний, спешки, что, по мнению Джини, лишь усугубляло оскорбление. Нет, послание было написано четко, аккуратно, витиеватым почерком – черным на кремовой бумаге, поэтому больше напоминало приглашение на вечеринку.

Шанти буквально задыхалась, и пока вызванная Джорджем скорая мчалась к реанимации, роды уже начались. Значит, этот человек, которого она должна была принять, и даже полюбить, – подверг опасности жизнь своей дочери и дочери Джини из-за собственного эгоизма.

Но Элли все изменила. Девочка провела сорок восемь часов в инкубаторе, пока у нее не стабилизировалось дыхание, но она никогда не была слабенькой. И в этом нет заслуги Алекса.

«Еще, еще, Джин», – упрашивала Элли. И Джини спела еще раз, с умилением наблюдая, как светлые кудряшки Элли подпрыгивают в такт песенке.

Но если Шанти решила простить его, да и Джордж – он никогда долго не размышлял о таких вещах – сумел пережить это, то Джини не смогла. Каждый раз, видя зятя, она вспоминала залитое слезами лицо своей дочери, которой несколько месяцев приходилось справляться с малышкой одной, пока Алекс не соизволил вернуться.

* * *

На детской площадке не было никого, кроме мальчика лет четырех и его отца, которые носились вокруг карусели, крутили ее изо всех сил и хохотали от всей души.

«Кач, кач, идем». Выбравшись из коляски, Элли побежала прямо к качелям. Опыт подсказывал Джини, что это может длиться часами, ее внучка впадала чуть ли не в транс, когда качалась, и всегда просила бабушку: «Выше, выше!», стоило Джини отвлечься.

Но сегодня Элли была зачарована не качелями, а мальчиком и его отцом. Ее лицо озарялось улыбкой, когда она наблюдала за их проделками. И вдруг мальчик выпустил голубой поручень карусели и помчался через всю площадку за мячиком, свернув как раз к качелям Элли. Джини услышала крик «Дилан!» и в ту же минуту рванулась к сиденью и резко остановила качели, как раз в тот момент, когда мальчик беззаботно промчался мимо них, даже не подозревая, какой опасной травмы он избежал.

«Дилан!» Джини обернулась и увидела лицо мужчины, бледное и испуганное, он подбежал к сыну и, вместо того чтобы ругать его, крепко обнял мальчика, пока тот не вывернулся, бросившись к мячику.

Мужчина встал. Его движения при таком плотном телосложении казались на удивление изящными и легкими. Джини смотрела, как он ерошит свои седеющие, коротко остриженные золотистые волосы таким движением, будто ребенок гладит любимую игрушку.

– Спасибо, – сказал он. – Огромное спасибо.

Джини, пожав плечами, улыбнулась.

– Такое часто случается.

– С Диланом такого не должно быть, никогда, – в его голосе чувствовалось чуть ли не отчаяние.

– С вашим сыном все в порядке, его даже не задело, – успокаивала она, подумав, что он, наверное, первый раз гуляет с ребенком, раз так сильно переживает.

Мужчина не сразу понял ее.

– Нет-нет, это не мой сын, это мой внук. Дилан – сын моей дочери. Вы, наверное, догадались, что я не часто гуляю с ним. На самом деле она только четыре раза позволяла мне забирать его. – Он глубоко вздохнул. – И, думаю, это был бы последний раз, если бы он ударился об качели.

– Сними, сними, Джин, – заныла Элли. Ей понравился мяч Дилана. Джини сняла ее с качелей, она побежала и, стесняясь, остановилась около большого мальчика.

– Дай малышке тоже поиграть, – попросил его дед, но Дилан не обратил на его слова никакого внимания.

– А вашей дочери сколько лет?

Джини рассмеялась.

– Один-один! Элли моя внучка, ей два с хвостиком.

Он тоже рассмеялся и замахал руками.

– Я совершенно не пытался вам льстить, честно. Просто предположил, – сказал он, смущенно отворачиваясь.

Повисла неловкая тишина, и Джини поискала глазами свою внучку, которая теперь бегала за Диланом и его мячиком, визжа от восторга каждый раз, когда он позволял ей догнать его.

– Странно все это – внуки, – сказал мужчина, глядя на мальчика. – Не думал, что это будет так важно для меня. – Он словно разговаривал сам с собой. – Но оказалось, что он мне дороже жизни.

Эти слова удивили Джини, не потому что она не верила в их искренность – или сентиментальное настроение, если на то пошло, – а потому, что такие глубоко личные переживания не доверяют совершенно незнакомому человеку.

– Понимаю, понимаю вас, – ответила она, потому что ее тоже переполняли чувства к внучке с тех первых минут, когда она держала Элли на руках в больнице, пока готовили инкубатор для этого маленького существа. Это была любовь с первого взгляда.

– Может, потому что мы еще не чувствуем себя старыми, – заметила она, улыбаясь.

Мужчина рассмеялся.

– Полностью согласен.

– Это как наркотик, – продолжала Джини. – Когда я не вижу ее несколько дней, у меня ломка начинается.

Она рассмеялась, внезапно смутившись от своей откровенности – очень по-английски. Потому что она была не из тех матерей, которые надоедают своим отпрыскам просьбами сделать их бабушками. На самом деле, когда Шанти сказала, что беременна, Джини испугалась, боясь, что это событие нарушит ее плотный график.

Дилан подбежал к деду.

– Деда, она не отстает… мешает мне бить по мячу.

Мужчина пожал плечами.

– Она еще маленькая, Дилан. Будь добрее.

Мальчик посмотрел на него, нахмурившись, и Джини подумала, какой он красивый, со своей золотистой кожей и блестящими, зелеными глазами.

– Иди, – подтолкнул его дедушка, – поиграй с ней немного. С тебя не убудет.

Дилан побрел, ревностно прижимая мячик к груди.

– Красивый ребенок.

Он кивнул с гордостью.

– Как и ваша внучка.

Верно. Элли многое унаследовала от матери – сильная, светловолосая, целеустремленная – но ее ангельские белокурые кудряшки сочетались с большими, прозрачными карими глазами Джорджа.

– Нам пора, – позвала внучку Джини, направляясь к коляске.

– Может, еще увидимся, – сказал мужчина.

– Может.

– Я вожу Дилана гулять каждый четверг. Моя дочка работает, а няня ходит на радиотерапию по четвергам – у нее был рак груди.

– Надеюсь, она поправится, – вежливо ответила Джини.

– Зато у меня есть возможность видеться с Диланом, – продолжал мужчина и вдруг осекся. – Извините, это прозвучало грубо. Я вовсе не радуюсь тому, что у нее был рак…

– Конечно же, нет, – улыбнулась она, видя его смущение.

– Что ж, до свидания, – Джини поспешила забрать внучку, чтобы избавить мужчину от неловкого положения.

III

Джини перемешала горячие макароны с томатным соусом и базиликом и выложила их в большую голубую глиняную миску. В просторной кухне было тихо, мягкими золотистыми лучами солнце освещало сад за высокими французскими окнами. Она любила ее больше всего, именно здесь они проводили почти все свободное время. Этот дом в Георгианском стиле казался Джини таким чопорным и мрачным, и хотя в комнатах с идеальными пропорциями были высокие потолки, он почему-то выглядел печальным. А вот кухня выходила на юг, и с тех пор как они сделали там большие окна с видом на террасу, она была залита светом. Джордж хотел установить плиту «Aga», когда они ремонтировали старую кухню, но Джини настояла на элегантной, современной плите «Bosh» и теплой терракотовой плитке вместо унылого линолеума. Теперь кухня стала светлой и чистой, зеркальный буфет был раскрашен в светло-голубой, как и карнизы и дверь.

Джордж казался задумчивым с тех пор, как вернулся с гольфа; он сидел молча за кухонным столом с бокалом красного вина в руке, мерно покачивая ногой в вельветовом тапке. Номер «Times» лежал перед ним на столе, но он не читал; он смотрел на жену.

– Почему ты так поздно вернулась? – спросил он.

Джини стало не по себе. «Опять», – подумала она.

– Я встречалась с новым производителем органического салата. В баре «Поттера». Я же тебе говорила.

– Ты сказала, что встреча в два. Ты же не могла провести там пять часов.

Муж буравил ее взглядом, словно хотел проникнуть ей в душу. Даже на расстоянии чувствовалось напряжение.

– Потом я вернулась в магазин. У меня были еще дела, – вздохнула она, с грохотом ставя миску с макаронами на стол.

– Ясно… и когда же ты вернулась в магазин?

– Прекрати, Джордж, пожалуйста.

Она всегда отвечала на абсурдные вопросы Джорджа, даже не задумываясь об этом, пока не вспоминала, что своими ответами лишь усугубляет его тревогу.

– Что прекратить? Я просто интересуюсь, как прошел твой день. Разве это не входит в обязанности мужа?

Он тяжело вздохнул, и Джини поняла, что допрос окончен – до поры до времени. Следует отдать ему должное – Джордж действительно старался контролировать себя, когда очередной приступ заканчивался.

– Как игра? – спросила она, кладя перед ним упаковку свежего «Пармезана», который взяла с витрины в собственном магазине. Обычно Джордж, поглощенный гольфом, развлекал ее историями о жульничествах своего партнера. Дэнни, если верить словам ее мужа, любил жульничать больше, чем играть в гольф.

Но в тот вечер Джордж только поправил очки на носу и взял сервировочную ложку, которую подала ему жена.

– Нормально. Дэнни выиграл, как всегда.

– И? – Джини посыпала свои макароны тертым сыром.

Она заметила, как муж глубоко вдохнул.

– Джини, – начал он и замолчал, потом положил руки на стол около тарелки, большими пальцами сжимая шершавую нижнюю часть стола. – Я тут подумал…

Джини нахмурилась, она ждала. Сегодня Джордж нагонял на нее тоску.

– Продолжай, – нетерпеливо попросила она молчавшего Джорджа. – Я уже волнуюсь.

– Я давно об этом думаю, и, наверное, время как раз подходящее, в следующем месяце ведь тебе будет шестьдесят.

Он снова умолк. Сердце Джини бешено колотилось. Неужели он сейчас скажет, что уходит от нее? Или последние десять лет у него есть любовница, и закат своих дней он хочет провести в ее объятиях, подумала она вдруг. Это многое объясняет. Она отмахнулась от мрачных мыслей.

– Да? – торопила она его.

– Ты помнишь, мы уже много лет собираемся подыскать загородный дом на выходные? Я подумал, и мне кажется, это неразумно – содержать два дома, когда мы с тобой только вдвоем.

Джини кивнула.

– Наверное, ты прав. Хотя, конечно, замечательно иметь такое место, куда можно было бы сбежать, но туда пришлось бы ездить каждые выходные, а по выходным я занята больше всего.

С минуту они ели молча.

– Я не совсем это имел в виду, – продолжал Джордж, отрывая маленькие кусочки хлеба и скатывая их в шарики.

Снова Джини ждала, озадаченная, пока ее муж неспешно, тщательно разжевывал макароны.

– Я имел в виду, что вместо коттеджа только на выходные нам стоит продать этот дом и переехать за город. Жить там.

– Что? – Джини остолбенела. – Продать дом? Ты серьезно?

Джордж прищурился, болтая вино в бокале и собираясь сделать большой глоток.

– Понимаю. Это серьезный шаг.

– Но этот дом принадлежал твоей семье не одно поколение!

– Причем тут это? – искренне удивился он.

– Куда же ты хочешь переехать? – Джини не знала, с чего начать, все это было как гром среди ясного неба. Джордж жил в этом нелепом, огромном доме на Хайгейт, когда они познакомились в семидесятые. Тогда он обитал на диване в комнате, которую называл утренней, среди книг и личных вещей своего больного дядюшки Рэймонда и понятия не имел, за что хвататься. Именно Джини взяла дело в свои руки, запрятала тяжеловесную викторианскую мебель на мансарду и оформила все в современном стиле – с яркими цветами и новомодными тканями. Она всегда считала, что Джорджу нравится тут жить, в отличие от нее.

– А как же магазин, я не могу его бросить, – продолжала Джини, все еще ошарашенная заявлением мужа.

– Ты ведь выйдешь на пенсию, когда тебе будет шестьдесят, да? Немного осталось, – ухмыльнулся он.

– На пенсию?

– Джини, через месяц тебе будет шестьдесят. Люди уходят на пенсию в этом возрасте, по крайней мере, женщины. Ты часто говорила, что магазин – сущий кошмар, что ты устаешь. Я уже давно на пенсии, – заметил он рассудительно.

Джини встала и принялась ходить взад-вперед, позабыв об ужине.

– Ради всего святого, Джордж. Шестьдесят – это еще не старость в наши дни. К тому же только я должна решать, когда уходить, а не ты, – сверкнула она на него глазами.

– Я еще ничего не решил, успокойся, старушка, – покачал головой Джордж в замешательстве. – Я думал, тебе это понравится. Мы ведь только обсуждаем. Ты всегда говорила, что любишь бывать за городом.

– Хватит называть меня «старушкой». Ты ведь знаешь, я терпеть этого не могу, – она готова была сорваться. – Да, я люблю проводить за городом выходные, посидеть с книжкой, погулять. Но жить там я не хочу. Да и где? – спросила она снова.

Джордж вздохнул.

– В Дорсете, например, на побережье, может быть, на Лайм-Вэй. Там красиво.

Джини уставилась на него.

– Так ты все уже обдумал, да?

Муж кивнул.

– Я хочу уехать из Лондона, Джини – нам здесь незачем оставаться. Там мы начнем все сначала – ты и я.

– Тебе было до смерти скучно, когда ты рос там, – напомнила Джини, будто и не слышала его слов. Она уже давно подозревала, что ему не нравится то, что она занимается бизнесом. Он никогда не говорил этого прямо, но намеков хватало.

– Да, но тогда я был подростком. Теперь все изменилось, как ты понимаешь. В нашем возрасте мы хотим от жизни уже совсем другого.

– Ты – может быть. А я нет, – возразила Джини. – А как же наши друзья, гольф? А как же Элли?

Она надеялась, что имя их внучки станет козырной картой, которая положит конец этому безумию.

– Элли сможет приезжать в гости, на выходные и каникулы. Ей там понравится, ей будет полезно выезжать из Лондона. А друзей мы новых заведем. В Дорсете есть даже поле для гольфа, представляешь, – Джордж ухмыльнулся. – Послушай, Джини, ты просто подумай, это все, о чем я прошу. Это же смешно – два старика, скучающие в этом огромном доме, а с тех пор как ушла миссис Миллер, здесь даже чисто уже не бывает. Мы могли бы тратить деньги с большей пользой.

– Деньги тут ни при чем, ты сам это прекрасно понимаешь. С уборкой проблемы, но их легко решить. У Йолы есть подруга, которая готова приходить к нам пару раз в неделю. Просто надо это организовать.

Он посмотрел на нее снисходительно, будто ее слова не имели никакого значения.

– Я мечтаю уехать отсюда, старушка.

Он говорил тихо, своим привычным обманчиво мягким тоном, но Джини с ужасом поняла, что вопрос решен.

– Я сказала, перестань так меня называть. Мы не старые, – пробормотала она чуть слышно. – Правда, Джордж, мы совсем еще не старые. Мы среднего возраста.

На этом обсуждение закончилось, но Джини провела бессонную ночь. Джордж всегда получал то, чего хотел. Этот дом принадлежал ему, и, если он решит продать его, она не сможет воспрепятствовать. В таких вопросах он был старомоден. Хотя она была деловой женщиной, владелицей успешного магазина натуральных продуктов, именно Джордж занимался всеми финансово-хозяйственными вопросами в их жизни. Он решал, куда вложить деньги, когда делать ремонт или расширять сад, покупать новую машину и, конечно, он оплачивал все счета. Она прекрасно могла бы сделать это сама, но он даже не думал поинтересоваться ее мнением. Неужели он действительно продаст дом без ее согласия, думала она, когда лучи восходящего солнца озарили небо и, как обычно, послышались осторожные шаги наверху.

* * *

Шанти открыла дверь родителям: «Тс… Элли еще спит, она весь день капризничала. Мы в саду».

На цыпочках они прошли через дом на террасу, оформленную в бледных тонах согласно последней моде. Пасхальный обед на восемь человек был накрыт на кованом железном столе – белая скатерть, протертые до блеска фужеры и начищенные серебряные приборы изящно сияли в лучах апрельского солнца. Погода стояла на удивление теплая. Джини пожалела, что не взяла с собой солнечные очки.

– Привет, Алекс, – Джордж подошел, чтобы пожать руку зятю. Алекс сегодня постарался. Привычная потрепанная футболка уступила место мятой голубой рубашке, и от него, к радости Джини, пахло мылом, а не краской и застарелым потом.

– Мы ждем кого-то еще? – спросила Джини, указывая на стол.

– Мой старый школьный приятель, Марк, с женой и детьми. Ничего, что будут не только наши семьи? – настороженно спросил Алекс, будто ждал, что Джини возразит.

– Прекрасно. Мы ведь с ними еще не знакомы?

Шанти вынесла на террасу поднос с бокалами и бутылкой шампанского.

– Вряд ли, – сказала она, ставя поднос на стол. – Они прожили в Гонконге пять лет. Марк прилично заработал, и недавно они купили участок в Дорсете.

Джини бросила взгляд на Джорджа, ей вдруг показалось, что ее заманили в ловушку. Шанти прятала глаза. Алекс победоносно улыбался.

– Замечательно.

Она не собиралась глотать наживку, но Алекс не мог удержаться.

– Мы подумали, вам будет полезно завести друзей среди жителей юго-западных графств.

Джини взяла бокал шампанского и направилась к шезлонгу, стоявшему в тени вишневого дерева. Это несправедливо, подумала она.

– Просто замечательно, – повторила Джини, но напряжение сгущалось, словно грозовая туча.

Дочь присела на корточки перед ней.

– Мама, Алекс просто дразнит тебя. Мы пригласили Марка и Рейчел, потому что не виделись с ними с тех пор, как они вернулись, а не потому, что папа хочет переехать.

Джини улыбнулась, но на душе у нее было скверно.

– Не будем сейчас об этом, но почему ты так против? Элли бы понравилось… свежий воздух и простор. Ты бы видела ее чаще, чем сейчас, если бы бросила магазин…

– Если Элли нужен свежий воздух, почему бы тебе с Алексом не переехать в этот чертов Дорсет? – отрезала она.

Шанти проявила терпение.

– Не злись, мама, ты же знаешь, я не смогу быть выпускающим редактором из Дорсета, а мне надо работать.

Джини прикусила язык, чтобы не бросить оскорбительное замечание своему никчемному зятю.

– Мне тоже надо работать, – возразила она.

– Знаешь, у тебя нет такой необходимости.

– Финансово – нет, конечно же, нет. Но это важно для меня, я должна работать ради себя самой. – Нелепые слезы выступили у нее на глазах. – Твой отец уже списал нас со счетов, Шанти. Я не старуха; я, конечно, уже не девочка, но в этой старой калоше еще кипит жизнь.

Шанти улыбнулась.

– Конечно, мам, – согласилась она не совсем уверенно. – Ты выглядишь намного моложе своего возраста. Но переезд за город – это же не смерть. Тысячи людей живут там счастливо, понимаешь.

– Да, да, а еще там поле для гольфа.

Шанти не поняла.

– Мы думали, ты обрадуешься, что не придется так много работать.

В дверь позвонили, и Джини услышала плач Элли из спальни на втором этаже.

– Я пойду к ней.

Она поднялась с шезлонга и отправилась за внучкой.

* * *

Магазин внезапно приобрел совершенно особое значение для Джини. Открывая его во вторник после Пасхи, она с любовью смотрела на коробки с пшеницей и шпинатом, стоявшие за дверью, на неизбежную лужу воды под витриной для охлажденных продуктов, помидоры «черри», которые за ночь успели подгнить, и думала о сроках годности, которые нужно без конца проверять. А когда приехала Йола и сказала, что новая девушка уволилась, не успев приступить к работе, Джини и глазом не моргнула. Да, управлять магазином тяжело, но ей это нравилось. Это ее дело, к тому же очень успешное.

В тот день, на Пасху, она не хотела говорить с Джорджем. Обед прошел замечательно: баранина получилась нежно-розовой, пудинг произвел фурор, друг Алекса и его жена оказались на удивление обаятельными, учитывая их дружбу с ее зятем. А сам Алекс был не таким раздражительным и грубым в их присутствии. Но Джини просто соблюдала приличия. Никто этого не заметил, кроме ее излишне проницательного зятя, но это одна из немногих привилегий зрелого возраста: способность притворяться.

Во вторник было много дел. Все вернулись после Пасхальных каникул, и до самого вечера у них с Йолой не было свободной минутки. Но пока она, улыбаясь, болтала с клиентами, заставляла полки, оформляла доставку, ее преследовала нависшая над ней тень, словно полузабытый сон.

Поэтому с огромной радостью она прочитала сообщение от своей подруги Риты: «Корт наш в пять вечера сегодня. Приезжай, а то пожалеешь. Р.».

* * *

Рита, высокая афро-американка атлетического телосложения, ждала ее на корте в Ватерлоо-парке. Небо затянули облака, поднялся холодный апрельский ветерок, но Рита разделась, чтобы продемонстрировать как всегда безупречное платье для тенниса и ослепительно-белые кроссовки. Джини, напротив, надела серые спортивные брюки и черную футболку. Силы у них были равны, так что еженедельная игра всегда превращалась в схватку не на жизнь, а на смерть. Рита, со своими длинными руками и убийственно хорошей подачей, превосходила в силе, но двигалась медленнее. Джини носилась по корту как молния, придумывала новые тактики, и ее удары были точнее. На протяжении многих лет ни одна из них не могла похвастаться безоговорочным преимуществом, поэтому каждая победа была особенно радостна и дорога.

Но сегодня Джини то и дело спотыкалась и чувствовала себя неуклюжей, будто кто-то сковал ей ноги.

– Бог ты мой! – крикнула Рита, выиграв первый сет. – Проснитесь, миссис Л., а то у меня такое чувство, будто я сама с собой играю.

Джини помахала ракеткой, извиняясь.

– Прости, прости, никак не сосредоточусь.

Второй сет прошел не лучше. Они собрали свои вещи раньше времени и уселись на свою любимую скамейку, откуда открывался вид на город вдали. Солнце садилось, окутывая парк нежаркими мягкими лучами.

– Рассказывай, – потребовала Рита.

– Помнишь, мы хотели подыскать домик на выходные?

Рита кивнула.

– Так вот, Джорджу взбрело в голову, что этого недостаточно. Он хочет продать все и вообще уехать из Лондона. Он настроен крайне решительно, да еще вовлек в это всю семью. Шанти стала донимать меня на Пасху. И Алекс. Они думают, вопрос уже решен: «Продай магазин, ты старая, тебе не нужно работать и так далее».

– Мерзавцы! Они не вправе указывать тебе, как жить. – фыркнула Рита и пристально посмотрела на подругу. – Ты ведь не поддашься, да?

– Они даже Элли использовали: сказали, ей будут полезны свежий воздух и простор, – покачала головой Джини.

– Смешно. Дети тут совсем ни при чем. Джордж не продаст дом без твоего согласия.

Муж Риты, Билл, всегда делал то, что она говорила, даже глазом не моргнув.

– Да и что он может? – продолжала Рита. – Потащит тебя в какую-то грязную пещеру за волосы?

– Может, ты бы уважала его больше, если бы он так поступил! – рассмеялась Джини.

Она знала, что Рита не против Джорджа, он даже нравится ей, но она никогда не понимала, почему Джини так часто уступает ему.

– Нет, серьезно, дорогая, что он сказал?

Джини вздохнула.

– Дело не в том, что он сказал о переезде, а в его отношении ко мне, к нам. Он действительно считает, что мы старые. Он так и сказал: «Теперь, когда мы состарились…, ты же не хочешь вечно возиться с этим магазином?». Уверена, ему не нравится, что я работаю. Он полагает, что как только я образумлюсь и уволюсь, мы с ним укатим в лучах заходящего солнца и будем жить счастливо до конца наших дней. Старички.

– С ума сойти, – рассмеялась Рита.

– Было бы не так плохо, если бы только он мучил меня, но когда родная дочь пытается избавиться от тебя, то начинаешь верить, что оба они правы, – взглянула она на обеспокоенное лицо подруги. – Я не чувствую себя старой, Рита. Я полна сил и жажды жизни. Конечно, я устаю быстрее, чем раньше, и, может, забываю больше, но мне кажется, что это не причина, потому что на самом деле на протяжении всей своей жизни я периодически уставала и что-то забывала.

Рита схватила ее за руку:

– Посмотри на меня, – приказала она. – Ты, Джини Лосан, не старая. Ты среднего возраста – что, возможно, хуже, если задуматься, – но даже если подключить все свое воображение, старой тебя не назовешь. Это просто невозможно! Я же твоя ровесница.

Джини сжала ее руку.

– Посмотри на себя. Ты же красавица. Никто бы не догадался, что ты почти пенсионерка.

Они обе рассмеялись.

– Большое спасибо.

– Но я серьезно. Тебе легко дашь сорок восемь.

– И что же мне делать?

– Дело ведь не в возрасте и не в переезде за город, правда? – На мгновение взгляд Риты задержался на лице подруги, и Джини поняла, что сейчас последует. – Пойдем, я замерзла.

Рите редко бывало тепло в этом «унылом климате».

– Только не начинай, – ответила Джини раздраженно.

– Что ж, дорогая, придется повторить еще. Прошлый раз ты меня не услышала. Почему? Почему ты позволяешь этому человеку контролировать себя? Ты сильная, умная женщина, Джини. Проснись. Они же ничтожества, эти людишки.

– Какие людишки, о ком это ты?

– О таких, как Джордж, – совершенно бесцеремонно продолжала ее подруга, пока они шли через парк. – Пассивно-агрессивных, навязчивых, любящих контролировать. Посмотреть на Джорджа, так можно подумать, он тише воды, ниже травы. Обаятельный, вежливый, тихий, не лишен чувства юмора.

Джини подумала, что это идеальный портрет Джорджа.

– Но, Джини, он… ну, выражаясь прилично, у него проблемы. Он слишком умен, чтобы показывать характер в моем присутствии, но иногда он выдает себя. Помнишь, на той неделе, когда он запретил тебе пить и чуть ли не силой уволок с вечеринки еще до того, как принесли пудинг?

Джини кивнула.

– Ты не хотела уходить, мы с Биллом заметили это, но ты позволила ему издеваться над собой. – В голосе Риты ясно чувствовалось раздражение. – Почему?

– Потому что… потому что он так волнуется.

– Волнуется? – Рита еле сдерживала возмущение. – Ты унижаешься перед ним, потому что он волнуется? Это же смешно. Из-за чего же он волнуется?

Джини покачала головой. Они дошли до верхнего конца Хайгейт-Хилл. Здесь их пути расходились, Рита шла домой, на одну из зеленых улочек напротив Кенвуда, а Джини – к себе, в дальний конец Понд-Сквера. Они обе остановились на углу, возле автобусной остановки.

– Не знаю. Это же Джордж. Он не всегда был таким.

Ей до смерти захотелось, наконец-то, рассказать подруге о той ночи, когда Джордж отверг ее, когда все безвозвратно изменилось для них обоих. Но она не хотела, чтобы Рита еще больше презирала ее мужа. Кроме того, она не знала, как после стольких лет объяснить чудовищность того случая. Спустя столько времени она начала думать, не преувеличила ли она случившееся. Она знала, что пары часто перестают заниматься сексом и спят в отдельных спальнях; они так давно в браке. Однако она знала, что в тот день с Джорджем произошло что-то очень серьезное. Что-то, о чем он не мог рассказать ей, несмотря на все ее просьбы. А она и не представляла себе, что это могло быть.

– Что ж, – сказала Рита, – если он не всегда был таким, то и сейчас ему не стоит быть таким, да?

– Наверное. Но я не понимаю, почему…, – пожала плечами Джини.

Рита ждала, но Джини ничего больше не сказала.

– Слушай, дорогая, важно вот что: ты не старая, ты работаешь и ты совершенно не хочешь переезжать за город. Так что все серьезно. Если тебя уволокли с вечеринки, это плохо, но не смертельно. А вот если тебя уволокут в Дорсет? За городом мерзко, не забывай: столько грязи, никакого стиля, элегантности, и фермерские магазины, где капуста, которая лежит там по полтора года, обойдется тебе вдвое дороже, чем государственный долг.

Они обе рассмеялись.

– Значит, я скажу ему, что я не старуха, что я не откажусь от магазина и точно не перееду за город.

– Ура! – подняла руку Рита, предлагая Джини «дать пять». – Серьезно, Джини, пора уже настоять на своем.

– Он неплохой человек, Рита… Я уверена, он просто не может контролировать себя, – неуверенно произнесла Джини. Ее подруга просто закатила глаза и зашагала к круговому перекрестку, помахав ей на прощание, теннисная сумка хлопала ее по спине в такт шагам.

* * *

Вечером, когда Джини готовила на ужин салат, а Джордж все еще возился с часами, она вспомнила, что ее тетя Норма говорила о шестидесятилетнем возрасте.

Она, единственная сестра отца, которой недавно исполнилось девяносто, все еще жила счастливо, ни от кого не завися, в своем доме в Уимблдоне. Остроумная, веселая, с проницательными голубыми глазами, которые унаследовала Джини, она работала в МИ-5 во время войны, а потом сама заботилась о своих престарелых родителях. Но когда ей исполнилось шестьдесят, они оба скончались, и тетушка Норма, некогда старая дева, придерживающаяся самых строгих нравов во всей округе, начала вести богемный образ жизни, превратила свою столовую в студию и стала рисовать.

– Шестьдесят – это рай, – сказала она Джини, когда они с ней пили чай вместе. – Мир покончил с тобой, ты превращаешься в невидимку для любых намерений и целей, особенно если ты женщина. Я люблю называть это третьей жизнью. Есть детство, потом зрелый возраст с его условностями – работа, семья, ответственность – а потом, когда все решат, что все кончено, ты старуха, и пора тебя отправить на свалку, настает свобода! Наконец-то можно быть такой, какая ты есть, а не такой, какой хочет тебя видеть общество, и не такой, какой ты думаешь, что должна быть.

– Сейчас другое время, – возразила тогда Джини. – Мы ведь теперь свободны; благодаря феминизму мы можем делать все, что хотим.

Тетушка Норма мудро кивнула.

– Неужели? Ты действительно можешь делать все, что захочешь? – улыбнулась она, блеснув голубыми бусинками глаз. – Думается мне, все еще много требований… семья и так далее. – Она покачала головой. – Хотя откуда мне знать?

IV

В четверг Джини пришла в парк позже обычного. Было холодно, собирался дождь, но в парке еще оставались скучающие мамочки, ежившиеся на детской площадке со своими ребятишками, – и тот мужчина, с которым она познакомилась на прошлой неделе. Она ни разу не вспомнила о нем за это время и не очень-то обрадовалась ему. Джини любила возиться с Элли и обычно сторонилась других взрослых на площадке. Мужчина говорил по мобильному, стоя на горке, откуда Дилан съехал головой вниз, раскинув руки.

Он помахал ей и улыбнулся, быстро закончил разговор и положил телефон в карман пиджака.

– Привет, как поживаете?

– Хорошо, а вы?

Элли попросилась на качели, и на время они оказались по разные стороны площадки, зорко следя за внуками. Джини намеренно избегала его взгляда.

Дилан подружился со своим ровесником, и они носились вокруг площадки.

– Послушайте, я хотел извиниться за прошлый раз, – заговорил мужчина.

– О чем это вы?

– Я… немного волновался… болтал без умолку.

Джини рассмеялась.

– Вам не за что извиняться.

– Нет, но вы, наверное, решили, что я странный.

Она не знала, что ответить. Он не казался ей странным, но в нем было что-то беспокойное, будто он чего-то хотел от нее, а она не понимала, чего именно.

– Просто я не привык бывать на детских площадках и не знаю, как тут принято себя вести, – рассмеялся он, оправдываясь.

– Здесь нет никаких правил поведения, – уверяла она его, улыбаясь. – Только одно – что бы ни случилось, в этом виноват не ваш ребенок!

– Значит, ищем виноватых на стороне?

Джини кивнула.

– По-вашему, это цинично?

Он пожал плечами и усмехнулся.

– Лучше сказать – реалистично. Ладно, не буду вас больше отвлекать.

Она смотрела ему вслед, пока он открывал металлические ворота площадки и подходил к ограде вокруг пруда с уточками.

– Вниз, вниз, Джин, – попросила Элли, слезая с качелей. На Джини упали первые капли дождя. Она порылась на дне коляски в поисках дождевика, но его там не оказалось, только скомканная упаковка влажных салфеток, потрепанная картонная книжка Элли и сгнившая банановая кожура.

Площадка быстро опустела. Она слышала, как мужчина зовет своего внука: «Дилан! Дилан, пойдем. Сейчас хлынет», но тот не обратил никакого внимания на его крики. Усадив бурно возмущавшуюся Элли в коляску, она заспешила к воротам. Когда они поднимались на холм, небеса разверзлись. Начался не просто дождь, а настоящий ливень. Идти до дома в такую погоду пятнадцать минут было бы неразумно. Она свернула к кафе, недалеко от площадки. Элли все еще орала во все горло, протестуя против коляски, ремней и дождя.

В кафе было пусто. Джини выбрала место на улице, под навесом, чтобы Элли могла побегать, и заказала себе чай, а внучке – яблочный сок.

Пока она сидела, промокшая насквозь, с тревогой всматривалась в небеса и гадая, сколько еще продлится ливень, появился Дилан со своим дедушкой.

– Снова я, – он запыхался, пока поднимался на холм, но, видимо, снова собирался извиняться перед ней.

Джини упала духом, поняв, что застряла тут с ним до конца грозы. Дилан принялся носиться по пандусу и ступенькам, гоняясь за Элли, они хохотали, задыхаясь от быстрого бега.

– Ну и ну, – произнес мужчина, стряхивая капли с мокрого пиджака и вешая его на спинку стула напротив Джини. Заметив ее хмурый взгляд, он ехидно улыбнулся. – Теперь нам нужна только занавеска для ванной и большущий нож.

Джини не удержалась от смеха.

– Вы смотрите на меня так, как будто я маньяк-убийца. В лучшем случае – навязчивый преследователь.

– Так и есть? – предположила она и неожиданно для себя принялась рассматривать его симпатичное лицо, обнаружив вместо скользкого взгляда преследователя обаятельную искренность и осознанное, почти вышколенное спокойствие, будто он намеренно приучил себя сохранять хладнокровие.

– Не специально.

– Вы меня понимаете, – оправдывалась Джини, улыбаясь.

Послышался крик, они обернулись и увидели, что Элли лежит ничком на бетонном полу. Джини подняла ее, лицо малышки покраснело от страха, и Джини крепко обняла ее, чтобы успокоить. Дилан, взволнованный, вертелся вокруг.

– Я ничего не сделал, – пробубнил он, уставившись в пол, будто привык к обвинениям.

– Знаю, что не сделал, – улыбнулась ему Джини. – Элли еще не умеет так быстро бегать.

Дилан повеселел.

– Она же еще маленькая, – согласился он снисходительно, ведь ему уже почти четыре.

– Пойдем, – позвал он Элли, схватив ее за руку и осторожно потянув за собой, ему не терпелось вернуться к игре.

Дождь хлестал как из ведра, в воздухе чувствовалась прохлада, небо потемнело; вода стекала с навеса как с занавески в ванной, будто они остались одни в этом сыром, прохладном мире. С минуту длилось неловкое молчание.

– Может, споем? Как в кино? – усмехнулся мужчина. – В идеале нам нужна монашка с гитарой, женщина на сносях, не в меру развитый мальчишка или герой, превращающийся в зверя, но за неимением всего этого можем сами придумать что-нибудь драматичное и мрачное, чтобы убить время, пока нас не спасут.

– Что, например?

– Ну, не знаю… может…

Он задумался, выпрямился на стуле, выпятил грудь, как оперный певец, и запел трагическую песню из шестидесятых о гонщике, чья машина разбивается вдребезги, и его последние слова: «Скажите Лоре, что я люблю ее». Голос у него был низкий, но уверенный. Когда он допел, они оба прыснули от смеха.

– Старые – всегда лучше всех, – пошутила она, и они вместе повторили припев, на этот раз громко и с выражением. Тем временем дети прекратили игру и наблюдали за их представлением, широко раскрыв глаза.

– Кстати, я Рэй, – представился мужчина.

– Джини, – сказала она, и они пожали друг другу руки над деревянным столиком.

– У многих ваших друзей есть внуки?

Джини покачала головой.

– Ни у кого. У моей ближайшей подруги даже нет детей, а у остальных еще не появились внуки. У них мальчики…, наверное, им нужно больше времени.

– Значит, Элли – ребенок вашей дочери?

– Да, Шанти работает на полной ставке; девочкой в основном занимается ее муж.

– Наверное, они очень рады, что вы помогаете им.

Джини пожала плечами.

– Как знать. У меня не очень-то хорошие отношения с зятем, это долгая история.

Рэй вздохнул.

– Эх, родственники…, без них тяжело и с ними тяжело. Хотя Нэт, моя дочь, кажется, подобрела ко мне. Она даже разрешила сводить Дилана поплавать на следующей неделе.

– Что вы натворили?

– Ничего нового, я бросил ее мать. Но это же я, так что мне обязательно надо было выбрать самый плохой вариант. Я влюбился в двадцатиоднолетнюю дочь лучшей подруги своей жены… Это история с грустным концом…

Джини попыталась осмыслить сказанное.

– Сколько тогда было вашей дочери?

– Девять. И Кэрол запретила мне видеться с ней. Назвала меня педофилом, переехала в Лестер, раз сто меняла номер телефона, возвращала открытки и подарки, которые я посылал Нэт. В итоге я перестал даже пытаться, и на многие годы мы потеряли связь. – Он пригладил волосы. – Знаете, я был ужасным отцом. Я не виню Нэт.

– Почему же она связалась c вами снова?

– Из-за отца Дилана. Ронни музыкант, из Вест-Индии, он обучает детей. Он никогда не знал своего отца, и когда Нэт забеременела, он убедил ее связаться со мной – ради ребенка. – Он замолчал. – Вам, наверное, неинтересно, – добавил он чуть слышно.

Стало тихо, они посмотрели на небо и вдруг поняли, что дождь прекратился.

– Думаю, пора отвести Элли домой, а то мой зять будет волноваться, – сказала она, удивляясь тому, что ей совсем не хочется уходить.

* * *

– Иди посмотри, – взволнованно махал своей жене Джордж.

Джини отложила газету, подошла и встала за Джорджем возле его письменного стола.

– Надень очки… тебе нужно все как следует разглядеть.

Она взглянула на экран компьютера и увидела фотографию огромного дома.

– Правда, красиво? И вот, смотри…, – он кликнул мышкой по первому ряду маленьких фотографий, чтобы показать интерьер просторной гостиной, солнечные лучи заманчиво лились прямо из открытого окна, потом еще клик – и появилась кухня с ярко-красными приборами «Аgа» и видавшим виды гарнитуром «Smallbone». Джини прочитала внизу страницы информацию риэлтора: «Он огромный… пять спален и пятнадцать акров».

– Это смешно, Джордж, ты сказал, что здесь для нас слишком просторно, а этот дом не меньше.

Джордж пожал плечами.

– Да, но за городом понадобится место для всей семьи. Посмотри, какой красивый.

– Да, красивый, но этого недостаточно, чтобы купить его.

– А как тебе этот?

Процесс повторился с самого начала. Следующий дом – старый ректорий в Сомерсете принадлежал приходскому священнику.

– Здесь тоже пять спален, но мы могли бы устроить там два кабинета – для нас с тобой. И его недавно отремонтировали. Смотри, Элли наверняка понравится этот сад. Там даже речка есть.

– Она утонет, – отрезала Джини. – Послушай, Джордж, мы можем поговорить?

Джордж оторвался от экрана и развернулся на стуле к ней лицом, его глаза все еще блестели от восторга.

– Ты услышал меня, когда я сказала, что не собираюсь переезжать за город?

Джордж прищурился.

– Конечно, услышал.

– Тогда зачем все это?

– Я ищу дом, потому что уверен, – это будет правильно. И, конечно, тебе понадобится какое-то время, чтобы привыкнуть. Мы с Шанти шутили об этом в воскресенье. Тебя всегда приходится тащить силой ко всему новому, а ты брыкаешься и ворчишь. Помнишь магазин?

Джордж улыбался жене с такой любовью, которая, подумала Джини в ярости, показалась бы невероятно трогательной стороннему наблюдателю.

– По твоим словам, выходит, я младенец, – сказала она, пропустив мимо ушей намек на магазин.

Он всегда пользовался этим примером, когда хотел показать, что знает ее лучше, чем она сама. Именно Джордж десять лет назад, сразу после панического бегства из спальни, предложил купить помещение. Они пошли погулять и заметили, что магазин продается. Джини не приняла его слова всерьез. Она все еще злилась на него и подумала, что это подачка, призванная залечить ее оскорбленное эго. Но он знал, что она уже много лет мечтала открыть магазин натуральных продуктов. В итоге, поддавшись тем же упорным уговорам, к которым он прибегнул и сейчас, она согласилась. Ей было уже тошно от того, что всю жизнь она должна быть благодарна ему.

Джордж поднял брови.

– Разве нельзя сначала арендовать дом, как мы и планировали, и посмотреть, понравится он нам или нет?

Он упрямо покачал головой.

– Я не хочу дом на выходные, снимать дом – бросать деньги на ветер. Нет, я хочу уехать из Лондона.

– А если я не согласна?

– Джини, дорогая, ты согласишься. Когда увидишь, какие дома выставлены на продажу, ты только и будешь говорить, что о переезде. Что может тебе не нравиться? – Он показал на дом на экране. – Шанти согласна, что план блестящий, – добавил он между прочим.

– Это не касается Шанти, Джордж.

– Соглашайся, пожалуйста. Доверься мне. Поедем, посмотрим дома, а потом примем решение. Хорошо?

Джини сдалась. На мгновение перед глазами мелькнула ужасающая картина – она, окруженная «грязью и полным отсутствием стиля и элегантности», как выразилась Рита, не понимая, как она здесь очутилась. И Джордж, конечно.

V

– Мам, нам нужно обсудить вечеринку, осталось всего три недели.

Они сидели напротив друг друга в небольшом вымощенном плиткой заднем дворике магазина «Pomegranate» за полчаса до открытия. Джини недавно поставила четыре столика для клиентов, чтобы они могли посидеть и выпить сок или фруктовый коктейль. Она спряталась под зонтом от утреннего солнца.

– Разве мы еще не все решили?

Вся эта идея – пригласить гостей, чтобы отпраздновать ее официальное вступление в старческий возраст, – безмерно тяготила Джини. Именно Шанти уговорила ее, что будет весело.

– Да, но я уезжаю на неделю, не забудь. Все ответили?

– Сорок три по последним подсчетам, – кивнула Джини.

Ее друзья проявили неожиданный энтузиазм, это внушало тревогу.

– Еще надо подумать, как рассадить гостей, решить насчет речей, во сколько мы ужинаем, что будет играть квартет. Если что-то оставить на волю случая, это кончится катастрофой. Может, кто-нибудь из гостей на диете, ты не выясняла? Нужно предупредить организаторов.

– На диете? – не сразу поняла Джини.

– Да, мам, вегетарианцы, аллергия на глютен, орехи, понимаешь?

– Мои друзья родились еще до того, как открыли аллергию на орехи, – ответила она язвительно, пробегая глазами список гостей. – Нет, у всех еще сохранились зубы, насколько я помню. Не могу даже найти ни одного вегетарианца.

– Ладно, ладно, не начинай про мое «невротичное» поколение, – рассмеялась Шанти.

– Элли понравилось в садике?

Джини считала, что ее внучка слишком мала для садика, но Алекс настоял на этом, чтобы у него было больше свободного времени. Джини не винила свою дочь: она понимала, что Шанти боится снова его потерять.

– Она в восторге, – смягчилась Шанти. – Ей разрешили рисовать, сколько душе угодно. Мы можем теперь продолжить, мам? Мне надо еще успеть на работу, а я уже опаздываю.

* * *

В следующий четверг, когда она пришла за внучкой, ее удивило неожиданное радушие Алекса. Он искренне хотел поболтать с ней.

– Шанти сказала, праздник будет потрясающий.

– Да, наверное.

– Кажется, вы не в восторге, – улыбнулся он сочувственно и без тени обычного подтрунивания и ехидства.

– Честно говоря, я в ужасе, – подозрительно глянула на него Джини.

– Вас можно понять. Это же настоящий кошмар, – рассмеялся Алекс.

– Что, праздник?

– Нет, шестьдесят лет.

– А я-то подумала, ты хоть раз в жизни на моей стороне, – фыркнула Джини, оглядываясь в поисках Эллиных ботинок.

– Я на вашей стороне, – настаивал он, ухмыляясь. – Но надо же быть честным, разве нет?

– Не так упорно.

– Извините, извините, я не знал, что это так важно для вас. Вы выглядите замечательно для своего возраста.

Вот опять: «для своего возраста» – самая нелюбимая фраза Джини. Но ее ошеломила первая попытка зятя сделать ей комплимент.

– Спасибо.

– Понимаете, Джин, я думаю, мы с вами неудачно начали, – продолжал Алекс, пока она усаживала Элли к себе на колени и пыталась снять с нее домашние тапочки, чтобы надеть ботинки.

Джини прикусила язык и ждала, стараясь угадать, куда он клонит. Может, он ходит к психотерапевту? Или ему нужны деньги?

– Мне бы хотелось, чтобы мы помирились и стали друзьями.

В этот момент она поняла, как трудно отказываться от привычки, даже от такой глупой привычки, как ненависть к собственному зятю.

Отчасти она наслаждалась ситуацией, хотя ей было стыдно признать это, и она наслаждалась тем, что могла оправдать свое ехидство. Каждая клеточка ее организма противилась. Она испытала почти физическую боль, пытаясь улыбнуться Алексу без тени сарказма, но она постаралась.

– Дело в том…

– Я знаю, вы боитесь, что я снова предам Шанти.

Джини кивнула.

– Честно говоря, я сам этого боюсь, но я стараюсь, как могу.

– Это не совсем то, что хотелось бы услышать матери, хотя, как всегда, в твоей честности не приходится сомневаться.

Черные кудри Алекса были собраны в пучок. Так его худое, вытянутое лицо казалось моложе, беззащитнее.

– Никаких гарантий, правда? В отношениях.

Джини пришлось согласиться.

– Почему теперь?

Если бы она не заметила, как скользнул взгляд Алекса, она бы, скрепя сердце, решила вопрос в его пользу.

Он пожал плечами.

– Разве нужна причина?

– Нет… но обычно она есть.

Алекс отмахнулся.

– Как вам будет угодно. Мир?

Он протянул ей руку, и она приняла ее.

* * *

Когда Джини подошла к площадке, ей стало досадно, потому что Рэя и Дилана там не оказалось.

Элли отвергла на сегодня качели и в сотый раз забиралась на горку. Стоявший там мальчик решил перед ней выпендриться, как это обычно делают маленькие дети, и съехал с горки на спине. Конечно, Элли захотелось повторить это, но она никак не могла понять, как лучше сесть. Поэтому она встала на металлической горке, опустив голову и руки, и заревела. Джини сняла ее и обняла, но почему-то девочка никак не могла успокоиться.

– Пойдем посмотрим на новую площадку, – предложила, наконец, Джини, и Элли сразу повеселела, вскочила на ноги и побежала вверх по холму, ее кудри развевались на ветру, пока Джини с коляской торопилась за ней следом.

Она увидела их сразу же, как только они завернули за угол. Рэй взгромоздился на край деревянной «паутины», поддерживая внука, который забрался на самую высокую перекладину.

Элли завизжала от счастья, увидев Дилана, и потребовала, чтобы ей разрешили забраться к нему, но «паутина» предназначалась для детей намного старше, и Джини уже пожалела, что они пришли сюда.

– Слишком высоко, дорогая. Ты еще маленькая.

Пока внучка стояла грустная, явно размышляя, поможет ли тут истерика со слезами, Рэй снял Дилана с «паутины».

– Пойдем-ка на качели.

Стайка малышей бегала взад-вперед по новому прорезиненному покрытию около веревочных качелей, и Элли, быстро забыв о Дилане, присоединилась к ним.

Джини присела на траву, а Рэй расположился возле нее, скрестив ноги, и стал перебирать травку и упавшие сучки.

– Как дела?

Джини пожала плечами.

– Нормально. А у вас?

– Звучит не очень-то весело.

– Ну, вы понимаете.

Он посмотрел на нее зелеными глазами, точь-в-точь как у внука, – ясными, живыми и блестящими.

– Нет, – сказал он. – Расскажите.

Джини ничего не ответила.

– Теперь ваша очередь, вы же слушали мои нудные истории о неблагополучных семьях.

С минуту она молчала. Потом что-то вдруг щелкнуло в ней, словно годы сдержанности, наконец, развеяли в прах ее сопротивление.

– Вы правда хотите знать? – спросила она, с удивлением отметив вызов в своем голосе.

– Конечно.

Он казался смущенным, озадаченным, но Джини сделала глубокий вдох, полная решимости. Последние дни она была раздражительна с окружающими, на нервах, испытывая неимоверное желание снять с себя ношу. Попался, подумала она, всматриваясь в этого незнакомца, который по какой-то непостижимой причине казался ей таким привлекательным.

– Хорошо, – вздохнула она, решая, с чего начать. – Что ж… Через несколько недель мне исполнится шестьдесят, и мой муж с дочкой решили, что теперь я официально считаюсь старухой. Они хотят, чтобы я бросила свой магазин натуральных продуктов, который я так люблю и который приносит чертовски много денег, и перебралась за город. Они не понимают, почему я не прыгаю от счастья, радуясь возможности выйти на пенсию и поселиться в сонной деревушке в Сомерсете. Булочки с джемом возле камина, сад с бегониями, церковные праздники, невинные деревенские развлечения. Неужели я…?

Она вдруг с ужасом почувствовала, что ее душат слезы, а голос дрожит. Рэй смотрел на нее без тени смущения, ожидая, когда она продолжит.

– Значит, все кончено? – проговорила она сквозь слезы. – Я должна уступить? Отказаться от всего?

– А чего бы вам хотелось?

– Того, что есть сейчас. Мне нравится моя жизнь. По крайней мере, бóльшая ее часть.

– А какая часть не нравится?

Джини уставилась на него.

– Какой странный вопрос.

– Разве? – рассмеялся Рэй.

– Да. Всем что-то не нравится в своей жизни, но это не так важно, правда? Я могла бы часами рассказывать о том, что мне не нравится, – тараторила она невнятно, хотя сама не знала, почему. Этот человек выбил ее из колеи своей прямотой, так хотелось довериться ему, позабыв все опасения. – Нельзя вот так спрашивать у людей, почему они несчастны. Лучше не думать об этом.

– Простите.

Он был сбит с толку ее выпадом, и она не смогла удержаться от смеха.

– Нет, что вы, теперь моя очередь извиняться, – сказала она. – Веду себя как сумасшедшая.

Она поискала платок в кармане пальто.

– Наверняка ваш муж интересуется вашими желаниями, да? – спросил Рэй.

Он словно смотрел ей прямо в душу своими светлыми, ясными глазами. У нее снова полились слезы.

– Не надо было начинать этот разговор, – пробормотала она, позабыв о смущении.

– Я и не думал, я просто…

Он отвернулся, и с минуту они молча смотрели, как дети бегают по площадке.

– Я не чувствую себя старой, правда не чувствую, – сказала она, тщетно пытаясь сдержать слезы, но ей уже было все равно, что подумает Рэй; желание излить душу было настолько сильным, что она уже не могла остановиться. – Для меня ничего не изменилось. Я здоровая, сильная. Не могу, не могу… гнить в захолустье с человеком, которому я настолько безразлична, что он даже любовью со мной не занимается… уже десять лет.

Она ахнула, услышав собственные слова, покраснела от стыда и закрыла лицо руками, желая провалиться сквозь землю.

Рэй вздохнул.

– Нелегко, наверное, – медленно произнес он, тщательно подбирая слова.

Джини покачала головой, удивляясь самой себе.

– Слушайте, мне не верится, что я сказала это… вам…, совершенно незнакомому человеку. Мне так жаль… Так неловко.

– Вам, может быть да, но…, – засмеялся Рэй.

Зазвонил телефон, и Рэй выудил его из кармана пиджака.

– Вас спас звонок, – пробормотала она горестно.

– Привет… да… да… нет, я сегодня уже не вернусь; займусь этим в первую очередь. Спасибо за информацию, Мика… Да, пока. – Он сунул мобильный обратно в карман рубашки. – Это из клуба.

– Дедушка! Дедушка! Мне нужно в туалет… очень нужно, дедушка. – Дилан стоял перед Рэем, подпрыгивая и сжимая штанишки. Рэй вскочил.

– Пойдем…

И они побежали к кустам на краю парка, оставив Джини с таким чувством, будто она только что сошла, шатаясь, с американских горок.

После этого они мало говорили друг с другом. Джини посадила Элли в коляску, разгоряченную, раскрасневшуюся от бега, и дала ей голубую пластиковую бутылочку с водой. Дилан топал рядом с коляской, натягивая себе капюшон на голову. У ворот парка они попрощались.

Рэй задержался на секунду.

– Мне жаль, что мы не успели закончить разговор.

– Тем лучше. Пожалуйста, забудьте все, что я говорила, – попыталась улыбнуться Джини.

Он улыбнулся ей в ответ и дотронулся до ее руки, прежде чем отвернуться, – всего на мгновение, но неожиданно душевно. И ей это понравилось.

VI

Рита нагнулась, чтобы взять чехол от своей ракетки, жестяную банку с мячами и куртку, которые лежали в углу корта.

– Что с тобой, Джин Лосан? – Ее голос прозвучал сурово, но Джини хорошо знала ее. – Нельзя же позволять мне выигрывать все время. Я, конечно, чудо как хороша, но из-за тебя я стала суперзвездой!

Джини прислонилась к сетке и раскачивала свою ракетку вверх-вниз. Последние три дня она думала только о Рэе и о том, что наговорила ему.

– На скамейку?

Она подождала, пока они уселись поудобнее. Длинные вечерние тени подкрались совсем близко, а с ними – весенняя прохлада, но у них еще оставалось примерно пятнадцать минут уходящего, сероватого солнечного света.

– Итак? – уставилась Рита на подругу. – Что-то случилось, я знаю.

– Я встретила кое-кого, – тихо сказала Джини.

– Дорогая… не может быть! – Рита смотрела на нее круглыми от удивления глазами. – Что, настоящего мужчину?

Джини засмеялась.

– Ну, да, во всех отношениях он самый что ни на есть настоящий. – Она в двух словах рассказала об их трех встречах, хотя говорить было в общем-то не о чем. – Слушай, ничего не было. Я не знаю его, я даже понятия не имею, чем он занимается…, хотя он что-то говорил про клуб по телефону.

– Ночной клуб?

– Не знаю, – пожала плечами Джини.

– Ночной клуб – это не лучший вариант.

– Не лучший вариант для чего?

– Он может оказаться мерзавцем или извращенцем, – забеспокоилась Рита.

Джини сразу заняла оборонительную позицию.

– То есть ты думаешь, что он похитит меня и продаст в рабство за кругленькую сумму? Конечно же, нет, – рассмеялась она.

– А может, у него спортивный клуб или фитнес-клуб или…, – задумалась Рита.

– Не знаю. Какая разница? Я говорю тебе, ничего не выйдет. Я видела его всего два или три раза, только вот…

– Он тебе нравится?

– Рита! Нет, – фыркнула Джини. Однако, произнеся эти слова, она сразу же поняла, что это ложь. Она действительно считала его весьма привлекательным – да и как иначе? – просто она уже давно не в том возрасте, чтобы флиртовать. Она забыла, как это делается. Джини почувствовала, что краснеет под проницательным взглядом подруги.

– Не сходи с ума, я же замужем.

– Я заметила, дорогая, – кивнула Рита с пониманием.

– Нет, ты не понимаешь. Я… я сказала ему… сказала ему что-то… Господи, противно даже думать об этом. Не знаю, зачем я это сделала, – перевела дух Джини.

– Что ты сказала?

– Я сказала ему, что Джордж не занимался со мной сексом десять лет, – выпалила Джини.

Если Рита удивилась, когда Джини заговорила о Рэе, то эта новость чуть не вызвала у нее сердечный приступ.

– Что? Что? – закричала она. – Нет! Не может быть?

– Тише! – огляделась вокруг Джини на последних игроков, отдыхавших на траве.

– То есть совсем ничего? Целых десять лет? Господи, дорогая, почему ты не сказала мне?

– Я надеялась, все образуется, но годы шли и… так получилось.

Рита молчала.

– Не понимаю, почему я это рассказала Рэю? Я не хотела, само вырвалось. – Она ждала, что Рита скажет что-то. – Наверное, ничего страшного, – добавила она тихо. – Может, миллионы пар в мире не занимаются сексом.

– Что же случилось? Почему все прекратилось вот так неожиданно?

Джини вздохнула.

– Как это ни странно, я до сих пор не знаю. Он категорически отказывается говорить об этом. Я пыталась. Когда это случилось, я сделала все, что в моих силах, чтобы он признался, в чем дело. Но он просто замкнулся, не сказав ни слова. В конце концов, он сильно рассердился на меня, и я прекратила попытки. Но эта неизвестность сводила меня с ума.

Рита покачала головой.

– У него никогда не было особого желания, я всегда начинала первой. – С минуту Джини молчала. Они с Ритой обсуждали все аспекты жизни в мельчайших деталях, но интимную жизнь друг друга – никогда. – И случалось это редко, но обычно мне удавалось увлечь его.

– Ну, и какой он в постели?

По голосу подруги было понятно, что она знает ответ.

– Нормальный. Мне не с чем сравнивать, я никогда не занималась этим с другими. Джордж был у меня первым… и последним.

Поднимавшийся по холму работник парка звонил в колокольчик, предупреждая, что пора уходить, и Джини поняла, что солнце уже почти село. Она поежилась.

– Нам пора.

Когда они встали, Джини почувствовала сильную руку Риты на своем плече и была благодарна ей.

По дороге она продолжила рассказывать о Джордже.

– Господи! Ублюдок… бедняжка моя, это так больно, – остановилась Рита, – поворачиваясь к подруге. – Он голубой. Это единственное объяснение.

– Как он мог вдруг стать голубым? После двадцати двух лет нормального брака? Неужели все это время он притворялся?

– Трудно поверить, что ты позволила этому тянуться так долго, дорогая. Интересно, Джордж думал, что ты счастлива без секса? Я бы давно уже бросила его, – хмыкнула Рита.

– Это получилось само собой, неверное. Понимаешь, время идет незаметно. Я и подумать не могла, что это продлится так долго…, но теперь это – часть нашей жизни. Я все-таки люблю его, – упорствовала Джини, – мы прекрасно ладим как пара. Если не думать о сексе.

– И о его стремлении контролировать тебя.

– Да, и об этом тоже. Но, честно, я люблю Джорджа. Я бы никогда не бросила его, это бы разрушило его жизнь.

Джини чувствовала себя жалкой и никчемной. Она понимала, что ее подруга никогда бы не простила своему Биллу такое поведение.

Рита взглянула на нее со своей неизменной проницательностью.

– Ну да, это самая веская причина, чтобы остаться с человеком… и потворствовать его слабостям.

Джини вздрогнула от ее сарказма.

– Любовь – достаточно веская причина, – возразила она.

– А тот мужчина в парке? – сменила Рита тему. – Что он ответил, когда ты призналась ему?

– Почти ничего, бедняга, что он мог сказать?

– Джордж идиот, – глубокомысленно заметила подруга.

* * *

Ночью Джини стояла обнаженная перед зеркалом в ванной и внимательно рассматривала свое тело. Она попробовала представить, что на нее смотрит Рэй, но холодный свет лампы словно смеялся над ней. Ее фигура не смущала ее. Небольшой животик, появившийся у нее после менопаузы, сводил ее с ума, но с ним ничего не поделаешь, ее маленькая грудь стала значительно больше после гормонального сдвига, но она все еще была стройной и подтянутой. В отличие от некоторых своих подруг, она даже не думала о гормонотерапии, считая это признаком самовлюбленности при отсутствии по-настоящему мучительных «приливов». Но, может, она выглядела бы лучше, моложе, если бы принимала гормоны? Джини придирчиво рассматривала свое лицо. Морщины, конечно, не скроешь, но кожа была замечательной; сильный, немного резкий взгляд голубых глаз; темно-каштановые волосы, хотя и крашеные, блестели, изящно обрамляя лицо. Нет, проблема, видимо, в том, что исчезла ее сексуальность. Из зеркала на нее смотрела женщина, которая могла бы гордиться своей фигурой, но больше ничего не было – только фигура.

VII

Йола вздохнула с облегчением, когда Джини вошла в магазин. Возле прилавка выстроилась очередь, все шуршали покупками, но сохраняли торжественное спокойствие, будто одно только решение приехать сюда в это здоровое, экологически чистое место сделало этих людей лучше.

– Доброе утро.

Джини узнала одного из постоянных клиентов, пока открывала вторую кассу. Какое-то время они с Йолой работали молча, обслуживая клиентов, но вскоре магазин опустел, и они смогли устроить себе небольшой перерыв.

– Чаю? – Джини направилась в глубь магазина, где находилась крошечная кухня.

– Мы можем поговорить? – Йола взяла чашечку чая, но казалась взволнованной. Джини застонала про себя. Она уже давно боялась, что Йола решит вернуться в Польшу. Она знала, что жених Йолы уговаривает ее вернуться домой вместе с ним, но до сих пор ей удавалось сопротивляться. Джини щедро платила ей, по ее словам, на сто процентов больше, чем она получила бы в Польше, и Йола любила свою работу. Но ее жених не сумел прижиться здесь – он до сих пор с трудом говорил по-английски – и возмущался всем ее успехам, хотя (или потому что) именно на ее зарплату он и жил. Йола не сводила с нее глаз.

– Джин, я думаю, что-то не так с вами… с магазином.

Джини удивилась.

– Я случайно подслушала ваш разговор на прошлой неделе… вы говорили подруге, что не хотите уезжать из Лондона…, но я не понимаю, что вы имели в виду.

Она поправила свои очки в черной оправе, ее маленькое личико сморщилось от напряжения.

Джини задумалась. Что она тогда сказала? И вспомнила: она жаловалась Рите на то, что Джордж договорился посмотреть дом на следующей неделе, а ей совершенно не хочется ехать с ним.

– Вы же не уедете? Не оставите магазин?

– Нет, ни за что. Я не брошу магазин, Йола, – решительно покачала головой Джини.

Но Йола все еще сомневалась.

– Буду честна. Джордж хочет переехать за город, но у меня нет никакого желания ехать туда. Обещаю тебе, Йола, я не откажусь от магазина.

– Но ваш муж? – Йола выросла в более традиционной культуре.

– Он не заставит меня, – убеждала ее Джини, хотя на мгновение почувствовала беспокойство.

– Я рада, – кивнула Йола, улыбаясь.

– А как же Польша?

– Нет, нет… пока нет… мой жених получил работу. Он тоже рад.

* * *

– Не забудьте, что на следующей неделе мы уезжаем.

Алекс продолжал налаживать с ней дружеские отношения.

– Завидую вам. Бретань чудесна в это время года.

– Наверное, – нахмурился Алекс.

– Постарайся изобразить радость.

– У меня столько работы. В галерее сказали, что если я не закончу к сентябрю, то потеряю место, и они не смогут включить меня в график до конца следующего года.

Они стояли в прихожей, Элли тянула Джини за руку.

– Пойдем, Джин, пойдем. Ну, пойдем же, хватит болтать.

– Уже иду, дорогая. Сходи за своим зонтиком, и мы возьмем его в парк.

Ее внучка была без ума от своего новенького зонтика, зеленого, с маленькими динозавриками, который она таскала повсюду, раскрывая и складывая, независимо от погоды. Джини показалось, что Алекс хочет сказать еще что-то. Приехали, подумала она. Сейчас я узнаю, почему последнее время он такой милый.

– Гм… Джин, я хотел спросить.

Джини подняла брови, ожидая, что он скажет.

– В общем… мне нужно больше свободного времени. – Он провел рукой по своим темным кудрям, забрызганным голубой и зеленой краской, и прислонился к стене возле лестницы. – Я хотел спросить, не могли бы вы оставаться с Элли почаще до конца лета?

У Джини во рту пересохло.

– То есть каждый день?

Алекс изобразил извиняющуюся улыбку.

– Это было бы здорово. Она ходит в садик два дня в неделю до обеда, а вы и так забираете ее на один вечер, так что разница небольшая. Я понимаю, просьба серьезная, но Шанти и слышать не хочет о том, чтобы Элли все время проводила в саду, а няню мы сейчас не можем себе позволить.

– Но Алекс, у меня же магазин.

– Да, я понимаю, но разве Йола не может сама справиться? Это же временно, – пожал он плечами.

Джини не верила своим ушам.

– Вообще-то нет, не может. Она на многое способна, но совершенно не разбирается в заказах и бухгалтерии.

Джини не стала продолжать: ей не нужно было оправдываться.

Алекс отвернулся, но Джини заметила, как напряглись его скулы. Он злился.

– Я могу забирать ее еще на один вечер, если это поможет. – Несмотря на неприязнь к зятю, она все же сочувствовала ему. – Извини, Алекс, я бы рада помочь, но ведь это мой бизнес. Я не могу бросить его на три месяца.

– Но если вы переедете за город, то все равно бросите его скоро. Джордж возместит все убытки, не так ли?

– Это к делу не относится. – Подобная самонадеянность вывела ее из себя, и она повысила голос. – Кстати, для твоего сведения, я не собираюсь переезжать за город.

Элли стояла у входной двери, сжимая в руках зонтик и наблюдала за ними.

– Знаете что, забудьте, – выпалил Алекс злобно. – Извините, что спросил.

– Я бы помогла тебе, если бы могла.

– Да, конечно, – бросил он на нее свирепый взгляд, а затем нарочито отвернулся.

– Алекс, перестань. Конечно, у нас были разногласия, но я отказываю не из-за этого. Я же сказала, что буду приходить дважды в неделю.

– Как угодно…

Он протиснулся мимо нее в узкой прихожей и нагнулся, чтобы поцеловать дочку, которая терпеливо стояла возле коляски: «Хорошей прогулки, Эл». Потом он вернулся, рывком отрыл дверь, ведущую на лестницу, и, перешагивая через две ступеньки, помчался в свою студию на последнем этаже, не проронив ни слова.

Джини взяла Элли на руки и крепко обняла ее, прежде чем спустить коляску по лестнице.

– Папа злится, – сказала девочка, как будто в этом не было ничего необычного.

Джини не нашла в себе силы ответить.

* * *

Когда она увидела Рэя, то почувствовала настоящее облегчение. Враждебность Алекса потрясла ее.

– Здравствуйте, рад вас видеть.

Рэй встал со скамейки, стоявшей на деревянном настиле возле пруда. Ей показалось, что сегодня он неотразим – в голубой хлопковой рубашке и джинсах, стройный и элегантный. Она поискала глазами мальчика.

– Где же Дилан?

– Отец повез его на детский музыкальный фестиваль, который он организует.

– Но вы все-таки пришли?

– Не хочется, чтобы вы думали, будто я избегаю вас после… В тот день вы были не в настроении. Привет, Элли, – улыбнулся Рэй.

Джини вытащила Элли из коляски и принялась крошить хлеб для уточек.

– Это вредно для них, – серьезно сказал Рэй.

– Он экологически чистый, я взяла его из своего магазина.

– Дело не в составе, а в самом хлебе, – засмеялся он.

– Да? Я думала, люди кормят птиц хлебом с незапамятных времен.

Элли радостно уплетала черствый кусок ржаного хлеба, который дала ей Джини.

– Бросай, дорогая, бросай его уткам.

Ее внучка аккуратно просунула кусочек через сетку, натянутую вокруг ограждения, а остальное запихнула себе в рот.

– Так оно и есть, но все равно птицам хлеб вреден. Он забивает им кишки и причиняет боль. Ничего удивительного в этом нет. Хлеб – это же переработанный продукт.

Джини задумалась.

– Наверное… Мне ли не знать, у меня же магазин здоровых продуктов.

– Для людей ведь, а не для уток.

Они оба засмеялись, и на мгновение их глаза встретились. Он смотрел на нее, и Джини почувствовала, как перехватило дыхание, а сердце бешено заколотилось в груди.

Она заставила себя отвести взгляд и тяжело опустилась на скамейку, осознав вдруг, что дрожит. Рэй остался стоять у ограждения, упершись локтями в деревянные перила и не сводя глаз с ее раскрасневшегося лица.

Девочка бегала по деревянному настилу, гоняясь за голубями, в полном восторге от безудержной свободы.

– У меня только что была очередная стычка с зятем. – Она стала говорить о чем угодно, только чтобы избегать его взгляда.

– Вы говорили, что у вас сложные отношения.

Джини кивнула, тщетно стараясь успокоить свое сердце.

– Он попросил меня присматривать за Элли всю неделю, чтобы он мог рисовать.

Рэй посмотрел на нее вопросительно, нежная улыбка играла на его губах.

– Что в этом плохого? – Он заметил возмущение на ее лице. – Ну конечно, это ужасно.

– Совершенно очевидно, – ответила она язвительно. – Никто не считается с тем, что я управляю магазином.

– Значит, вы ему отказали.

– И он нагрубил мне…, но теперь я чувствую себя виноватой. Конечно, он сплошное разочарование, но, думаю, нелегко приглядывать за ребенком, когда пытаешься подготовиться к выставке. Элли кажется такой тихоней, но на самом деле она ужасно упрямая.

– Он не может возить ее к няне пару раз в неделю?

– Шанти против; она и так проводит два дня до обеда в садике.

– Вы должны сделать все, что в ваших силах; но, в конце концов, это их проблема.

Джини посмотрела на него и кивнула.

– Вы правы, это их проблема, наверное. Но я не хочу, чтобы он снова портил мои отношения с дочерью или мешал мне видеться с Элли.

Рэй пожал плечами.

– Может, вам стоит больше доверять своей дочери.

– Я становлюсь параноиком, да? – вздохнула она. – Мы уже однажды прошли через ад, когда разругались с ним. Я не смогу пережить это еще раз.

Она объяснила ему, как поступил Алекс перед рождением Элли.

– Послушайте, я не пример для подражания, Джини. Я говорю себе то же самое про Нэт, пытаясь научиться доверять ей. И в итоге, я считаю, они нуждаются в нас не меньше, чем мы в них.

– Согласна.

Джини, полная решимости, встала, боясь продолжать столь личный разговор, но, как это ни странно, ей показалось, что она знает этого человека всю жизнь.

– Пойдемте на другую площадку, чтобы Элли было чем заняться.

– На бревно, на бревно, – распевала Элли, пока они поднимались по холму.

– Я удивлен, – сказал Рэй. – Дилан еще не умеет держаться на бревне.

– Она имеет в виду неподвижное бревно, а не то, которое качается.

Сердце Джини, наконец, пришло в норму, когда она держала внучку за руку, пока та перебиралась по подвешенным деревянным брусьям, но она все еще не смела взглянуть на Рэя.

– Теперь вы, – потребовала она, – попробуйте.

Она показала на гладкое бревно, которое лениво покачивалось на тросах, подзадоривая всех, кто приходил на площадку.

– Если подержите меня за руку, – ухмыльнулся он.

– Ну уж нет… Смотри, Эл, – сказала она, показывая на Рэя. – Рэй пройдется по качающемуся бревну и не свалится.

Она и не думала, что он сможет, но Рэй, не говоря ни слова, c легкостью запрыгнул на опорную стойку, вытянул руки в разные стороны как канатоходец и невозмутимо шагнул на бревно. Оно почти не шевелилось, пока он шел, лишь слегка раскачивалось под его весом.

Когда он дошел до другого конца, Джини услышала аплодисменты и, обернувшись, увидела группу взрослых и детей, которые наблюдали за его выступлением.

Маленький мальчик прыгал от восхищения.

– Еще раз, еще раз!

Рэй колебался.

– Хорошо, последний раз, – согласился он.

– Хвастун! – поддразнила его она, когда зрители разошлись.

– Это вы меня заставили.

– Да… Где вы этому научились?

– Я сбежал из дома и примкнул к бродячему цирку, когда был еще мальчишкой.

Джини пристально посмотрела на него.

– Ладно, я владею айкидо – равновесие и балансирование.

– Боевое искусство?

– Да, хотя и не совсем боевое, айкидо – это, в первую очередь, духовная практика… Я объясню вам когда-нибудь. У меня своя школа, клуб, на Арчвэй.

Джини поняла теперь, откуда у него это вышколенное спокойствие – и блестящая спортивная форма.

Элли заметила пару мальчишек постарше и осторожно ходила за ними вокруг деревьев на краю площадки.

– Шанти с Алексом уезжают на следующей неделе… в Бретань. Меня здесь не будет, – сказала Джини, не глядя на Рэя. Она стала нервной, беспокойной, чувствуя его близость.

– Давайте встретимся.

– Что вы имеете в виду? – уставилась она на него.

– Я имею в виду… давайте назначим встречу, Джини.

Его голос стал вдруг глубоким и напряженным, а зеленые глаза – глаза Дилана – блеснули огнем.

– Я… я не могу.

– Не можете или не хотите?

Джини вздохнула раздраженно.

– Рэй, я замужем, я не могу вот так вот просто встретиться с вами. Я едва знаю вас.

– Я всего лишь приглашаю вас в кафе! Я не имел в виду ничего неприличного, хотя…

Он не сдержал улыбки, заметив ее удивление.

– Только кафе, – повторил он с явным раскаянием.

Они оба засмеялись, но смех получился натянутым. Джини быстро огляделась по сторонам и подумала, не заметили ли окружающие, что происходит между ней и этим несносным человеком.

– Извините. – Он заметил ее внезапную тревогу. – Это был порыв. Я… давно уже не чувствовал ничего подобного… я подумал, что будет весело.

– Я же сказала, что не могу, – ответила она не слишком уверенно, он не мог не заметить этого.

Он сунул руку в карман куртки и достал визитку.

– На тот случай, если передумаете, – сказал он, протягивая ей карточку.

* * *

Джини не помнила, как они шли домой. Карточка Рэя лежала в кармане ее джинсов и, казалось жгла ей тело, которое словно бы проснулось, будто каждая клеточка вдруг вырвалась из долгого оцепенения. Впервые за десять лет…, нет, поправила она себя, впервые за всю свою жизнь она испытывала физическое желание, настолько сильное, что сердце готово было вырваться из груди.

Ухаживания Джорджа были сдержанными, уравновешенными; она вспомнила. Ее впечатлили его галантность и обходительность – он открывал перед ней все двери, не позволял ей платить за себя, возвращаться домой одной – и все это во времена безудержного феминизма. И он был забавным, веселым собеседником, который планировал каждый вечер как военную операцию, водил ее в театр в парке, на иностранные фильмы, в пабы у реки. У нее, медсестры, была изнурительная работа, платили мало, и ее так радовало, что в конце дня Джордж заедет за ней на своем белом кабриолете «AMG» и умчит к новым развлечениям.

Потом умер отец. Неожиданно. Когда он работал над очередной проповедью, у него случился инфаркт. Мама зашла к нему, не дождавшись его к ужину, и обнаружила, что он лежит ничком на собственном тексте. Джордж взял все в свои руки, приехал вместе с ней в Норфолк, нашел похоронную службу, оповестил родственников, организовал пирожки с яйцом и беконом на поминки, отвез свидетельство о смерти в администрацию города. Он не навязывался им в такое горестное время, а просто был рядом – молчаливый, сильный и заботливый. И Джини влюбилась в него.

Что касается физического влечения, с Джорджем все было по-другому, совершенно не похоже на взрыв эмоций, который вызывал в ней один только взгляд Рэя. Она толкнула белую калитку, ведущую к дому Элли, едва сдерживая бурю чувств, охвативших ее сердце.