Читать книгу: «Умница»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Александра Самарина

Корректоры: Зоя Колеченко, Евгений Яблоков

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Максим Поташкин

Фото на обложке: Elina Garipova / Trevillion Images

Оформление обложки: ТОО «Зерде Паблишинг»

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2025 by Helena Echlin

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

Посвящается Джордану

Я представляю, как моя гнилостная чернота разливается по ее телу, пульсирует в венах, заполняет каждую клеточку. Как же хочется вытащить свое ядовитое жало из ее невинной плоти!

Рейчел Каск. Дело жизни: о материнстве

Сейчас

1

На столике у окна стоит ваза с фруктами, в которой, по странному стечению обстоятельств, оказались и керамические плоды. Блестящие фарфоровые груши сорта «вильямс» лежат вперемешку с тускло-зелеными, в коричневую крапинку, словом, такими несовершенными, что никак не спутать с искусственными. Так и хочется отделить их друг от друга, чтобы только взять под контроль хоть что-нибудь в своей жизни. Я уже тянусь к вазе, как вдруг распахивается дверь. В комнату входит жизнерадостная девушка и бодро сообщает:

– Меня зовут Келли. Моя хорошая, мы обязаны забрать у вас шнурки. Такие здесь порядки.

– Пожалуйста.

Я снимаю ботинки и отдаю ей шнурки. Ничего страшного, это будет маленькая уступка в обмен на большую победу. Все равно я выберусь отсюда.

– Мы уже изъяли у вас все острое, – добавляет она.

– Острое?

– Ну да, мы забираем колюще-режущие предметы, милая. Всякие там бритвы, пилочки для ногтей. У вас, впрочем, почти ничего не было. Только карандаш.

– Чем же я теперь буду писать? – спрашиваю я, хотя, по правде говоря, мне и писать-то нечего. К тому же правая рука еще перевязана, а порезы ноют так, что я едва смогла бы нацарапать хоть одно слово, даже «ПОМОГИТЕ».

Как бы там ни было, я согласилась остаться здесь на две ночи. Выбора у меня, впрочем, особо не было.

– В гостиной есть все необходимое, там очень мило и уютно, горит камин. И тихо: мамочек с младенцами переселили в другое крыло, так что вас никто не потревожит.

Келли бросает на меня выразительный взгляд, словно хочет напомнить, что моя дочка Луна, появившаяся на свет три дня назад, на тридцатой неделе, в самый канун Рождества, лежит сейчас в отделении интенсивной терапии для новорожденных в одной из лондонских больниц. Там за ней присматривают самые лучшие специалисты. Она в надежных руках. А вот кто действительно в опасности, так это Стелла.

Келли скользит взглядом по комнате – может, проверяет, заметила ли я вазу с фруктами? Вдруг это своего рода тест: если я не притронусь к ним, она решит, что я потеряла связь с реальностью. А если начну их сортировать, подумает, что у меня маниакальная страсть к гиперконтролю.

Пит часто говорит, что тревога – мое естественное состояние, что я вечно ищу повод для беспокойства. Возможно, он прав – меня слишком сильно волнует, что обо мне подумают. Я заставляю себя глубоко вдохнуть и медленно выдыхаю. Отвожу взгляд от вазы и натягиваю на лицо широкую улыбку.

– Что дальше?

– Переоденьтесь. Я подожду снаружи, – говорит она и выходит, закрыв за собой дверь.

Я остаюсь одна. На кровати аккуратно разложены белоснежная футболка с длинными рукавами и белые спортивные штаны на флисовой подкладке. Здесь у них своя униформа.

Обстановка напоминает уютный дорогой отель: дубовые балки под потолком, удобное кресло и большая кровать с безупречно выглаженными хлопковыми простынями и горой декоративных подушек. На стене напротив окна висит натюрморт: блеклые очертания бутылок и банок на темном фоне. Пустые сосуды. Может, с них-то нам, матерям, и стоит брать пример?

Кто-то уже разобрал вещи из сумки, которую привез Пит. В ванной лежат зубная щетка и раствор для контактных линз, а на столике у окна – молокоотсос, подключенный к сети и готовый к работе. В ящиках комода сложено мое нижнее белье, но другой одежды не видно – неужели Пит забыл про нее?

Ты должна выиграть эту войну, напоминаю я себе. К тому же телефон при мне, так что я не совсем безоружна. Я переодеваюсь в одежду, которую подготовила Келли, и иду в ванную. Там стоит плетеная корзинка с кусочками мыла в красивой обертке. Быстро меняю прокладку. Не заляпать бы кровью светлые штаны!

Возвращается Келли и забирает мою прежнюю одежду. Обещает, что скоро принесут обед, и предлагает присесть и немного отдохнуть. Когда она уходит, я подхожу к окну и смотрю на безмятежный зимний пейзаж: голые деревья, холмы, на которых пасутся овечки. Пит не поскупился, чтобы меня сюда устроить, нужно отдать ему должное. Я обещала ему расслабиться, но не могу. Не могу достать душистое мыло с запахом лаванды и герани и окунуться в горячую ванну. Я обнимаю себя за плечи и начинаю медленно покачиваться взад-вперед.

Стук в дверь – и снова заходит Келли. Она даже не стала дожидаться моего ответа.

– Чуть не забыла, – говорит она и протягивает руку. Я смотрю на нее, гадая, уж не намек ли это на чаевые. – Ваш телефон, – уточняет она. – По нашим наблюдениям, гостям гораздо проще расслабиться, если не приходится отвлекаться на телефон.

– Он мне нужен.

– Вы сможете пользоваться им, когда захотите, – добавляет Келли, но я качаю головой и лишь крепче сжимаю мобильник в руках. Она что-то бормочет о необходимости согласовать это с руководством, но спорить не решается.

Когда Келли уходит, я снова поворачиваюсь к окну. Меня пугает мысль, что Пит не осознает, в какой опасности находится Стелла. Я обещала остаться, но обещание можно нарушить. До Лондона всего пара часов, и, хотя у меня нет ни пальто, ни шнурков, телефон по-прежнему при мне – а значит, можно вызвать такси. Правда, не факт, что его пропустят на территорию. Да и потом, если о моем замысле узнают, меня наверняка попытаются остановить. И все же я должна вернуться к Стелле.

Она появилась на свет восемь лет назад. Роды были изнурительными, но потом я никак не могла уснуть и все лежала, завороженная ее чудесным запахом – ароматом ванильного пудинга, карамели, жимолости. Это запах чего-то большего, чем человек, думала я, так сладко благоухает незримая сущность самой жизни.

Теперь от нее не веет сладостью. Оглядываясь назад, я понимаю: когда я узнала о том, что случилось с Бланкой, Стелла уже начала меняться.

Тогда

2

Когда мы со Стеллой заметили мою подругу Эмми, ее дочь Лулу уже неслась к морю. Стелла же, напротив, зажала уши руками и застонала:

– Слишком громко.

– Что такое, солнышко? – спросила я.

Эмми в это время расстелила на песке одеяло и осторожно уложила на него свою малышку Мэдлин, а потом аккуратно присела рядом, стараясь не помять подол белого платья в полоску. Стоял дивный августовский день. Над нами раскинулось удивительное темно-синее небо – такое редко когда увидишь. Мне очень хотелось, чтобы девочки порезвились вместе. Но Стелла стиснула голову ладонями и скорчила такую гримасу, словно над нами прогрохотал военный истребитель, хотя вокруг только шумел прибой и кричали чайки.

Эмми, приподняв огромные солнцезащитные очки, с тревогой посмотрела на Стеллу.

– У нее мигрень?

Я покачала головой.

– Нет, наверное, ей просто не нравится шум моря. У нее очень чувствительный слух. – Даже плеск воды в ванной, и тот казался Стелле слишком громким.

Она опустилась на песок и подтянула коленки к груди, пряча лицо в тени широкополой шляпы. Стелла выглядела подавленной. Возможно, она переживала из-за ухода Бланки сильнее, чем я ожидала. Неделю назад Бланка внезапно уволилась. Четыре года она проработала у нас, играла со Стеллой, кормила ее, купала… а потом просто прислала короткое сообщение: «Я не могу больше приходить». Я попыталась выяснить, что случилось, но она просто исчезла из нашей жизни. Оказалось, что моя дочь была для нее лишь работой, от которой можно в два счета избавиться, словно от использованной салфетки.

– Может, ей нужно немного перекусить? – предположила Эмми. – Хочешь кусочек маминого бананового пирога, милая? А еще у меня где-то была морковка.

Стелла покачала головой, не убирая рук от ушей.

– Нет, спасибо.

– Наверное, ей жарковато в этом пляжном костюме, – предположила Эмми, взглянув на меня.

– С нашей-то ирландской кожей лучше не рисковать, – ответила я. Стелла унаследовала мою бледность и темно-рыжий, то ли огненный, то ли шафрановый цвет волос.

Тем временем дочь Эмми, Лулу, попыталась сделать колесо у кромки моря. Ее светлые волосы были заплетены в изящную косу-корону. Себе Эмми тоже сделала косу сбоку – небрежную, по тогдашней моде. Я смотрела видеоуроки по обеим этим прическам, вот только Стелла терпеть не могла, когда я прикасалась к ее волосам. Мне так хотелось, чтобы она пошла поиграть с Лулу. Через пару дней начинался четвертый класс, а Стелла до сих пор не могла найти себе друзей. Я устроила эту поездку в Кент на исходе лета в надежде, что она сблизится хоть с кем-то из одноклассников, но вместо этого Стелла сидела одна в своем маленьком мирке, погруженная в тишину.

У Лулу наконец получилось идеальное колесо, а потом еще и еще одно! У меня сжалось сердце. Лулу была такой беспечной и свободной. А Стелла… Стелла ни разу в жизни не попыталась сделать колесо. Тут я напомнила себе, что зато у многих матерей не получается быстро приучить детей к книгам, а моя дочь может читать часами напролет. Я мягко коснулась ее плеча и, убедившись, что она видит мои губы, сказала:

– Я люблю тебя.

Наши взгляды встретились, но трудно было понять, что у нее на душе.

Эмми приложила малышку к груди и стала кормить, хотя благодаря хитрому скрытому вырезу на платье со стороны ничего не было видно. Даже в этот момент она умудрялась выглядеть элегантно. Она поймала мой взгляд. Я быстро отвернулась и скрестила руки. Моя грудь, скрытая под простой белой футболкой, за последние недели заметно выросла, вот только Эмми не знала, что я беременна. Я надеялась, что в этот раз все получится, но у меня уже случилось несколько выкидышей, и я не спешила делиться радостью, чтобы не сглазить, все хранила свой маленький секрет. К счастью, живот еще не был заметен.

Эмми положила руку мне на плечо и прошептала:

– Сочувствую всей этой истории с Бланкой. Узнала об этом только утром, иначе бы сразу тебе написала.

Я ответила – тоже шепотом:

– Ничего страшного. Стелле она нравилась, но, честно говоря, бывают няни и получше.

Эмми взглянула на меня с легким укором.

– Теперь это уже не важно, ее ведь больше нет.

– Она переехала? – спросила я, проведя ладонью по затылку. Недавно я подстриглась – сделала себе боб-каре, – и теперь солнце нещадно жгло кожу на шее.

Эмми посмотрела на меня в полном изумлении.

– О Боже, так ты не знаешь? – Она покосилась на Стеллу, которая все еще зажимала уши, потом наклонилась ко мне и прошептала: – Она точно ничего не услышит?

Как знать, подумала я, но тут меня осенило. Я достала из сумочки салфетку, разорвала ее пополам и тщательно свернула каждую половинку – в итоге получилось два крошечных комочка. Я смочила их, отжала лишнюю воду, а затем осторожно убрала руки Стеллы от ушей.

– Та-дам! Беруши! – объявила я, вставила маленькие шарики ей в уши – и ее тело тут же расслабилось. – Иди поиграй.

Стелла с трудом поднялась на ноги и засеменила к Лулу.

– Гениально, – прокомментировала Эмми. Я улыбнулась. Наконец-то появилась возможность нормально поговорить, не отвлекаясь бесконечно на солнцезащитный крем и перекусы. И самое главное – Стелла наконец-то затеяла веселую игру с Лулу.

– Бланка погибла, – сказала Эмми.

Я замотала головой. Море взревело, грозное, оглушительное, беспощадное. Стелла оказалась права: этот шум был невыносим. Губы Эмми продолжали двигаться, но я не могла разобрать слов. Когда рев наконец стих, я уловила суть: произошел какой-то несчастный случай, но подробностей Эмми не знала.

– Но я же видела ее буквально на днях, – сказала я, словно этот факт мог опровергнуть смерть Бланки. – Когда это произошло?

– В четверг, перед самыми выходными. Мне жаль, что ты от меня об этом узнала. И подумать не могла, что ты не в курсе.

– А ты откуда узнала?

– Моя подруга живет с ней на одной улице, – пояснила Эмми. – Она видела, как ее увозили.

Бланка умерла перед самыми выходными, вскоре после того, как ушла от нас. На ум пришел странный вопрос: если бы она продолжила работать у нас, была бы она сейчас жива?

Я закрыла глаза и представила, как Бланка плетется по улице в длинной черной юбке и сером худи. Плечи поникли, словно она несла на себе все тяготы этого мира. Ей было чуть за тридцать, и лицо еще оставалось по-детски округлым, но двигалась она как старуха.

– Она попала в аварию? – спросила я, чувствуя, как подступает тошнота.

Эмми покачала головой.

– Неизвестно.

– Бедная ее мама, – сказала я. По правде говоря, я никогда не видела ее – Бланка была очень закрытым человеком, – но знала, что они жили вместе. Неужели несчастье случилось у них дома?

– Бланка вроде бы долго работала у вас? Это ужасно, Шарлотта, мне так жаль, – сочувственно произнесла Эмми.

Я кивнула, хотя на самом деле Бланка никогда не была членом нашей семьи. Стелле она нравилась, но мы с Питом не понимали почему. Мы с ним всегда шутили, что, когда нет сливок, и обезжиренное молоко – деликатес. Всяко лучше, чем ничего. Теперь же я корила себя за каждую дурную мысль о ней.

Воздух прорезал истошный крик. Лулу с перекошенным от ужаса лицом бросилась к нам и рухнула на одеяло, захлебываясь слезами. Эмми аккуратно положила младенца и прижала Лулу к себе. Стелла держалась поодаль, что-то пряча за спиной. У меня екнуло сердце.

– Стелла, что там у тебя? – крикнула я. Дочь покачала головой, указывая на беруши в ушах.

– Мы пошли к скалам, – сквозь всхлипы рассказала Лулу. – Стелла говорит: давай я тебе кое-что покажу. Я смотрю, а там… мертвая… – Рыдания не дали ей договорить.

– Боже мой, – прошептала Эмми, когда Стелла наконец продемонстрировала свою находку: комок костей и перьев какой-то морской птицы. Часть ошметков упала на песок. – Господи! – Она подхватила младенца и отступила на несколько шагов назад, сжимая руку Лулу.

– Убери это! – захныкала Лулу.

– Не бойся, Лулу, – сказала Стелла. – Она тебя не укусит. У нее ведь и головы-то нет!

Лулу уткнулась в бок Эмми.

– Убери эту гадость отсюда! Ей рядом с малышкой не место! Вдруг она заразная?! – распереживалась Эмми, прижимая к себе младенца.

– Хорошо, хорошо. – Пока Эмми успокаивала Лулу, я подошла к Стелле и вынула у нее беруши. Удивительно, но никаких жалоб на рев прибоя не последовало – слишком уж Стеллу увлекла находка. – Зачем тебе эта чайка, доченька? – спросила я.

– Это не чайка, а олуша. Я хочу ее рассмотреть. Можно, мамочка? Ну пожалуйста!

Я смягчилась. У Стеллы всегда была эта тяга к исследованиям, и ей даже в голову не пришло, что Лулу может не разделять ее научного интереса.

– Хорошо, но дома, – сказала я. – Положим птицу в багажник. И ты извинишься перед Лулу.

К счастью, в моей сумке завалялся запасной пакет. Я помогла Стелле запихнуть туда олушу и вернулась с дочкой к одеялу, где Эмми утешала Лулу кусочком бананового пирога.

– Мне жаль, что ты испугалась, Лулу, – сказала Стелла, опустив голову. Лулу шмыгнула и продолжила есть. Никто не предложил Стелле бананового пирога, хотя испекла его я – на миндальной муке, потому что, по словам Эмми, у Лулу была аллергия на глютен.

Эмми бросила на Стеллу настороженный взгляд, и меня пронзила догадка, что она вспомнила о том, что случилось на восьмилетие моей дочери. Мои щеки вспыхнули.

Да уж, с такой бледной кожей, как у нас с дочкой, под солнцем совсем не погуляешь.

Стелла настояла на том, чтобы пакет с птицей по дороге домой лежал у нее на коленях, и у меня не хватило сил с ней спорить. Когда я тронулась в сторону Лондона, сердце опять защемило. Она так отличалась от сверстников. Любила взрослые книжки – скажем, могла перед сном прочесть несколько страниц из сочинения «Птичий полет как основа для воздухоплавания» Отто Лилиенталя. Неудивительно, что ей сложно социализироваться. Но куда тяжелее мне было от мысли, что Стелла пока еще не осознает пропасти, отделяющей ее от других детей.

Стелла что-то бормотала себе под нос, но шум автострады мешал расслышать слова. Я оглянулась. Окно с ее стороны было открыто настежь, ветер врывался в салон и развевал ее волосы. Снова и снова она повторяла одни и те же слова, как молитву.

Меня чуть не подрезала чья-то машина, я ударила по тормозам и поспешно свернула на обочину. И только там, пытаясь оправиться от шока, разобрала слова, доносившиеся с заднего сиденья. «Бедная Бланка. Бедная Бланка. Бедная Бланка».

– Почему ты так говоришь, милая? – потрясенно спросила я. Она ведь не слышала, как Эмми рассказывала мне про Бланку. Не могла знать, что той больше нет. Почему же тогда вспомнила о ней именно сейчас? Когда я сообщила, что Бланка больше не придет к нам, Стеллу накрыла паническая атака, но с тех пор она больше о ней не заговаривала.

Стелла терпеливо взглянула на меня.

– Я говорила «бедная мама», потому что подумала, что тебе не понравилось на пляже.

Ну конечно! Я просто ослышалась. Разумеется, она не знала, что Бланка умерла. Пусть так будет и дальше, решила я. Лучше оградить ее от этой страшной новости – с ее-то ранимостью.

Пит снова допоздна задержался на работе. Он трудился в Mycoship, компании, которая производила упаковочный пенопласт из мицелия, корневой системы грибов. Домой он пришел только к десяти, когда Стелла давно уже спала, а я читала в спальне. Я услышала, как он ставит велосипед в гараж, а затем открывает входную дверь. Сейчас, наверное, пойдет на кухню – достать что-нибудь из морозильника, подумала я. Еду навынос Пит не жаловал – все из-за одноразового пластика.

Я решила дать ему спокойно поесть и только потом рассказывать о Бланке. И тут вспомнила про олушу. Выскочив из постели, я бросилась на кухню, но было уже поздно.

– Господи, что это такое?

Я объяснила ему ситуацию.

– Положить эту мерзость в морозилку рядом с нашей едой?! Ты в своем уме? – только и смог сказать он.

Когда мы познакомились десять лет назад в Калифорнии, Питу было тридцать восемь, но выглядел он куда моложе: голубые глаза, широкие плечи, как у пловца, светлые кудри. Теперь же при свете лампы на его лице отчетливо проступали темные круги под глазами. Я очень переживала, что ему приходится вот так надрываться на работе.

– Я завернула в три пакета, – заверила я. – С твоей овощной лазаньей все в порядке.

Из-за утренней тошноты готовить я не могла, поэтому Пит запасся готовой едой из нашего любимого ресторанчика. Он поставил лазанью в микроволновку и притянул меня к себе.

– Как ты себя чувствуешь, любимая? – спросил он. На втором ребенке настаивала именно я, хотела, чтобы у Стеллы был братик или сестричка, но теперь Пит ждал малыша не меньше и каждый день проверял приложение «Будущий папа».

– Все так же тошнит. – Я перепробовала все: браслеты от укачивания, витамин В6, прометазин, но толку было мало.

Пит кивнул.

– В прошлые беременности ты чувствовала себя прекрасно, а ребенка все равно сохранить не получилось. Так что, может, это как раз хороший знак.

Мы прошли к обеденному столу и сели с одного края. Когда мы купили этот большой эдвардианский дом в престижном Масвелл-Хилле – одном из пяти лучших районов Лондона (по версии The Sunday Times), – то решили убрать бо́льшую часть стен на первом этаже, чтобы создать просторное открытое пространство. Сохранили только старинные камины и лепнину и добавили современную мебель и огромные черно-белые фотографии океанских волн, разбивающихся о берега Северной Калифорнии, где вырос Пит. Стол из дуба мы нашли в старом амбаре, за ним можно было усадить двенадцать человек, если раздвинуть скрытые створки. Мы обожали устраивать веселые посиделки. Уже через несколько дней после знакомства собрали дюжину друзей на крабовую вечеринку: сдвинули столы, застелили их бумагой. Я подавала коктейль «Негрони», пока Пит с трудом запихивал крабов в кастрюлю. Гости с хрустом разламывали клешни и макали мясо в соус велюте, приготовленный мной. Потом мы свернули ковер и танцевали до рассвета.

После рождения Стеллы мы тоже устраивали такие встречи, но все реже и реже. Крабы исчезли из нашего меню, когда их популяция резко сократилась из-за закисления океана. А после того рокового дня рождения сложно было вообще представить, что в нашем доме однажды снова появятся гости.

Меня все еще мучила мысль о том, что я не пригласила Бланку на ту вечеринку. Я боялась, что она воспримет это как бесплатную работу и почувствует себя не в своей тарелке среди наших друзей, поэтому и не стала ее звать. Но если бы я ее пригласила, что бы изменилось? Была бы Бланка сейчас жива?

Я не могла избавиться от чувства вины.

– Что-то случилось? – спросил Пит, заметив выражение моего лица. Я поняла: медлить больше нельзя.

– Бланка умерла.

Пит побледнел и отодвинул тарелку с лазаньей.

– Ужас. Она же к нам приходила буквально… когда?.. на прошлой неделе? Боже мой.

– Эмми сказала, всему виной несчастный случай, но подробностей она не знает.

– Какой кошмар. Просто не верится. Боже… а Эмми как узнала? – спросил он, а потом задал еще пару вопросов, и я рассказала ему то немногое, что мне удалось выяснить.

Мы немного помолчали. Потом Пит спросил:

– Ты как, родная? Понимаю, новость шокирующая, но тебе нельзя сейчас волноваться. Дай-ка свои ноги. – Он бережно поднял их, положил себе на колени и начал нежно массировать.

– Что за несчастный случай мог с ней произойти? – размышляла я вслух. – Может, ее сбила машина? – Она всегда переходила дорогу очень медленно, не торопясь, словно так и не привыкла к ритму жизни большого города, хотя переехала в Лондон с матерью еще подростком. До этого они жили в Армении, а еще раньше бежали из какой-то страны с колючим названием, вроде Киргизии или Узбекистана. Годы стерли из моей памяти название ее родины, а переспрашивать я не решалась – любые вопросы, казалось, смущали Бланку.

– А может, всему виной экстрим, – продолжала я. – Хотя Бланка не из тех, кто, скажем, захочет прыгнуть с парашютом. Каждый понедельник я спрашивала, что она делала на выходных, а она всегда отвечала: «Да так, ничего особенного».

Пит нежно сгибал и разгибал пальцы на моей правой ноге.

– Мы пошлем ее матери цветы. Я сам все устрою, тебе ведь нездоровится.

– Ей наверняка сейчас очень тяжело, – сказала я. – Странно, что она не позвонила мне сама.

Пит нахмурился, глядя на меня.

– Ты что-то очень бледная. Ты вообще ела сегодня?

– Да, рисовые хлебцы.

– Тебе нужно поесть как следует. – Пит разогрел лазанью и поставил передо мной тарелку. Я улыбнулась, подавляя подступившую тошноту.

– Знаешь, меня тревожит эта одержимость Стеллы птицами, – поделился со мной Пит, нарезая лазанью на аккуратные квадратики. – Уже послезавтра она идет в четвертый класс. Боюсь, ей будет трудно вписаться в коллектив.

Я нахмурилась.

– Мария Кюри, наверное, тоже не особо вписывалась. Если бы Стелла была мальчиком, Эмми не подняла бы столько шума из-за мертвой олуши. А вот когда таким увлекается девочка, ее интерес кажется жутковатым.

Пит посмотрел на меня с сомнением.

– А до этого как все было?

Пришлось признаться, что Лулу в основном играла одна, а Стелла сидела в стороне, зажав уши.

– Это не ее вина, что у нее очень острый слух, – сказала я.

– Но она все равно должна учиться находить общий язык с другими детьми, – заметил Пит. – А нам нужно думать о ее будущем, особенно после… ну, сама понимаешь.

Мы оба невольно вздрогнули, вспомнив злополучный день рождения. Я старалась не смотреть на пятно на деревянном полу кухни, которое Пит оттирал так отчаянно, что оно посветлело на общем фоне и теперь особенно бросалось в глаза.

– И проблема ведь не только в общении с другими детьми, – продолжал он. – Она ненавидит купаться, не переносит громких звуков, а ест только тогда, когда все лежит раздельно. А ее истерики?

Я промолчала. Уж что-что, а эти самые приступы и правда пугали не на шутку. Как-то ночью я решила посмотреть видео других родителей, заснявших истерики своих детей, – просто чтобы почувствовать хоть какую-то поддержку и понимание. Но вместо этого все думала: если они в состоянии включить камеру и записывать происходящее, значит, у них все не так уж и плохо.

Пит сжал мою руку.

– Я просто хочу ей помочь. Я тоже ее люблю. – Он отложил тарелку, достал планшет и открыл какую-то таблицу. – Смотри, я составил список врачей и терапевтов.

– Но ее недавно осматривали, – напомнила я. Здесь, в Великобритании, к врачам обращаются, только если ребенок серьезно заболел, но Пит, как настоящий американец, считал, что дети должны проходить ежегодные осмотры, поэтому ради мира в доме я сводила Стеллу к доктору. – Она здорова как лошадь.

– Физически, – уточнил Пит.

– К ее потребностям не так уж трудно приноровиться, – ответила я. – И лучше уж я под них подстроюсь, чем поведу ее к врачу, который навесит какой-нибудь ярлык, и еще не факт, что правильный. Ты подумал, как на нее это повлияет? Нельзя допустить, чтобы она решила, будто с ней что-то не так.

Пит снова заглянул в свою таблицу, подбирая подходящий контраргумент, а я добавила:

– Я только на прошлой неделе ушла с работы. Теперь у меня будет больше времени на Стеллу, и ей это поможет. Я уверена, что справлюсь куда лучше любого врача. Если вдруг ей станет хуже, – хотя уверена, что этого не случится, добавила я про себя, – обещаю, мы ее обследуем.

Пит вертел в руках очки, а я лихорадочно думала, как бы сменить тему. Обычно стоило лишь заикнуться о Брекзите, и он сразу увлекался, попутно негодуя, почему Борис Джонсон никак не удосужится причесаться. Но сегодня это вряд ли подействовало бы.

– В голове не укладывается, что Бланка умерла, – сказала я, чувствуя укол вины за то, что выбрала именно такой способ повернуть беседу в другое русло.

Взгляд Пита наполнился состраданием.

– Наверное, для тебя это большой удар. Ведь со смерти мамы прошло еще так мало времени.

– Я расстроена из-за Бланки, – ответила я. – Дело не в маме.

Моя мать Эдит умерла полгода назад от инсульта: ночью, в своем старом викторианском доме в Оксфорде. Она ушла тихо, без лишних прощаний – так, как и хотела. Мы были с ней слишком разными. Я думала, что однажды скорбь обрушится на меня волной, но этого так и не случилось. Когда Пит потерял отца, горе сильно его подкосило. У меня же все сложилось иначе. Иногда я вздрагиваю, будто что-то забыла: то ли выключить чайник, то ли заменить батарейку в дымовой сигнализации. Но потом вспоминаю: нет, ничего не забыла. Просто моя мама умерла.

В два часа ночи я все еще лежала без сна. Казалось, в ушах до сих пор отдается шум моря. Я познакомилась с Бланкой, когда Стелле было четыре года. Тогда я искала няню, которая могла бы забирать дочку после школы. Я как раз собиралась вернуться к работе на лайфстайл-портале под названием «Построй свою жизнь». Там я вела колонку «Советы Шарлотты»: рассказывала о том, как организовывать уютные посиделки и соблюдать правила этикета. А получилось это так: незадолго до моего тридцатилетия редактор сайта «Построй свою жизнь» наткнулся на мой блог «Хозяйка поневоле», где я писала о том, как принимать гостей без лишнего стресса, и предложил мне работу в Сан-Франциско. К счастью, когда мы переехали в Лондон, мне разрешили перейти на удаленку.

– Об этом и так всем давно известно, – сухо заметила моя мать, когда Пит уговорил ее почитать мою колонку.

– Американцы не мнят себя специалистами по этикету, – возразила я. Наши читатели были в основном из США.

– Ну еще бы, – отозвалась Эдит с неизменной язвительностью. Она была профессором, специализировалась на литературе XIX века и свой последний день на земле провела в полном одиночестве, за редактурой своей книги о болезни и женственности в романах Викторианской эпохи. Хотя Эдит считала мою работу пустой тратой времени, мне она нравилась. В моем понимании этикет – это не просто выбор подходящей вилки, а умение создавать вокруг себя пространство тепла и заботы при помощи записки с благодарностями, вкуснейшего десерта или даже лжи во благо. На первый взгляд тут все просто, но гора писем, которые я получала, свидетельствовала об обратном: людям часто бывает трудно находить правильные слова, многие чувствуют себя неуверенно в повседневных ситуациях. Как эксперт по этикету, я предлагала им дорожную карту, чтобы они могли выбраться из любого социального лабиринта.

К сожалению, найти подходящую няню для Стеллы оказалось сложнее, чем я думала. Одна кандидатка хотела, чтобы ее привозили и отвозили. Другая пыталась встроить «подработку» в график занятий по шаманской терапии. Третья заявила, что сможет работать только в доме, где нет никаких ароматизаторов. И вот однажды на пороге появилась Бланка. Ее темные волосы были заплетены в две небрежные косички, прихваченные резинками с крупными бусинами из розового пластика. Лицо было смуглым и по-детски округлым. На нем особенно выделялись густые брови, которые явно нуждались в уходе. А еще у Бланки был лишний вес, и этим она особенно выделялась в Масвелл-Хилле, населенном симпатичными мамочками-фитоняшками. Бланка грузно опустилась на наш нарядный диван на изящных ножках, выполненный в стиле «модерн середины века».

– Чем вам нравится работа с детьми? – спросила я.

– Я люблю о них заботиться, – ответила Бланка.

– Что вам это дает? – переспросила я, но Бланка лишь улыбнулась. Честно сказать, я сомневалась, что она поняла мой вопрос, но решила продолжить. – Стелла любит, когда все ингредиенты лежат по отдельности, – пояснила я и показала ей наши меламиновые тарелки с разделителями.

– О да, – спокойно отозвалась Бланка – не то что другие няни, которые всегда реагировали со скепсисом.

Воодушевившись, я продолжила:

– И фрукты нужно нарезать красиво, иначе она не станет их есть. Особенно яблоки.

– О да, – она кивнула, будто ни один здравомыслящий человек и подумать не может о том, чтобы дать четырехлетнему ребенку ненарезанное яблоко. Мы обсудили все детали. Бланка была со всем согласна. Возможно, ее сдержанность объяснялась плохим английским, но она очень успокаивала. Я поднялась в комнату Стеллы и уговорила ее выйти познакомиться с Бланкой. Стелла подошла к ней и тут же впилась в нее испытующим взглядом – так было и со всеми прошлыми кандидатками. Обычно они тут же начинали сюсюкаться со Стеллой, сообщали, как их зовут, расспрашивали про любимый цвет, но Бланка просто молча взглянула в глаза моей дочери. А уже через несколько секунд Стелла, к моему изумлению, забралась на диван и уютно устроилась рядом с мягким телом Бланки. Нашей спасительницы.

Я оставила надежду на сон и прокралась на кухню. Засыпала в рот горстку кренделей. Я уже и забыла тот день, когда, казалось, нашла идеальную няню. С тех пор что-то разительно изменилось – настолько, что она ушла, даже не попрощавшись. Загадка, которую, увы, уже не разрешить. Но, возможно, мне удастся разгадать тайну ее смерти.

Я взяла ноутбук и села на диван. Может, зацепка отыщется в интернете? Вот только пользователя по имени Бланка Акопян не нашлось ни в одной соцсети. Даже поисковая система ничего не выдала. Внутри что-то болезненно екнуло, и меня охватил страх. За годы неудачных попыток забеременеть у меня было три выкидыша. Но я не сдавалась, все цеплялась за мысль о том, что если у Стеллы появится братик или сестричка, то отсутствие друзей и, самое главное, переживаний по этому поводу будет уже не так страшно. Я надеялась, что общение с малышом научит ее ладить с другими людьми и заботиться о них.

Я подошла к окну, только чтобы отвлечься от переживаний. Вся задняя стена нашего дома была стеклянной, так что передо мной раскинулся ночной Лондон – мерцающее море, над которым возвышался «Шард»¹, тусклое оранжевое небо, засвеченное городскими огнями. Ночью все выглядело иначе, и мне всегда казалось, что именно в эти часы я вижу истинную суть вещей – ночную правду. Я вдруг поняла, что потеряю этого ребенка – и Стелла навсегда останется одна.

Я зашла к ней в комнату и прислушалась к ее ровному дыханию. Может, это я виновата, что она не резвится на пляже? Может, я не заслуживаю второго ребенка.

– О да, – совершенно отчетливо произнесла Стелла, и я вздрогнула. Но ее дыхание оставалось глубоким и ровным – она говорила во сне. Бланка тоже на любой мой вопрос отвечала этим «О да», и этот ответ был словно короткая птичья трель из двух нот. У меня по спине пробежал холодок. Казалось бы, всего пара простых, невинных слов, но как точно Стелла повторила напевную интонацию Бланки.

Сейчас

3

Прячусь за маской невозмутимости и стараюсь казаться спокойной. Но не слишком – ровно до такой степени, чтобы не сойти за сумасшедшую. Тут я снова напоминаю себе, что я и впрямь в своем уме. Вот только в этой нелепой одежде, так похожей на пижаму, меня легко принять за безумную. Я сижу на самом краю дивана, упираясь ногами в пол. Мой психотерапевт доктор Бофор – женщина с округлым добродушным лицом и короткой стрижкой с проблесками седины. На ней темно-синее пончо, облепленное шерстью – наверное, собачьей.

– Простите за это старье, – говорит она, – вечно мерзну. А вы? Возьмите плед, укутайтесь.

– Не нужно, все в порядке. – Плед мне сейчас никак не поможет. На стене висит картина: женщина стоит в воде спиной к зрителю. Она пытается удержаться на ногах, но кажется, будто мощное течение вот-вот подхватит ее и унесет.

– Салфетки? – предлагает доктор Бофор. – Переложила их вот сюда, на тумбочку. Раньше они лежали на журнальном столике, но потом одна пациентка призналась, что думает, будто я хочу, чтобы она непременно расплакалась. А это не так. Плачьте, только если самой захочется.

– Угу, – отвечаю я. А доктор Бофор все болтает без умолку. Может, она недавно на этой работе? Может, получила диплом после того, как ее дети пошли в школу? Справа от нее стоит книжный шкаф, на полках – увесистые учебники по психиатрии, а еще такие книги, как «Осмысляя материнство» и «Плохие мысли хороших мам». Интересно, а у самой Бофор бывали плохие мысли? Рядом на тумбочке – неказистая ваза с засохшим чертополохом. Никаких семейных фотографий не видно, но эта уродливая вазочка определенно выглядит как детская поделка.

– Шарлотта? – окликает меня доктор Бофор, пытаясь поймать мой взгляд.

– Простите?

– Расскажите, почему вы здесь оказались.

Я провожу рукой по шее. Мне было семь, когда у меня появился кашель, который никак не проходил. В конце концов мама отвела меня к врачу. Лишь после третьего осмотра мне поставили диагноз: рак щитовидной железы. Я перенесла операцию и лучевую терапию, от которых ужасно болело горло, а во рту стоял неприятный привкус, точно туда засыпали горсть грязных монет. С тех пор я недолюбливаю врачей, пусть они меня и спасли.

– Почему вы здесь? – мягко переспрашивает доктор Бофор. Я разглядываю вазу с мраморными яйцами на журнальном столике.

– Мой муж считает, что мне нужен отдых.

Доктор Бофор кивает.

– А какой матери он не нужен, верно?

Отпускаю вежливый смешок.

Она изучающе смотрит на меня.

– В анкете указано, что вы переживаете за свою дочь Стеллу.

У меня начинает ныть правый висок. Пит ей уже все рассказал. Скорее всего, она будет отчитываться ему о наших разговорах. Вероятно, я сама дала на это письменное согласие, когда была на грани. Мне нужно убедить его в своей вменяемости, чтобы он помог мне спасти Стеллу. Но если доктор Бофор обо всем его информирует, значит, мне придется склонить на свою сторону и ее.

Я беру мраморное яйцо и ощущаю его прохладу. Хочется приложить его ко лбу, чтобы унять боль, но я должна оставаться спокойной, вежливой, собранной – и при этом сделать так, чтобы она мне поверила. Нужно тщательно искать слова, собирая чудовищную правду по крупицам.

– Да, я переживаю за Стеллу, – отвечаю я.

Доктор Бофор кивает.

– Когда в семье появляется младенец, всегда возникают сложности.

– Стелла сама не своя, – говорю я, а сама думаю: «В буквальном смысле».

– А вы? – спрашивает она. – Вы ведь только родили, к тому же на десять недель раньше срока. Гормоны вкупе со стрессом могут сильно влиять на психику. Заметили ли вы в себе изменения? – Она смотрит пристально, ее взгляд внимательный, добрый, сочувствующий, жадный до каждой детали. Уже несколько месяцев я плохо питаюсь. Из меня все еще идет кровь, а швы пульсируют болью. Доктор Бофор смотрит на меня так, будто и сама знает: материнство поднимает порог боли до небес, материнство учит терпеть, но это не всегда благо.

На ее лице нет макияжа, кожа слегка покрасневшая, как у тех, кто умывается наспех водой и мылом и выскакивает из дома, даже не посмотревшись в зеркало. На пальце у нее детский пластырь со свинкой Пеппой. Да, дети у нее точно есть. Может, она и правда сможет мне помочь.

– Вы правы, – говорю я ей. – Я действительно много нервничала, беременность и роды были тяжелыми. – Ужасными, если честно. – Но я не изменилась. А вот Стелла… – Рак, который убил отца Пита, сперва проявился легкой болью в пояснице. И моя детская болезнь тоже началась с малого – с кашля, который не желал проходить. Трансформация Стеллы началась так же незаметно. Первые признаки были едва видны, почти неуловимы, но в ней будто бы поселилось что-то и стало терпеливо ждать своего часа.

– Я вас внимательно слушаю, – говорит доктор Бофор, и я начинаю свой рассказ.

Тогда

4

На следующий день после поездки на пляж я проснулась разбитой. Перед тем как уехать на работу, Пит принес мне в спальню чашку мятного чая.

– Прости, что приходится оставлять тебя одну со Стеллой, – сказал он.

У меня уже начался второй триместр беременности, но утренние приступы тошноты только усугубились. Доковыляв до ванной, я склонилась над раковиной в надежде на облегчение – но она, увы, не оправдалась. Я рискнула взглянуть в зеркало и вздрогнула от собственного отражения. Я из тех рыжеволосых женщин, которым непременно нужно делать макияж, иначе лицо кажется совсем уж блеклым. Брови у меня до того светлые, что с трудом разглядишь, а ресницы почти бесцветные, как у свиней. Но зато я могу смело делать себе «смоки айз» и не бояться яркой помады – с ними я выгляжу на все сто. Правда, в тот день сил наводить красоту совсем не было, но я попыталась хоть немного привести себя в порядок.

Стелла сидела на кухне за столом и сосредоточенно рисовала величественную крепость с высокими башнями и зубчатыми стенами.

– Доброе утро, мамочка, – сказала она при виде меня.

Мне так хотелось крепко обнять ее, вдохнуть запах ее волос, но она всегда сторонилась физического контакта. Мы договорились, что нашими объятиями будут трехсекундные взгляды. Я посмотрела на дочь. Она выдержала мой взгляд. Я стала мысленно считать секунды. Раз. Два. На счет «три» Стелла отвела глаза.

– А Бланка вернется? – спросила она.

Я уставилась на нее.

– С чего ты это взяла, милая?

– Она ведь обещала вернуться, – ответила Стелла.

Я нахмурилась. Когда Бланка могла пообещать ей такое? Она ведь даже не попрощалась.

Я поставила перед дочерью тарелку с овсянкой, выждав, пока та немного остынет. Все внимание Стеллы было приковано к рисунку. Она была совсем непохожа на меня: четкие черты лица, прямой нос, нежно-розовые, пухлые губы, большие зеленые глаза. Она напоминала мне детей с портретов XVII века – серьезных, почти взрослых. Легко было представить ее в бархатном платье с кружевным воротничком, с собачкой на руках, хотя Стелла ни за что не согласилась бы на такой наряд.

А может, она заглянула в историю поиска на моем ноутбуке? Она знала пароль и умела пользоваться компьютером лучше меня, в свои-то восемь лет.

– Так Бланка придет к нам? – не унималась Стелла.

– Бланка уехала домой, – сказала я.

– Так ведь ее дом здесь, в Англии! Она тут живет почти с самого детства!

Я решила просто солгать.

– Ей захотелось перемен.

Стелла едва притронулась к завтраку. Наверное, ее огорчило, что Бланка уехала так далеко. Я сочувствовала ее переживаниям, но о своем обмане не жалела. Стелла не боялась самой смерти – иначе той истории с гниющей олушей попросту не было бы, но утрата, даже крошечная, была для нее невыносима. Когда Пит, спасая урожай кудрявой капусты, охотился на слизней и топил их в пивных ловушках, Стелла плакала над каждым маленьким трупиком, что попадался ей на глаза. Она бы не смогла смириться с мыслью, что Бланка умерла, – такое и взрослым непросто принять.

После завтрака, убирая со стола посуду, я заметила на стене маленький крестик, нарисованный карандашом на уровне моей груди, – так иногда помечают места, куда надо вбить гвоздь, чтобы что-то повесить.

– Стелла, это ты нарисовала? – спросила я, указывая на странную отметину на светлой стене.

– Рисовать можно только на бумаге, – ответила она с серьезным видом.

Я намочила губку и осторожно стерла крестик. Решила, что потом спрошу об этом у Пита. Он не из тех, кто бросает начатое. Если уж что-то надо сделать, Пит никогда не медлит. Он уже написал мне, что отправил лилии с запиской Ирине, матери Бланки, – как и обещал накануне.

Я отступила на шаг. От пятна и впрямь не осталось и следа: стена была безупречно чистой. Но вместо удовлетворения меня охватило ноющее чувство незавершенности, будто это я сама бросила начатое дело на полпути.

Около пяти часов Пит написал, что в кои-то веки будет дома к ужину. У меня не было ни сил, ни желания думать о готовке, и он пообещал купить пиццу по дороге. Раньше я обожала готовить, любила продумывать блюда, сочетать вкусы и консистенции, учитывая каждый нюанс, но со Стеллой так не получалось – казалось даже, что это не совсем готовка, а только подступы к ней, лишь компоновка ингредиентов и не более того. Возможно, именно поэтому Бланка никогда не соглашалась сесть с нами за стол. Она всегда приносила обед из дома в старых баночках из-под йогурта. Микроволновка после нее еще долго пахла мясным рагу, но при мне она почему-то никогда не ела.

– Помнишь наши сумасшедшие пицца-вечеринки в Сан-Франциско? – спросил Пит, ставя коробку с пиццей на стол. – Каждый раз что-нибудь эдакое выдумывали!

– О да! Чего стоит пицца «Спасем океан» с чернилами кальмара и анчоусами, – вспомнила я.

– А десертную пиццу помнишь? Вместо торта на день рождения: со взбитыми сливками, посыпкой…

Я рассмеялась.

– Замолчи, пожалуйста, а то меня сейчас стошнит!

– Это же совсем не вкусно, – заметила Стелла. Я приготовила ее любимое блюдо: пасту с соусом, и всё подала раздельно.

Пит сжал мою руку.

– Вообще-то, было очень вкусно. Всегда, – он провел пальцем по нашему красивому дубовому столу. – Тогда мы все теснились за крошечным столиком из «Икеи». А помнишь…

– Стелла, съешь еще хоть немного, – попросила я. Дочь почти не притронулась к еде.

– Дорогая, – Пит взглянул на меня с легким укором, и я поняла его намек. Мы условились никогда не заставлять ее есть. Никакого давления, пусть прислушивается к своему телу. А вдруг что-то не так? Рак щитовидной железы не всегда передается по наследству, но ее лицо казалось слегка одутловатым. Я наклонилась над столом и ощупала ее шею.

– Щекотно! – Стелла отстранилась. – Пап, можно я пойду?

– Если наелась, конечно, – разрешил Пит. – Иди почитай, если хочешь.

– Она сегодня почти ничего не ела, – сказала я. – Может, заболела?

– Поест, когда проголодается. Она выглядит вполне здоровой.

Когда дочь ушла наверх, я спросила у Пита, не он ли нарисовал крестик на стене.

– Конечно, нет.

– Странно, – удивилась я вслух. – Стелла тоже уверяет, что это не она. А кто тогда?

– Может, мастер, который приходил чинить холодильник? – предположил Пит.

– С какой стати ему рисовать крест на стене напротив?

– Значит, все-таки Стелла.

– Стелла никогда мне не врет, – ответила я, хотя Стелла не отрицала своей вины.

После ужина Пит предложил сам искупать дочку и уложить спать. Я засомневалась. В последние месяцы он обычно работал допоздна, и вся вечерняя рутина была на мне. Если ему удавалось вернуться пораньше, он заглядывал к Стелле в комнату, только чтобы пожелать спокойной ночи, но всех привычек и мелочей ее распорядка не знал, поэтому мне было проще сделать все самой. Хотя, возможно, ему стоит проводить с ней больше времени, привыкнуть к ее особенностям, рассудила я. Тогда ему будет проще понять, что в странностях нашей дочери – ее неповторимость, а наша задача – любить ее такой, какая она есть.

– Не забудь закрыть дверь, когда будешь набирать ванну, – сказала я Питу. – Она не любит шум воды из крана.

Я решила пока позвонить Ирине, маме Бланки. Она ответила после первого гудка.

– Я хотела выразить соболезнования, – начала я. – Мы очень любили Бланку. – На том конце провода повисла долгая пауза. – Алло?

– Это случиться на прошлой неделе, – наконец отозвалась Ирина. – Четверг.

– Мне так жаль, – сказала я, потрясенная новостью. – Я узнала только вчера… Соболезную вашей утрате.

– Никто не сказать тебе.

Я не поняла, что она имеет в виду. Ирина то ли прощала меня за то, что я не позвонила раньше, то ли, напротив, намекала, что раз мне никто ничего не сообщил, то и не надо лезть не в свое дело. «Советы Шарлотты» гласили: «Если теряетесь в разговоре, просто повторите последнюю реплику собеседника. Так он поймет, что вы его слушаете».

– Никто не сказал мне, – повторила я.

– Я знакома твоя дочь, – неожиданно сообщила Ирина, резко сменив тему. – Бланка иногда приводить ее в гости.

– Правда? – Я насторожилась: почему Стелла никогда не упоминала об этих визитах?

– У тебя красивый дочь, – добавила Ирина.

Во мне проснулась смутная тревога. Я начала было благодарить собеседницу, но та меня перебила.

– Она утонуть, – зловеще прошипела она.

Комнату окутал серый туман. На мгновение перед глазами все потускнело.

– Стелла? – прошептала я, но Ирина уже повесила трубку. И тут я услышала, как дочь отчаянно закричала:

– Папочка, нет! Пожалуйста, папа, не надо!

Не помня себя, я рванула наверх, к ванной. Пит держал Стеллу, голенькую и беспомощную, над ванной, ее ножки дергались над водой, не находя опоры.

– Мамочка, спаси!

– Ты что творишь?! – вырвалось у меня.

Пит крепко обхватил Стеллу. В ее глазах застыл ужас, как у зверька, загнанного в угол.

– Что я творю? – Пит поставил Стеллу на пол. – Ты это серьезно?

– Она не любит, когда ее так держат. – Мое сердце бешено колотилось. Неужели он не понимает, что она на грани? Пит ни разу не видел ее нервных срывов. Они всегда случались в его отсутствие – слишком уж мало времени он проводил дома. Можно даже сказать, что за Стеллой я ухаживала в одиночку. Муж считал, что ее приступы – это никакая не паника, а обычная детская истерика. Но я-то знала, что все куда страшнее. Дочь побелела как полотно. Тревожный знак, подумала я.

– Стелла, сегодня можно обойтись без ванны, – сказала я.

Пит закатил глаза.

– Ей нужна дисциплина. Мы не можем вечно идти у нее на поводу. Надо стоять на своем…

– Милая, не бойся. – Я закутала Стеллу в полотенце.

– Ты даже не дала мне договорить, – упрекнул меня Пит.

– Потому что ты меня не слушаешь, – мягко ответила я, стараясь не пугать Стеллу. – Сегодня она не хочет в ванну.

Я понимала, что моя тревога иррациональна, но слова Ирины все звучали у меня в голове. Пит, тяжело вздохнув, вышел из ванной, а вскоре хлопнула входная дверь – он отправился на вечернюю велопрогулку, чтобы сбросить напряжение и развеяться. Стелла согласилась постоять на коврике и разрешила мне пройтись по ее телу мыльной губкой. Я приглушила свет, и полумрак немного ее успокоил. Я касалась ее мягко и бережно. Кожа у нее была тонкой и нежной, как хрупкая пленка под яичной скорлупой; казалось, она совершенно беззащитна перед лицом внешнего мира.

– Ты на меня сердишься? – спросила она.

– Нет, – ответила я. – Я на тебя никогда не сержусь, моя радость.

Я гордилась тем, что ни разу не сорвалась на дочь, даже в самые трудные моменты. Я не хотела, чтобы Стелла боялась меня, как я свою мать, чей гнев всегда обрушивался на меня внезапно, как гром среди ясного неба. Когда мне было семь, я как-то вечером пожаловалась на невкусный ужин – рыбные палочки с маргарином, – и мать запустила мне в голову пакет с мукой. Пакет лопнул, и потом у меня еще долго чесались глаза. А в девять, когда я однажды сказала, что устала и не буду вытирать стол, Эдит вытолкала меня на улицу и заперла дверь. Я простояла на снегу без обуви сорок минут.

Эдит раздражало все, что касалось ухода за ребенком и домом. Да что там, само мое существование. Мой отец, профессор викторианской литературы, у которого Эдит когда-то училась, уговорил ее родить ребенка, но еще до моего появления на свет скончался от сердечного приступа. Эдит хотела закончить докторскую диссертацию и построить карьеру, но он оставил ее одну с младенцем на руках, похоронив ее мечты.

Иногда после очередного срыва она уезжала на пару недель – то на научную конференцию, то читать лекции, – и тогда за мной приглядывала Морин, наша приходящая уборщица. После школы мы вместе смотрели сериал «Соседи», а потом она оставалась у нас ночевать. Морин, пышнотелая крашеная блондинка, была из тех женщин, которых жизнь не балует. Она жила в неблагополучном, бедном районе и в одиночку воспитывала троих детей. Она словно жалела меня: не сильно разбавляла водой «Рибену»², чтобы напиток получился послаще, ласково называла «утенком». Когда я благодарила ее за ужин или за то, что она выгладила мою школьную форму, Морин всегда отвечала: «Пожалуйста, утенок». Эдит же называла благодарности и любезности пустыми церемониями. Извиняться она тоже не считала нужным.

С самого рождения Стеллы я дала себе слово: никогда не стану такой матерью, как Эдит, не буду повторять ее ошибок. Когда я привезла дочь домой из больницы, то легла рядом с ней и долго вдыхала ее чудесный аромат, не веря своему счастью. Я мысленно перечисляла, чем бы могла пожертвовать ради нее: рукой, ногой, глазами, да хоть целой жизнью. Представила, как без раздумий бросаюсь под поезд, лишь бы ее спасти. И в ту ночь поклялась себе, что ради Стеллы пойду на любые жертвы.

Я закутала ее в толстое теплое полотенце, а потом одела в мягкую фланелевую пижаму и уложила в постель с книгой об истории фортификационных сооружений. Когда пришло время гасить свет, мы повторили наш особый ритуал – обменялись пристальными взглядами. На этот раз Стелла не отвела глаз раньше времени. Другие родители целовали детей перед сном или даже обнимали их, пока те не уснут, но я сказала себе, что наш немой ритуал интимнее любого поцелуя.

Я открыла ноутбук, решив заняться чем-то полезным, но усталость взяла свое, и я рухнула на диван. «Она утонуть». Зловещее предостережение Ирины вселяло в меня ужас. Через несколько дней у Стеллы должно было состояться занятие по плаванию – мне пришлось раскошелиться на частные уроки, потому что групповые были для нее слишком шумными… Может, все отменить? Нет, это абсурд. И бояться, что Ирина навредит моей дочери, тоже глупо. Но почему Стелла не рассказала мне, что была у Бланки? Знала ли она, отчего Ирина так враждебна ко мне? Конечно, в горе всякий может потерять рассудок. Вот только Ирина казалась спокойной и рассудительной и точно не была в состоянии аффекта. Может, у нее есть основания для злости? Есть веская причина меня ненавидеть? Может, Бланка считала, что я ей недоплачиваю? Да нет, у нее была средняя ставка по меркам Северного Лондона. Профессиональные няни, к которым предлагали обратиться всякие «мамские» приложения, просили гораздо больше, вот только вряд ли они уложили бы Стеллу спать в дневной одежде и с размазанным по лицу шоколадом, украденным из моего личного тайника. Я не уволила Бланку даже за это. Она ушла сама.

«Я не могу больше приходить».

Я писала ей, пыталась дозвониться, но, когда ответа так и не последовало, поняла, что она не передумает. И тогда решила, что тоже брошу работу. Денег нам хватало, и я, если честно, втайне верила, что если уволюсь, то беременность точно пройдет хорошо – все-таки три предыдущих выкидыша случились во время работы. Эдит высмеивала викторианских медиков, которые считали, что умственная работа якобы «оттягивает» кровь от детородных органов к мозгу. Забавно. Выходит, бросив работу ради материнства, я фактически последовала доктрине, которую моя мать осуждала.

Та неделя выдалась суматошной и пролетела в спешке: я доделывала рабочие дела и писала прощальную заметку в колонку «Советы Шарлотты». И все равно нужно было выкроить время и заглянуть к Бланке. Не стоило завершать наши отношения одним загадочным сообщением. Зря я не добилась правдивого ответа на вопрос, почему она так внезапно ушла.

Теперь я гадала, не хотела ли она что-то мне рассказать в нашу последнюю встречу. В тот день Бланка как обычно отказалась от еды и напитков, но перед уходом как-то нарочито долго натягивала свою бесформенную серую толстовку и искала сумку. Я не пыталась завязать разговор – раньше это ни разу не удавалось. Ее ответы всегда были односложными.

Я проводила ее до двери и пожелала хороших выходных. А она просто стояла у порога как истукан. Между нами в очередной раз повисло неловкое молчание. Казалось, она ждала от меня какого-то шага, а какого – я никак не могла понять.

В конце концов Бланка медленно спустилась по ступенькам и помахала мне у калитки. Этот жест приветствия и прощания у нее получался своеобразно – она всегда водила ладонью по кругу, будто протирала невидимое стекло, разделявшее нас.

5

На следующий день после телефонного разговора с Ириной я отправилась в самый модный бутик Масвелл-Хилла. Я долго выбирала подарок, а Стелла устроилась с книгой в уголке. Мой взгляд остановился на дорогом мягком пледе из серой переработанной шерсти. Я взяла его, но потом, засомневавшись, вернула на полку и выбрала вариант побольше.

Я отвезла дочь к своей подруге Шери – ее девятилетний сын Зак ходил в ту же начальную школу, что и Стелла. Он учился на класс старше, но часто саботировал занятия и оставался дома. Зак обожал химию, очень любил делать слаймы, но, чтобы почистить зубы, ему требовалась подробная инструкция из тринадцати пунктов. Когда мы с Шери виделись, никто не ждал от детей привычных игр и забав. Стелла погружалась в толстенную книгу, а Зак, как алхимик, замешивал в мисках неньютоновские жидкости.

После я направилась к дому Ирины и Бланки. Боль внизу живота старалась не замечать – это голод, убеждала я себя, или просто нервы.

Акопяны занимали нижний этаж одного из «рядных домов»³. В двух улицах от них грохотала Северная кольцевая дорога, а под окнами тихо умирало сливовое дерево, сбрасывая темно-красную листву.

Я вздрогнула, увидев за окном Ирину, такую блеклую и неподвижную, что можно было и вовсе ее не заметить. На ней был серый кардиган, а седеющие волосы были стянуты в строгий пучок. Она сидела в большом кресле и смотрела в пустоту.

Я подняла руку, но Ирина не шелохнулась. И все же мне было ясно, что она меня заметила. Ничего не оставалось, кроме как подойти к ее дому поближе. Я нерешительно помахала ей. Она поднялась и уставилась на меня сквозь стекло.

Потом, тяжело ступая, скрылась в глубине дома, а я осталась ждать. Долгое время ничего не происходило. Я уже подумала, что она попросту не желает никого видеть, но тут дверь все же открылась. У Ирины была оливковая кожа и круглые щеки, как у Бланки. На обветренном лице – печать неизбывной боли и невыносимого отчаяния. На миг мне захотелось развернуться и убежать, но я чувствовала, что обязана во всем разобраться и принести извинения, если понадобится.

– Я Шарлотта, мама Стеллы. Хотела сказать, что очень вам соболезную, и…

Ирина смотрела на меня так, будто вот-вот засыпет упреками, мол, как ты вообще посмела сюда заявиться?! Наш разговор по телефону закончился на крайне враждебной ноте.

Но вместо этого она просто распахнула дверь и стала ждать.

Внутри меня все сжалось. Если мне суждено потерять и этого ребенка, думала я, пусть это случится где угодно, но только не здесь, в чужом доме. Я заметила, что под кардиганом у Ирины не светлая юбка, как мне сперва показалось, а ночнушка и застегнут он не на те пуговицы. Она была живым воплощением катастрофы, и я не могла уйти, не могла бросить ее в такой беде.

Крошечная мрачная гостиная была вся заставлена массивной мебелью – слишком громоздкой для такого тесного пространства. Все поверхности были покрыты вышитыми скатертями и кружевными салфетками, а на полках теснились расписные статуэтки, куклы и деревянные фигурки животных. Я протянула Ирине плед, перевязанный серой шелковой лентой. Его минималистичная роскошь казалась здесь чуждой и неуместной, и потому мой подарок выглядел блеклым и сугубо практичным. Ирина кивнула, но не взяла плед.

На комоде в серебристой рамке стояла черно-белая фотография юной Бланки. На вид ей было лет восемнадцать, и улыбалась она как-то слабо, неискренне. Мне вдруг стало грустно. И почему ей никто не подсказал, что на фото лучше улыбаться широко и беззаботно, как участники шоу «Танцы со звездами»? Тогда ты сойдешь за счастливую. Никто и не заметит притворства.

Ирина убрала с дивана спицы и спутанные клубки пряжи.

– Я сделать чай, – сказала она и, слегка пошатываясь, ушла на кухню. Я огляделась в поисках места, куда можно положить плед. Над диваном висела икона какого-то святого с разочарованным лицом. Ноющая боль в животе стала острее, и я осторожно опустилась на диван, не выпуская из рук пледа. Я все пыталась вспомнить, какой была боль, предшествовавшая трем моим выкидышам. В прошлый раз все случилось на пятнадцатой неделе беременности. А сейчас у меня четырнадцатая неделя и пятый день.

– Ты любить варенье? – крикнула с кухни Ирина.

– Да, любое подойдет, – ответила я.

Я думала, что Ирина начнет меня обвинять, а я в ответ слезно попрошу прощения и уйду с чувством выполненного долга. Но ее гостеприимство сбивало с толку и слегка пугало. Казалось, она все спланировала и будет держать меня здесь, пока я не потеряю ребенка прямо на ее велюровом диване. Холодный пот выступил у меня на груди.

А может, ей нужны теплые воспоминания о Бланке? Я судорожно стала рыться в памяти.

Ирина вернулась с подносом, на котором позвякивали чашки с золотым ободком, чайник с цветочным узором и блюдце с вареньем. Она села рядом со мной, почти вплотную, и я вдруг заметила, что прижимаю плед к животу. Ирина протянула мне тарелку с маленькими слоеными пирожными.

– Бланка их обожать.

Я отдала ей плед и положила одну слойку себе на тарелку.

– Очень вкусно, – похвалила я, хотя на самом деле мне кусок не лез в горло. Я скрестила ноги и сжала бедра, надеясь, что все еще обойдется. В доме висел густой запах масла и каких-то пряностей – наверное, корицы. Ирина наблюдала за мной. Только тогда я заметила, что рефлекторно положила одну руку на живот, а второй зажимаю себе рот.

– Тошнить? – мягко спросила Ирина. Я кивнула, и она добавила:

– С Бланкой меня тоже тошнить весь день.

И как она обо всем догадалась? Живота ведь еще совсем не видно! Ирина уловила мое удивление.

– Здесь я медсестра в хоспис, но в свой страна я акушерка. Беременные женщины все чуять, – пояснила она и наморщила нос. – Как собаки. – Ирина легонько коснулась моего колена. – Но раз пахнуть плохо, это хорошо. Значит, малыш здоров, – она поджала губы в подобии улыбки.

Так значит, у нее нет ко мне ненависти. Я с облегчением выдохнула, и боль в животе тоже начала отпускать. Я не сделала Бланке ничего плохого. А повышенная чувствительность к запахам и правда является одним из симптомов беременности. Во мне проснулась надежда, а на глаза навернулись слезы.

– Простите меня… мне так жаль, – мой голос дрогнул.

Ирина кивнула. Казалось, мои слезы внушили ей глубокое удовлетворение.

– Не надо извиняться. Это ты меня извинять, что не сообщить тебе, когда Бланка умирать. Три дня не могу говорить ни с один человек.

Конечно. Ее суровость в телефонном разговоре объяснялась болью утраты. Она потеряла единственного ребенка, ее мир рухнул. Какая же я эгоистка, раз решила, что ее страдания хоть как-то связаны со мной!

Но если Ирина вовсе не проклинала Стеллу, что она тогда имела в виду? «Она утонуть». И тут до меня дошло.

– Бланка утонуть… то есть утонула? – спросила я как можно мягче.

Ирина едва заметно кивнула.

– Мы уехать из дома в Армения. Там мы беженцы. Часто мы мыться только из ведро. И вот мы переехать сюда. Бланка очень полюбить горячий ванна.

– Это случилось в ванной? – переспросила я. Просто в голове не укладывалось. При мне Бланка ни разу даже стакана воды не выпила, а теперь выясняется, что она любила подолгу нежиться в ванне. Как там вообще можно утонуть?

Ирина поднялась.

– Я показать тебе.

Что она собиралась мне показать? Хотя боль в животе почти прошла, тошнота никуда не делась. Ирина взяла меня за руку. Ее хватка оказалась на удивление крепкой. Я вдруг поняла, что она гораздо моложе, чем я думала, – возможно, ей еще не было и шестидесяти. Она провела меня через кухню на задний двор – маленький, выложенный бетонной плиткой и почти пустой, если не считать пластикового стола. Ирина указала на узкую калитку в заборе, ведущую в соседний сад. Я замешкалась.

– Соседи не против. Они не дома, – бойко сообщила Ирина. Соседский сад был оформлен со вкусом и не требовал особого ухода: тут росли яркие суккуленты в горшках, присыпанных сверху щепой. Ирина указала на пластиковое джакузи со снятой крышкой.

Я ахнула.

– Здесь?

Ирина встала у джакузи.

– На прошлый неделя соседи уезжать отдыхать, и Бланка присматривать за домом. Бланка хотеть искупаться. Но она сидеть в воде слишком долго, и я не знать об этом, а у нее болячка. Тут.

Она приложила руку к груди и на мгновение замолчала.

– Она в обморок и уйти под воду.

Недиагностированное сердечное заболевание. Бедная Бланка. Вот откуда ее вечная вялость. Иногда на лестнице у нее начиналась одышка. Я списывала это на лишний вес. Как же мне теперь было стыдно за это. Я не понимала, что с ней на самом деле, и даже осуждала за то, что она не занимается спортом.

Ирина поднялась на две ступеньки, которые вели к джакузи, и жестом пригласила меня заглянуть внутрь. Я замялась. Странно, что она не сторонится места, где погиб ее ребенок. Разве это нормально? Хотя у меня не было такого страшного опыта. Может, так Ирина пыталась почтить память дочери. На дрожащих ногах я поднялась по ступенькам. Собравшись с духом, заглянула внутрь. Ванну так и не наполнили снова, и передо мной предстал лишь невзрачный белый пластик, от которого едва уловимо пахло хлоркой.

Здесь оборвалась целая жизнь, но ровным счетом ничего не напоминало о случившемся. Бланка хотела понежиться в горячей воде, только и всего, а стала жертвой нелепой случайности, бессмысленной трагедии. Необъяснимой и беспричинной.

Мы вернулись в дом Ирины, и она указала на жестяную банку из-под виноградных листьев, стоявшую на камине.

– Это Бланка, – сказала она.

Я не сразу поняла смысл ее слов.

– Ее прах? – Я растерялась и не понимала, как продолжать разговор. Фразочки вроде «Как здорово» прозвучали бы ужасно. В голове не укладывалось, что человек, который еще недавно жил на этой земле со своими чувствами, желаниями и мечтами, единственный ребенок своей матери, мог уместиться в такой крохотной баночке. Любые реплики казались неуместными, но я чувствовала, что нужно что-то сказать в ответ. На выручку снова пришла «зеркальная» техника. Я торжественно повторила:

– Это Бланка.

Тут у меня пиликнул телефон – пришло сообщение. На экране высветилось: «Все в порядке?» Я пообещала Шери, что вернусь через час. Пора было уходить. Ирина настояла, чтобы я забрала оставшиеся пирожные, и положила их в коробочку с нарисованной тройкой лошадей.

– Спасибо, что прийти, – сказала она, протягивая коробку. – Любимый пирожные Бланки. Для твой малыш.

– Спасибо, – поблагодарила я. Жест Ирины меня тронул. Удивительно, подумала я. У меня есть дочь, а скоро я стану матерью во второй раз. У нас очень даже состоятельная семья. А она все равно настаивает, чтобы я приняла ее подарок.

Теперь Ирина смотрела на меня внимательно, оценивающе.

– Бланка заботиться о твой дочери.

Я опешила. Неужели горе настолько затуманило ее разум, что она забыла, что Бланки больше нет? Но потом поняла: конечно, Ирина имела в виду, что Бланка заботилась о Стелле. Ей просто легче было говорить о дочери так, будто ничего и не изменилось, будто все, что было, продолжается по сей день – и так будет и дальше.

– Да, она прекрасно о ней заботилась, – ответила я, хоть это было не совсем так. В последние недели Бланка стала рассеянной и неряшливой: не убирала грязную посуду со стола, не поднимала фломастеры, раскиданные по полу без колпачков. Но зачем Ирине знать об этом? Пусть думает, что ее дочь была настоящей Мэри Поппинс.

Повинуясь внезапному порыву, я спросила:

– Как думаете, почему она перестала сидеть с моей Стеллой? Она так ничего и не объяснила.

Ирина пожала плечами.

– Она любить Стеллу.

– И Стелла ее любит… любила, – согласилась я. – Почему же она ушла?

Ирина развела руками, как бы говоря: «Кто знает?» Казалось, этот ее жест пропитан вековой мудростью и смирением, всей болью рода человеческого.

Но что-то ведь подтолкнуло Бланку к ее решению.

– Может быть, она хотела чего-то большего? Построить карьеру? – предположила я.

Сложно было представить Бланку в этой роли, но это объяснение казалось самым правдоподобным.

– Карьеру? – на лице Ирины отразилось сомнение.

– А может, нет. Как бы там ни было, я искренне вам соболезную, – сказала я, чувствуя, что пора уходить. Я одарила Ирину сочувствующей улыбкой. Конечно, на душе было тяжело, но чувство вины отступило. Я понимала, что никогда не узнаю, почему Бланка от нас ушла, но мне важно было удостовериться, что это случилось не из-за меня.

Ирина не спешила меня отпускать.

– Муж хотеть назвать ее Роза или Анна, но она такая красавица, она заслуживать особое имя. В детстве такой хороший девочка, – рассказала она. – Я наказывать ее только крестом. Говорить ей прижать нос к крест и стоять так, пока я не разрешить отойти. Бланка такой хороший девочка. И она всегда послушно ждать мой разрешение.

– Крестом? – переспросила я и вздрогнула. Тот крестик на стене нашего дома был начертан примерно на уровне носа Стеллы. Очевидно, моя дочь знала об этом наказании из детства Бланки – потому-то его и нарисовала. Но почему она это скрыла? Раньше Стелла всегда честно сознавалась, когда рисовала на стенах. И если крест действительно был наказанием, то для кого?

6

Я направилась к Шери. Зайдя к ней в дом, я увидела, что Зак возится с комком липкой массы, лежащим в глубокой железной миске. Я не стала с ним здороваться – он все равно никогда не откликался. На другом конце стола сидела Стелла, увлеченная книгой «Птичий полет как основа для воздухоплавания».

Шери заварила себе кофе, мне – чай, и мы устроились в уголке на кухне, подальше от детей. Там можно было пообщаться вполголоса, не опасаясь, что они нас услышат. Мы признались друг другу, что с ужасом ждем завтрашнего дня, когда начнутся занятия в школе. Я рассказала Шери о вчерашнем происшествии с мертвой птицей. Она рассмеялась и заметила:

– Нейротипичные люди никогда не поймут таких детей, как наши.

Я сделала глоток и обожгла язык.

– Наши? – переспросила я. Да, у Стеллы были свои странности и навязчивые идеи, но, в отличие от Зака, она замечала окружающих. Могла поддерживать зрительный контакт.

Шери положила руку мне на запястье.

– Послушай, я долго думала об этом, и… Мне кажется, тебе стоит обследовать Стеллу. Я тоже этого боялась, но, когда у Зака диагностировали аутизм, стало даже как-то легче. Я наконец поняла, что делать дальше. А тебе повезло – у тебя есть деньги, ты можешь обратиться в частную клинику и не стоять в очереди НСЗ⁴.

– Стелла действительно немного отличается от других детей, – согласилась я. – Но это не повод бежать к врачу.

Шери придвинулась ближе. Худощавая и энергичная, всегда в спортивной одежде – посмотришь на нее, и можно подумать, что материнство – это бесконечный марафон. Обычно она играла роль тренера, который подбадривает подопечного неизменными «Отличная работа!» и «Так держать!», что бы тот ни делал. Но не сегодня.

– Шарлотта, понимаю, ты очень ее любишь, но послушай: у нее ведь столько симптомов! Сенсорные нарушения, сложности в общении, гиперлексия…

– Гипер… что?

– Она же не может оторваться от книг. И говорить начала поздно, верно же? – уточнила Шери и уверенно откинулась на спинку стула, будто знала ответ и без меня.

Да, она права – Стелла действительно заговорила поздно: первые слова она произнесла только в год и пять месяцев. Ее раздражали мелкие волокна на очищенных бананах, и первой осмысленной фразой стало: «Не хочу эту гадость».

В груди неприятно сдавило. Меня раздражало, когда кто-то считал, что знает мою дочь лучше меня.

– Я в курсе, что задержка речи может быть симптомом аутизма. Я изучала эту тему. У Стеллы есть кое-какие признаки, а у кого их сейчас нет? Это еще не диагноз…

– Девочки порой бывают такими скрытными, – подметила Шери, и я уловила запах кофе и арбузной жвачки. Я невольно зажала нос рукой. Шери заметила мое движение, и ее взгляд помрачнел.

– Извини, Шери, у меня в последнее время очень обострилось обоняние, – сказала я. Не было смысла объяснять, что сейчас для меня дурно пахнут все, кроме Стеллы и Пита.

Шери открыла было рот, но тут на кухню влетела Стелла.

– Мамочка, пожалуйста, убери это! Скорее! Гадость какая! – восклицала она, держа прядь волос, слипшуюся от вязкой массы. Ее всю трясло, а лицо стало белым как мел. Я почувствовала, как сама напряглась до кончиков пальцев.

– Где у тебя ножницы? – спросила я у Шери, но она лишь заслонила собой Зака, будто это его измазали слаймом.

– Думаю, лучше пока ничего не предпринимать, пускай сама успокоится, – сказала Шери.

– Нет уж, – возразила я. Мне сейчас только новой Стеллиной истерики не хватало.

– Малыш, с тобой все в порядке? – Шери повернулась к Заку, который сосредоточенно растягивал слайм в длинные склизкие нити. Никто не стал требовать, чтобы он извинился. Я вспомнила, что Шери хранит ножницы в ящичке для мелочей, схватила их, сказала, что нам пора, и выскочила из дома с дрожащей Стеллой. Но Шери догнала меня на полпути к машине и схватила за руку.

– Шарлотта, – тяжело дыша, выговорила она. – Это специальные бесшумные ножницы, чтобы стричь гиперчувствительных детей! Они нам нужны. Давай вернемся в дом. А Стелла пускай прокричится. Для таких деток, как наши, это способ снять стресс.

– Сколько раз повторять: Стелла не такая, как Зак! – отрезала я. – У них нет ничего общего.

Шери выпучила глаза и подошла ко мне так близко, что можно было разглядеть светлый пушок над ее верхней губой. Я инстинктивно выставила руку, чтобы защититься, а через секунду Шери уже сидела на земле и шумно дышала – скорее от удивления, чем от боли. Мы в шоке уставились друг на друга. Что произошло?

Не до того сейчас, сказала я себе, Стелла вот-вот ударится в панику. Я торопливо усадила дочь в машину. От пережитого руки у меня дрожали. Я кое-как отрезала липкую прядь, решив, что верну ножницы потом. А Стелла, к счастью, совсем успокоилась.

– Зачем ты толкнула маму Зака? – спросила она.

– Я ее не толкала. Просто выставила руку, чтобы она не нарушала мое личное пространство, – ответила я. На душе стало тяжело. Я ведь и правда хотела, чтобы Шери отошла, ничего больше… неужели я действительно ее толкнула?

Мы вернулись домой, и Стелла сразу поднялась к себе в комнату. А я остановилась у раковины и откусила кусочек рисового хлебца. Терять такую подругу, как Шери, мне совсем не хотелось. Мы переписывались каждый день, обменивались советами по воспитанию детей и подшучивали над чатом ДНШМХ (расшифровывалось это название как «Друзья начальной школы Масвелл-Хилл»), в котором амбициозные и успешные родители – всякие там режиссеры и художники-постановщики из Вест-Энда – соревновались в своих предложениях по помощи школе.

Шери была единственной мамой, с которой у нас появились свои, только нам одним понятные шутки. Как-то раз, когда она сильно распереживалась за Зака, ее муж Бенджамин сказал: «Ты о себе-то не забывай – сделай прическу, приведи брови в порядок». С тех пор так и повелось: когда одна из нас переживала трудный период, другая шутила: «Может, пора к бровисту?» Вот только теперь одной юморной эсэмэской не обойтись. Мне придется извиниться по-настоящему, даже если все правда вышло случайно.

И, наверное, нужно быть поактивнее в этом ДНШМХ, рассудила я. Если поближе познакомлюсь с родителями других детей, возможно, Стелле будет проще социализироваться в классе. В ближайшее воскресенье как раз намечалось первое «собрание» в этом учебном году – посиделки с просекко и пиццей у Эмми дома. Надеюсь, она уже забыла про инцидент с птицей.

Уже завтра, в четверг, Стелла пойдет в четвертый класс. Хорошо хоть, в этот раз учебный год начнется с короткой недели. Вот только нельзя отпускать Стеллу в школу с такой нелепой прической. Я поднялась к ней в комнату.

– Давай подровняем волосы, доченька.

К моему изумлению, она спокойно дала мне себя расчесать и подстричь, но я не чувствовала радости от того, что Стелла в кои-то веки позволила к себе прикоснуться. Меня кое-что насторожило. Я чувствовала едва уловимый незнакомый запах, как будто ее одежду постирали другим порошком, хотя стирала лично я. Она пахла, как чужой ребенок.

Сейчас

7

– Вы как будто даже немного разочарованы тем, что у Стеллы не включился «режим паники», – замечает доктор Бофор.

Я потрясенно смотрю на нее.

– Впасть в такую истерику – все равно что получить разряд тока прямо в мозг, – тщательно подбирая слова, объясняю я.

Она морщится.

– Знаете, что меня особенно поразило в вашем рассказе…

– Это не просто «рассказ», это правда от начала и до конца, – возражаю я. На языке – противный, горький привкус утреннего коктейля из куркумы, имбиря и моркови, который я с трудом в себя влила вместо завтрака. Его принесли на подносе прямо мне в комнату, как и веганскую фриттату из нута, которую я сперва сфотографировала, а потом завернула в туалетную бумагу и спрятала в мусорное ведро в ванной. Наверняка они следят за тем, что я ем. Я отправила фото Питу с сообщением: «Выспалась, позавтракала вкусной фриттатой и соком». Он ответил: «У девчонок все хорошо». Я спросила, можно ли созвониться со Стеллой по видео, но ответа не последовало. Стараюсь не поддаваться панике. Пит, без сомнения, любит ее. А значит, с ним она в безопасности. Сейчас моя главная задача – выбраться отсюда, а для этого нужно завоевать доверие доктора Бофор. Я сглатываю горечь. – Извините, что перебила. Пожалуйста, продолжайте.

– Когда вы разозлились на свою подругу Шери, Стелла успокоилась. У нее отпала необходимость включать «режим паники». Потому что вы обе получили необходимую эмоциональную разрядку.

Эта женщина все напутала.

– В панике контроль за эмоциями теряет Стелла, а не я, – объясняю я.

Доктор Бофор смотрит на меня изучающе.

– Я заметила, что вы постоянно чешете руки. А что будет, если побороть это желание? Если прочувствовать дискомфорт сполна?

Мой взгляд останавливается на картине. Я снова вижу женщину в реке, но только теперь понимаю, что она не борется с течением, а готовится нырнуть и поплыть. Истину легко упустить, если смотреть поверхностно, как доктор Бофор.

– Вы хотите сказать, что это я включаю у Стеллы «режим паники»? – спрашиваю я. – Потому что слишком напряжена? Знаете, когда-то считалось, что в аутизме детей виноваты их матери. И с шизофренией та же история. Хотя это все, конечно, не про Стеллу.

Доктор Бофор кивает.

– А о своей матери что скажете? Мы о ней совсем не говорили.

Я фыркаю.

– Вам интересно, как она на меня повлияла. Да никак. Мы совершенно разные люди.

– Неужели у вас не было совсем ничего общего?

– Был один ритуал: мы вместе наблюдали за птицами. – Я давно не вспоминала об этом. До тринадцати лет мама пару раз в год брала меня в такие поездки. Мы выбирались в леса, на пустоши и болота – матери и в голову не приходило, что детям обычно интереснее на пляже или детской площадке. Но, честно говоря, я искренне обожала эти путешествия. Мне нравилось вставать до рассвета, собирать снаряжение: бинокли, блокноты, термосы. Мчаться ранним утром, когда все кругом еще спят, по темным проселочным дорогам.

После нескольких часов в лесу Эдит всегда становилась спокойнее. Она не сердилась, если я путалась в названиях птиц или случайно роняла бинокль. Но я все равно отчаянно пыталась заслужить ее одобрение. Однажды я уловила стук малого пестрого дятла. Эдит тут же поднесла палец к губам и осторожно пошла на звук. Вскоре мы разглядели эту редкую птичку – она притаилась в дупле одного из деревьев. Сказать по правде, дятел меня разочаровал: он был невзрачный и маленький, как коробок спичек, только алое пятнышко на голове и бросалось в глаза. Но потом я заметила, что Эдит мелко дрожит от восторга, приоткрыв рот, и осмелилась осторожно взять ее за руку.

В год моего тринадцатилетия мы поехали в лес Дин. В то утро я проснулась с болью в животе. И когда мы с Эдит шли по лесу – она впереди с биноклем, а я сзади, – низ живота по-прежнему неприятно тянуло. А когда заболела еще и грудь, я догадалась, что со мной происходит. Я смотрела на узкую спину Эдит, и мне очень хотелось спросить: «А когда у тебя начались месячные? И как ты поняла это?»

Но я промолчала. Эдит была слишком требовательна к словам. Она не позволяла себе тех выражений, которые слышала в детстве, в шахтерском поселке Ланкашира. Получив стипендию в Оксфорде, она раз и навсегда избавилась от северного акцента и больше не называла вечерний прием пищи «чаем». Я понятия не имела, каким словом она бы обозначила месячные, и не хотела выглядеть в ее глазах грубиянкой.

Внезапно Эдит резко обернулась и прошипела:

– Перестань топать! Всех птиц распугаешь!

– Мне нехорошо.

Эдит редко смотрела мне в глаза. Ее взгляд обычно скользил мимо, словно она ждала, пока появится кто-нибудь поинтереснее. Она тяжело вздохнула:

– Что с тобой?

Рядом с матерью я всегда старалась держаться спокойно – слишком хорошо знала, как легко вывести ее из себя, и боялась этого. Но в тот день меня раздражало все – по коже будто бы бегали крошечные насекомые, мешая мыслить здраво.

– Мне это все надоело. Скука смертная.

Лицо Эдит мгновенно вспыхнуло румянцем.

– Тогда возвращайся в коттедж.

Я поежилась.

– Одна?

– Давай-давай, кыш! – прошипела она и нетерпеливо махнула рукой, отгоняя меня, как назойливую муху. Я побежала.

До коттеджа было несколько миль по дороге, а я еще и свернула не туда и удлинила путь. Когда я наконец добралась, зашла в туалет и разделась, то увидела, что у меня все трусы в крови. Я спрятала их к себе в чемоданчик и надела чистые. Эдит, вернувшись, вела себя так, будто ничего не произошло, и я тоже не сказала ни слова про месячные. Может, она бы и не разозлилась, но точно отреагировала бы резко и грубо. Поэтому первое время я складывала туалетную бумагу в несколько слоев и обходилась так, а потом мы вернулись в Оксфорд и я приноровилась таскать прокладки из ее тайника под раковиной.

В следующем месяце боль оказалась такой сильной, что я не пошла в школу. В тот год Морин заглядывала к нам всего раз в неделю, и как раз выпал ее день. Она зашла ко мне в комнату и увидела, что я лежу, свернувшись калачиком, и держусь за живот.

– Месячные? – спросила Морин, сочувственно кивнув. Она принесла мне стакан воды, смочила полотенце и отерла мне лицо. Потом открыла окно и велела мне высунуть голову, хотя там лил дождь. Я вдохнула свежий воздух полной грудью, и боль притупилась. Но на душе стало тяжело. Если все так просто и довольно стакана воды, влажного полотенца и открытого окна – почему мать не смогла мне помочь?

– Нет, у нас не было ничего общего, – отвечаю я на вопрос доктора, скрестив руки на груди.

– Может, мы еще вернемся к вашей матери. Скажите, а у Стеллы случались такие вот приступы паники с Бланкой?

– Нет, для них не было повода. Бланка исполняла все ее «хотелки», – отвечаю я. Хотя и я их всегда исполняю. Неужели рядом со мной, родной матерью, Стелле настолько тревожно, что она срывается? Я нервно царапаю кожу на руках.

Доктор Бофор берет с тумбочки флакончик лосьона и протягивает мне.

– Возьмите, это для рук. Крутой нрав матери так вас ужасал, что вы поклялись воспитывать Стеллу иначе. Вот только если взрослый всегда спокоен, это пугает не меньше. Чувствительный ребенок всегда чувствует, когда за внешним спокойствием прячутся гнев и боль.

– Все совсем не так, – возражаю я. Кажется, я правда расцарапала кожу – теперь ее жжет от лосьона. – Давайте я вам расскажу про прошлый приступ Стеллы, и вы поймете, что ни один родитель не пожелал бы такого. Теперь я понимаю – те события нас сблизили.

Тогда

8

В тот день, когда я толкнула Шери, Пит вернулся домой поздно, когда я уже спала. Только утром я смогла рассказать ему о случившемся. Я занесла завтрак в комнату Стеллы, чтобы она подкрепилась перед началом учебы. Пока дочь ела и одевалась, а Пит брился в ванной, я вкратце обрисовала ему суть произошедшего.

Он смыл остатки пены с лица и сказал:

– Но ты же не хотела ее толкать. Просто объясни, что это вышло нечаянно.

– Одним объяснением тут не обойдешься, – ответила я и вздохнула. – Может, купить ей цветы?

– Это последнее, о чем стоит думать, когда тебе нездоровится.

Пит вытер лицо и подошел ко мне, чтобы обнять. Он всегда тонко чувствовал, когда мне нужно не решение проблемы, а просто его тепло. Но на меня вдруг накатила тошнота – так резко, что я оттолкнула его и упала на колени перед унитазом.

Пока меня изводили рвотные позывы, Пит гладил мне спину.

– Несправедливо, что ты одна должна это все терпеть. Я бы с радостью сам походил беременным, чтобы дать тебе отдохнуть.

– Как морской конек, – пробормотала я. У коньков самка откладывает яйца в сумку самца, а он их вынашивает. Когда Стелле было четыре года, мы втроем ходили в Лондонский аквариум поглядеть на этих крошечных существ – там как раз была тематическая выставка про коньков. Мы тогда только-только вернулись в Англию.

– Хороший был день, да? – вспомнил Пит.

Правда, Стелла тогда закатила истерику – в аквариуме оказалось слишком многолюдно; но потом, выйдя на улицу, мы купили картошку фри и пошли гулять по набережной Темзы и строить планы на будущее. Нам говорили, что, когда ребенку исполнится пять, станет легче и этот «золотой период» продлится до десяти.

Меня так и не вырвало. Я оторвалась от унитаза и откинулась назад, прислонившись к ванне.

– Ложись, отдохни, – велел Пит. – Я сам отвезу Стеллу в школу. – Он помедлил. – Разреши мне чаще помогать тебе, когда я рядом.

Я взяла его за руку.

– Тогда загляни к мистеру Макнотону. Проверь, готов ли он к Стелле.

Этим летом я забросала учителя Стеллы паническими письмами, пытаясь объяснить, что общение в школе дается ей тяжело. Во втором классе Стелла научила детей делать сверхскоростной бумажный самолетик, который назвала «Молот», и один из них попал учительнице в глаз. В третьем она поведала сверстникам, что, когда слизни спариваются, пенис самца иногда застревает в самке и она его съедает, ведь в нем много белка. После этого дети замучили учителя вопросами, а он потом вызвал меня на разговор и заметил, что слишком умные дети от скуки часто манипулируют окружающими.

Я просила учителей давать Стелле побольше заданий, но они неизменно отвечали, что в первую очередь должны уделять внимание отстающим. Что ж, логично и справедливо. Стелле пришлось довольствоваться чтением: она жадно и яростно поглощала книги на переменах и дома. На домашнем обучении ей, конечно, было бы куда лучше, но важно было учиться не только наукам, но и общению. Поэтому она ходила в школу с другими восьмилетками, которые еще не до конца разобрались, что вокруг чего вращается – Земля вокруг Солнца или наоборот.

Я легла в кровать, но тревога не дала уснуть. Мне хотелось, чтобы Стелла хотя бы внешне походила на других девочек, но с ее особенностями это было невозможно. К концу учебного дня ее волосы торчали, как у куклы-тролля⁵, а штаны на резинке сползали с худеньких бедер. Стелла ненавидела тесные воротники, поэтому ее школьная футболка поло была на три размера больше положенного. Тут важно было расставить приоритеты, и я решила, что для меня главное – отправить дочь в школу. Если уж ей так хотелось выглядеть как сиротка из мюзикла «Энни», оставалось только смириться.

В конце концов я заставила себя встать с кровати и отправилась в еще один местный бутик, где, зажав нос, купила декоративный диффузор с аромакристаллами и парфюм для дома Diptyque с ароматом флердоранжа – довольно безликий подарок, но мне было все равно. Я присела на скамейку и попыталась сочинить записку с извинениями. Но тут вспомнила, как Шери посоветовала мне не мешать истерике Стеллы, чтобы та могла сбросить напряжение, словно она знала мою дочь лучше меня. В итоге я нацарапала короткое: «Прости за вчерашнее». Этого вполне достаточно. Я оставила золотистый подарочный пакет с запиской у ее двери, приложив и «бесшумные ножницы», и поспешила прочь.

Я думала, до конца учебного дня Шери напишет мне хоть пару строк, но увы. Пересечься с ней случайно тоже не получилось – родители встречали пятиклассников у другого выхода; поэтому я так и не смогла выяснить, забрала ли она мой подарок. В дверях школы показалась Стелла – к моему удивлению, она болтала с Лулу. Это было совсем на нее не похоже. Мало того, ее учитель мистер Макнотон незаметно показал мне большой палец – мол, «все отлично». Мне не терпелось поговорить с ним, но Стелла потянула меня за руку – ей хотелось поскорее уйти.

Около шести часов Пит порадовал нас ранним возвращением с работы.

– Смотри, что я купил для Стеллы! – с довольной улыбкой воскликнул он и показал детскую доску для серфинга в виде синей рыбки с желтыми полосками. – Это поможет ей побороть страх перед морем! Заодно время вместе проведем! Как тебе?

– Здорово придумано, – ответила я, – но Стелла не умеет плавать.

Пит сник, и я почувствовала укол вины. Его-то отец с шести лет брал в походы. Пит считал, что активный отдых с ребенком – одна из важных родительских обязанностей, но ему досталась дочь, которая даже прогулки по траве босиком ненавидела.

Телефон Пита пискнул.

– Извини, – сказал он.

Писал генеральный директор Нейтан. Беспокойный, требовательный, он буквально засыпал Пита сообщениями. Пит не обязан был отвечать мгновенно, но стоило оставить Нейтана без внимания, как тот начинал психовать. Проще было пресечь это на корню. Пит быстро набрал ответ и тяжело вздохнул.

– Чуть позже снова придется уйти на работу, – сказал он. – Я думал, доска ее порадует.

– Прости… Не все сразу, правда же? Зато сегодня у нее удачный день в школе.

– Прекрасная новость, – ответил Пит. Его взгляд невольно скользнул к светлому пятну на полу, оставшемуся после Стеллиного дня рождения. Я бы отговорила его мыть деревянный паркет с отбеливателем, вот только он со мной не посоветовался.

Тут я заметила, что Стелла стоит в дверях кухни в белой рубашке Пита, застегнутой всего на две пуговицы, и вздрогнула от неожиданности. Давно она нас слушает?

– Привет, Стелла-Белла, – сказал Пит. – Поздравляю с первым учебным днем! Скучала по папе? Поэтому надела мою рубашку?

– Я ученая, а это – мой халат, – ответила Стелла и пододвинула к холодильнику стул. Его ножки громко царапнули пол. – Мне нужна моя птичка.

– Я, кажется, ее выбросил, – сказал Пит. Стелла замерла. Я бросила на Пита полный упрека взгляд, а он пробормотал: – Думал, она уже о ней забыла.

Лицо Стеллы помертвело. Она вдруг показалась совсем крошечной и беззащитной в этой огромной мужской рубашке.

– Но это была моя птичка. Я сама ее нашла. – Она повернулась ко мне. – Мамочка, достань ее, пожалуйста, из мусорки. – Я послушно вскочила, но Пит мягко положил руку мне на плечо.

– Она в зеленом баке на улице, – сказал он.

– Значит, я ее достану, – выпалила я и потянулась за резиновыми перчатками.

– Забудь. Я ее выкинул два дня назад, там уже сверху огромная куча нового мусора.

У меня перехватило дыхание. Пит даже не представлял, чем это может обернуться. Я опустилась на колени у раковины, чтобы снять резиновые перчатки с крючка.

– Стелла, все будет хорошо, я достану твою птичку, – задыхаясь, пообещала я.

– Дорогая, – окликнул меня Пит. Я обернулась и увидела перчатки у него в руках. Должно быть, я оставила их не на крючке, а у раковины. – С этим пора заканчивать. – Он скомкал их и сунул в карман.

И тут Стелла начала кричать.

Как-то Пит предложил мне мантру для Стеллы: «Криком ничего не добьешься». Как-то раз я решила ее опробовать. Но Стелла в ответ разразилась таким истерическим плачем, что я понеслась с ней в больницу, в отделение неотложной помощи. Я видела истерики других детей: как они топают, прыгают, визжат, а потом обессиленно оседают на пол. Но Стелла – совсем другое дело. Она заламывала руки и рыдала, словно мать, чье дитя разорвали на кусочки прямо у нее на глазах.

Минуты не прошло, а я уже готова была сделать все, лишь бы ее успокоить. Готова была побежать на пляж в поисках другой мертвой птицы – все что угодно, лишь бы этот крик утих.

Пит пытался что-то сказать, возможно, ту самую мантру, но завывания Стеллы заполнили весь дом, и я не разобрала ни слова. Я встала на цыпочки и сказала ему прямо в ухо:

– Ей скоро плохо станет. Она себе голосовые связки порвет. Дай перчатки, и я пойду к мусорному баку.

Пит отошел от меня. Я понимала: силой я у него перчатки не отниму, если он не хочет их отдавать. Я схватила телефон и начала лихорадочно гуглить, можно ли где-то купить мертвую птицу. Оказалось, что в Великобритании продажа диких птиц запрещена. Но можно было съездить на пляж, прошерстить его, если понадобится, поймать птицу самой и голыми руками свернуть ей шею.

Пит упорно твердил мантру. В прошлый раз я сдалась то ли на тридцатом, то ли на сороковом повторе. Пит же не дотянул и до пятнадцатого. Он опустился на колени и попытался обнять нашу дочь.

– Стелла, родная, все хорошо, детка, все хорошо, – успокаивающе шептал он.

Она в ответ закричала еще громче, неистово размахивая руками.

Меня затрясло, и Стеллу тоже. Ее глаза почернели, превратились в бездонные дыры, рот перекосился. Ее горе казалось поистине экзистенциальным и оправданным. Она будто бы поняла страшную истину: что каждый из нас заперт наедине со своими мыслями, которые невозможно облечь в слова; что каждый из нас одинок.

Пит выпустил Стеллу из рук и стал нервно мерить шагами комнату. Мне потребовалось немало времени, чтобы смириться с тем, что Стелла не любит объятий и прикосновений. Я говорила себе, что это просто ее особенность, вроде нелюбви к сырым помидорам, и ничего больше. Но каждый ее вопль пугал меня. Я думала: а вдруг все куда страшнее? Если она не хочет обниматься, значит ли это, что ей не нужна любовь? Если она не тянется к моим рукам, возможно ли, что она не умеет проявлять нежность? Может, она унаследовала этот ген от моей матери?

Стелла уже сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Я опустилась рядом. Если Стелла меня не любит, думала я, я смогу это принять. Тяжелее смириться с тем, что ждет ее саму, ведь в ней нет кое-чего очень важного. Возможно, она обречена на одиночество и вечно будет…

– Заткнись! – заорал Пит. – Заткнись сейчас же! – Он наклонился и схватил Стеллу за плечи. Ее маленькая рука взметнулась и ударила его по лицу, сбив очки на пол. Он поднял их. Одна линза треснула. – У меня нет запасных. Как я теперь пойду на работу? Черт возьми, черт! – Он ударил по холодильнику с такой силой, что сверху упал плохо закрытый пакет с мюсли, и они рассыпались по полу. Через секунду Пит вылетел из комнаты. Вскоре хлопнула входная дверь.

Стелла судорожно дышала, но больше не кричала. Я тоже никак не могла выровнять дыхание. Меня потрясло, что Пит сорвался, – с ним такое случалось крайне редко, он почти никогда не терял самообладания. Мне нестерпимо хотелось обнять Стеллу, но вместо этого я предложила ей крендельки, от которых она отказалась. Зато разрешила приложить влажное полотенце к ее заплаканным, опухшим глазам.

Как только она затихла, я почувствовала слабость, как после недельного гриппа. Я стала готовить на ужин картошку в мундире с сыром. Буря отступила так же стремительно, как и обрушилась. Теперь Стелла казалась совершенно спокойной, точно криков и не было. Пит прислал эсэмэску. «Чувствую себя ужасно. Брожу, пытаюсь прийти в себя. Как вы там?» «Гораздо лучше. Надеюсь, разбитая линза тебе не очень мешает», – сочувственно ответила я.

Когда картофель сварился, Стелла попросила разрешения поужинать у себя в комнате. Чуть позже я заглянула к ней и увидела, что она ест с большим аппетитом. О птице она больше не заговаривала.

Когда она легла спать, я налила себе стакан воды и села за кухонный стол. Надо мной висел светильник, который Пит смастерил сам после того, как мы съехались в Сан-Франциско, – он взял старую железнодорожную шпалу, прикрутил к ней лампочки и подвесил за цепи к потолку. Получилось одновременно и брутально, и элегантно. Никогда бы не подумала, что такую вещь можно сделать своими руками, но он прошел курс по металлообработке и воплотил задумку в жизнь. Мне вдруг стало грустно от воспоминаний о прежнем Пите, который всегда находил время на свои амбициозные проекты.

Но Стелла – вовсе не проект. Не существовало курсов, на которых могли бы научить, как справляться с ее приступами паники, никто не мог дать четких инструкций. Наконец-то Пит понял, что это не просто детские капризы. Я и сама не знала, что делать, но одно понимала точно: пока мы не разберемся с этими состояниями, пока не поймем их лучше, надо просто быть рядом с дочерью. Ей не нужен специалист. Ей нужны родители, готовые понять и принять ее странность и уникальность.

Пит вернулся примерно через полчаса после того, как Стелла уснула. Я заметила у его губ новые морщинки. И когда они успели появиться? Он обнял меня.

– Прости. Не знаю, что на меня нашло. Сорвался. Теперь ясно, почему ты тогда отвезла ее в неотложку. Непонятно, что вообще делать в такой ситуации.

Я усадила его на диван.

– Вот-вот, мозг в минуту вскипает.

Пит кивнул.

– Но нужно ведь уметь успокоить родную дочь. Мы так мало времени проводим вместе. Я слишком много отдаю Mycoship, а ведь главное – это ты и Стелла.

Я погладила его по волосам.

– Стелла знает, что ты ее любишь, – благодушно сказала я. Мне было важно, что кто-то наконец понял, насколько страшны и разрушительны приступы паники Стеллы.

Когда Стелла родилась, Пит держал ее у себя на груди, под рубашкой, а она посасывала крохотным ртом его мизинец. Как-то раз она потеряла свою любимую игрушку, плюшевую рыбку Санни, и он перерыл весь интернет, пока не нашел точную копию (правда, Стелла все равно заметила подмену). Когда у нас собирались друзья и родные, Стелле часто становилось неуютно, и она пряталась на нижней полке в кладовой – это было ее «логово», как она сама говорила. Пит никогда не заставлял ее выходить, он даже повесил там лампочку и прикрепил ручку с внутренней стороны двери.

И только когда Стелла пошла в школу и так и не смогла завести там друзей, он начал беспокоиться, не слишком ли много времени она сидит в «логове». А на ее восьмой день рождения настоял на празднике.

Я предлагала сводить ее в музей естествознания или в океанариум, но Пит был непреклонен: раз его друзья приглашали нас на дни рождения своих детей, то настала и наша очередь. Он нанял аниматора с животными, и тот притащил целый зоопарк в клетках. Стелла смотрела на меня с отчаянием, пока мужчина вытаскивал один перепуганный шерстяной комочек за другим. Кульминацией стало появление огромного – толщиной с пожарный шланг – удава. Его чешуя цветом напоминала подгнивший банан. После недолгих уговоров дети начали гладить змею, а Стелла – единственная, кто пожалел бедную рептилию, – просто закрыла глаза.

– Зря я затеял этот день рождения, – признал Пит теперь. – Это все моя вина. Видел ведь, что ей не понравился этот аниматор. Надо было сразу все прекратить. Может, тогда она бы не…

– Мне тоже безумно жаль, – перебила я его. Не то чтобы мне было за что извиняться – просто не хотелось дальше ворошить прошлое.

Я прижалась к его груди. Извиняться не всегда легко, но еще труднее – разобраться в причинах своей ошибки. В своей колонке об этикете я как-то писала о том, что извинения бывают поверхностными и глубокими. Поверхностные – это когда вы просто перечисляете свои промахи и сожалеете о них. А глубокие – это когда вы еще и объясняете, почему поступили именно так. Поверхностные извинения сгодятся для малознакомых людей и мелких ошибок. Но когда речь о том, кто тебе по-настоящему дорог, – их уже недостаточно.

– Ты ведь и так на пределе, – заметила я. – На тебе столько ответственности. Это тяжело.

В Mycoship люди трудились за нищенскую зарплату, веря, что компания добьется успеха. В Калифорнии Пит работал в CannaGauge, на предприятии своих родителей, поставлявшем оборудование для лабораторного тестирования, и ему удалось сделать его прибыльным и обеспечить всю семью. Он мог позволить себе вкладываться в Mycoship. А вот остальным приходилось непросто – люди не могли ни копить, ни планировать будущее. Пит чувствовал, что он перед ними в долгу и обязан оправдать их доверие и сделать так, чтобы компания процветала.

Но, возможно, он слишком увлекся работой. Улучив момент, я осторожно предложила:

– Может, уделять работе поменьше времени? Установить границы – скажем, обговорить с Нейтаном, что писать тебе вечерами можно только по будням, а выходные ты проводишь с семьей.

Пит напрягся – я ощутила, как сжались его мускулы.

– Мы очень близки к успеху. Нам всего-то нужно найти одного-двух крупных заказчиков. – Сейчас среди клиентов Mycoship были небольшие компании, выпускавшие экологически чистые продукты (вроде авторского джина или свечей из натурального воска), но Пит мечтал о том, чтобы упаковка из мицелия, которая удобряет почву после утилизации, стала таким же обычным явлением, как пенопласт. – Давай так: я обещаю один выходной посвящать семье. Пойдет?

– Для начала неплохо. – Я обняла мужа и стала массировать ему спину. Ноздри защекотал знакомый, успокаивающий аромат – свежие нотки цитрусов и едва уловимый запах стружки от заточенных карандашей.

– Может, ты научишь Стеллу серфингу, – прошептала я, заметив новую доску у стены. – Меня же научил.

Пит хихикнул.

– Ты была небезнадежна.

Пит уговорил меня встать на доску всего через месяц после начала отношений.

– Поймать волну – это как воспарить в небеса. Тебе понравится.

Но сколько я ни тренировалась на суше вставать на доску из лежачего положения, в воде мне это никак не удавалось. Я вечно падала.

Однажды, когда мы плыли к лайн-апу⁶ после очередного моего падения, Пит заметил:

– Тебе нужно поверить в себя, только и всего. – Тут-то у меня и лопнуло терпение.

– Очередной калифорнийский лозунг? – съязвила я. – Иногда важно вовремя остановиться. Это просто не мое.

Я ждала, что Пит вспылит в ответ, но он лишь кивнул.

– Ты права. Поймаешь ты волну или нет – неважно, – согласился он. – Главное, что ты рядом. Это и есть счастье.

Он протянул руку, и я почувствовала, как расслабляется мое тело. Мы лежали на досках, и волны бережно нас покачивали. Над водой пролетел пеликан – неуклюжий и грациозный одновременно. Подошла новая волна, и я вдруг поняла, что смогу ее поймать. Одним плавным движением я запрыгнула на доску и в итоге прокатилась на ней почти до самого берега. А когда мы оба оказались на мелководье, Пит соскочил со своего серфа, и я увидела в его глазах неподдельное счастье. У наших ног бурлила и шипела пена, словно шампанское.

9

На следующее утро Пит не спешил на работу. Он долго и обстоятельно говорил со Стеллой, повторяя слова, сказанные мне накануне (свой вариант глубоких извинений): объяснил ей, что вспылил, потому что ему тяжело и больно видеть ее расстроенной, да и усталость с напряжением сделали свое дело. Еще он пообещал Стелле, что теперь будет проводить с ней больше времени.

– Ну что, простишь меня, солнышко? – спросил он напоследок.

– О да, – отозвалась Стелла. Пит сжал мою руку, и Стелла с загадочным выражением уставилась на наши переплетенные пальцы. Меня охватили странные чувства: легкая тошнота и острый голод. Я съела два тоста с маслом, но этого оказалось мало. Взгляд упал на жестяную коробку с тройкой лошадей, и мне вдруг безумно захотелось сладкого. Может, хоть тогда тошнота пройдет? Я сняла крышку – и обнаружила, что коробка пуста.

– Пит, это ты съел все пирожные? – спросила я.

Он удивленно поднял брови.

– Всю ночь я был рядом с тобой.

Я повернулась к Стелле.

– Малышка, ты их съела?

– Это не я, это кто-то другой плокрался и съел их, – заявила она. Я не удержалась от улыбки, услышав ее «плокрался». Стелла была не по годам развита, и каждая ее детская ошибка звучала трогательно.

– Ну что ж, надеюсь, этот кто-то не забыл почистить зубы, – заметила я, решив замять ситуацию.

– Ты не наелась за ужином? – спросил Пит. – Поэтому решила устроить ночной пир?

Стелла покачала головой.

– Я не устраивала никакого ночного пира.

Я нахмурилась. Если бы Стелла и съела что-то без разрешения, она наверняка попыталась бы как-то оправдаться. Откровенная ложь была совсем не в ее стиле. Но, возможно, сейчас она решила отстоять свою независимость.

Как бы там ни было, пока все шло на удивление гладко. Стелла собралась в школу вдвое быстрее обычного и, к моему изумлению, надела школьное платье, хотя раньше наотрез отказывалась даже примерить его. Изменилась и ее прическа: обычно по утрам ее непослушные волосы торчали во все стороны – казалось даже, что они живут своей жизнью, – а сегодня они лежали ровно и даже не топорщились.

– Что у тебя с волосами? – удивленно спросила я.

– Я их расчесала! – обиженно сообщила Стелла. Мы с Питом ошеломленно переглянулись. У нее была до того чувствительная кожа головы, что можно было аккуратно расчесать лишь пару прядей за раз и приходилось придерживать их у макушки, чтобы не потянуть за волосы. Конечно, теперь Стелла выглядела намного опрятнее, но мне все равно стало горько, ведь у меня отняли одну из редких возможностей прикоснуться к ней.

Когда мы подъехали к школе, я еще раз проверила, нет ли сообщения от Шери. Ничего. Наверное, Зак опять отказался идти в школу и пришлось с ним повоевать, а тут уже не до эсэмэсок, предположила я. Но позже, когда я забирала Стеллу, я увидела подругу вдалеке: припарковавшись вторым рядом, она торопливо усаживала Зака в минивэн вместе с его укулеле. Я помахала ей, но Шери, похоже, меня не заметила. К горлу подступил горький ком. Надо было самой ее навестить, а не писать эту дурацкую записку. Шери заслуживала большего.

Я с трудом сглотнула и заставила себя сосредоточиться на главном: Стелла выдержала второй день в школе, никто из учителей пока не вызвал меня к себе, и если обычно после уроков моя дочь была мрачнее тучи, то сегодня все обошлось. Она даже робко помахала на прощание Лулу.

Я была так довольна Стеллой, что решила устроить нам маленький праздник и повела ее в наше любимое кафе на Масвелл-Хилл. Но едва мы добрались до места, как она вдруг объявила, что совсем не голодна. Я и не подозревала, что путь из кафе домой пролегает мимо дома Ирины, пока не увидела ее в окне: она сидела одна и смотрела на улицу. Мне захотелось свернуть и незаметно пойти другой дорогой, но Стелла помахала Ирине, и та, заметив нас, жестом пригласила к себе.

Она открыла дверь, и ее вид меня немного отпугнул: босые, покрытые красными пятнами ноги в грязных тапочках из овчины, небрежный макияж – подводка и тени лишь на одном глазу. Я почувствовала к ней жалость, но замялась у порога: от мусорных баков долетал неприятный запах, но еще хуже воняли сами пластиковые корпуса контейнеров.

А Ирина вдруг достала еще одну жестяную банку с печеньем – будто предчувствовала, что мы придем.

– Кто-нибудь знать маленький голодный волчат? – спросила она, глядя на Стеллу.

– Ау-у-у! Ау-у-у! – завыла та, изображая волчонка. Я вздрогнула. Обычно она неохотно затевала игры с незнакомцами. Впрочем, Ирина не была для Стеллы чужой, ведь Бланка водила ее к себе.

– Мамочка, давай перекусим, – попросила Стелла и потянула меня в дом.

– Ты же сказала, что не голодна, – напомнила я и обратилась к Ирине: – Спасибо, но нам пора домой. – Я боялась, как бы Ирина не ляпнула лишнего о Бланке. Она потупила взгляд, и я немного замялась.

– Может, вы зайдете к нам на чашечку чая? – предложила я. – Я как раз приготовлю ужин для Стеллы.

– С удовольствием, – отозвалась Ирина и пошла за сумочкой. Я понимала, что поступаю правильно, и все же мне стало не по себе. Нужно было как-то намекнуть ей, чтобы она не вспоминала о Бланке, но не могла же я сказать в лоб: «Очень сожалею о трагической гибели вашего ребенка, но мне бы не хотелось расстраивать свою дочь, которая очень даже жива. Не могли бы вы подыграть нам?» Как бы выразить это помягче?

На пороге нашего дома Ирина замерла, и по ее лицу пробежала тень. Бедная женщина! Она, должно быть, вспомнила Бланку, которая так часто у нас бывала. Я осторожно коснулась ее руки.

– Заходите, располагайтесь, – сказала я, приглашая ее внутрь. – Я сейчас приготовлю чай.

Ирина в замешательстве оглядела дом. Наш интерьер всегда был минималистичным, но так получилось, что теперь книжные полки стояли совершенно пустыми. Еще до беременности я часами напролет реставрировала их, но, как только начался токсикоз, стало уже не до расстановки книг и симпатичных безделушек. Честно говоря, мне даже нравилась эта пустота – она умиротворяла и расслабляла.

На кухне Стелла неожиданно попросила Ирину почитать ей книгу, которую мы недавно взяли из библиотеки, – «Кораблекрушения: Истории бедствий на море». Ирина, несмотря на свой плохой английский, с энтузиазмом взялась за дело. Тем временем я поставила перед Стеллой отдельные мисочки с пенне, домашними чипсами из капусты и горстью черники, и, к моему облегчению, она принялась за еду. Я отметила про себя, что, возможно, стоит попробовать и самой читать ей за ужином. В этот момент пришло сообщение от Пита: он предупредил, что задержится допоздна на работе – после раннего ухода накануне ему нужно было многое наверстать. Из кладовой донесся запах несвежих кренделей, и у меня скрутило живот.

– Спасибо, что зашли, – торопливо сказала я Ирине. – Мне уже нужно купать Стеллу. – Я знала, что она, скорее всего, снова откажется от ванны и мне придется в очередной раз обтереть ее влажным полотенцем, пока она стоит на коврике. Но объяснять это постороннему человеку было незачем.

Ирина осталась на месте. Я прижала ладонь ко рту. Даже Пит ни разу не видел, как меня выворачивает наизнанку. На лбу у меня выступили капельки пота. Ирина пристально посмотрела на меня, а потом поднялась.

– Я сделать ванна.

– Очень любезно с вашей стороны, – начала я, пытаясь подобрать нужные слова, – но… – Я не знала, как объяснить, что Стелла вряд ли захочет, чтобы ее купала едва знакомая женщина.

Ирина обернулась к Стелле.

– Мы построить корабль. «Титаник».

Стелла запрыгала от радости.

– А я буду гигантским кальмаром! Сожру всех на борту!

Неужели Стелла уже купалась у нее? Взгляд Ирины скользнул по мне.

– Тебе отдых, – велела она и положила руку мне на плечо.

– Вода должна быть чуть теплая, – начала я, сглатывая слюну. – Нужно…

– Я понимать, – Ирина кивнула на мой живот. – Тебе отдых.

Я хотела добавить, что Стелла не выносит, если дверь в ванную открыта, пока набирается вода, но меня захлестнула внезапная волна головокружения, и я осела на диван. Ирина молча поднялась за Стеллой по лестнице. Тошнота пошла на спад. Эдит в жизни не додумалась бы предложить искупать Стеллу. В самом раннем детстве у Стеллы был период, когда она ненавидела подгузники – любая плотная резинка становилась для нее пыткой. Мне приходилось быть начеку, ястребом ловить момент и мигом нести ее к горшку, как только я замечала, что она хочет в туалет. Бывало такое, что я по два дня не ходила в душ и не могла спокойно поесть за столом. И пока я сидела на полу и напряженно высматривала на лице Стеллы любой тревожный сигнал, мама расслабленно наблюдала за нами с дивана, неторопливо потягивая некрепкий «Эрл Грей» («Чайный пакетик надо опустить в воду лишь на секунду»), и своей безмятежностью доводила меня до отчаяния. Лучшим ее утешением была фраза: «Сейчас тебе непросто, но материнство – это всего лишь этап твоей жизни».

И вот наконец у руля встал кто-то другой, а мне дали шанс отдохнуть. Я достала телефон и нашла старую серию «Соседей» – австралийского сериала, который когда-то смотрела после школы с Морин, нашей уборщицей. Даже когда я выросла и необходимость сидеть со мной отпала, а Морин стала навещать нас только раз в неделю, она всегда задерживалась после работы, чтобы посмотреть со мной очередную серию.

В остальные дни после уроков я брала в библиотеке кулинарные книги и мечтала о праздничных застольях. Эдит предпочитала простую еду, а вот Морин я однажды угостила тортом-безе «Павлова» собственного приготовления – решила устроить пир в честь свадьбы двух героев из нашего сериала. Она съела аж три куска.

А через неделю Морин принесла ингредиенты для пастушьего пирога и предложила мне научиться его готовить. Мы вместе чистили картошку, нарезали лук. Я осмелилась спросить, можно ли добавить немного дижонской горчицы, и Морин искренне заинтересовалась моей идеей. Когда пирог был готов, она театрально взмахнула рукой и поставила его на стол.

– Мадам, кушать подано!

Она откусила пирог, довольно цокнула языком и поцеловала кончики пальцев.

– Горчица – это находка! Нам надо открыть ресторан! Фирменное блюдо уже есть!

От ее слов у меня внутри разлилось тепло. Я встала, сделала нелепый реверанс и взяла салатные ложки.

– Не желает ли мадам зеленого салата?

– О-ля-ля! – воскликнула Морин и протянула мне тарелку.

Пока мы ели, я спросила:

– А как бы мы его назвали? Наш ресторан.

Глаза Морин сверкнули.

– Как-нибудь на французский манер – чтобы звучало модно. Только я не знаю ни слова по-французски.

– Ты знаешь «о-ля-ля», – напомнила я. – И, наверное, «бонжур»?

Морин захихикала.

– Решено: «О-ля-ля бонжур»!

С того дня у нас появилась маленькая традиция: готовить вместе по четвергам. Каждый раз, когда Морин вытирала каплю соуса с края тарелки или посыпала блюдо петрушкой, она непременно говорила:

– Для «О-ля-ля бонжур» ничего не жалко.

Эдит возвращалась домой не раньше семи, поэтому нам никто не мешал, если мы садились ужинать пораньше. Эдит я потом говорила, что уже поела, но не уточняла с кем. Почему-то я была уверена, что ей это все не понравится.

Как-то вечером я решила подурачиться: изобразила напыщенного французского официанта, плеснула немного воды в бокал Морин и попросила ее продегустировать «изысканное вино».

– Почувствуйте легчайший пг'ивкус лондонских тх'уб! Только лучшее для мадам!

Внезапно над нами нависла Эдит. Мы так смеялись, что не услышали, как она вошла. Она выглядела изможденной – возможно, из-за холода. Скулы резко проступили, а на щеках пылали два алых пятна. Она повернулась к Морин.

– Вы еще здесь? Мы ведь договорились: с девяти до четырех.

– Я осталась на чай с Шарлоттой.