Читать книгу: «Жена поневоле для двух драконов»

Пролог

— Вставай, ведьма! Рассвет! Тебя ждут! – грубый окрик ворвался в мой сон, разрывая его в клочья.

Я дёрнулась, ударившись спиной о холодную каменную стену. Глаза слипались, но страх уже пробрался под кожу, разливаясь ледяной волной по венам. Вчерашний день — нет, уже целую вечность назад — я ещё надеялась, что это ошибка. Что госпожа Лирани объявится, придет и скажет: «Это была ошибка. Отпустите, Александру».

Но госпожа Лирани д’Арвиль исчезла. А я сидела в её бархатном маскарадном платье, которое теперь было измято и пропахло сыростью тюрьмы. Красный, как кровь. Как закат в тот вечер. Как пятна крови которыми была испачкана вся ее комната.

Лязгнул засов. Дверь распахнулась, и на пороге выросли две фигуры стражников. Их латы тускло блестели в свете масляной лампы, лица были грубыми, равнодушными.

— Вставай, сказано. Не заставляй ждать палача.

Один из них шагнул вперёд и грубо схватил меня за локоть. Я попыталась вырваться, но силы покинули меня ещё ночью, когда я проплакала до хрипоты, доказывая свою невиновность стенам.

— Пожалуйста… Я никого не убивала, — прошептала я, но они лишь усмехнулись.

Меня выволокли в коридор. Ноги подкашивались, красный подол платья волочился по грязному каменному полу. В ушах стучала кровь. Я слышала, как где-то далеко уже гудит толпа — они пришли смотреть. Они ждали.

Выход из тюрьмы ударил по глазам ярким утренним светом. Я зажмурилась, но тут же услышала их. Гул. Сотни, тысячи голосов слились в единый рёв.

— Убийца! Ведьма!

— Смерть ей!

— Отрубить голову!

Я открыла глаза. Площадь перед ратушей была забита людьми. Они теснились, перелезали друг через друга, чтобы лучше видеть меня. Кто-то кричал, кто-то плевался, а потом в меня полетел первый тухлый помидор. Он ударил меня в плечо, брызги гнилой мякоти попали на лицо. Я взвизгнула, но стражники лишь сильнее сжали локти.

— Так тебе и надо, красавица! — заорал кто-то из толпы, и в меня полетел огрызок яблока, затем ещё один помидор, горсть какой-то дряни.

Меня вели сквозь этот ад. Я спотыкалась, красное платье было уже испачкано, волосы растрепались, на глаза наворачивались слёзы. Я не хотела умирать. Я не хотела, чтобы всё закончилось вот так.

Меня втащили на деревянный помост. Он пах сырой землёй и железом. Палач стоял рядом — высокая фигура в капюшоне, с топором в руках. Этот топор блестел на солнце так, что у меня подкосились ноги.

Глашатай развернул свиток и прокричал на всю площадь:

— Александра. Ты признана виновной в убийстве своей госпожи, благородной Лирани д’Арвиль! Приговор — смерть через отсечение головы! Привести приговор в исполнение немедленно!

Толпа взревела.

Я рухнула на колени. Слёзы хлынули по щекам, смешиваясь с грязью и помидорным соком. Я подняла голову, оглядывая эти злые, торжествующие лица. Я искала хоть один взгляд сочувствия, но видела только жажду крови.

— Я никого не убивала! — закричала я, и мой голос сорвался на хрип. — Клянусь жизнью! Я не убивала госпожу Лирани!

Толпа взорвалась возмущённым гулом. Кто-то засвистел, кто-то заорал: «Лгунья! Тварь! Смерть!» В меня полетел комок грязи, ударив прямо в щёку.

Стражник подошёл сзади, схватил меня за волосы и дёрнул вниз, заставляя наклонить голову. Дерево плахи было холодным и шершавым, я чувствовала запах крови — старой, въевшейся в древесину. Чей-то сапог грубо наступил мне на ногу, фиксируя тело.

Я зажмурилась изо всех сил. В голове пронеслось лицо госпожи Лирани, её улыбка, её последние слова: «Ты же меня не бросишь, Саша?»

Простите меня. Простите.

Я сжала зубы, молясь всем богам, в которых уже не верила. Я услышала, как палач шагнул ближе. Лязгнул металл. Толпа затихла, затаив дыхание.

И в этой звонкой, дрожащей тишине раздался мужской голос. Спокойный, уверенный, он перекрыл площадь, как удар колокола:

— Я готов взять приговорённую в жены.

Толпа ахнула. Я распахнула глаза, не веря своим ушам.

А потом, словно эхо, словно насмешка судьбы, другой голос, низкий и бархатный, подхватил:

— И я готов сделать приговорённую своей женой.

Я замерла. В груди оборвалось что-то. Я попыталась поднять голову, но стражник всё ещё держал меня за волосы. Я видела только дерево плахи, свои сжатые кулаки и чьи-то сапоги в грязи.

Глава 1.

Где я? — первый и единственный вопрос, разрывающий пустоту в голове. Ответа нет. Я в легких джинсах и тонкой футболке, абсолютно беспомощная и связанная.

Сознание возвращается не мягкой волной, а резким ледяным ударом. Нет переходов. Нет воспоминаний. Есть только сейчас: тугое жжение грубой веревки на груди и животе, дерево, впивающееся в спину, и всепроникающий, сырой запах леса — земли, прелых листьев и чего-то звериного. А из черной глубины леса вырываются голоса. Грубые, с хриплой похабностью.

– Брось, Грак, я первый её заметил! Она моя!

– Твоя? Да с чего это вдруг?

– А с того, что я ее и заметил, и по голове ударил, пока вы от страха тряслись, думали — Дам Бланш с озера шастает!

– Да какая разница, кто первый, – вставляет третий, нетерпеливый. – Делаем по-быстрому и концы в воду. Потом уберем.

Слова пробиваются сквозь страх медленно, как ледяные иглы. Насилие. Смерть. Это мой конец, назначенный в непонятном лесу.

Инстинкт вспыхивает ярче мысли. Трясясь от холода и адреналина, я метнула взгляд в сторону. В метре от моих связанных ступней, в грязи, лежит нож. Грязный, с широким, затупленным лезвием. Возможность. Единственная.

Мысли исчезают. Тело действует. Я вытягиваю ногу, дрожащую и почти не слушающуюся, подцепляю носком кроссовка холодный металл. Скованные руки бессильны, но ноги — ещё свободны. Мучительно, медленно, зажав нож между ступнями, поднимаю его, подтягиваю к виткам веревки на груди. Втискиваю пальцы в рукоять и благодарю небеса, что руки связаны спереди, а не за спиной.

Щёлканье ножа по волокнам. Не плавный рез, а яростное рвание, трение, борьба за каждое отдельное волокно. Веревка сопротивляется, жжется, но страх — лучшая смазка.

Первые волокна на правой руке лопаются. Я вырываю кисть, схватываю нож теперь уже пальцами, вонзаю лезвие в узлы на груди. Что-то порвалось с хрустящим звуком. Я почти падаю, но дерево держит меня спиной. Последний виток на животе. Я рванула себя со звериной силой и тут мои манипуляции заметили.

Тело, свободное, рушится на колени в холодную грязь.

– Эй, она что, шевелится?

Больше осторожничать нет смыслы. Надо бежать пока в ногах есть силы.

– Держи её!

Времени нет. Я вскакиваю, нож всё ещё в руке, и бросаюсь бежать — не туда, где голоса, а в глухую, чёрную чащу. Ноги шлепают по грязи, тело бьётся о ветки, страх выжигает из горла крик, который я зажимаю зубами. За спиной взрыв ругательств, топот, яростная погоня.

– Вот же тварь. Лови её, не дай уйти!

Я бегу, не видя пути. Лес — чёрный лабиринт, где каждое дерево становится стеной. Ветви цепляются за толстовку и кажется кое-где даже порвали ее, но я не обращаю внимание. Я бегу, а в голове крутится одна мысль: Как я сюда попала? Где я, почему здесь, почему эти люди говорят на понятном, но таком диком языке?

Топот приближается, дыхание преследователей уже почти рядом. Я вижу единственное светлое пятно в темноте — просвет между деревьями. Дорога. Или тропа. Я бросаюсь туда, выскакиваю из последних зарослей на грунтовую дорогу, утоптанную колесами.

И сразу на меня — из за поворота, с грохотом и гулом — выносится что-то огромное, темное, движущееся. Карета. Массивная, черная, с блестящими металлическими частями, которые отражают тусклый свет ночи. Я застываю, замираю в последнем шаге от гибели под тяжелыми колесами.

Лошади взвивают от неожиданности.

Кучер выкрикивает резкое:

– В сторону!

Карета резко останавливается, с визгом тормозящих колес, почти касаясь моего тела.

И тут из леса вырываются они. Три человека. Грубые, в потрепанной одежде, с ножами в руках и глазами, полными злой, хищной радости.

– Ага! Вот она, беглянка! Попала прямо под колеса!

Кучер спрыгивает с козлов. У него в руках тяжелая дубинка. Я испуганно пячусь, но понимаю, что он направляется не ко мне, а к разбойникам. Быстро шмыгнула в сторону кареты, из-за которой выходят еще двое мужчин. Они были верхом на лошадях и теперь спешившись, спешат на помощь кучеру.

Без слов, с холодной, профессиональной быстротой, они встают между мной и разбойниками.

– Отойди от господской кареты, — говорит один из них.

Начинается короткая, яростная схватка. Звуки ударов мечей, крики разбойников, которые быстро превращаются в крики боли и отчаяния. Я стою, прижатая к холодной стенке кареты, всё ещё держу свой грязный нож, не в силах двинуться.

И затем дверца открывается.

Внутри, в свете небольшой масляной лампы, стоит девушка. Молодая, почти моя ровесница. Лицо с четкими, изящными чертами, большие глаза, которые сейчас выражают не страх, а острый, живой интерес. Она одета в платье — сложное, многослойное, темное с кружевами и лентами. Ткань кажется одновременно богатой и немного поношенной, будто пережившей множество событий.

Девушка выглядывает, быстро оценивает ситуацию: своих охранников, которые уже заканчивают дело с разбойниками, и меня, стоящую здесь в странных порванных штанах и толстовке, с диким взглядом и ножом в руке.

– Не бойся, — говорит она. Голос чистый, твердый, но без высокомерной холодности. Она протягивает руку. – Заходи. Быстрее.

Все решения уже приняты страхом. Я бросаю нож в грязь, шагаю вперед, беру протянутую руку. Рука теплая и сильная. Я позволяю себе быть втянутой внутрь кареты, на мягкую, темную скамью.

Дверца закрывается с тихим щелчком. Внутри тихо, тепло, и пахнет деревом, кожей и чем-то сладким, как цветы — возможно, лаванда или жасмин. Девушка, которая меня пригласила, смотрит изучающим взглядом, но без угрозы.

– Ты… откуда ты такая ? — спрашивает она. Она шарит взглядом по моей одежде, а на лице написан вопрос и недоумение.

Я открыла рот, но голос не слушался, застревая где-то в горле комом. Я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Они разлетались, как испуганные птицы.

– Меня… меня зовут Саша, — наконец выдавила я, и собственное имя прозвучало странно, будто из другой жизни. — Александра, если полностью. А откуда я…

Я замолчала, сжала руки в кулаки, чтобы они не тряслись. Как объяснить то, чего не понимаешь сам? Я начала медленно, с трудом подбирая слова.

– Я не знаю, как здесь оказалась. Я просто… очнулась. Там, в лесу. Привязанная к дереву. И в голове — пустота. Как будто кто-то вынул все воспоминания последних… даже не знаю, часов? Дней? Последнее, что я помню…

Я зажмурилась, пытаясь поймать хоть какой-то образ.

– Я шла домой. Был обычный вечер. Дождь. А потом… провал. И вот это. Лес, эти люди, веревки…

Я посмотрела на свою одежду, на тонкую синтетическую ткань толстовки, на прочную джинсовую ткань, такую привычную и такую нелепую здесь. И на ее платье — настоящее, сложное, сшитое, кажется, из настоящей шерсти и шелка.

– Ты… ты не с костюмированной вечеринки? — спросила я слабо, уже почти зная ответ. Никакая вечеринка не объяснила бы этой кареты, этих мечей, этого воздуха, пахнущего не выхлопами и асфальтом, а лесом, конским потом и воском.

Она медленно покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то сложное — не насмешка, а скорее растущее понимание какой-то невероятной загадки.

– Нет, — тихо сказала она. — Это не костюм. Это… обычная одежда. Здесь. В Леории. А то, что на тебе…, – она осторожно протянула руку и чуть дотронулась до манжеты моей толстовки. - Эта ткань… Я такой не видела. Она какая-то… иная. И застежка эта блестящая…

Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и неотвратимые. Я почувствовала, как холодная уверенность, что я попала в какой-то другой мир, страшнее любого страха, поползла по спине.

– Саша, — девушка произнесла мое имя мягко, будто пробуя его на вкус. — Ты сказала, что шла домой. А какой был… год?

Вопрос прозвучал так просто и так ужасно. Я прошептала ответ, прежде чем успела осознать его значение. Цифры, которые были для меня обыденностью, здесь повисли в воздухе странным, чуждым сочетанием звуков.

Она замерла. Ее глаза расширились, но не от страха. В них вспыхнул тот самый «острый, живой интерес», смешанный теперь с леденящим изумлением.

– Две… тысячи…, — она медленно повторила за мной, будто проверяя слух. Затем она откинулась на спинку сиденья, ее взгляд стал отстраненным, смотрящим сквозь меня, вглубь какой-то своей мысли. – Этого года… еще не было. И даже близко не было. По нашим летоисчислениям… сейчас идет 1272 год от Завета Предков.

Тишина в карете стала абсолютной, густой, как смола. Я слышала только стук собственного сердца в ушах и скрип колес по дороге, увозящей меня все дальше от всего, что я когда-либо знала. Я не просто заблудилась в лесу. Я провалилась сквозь время. И теперь сидела напротив девушки из далекого прошлого, которая смотрела на меня не как на беглянку, а как на пришельца. На ходячую тайну.

– Значит, это правда, — наконец прошептала она, больше глядя на темное окно, чем на меня. — Правда про Разломы…

Потом ее взгляд снова нашел меня. В нем уже не было просто интереса. Была решимость.

– Меня зовут Лирани, — сказала она. — Лирани д’Арвиль. И, боюсь, Саша, твои проблемы только начинаются. Ты попала не просто в другую страну. Ты попала в другой мир. И люди вроде тех, что были в лесу… они здесь далеко не самые страшные существа, – она наклонилась чуть ближе, и свет лампы выхватил серьезные черты ее лица. – Тебе нельзя здесь оставаться одной. Ты поедешь со мной.

Глава 2.

Прошло полгода. Шесть месяцев с того момента, как я, спотыкаясь и дрожа, ввалилась в карету Лирани д'Арвиль. Шесть месяцев, как я перестала быть Александрой, студенткой третьего курса филфака, и превратилась в Сашу — служанку обедневшей аристократки.

Я стояла в комнате Лирани, держа в руках тяжелый деревянный гребень с костяными зубьями. Вечерний свет струился сквозь узкое стрельчатое окно, затянутое мутным слюдяным листом, и падал на каменный пол, покрытый потертым тканым половиком. Комната — спальня моей госпожи — некогда была, должно быть, великолепна. Стены были украшены выцветшими гобеленами, на которых все еще угадывались сцены охоты и пиров. Высокий потолок сохранил остатки росписи — голубые небеса и золотые звезды, но краска давно облупилась, и сквозь нее проступала серая штукатурка. Тяжелые шторы из бархата, когда-то вишневого, выцвели до грязно-розового, а на подоле виднелись аккуратно заштопанные дыры.

Лирани сидела на низкой скамье перед туалетным столиком — единственной более-менее сохранившейся мебелью в комнате. Столик был старым, из темного дерева, с инкрустацией перламутром, но половина перламутровых пластинок отсутствовала, оставляя зияющие пустоты в узоре. Потертое серебряное зеркало стояло криво, опираясь на треснутую подставку.

— Ты сегодня задумчива, Саша, — сказала Лирани, не оборачиваясь. Ее голос звучал мягко, но с той спокойной уверенностью, которую я успела узнать за эти месяцы.

— Я просто… думала, — ответила я, проводя гребнем по ее длинным темным волосам. Они были густыми, с легкой волной, и за полгода я научилась расчесывать их аккуратно, не дергая и не причиняя боли. Сначала у меня дрожали руки — от страха сделать что-то не так, от общей неуклюжести в мире, где все было чужим. Теперь движения стали уверенными, почти привычными.

Волосы Лирани мягко скользили между зубьями гребня. Я работала медленно, сверху вниз, как научилась — сначала распутывая кончики, потом поднимаясь выше.

— О чем? — спросила она.

— О том, что могло бы быть, если бы ты не остановилась тогда, — тихо сказала я. — Если бы проехала мимо.

Лирани слегка повернула голову, но я мягко коснулась ее плеча, прося замереть.

— Я уже говорила тебе, — ответила она. — Ты стояла на дороге с таким видом, будто сама судьба бросила тебя под колеса моей кареты. Я не могла не остановиться.

Она говорила так, будто это было очевидно. Но я знала, что это не так. Аристократки не подбирают с дороги замарашек в странной одежде, не рискуют, не ввязываются в драку с разбойниками из-за незнакомки. А Лирани — ввязалась.

Я помню тот вечер так, будто он был вчера. Черный лес, холод, запах крови и пота, хриплые голоса разбойников. И потом — ее лицо в свете лампы, внимательное, решительное, без тени страха. Она впустила меня в свою жизнь, не зная, кто я, откуда, и что за мной может стоять.

— Ты рисковала, — сказала я, проводя гребнем до самых кончиков. — Ради меня. Незнакомки.

— Рисковала, — спокойно согласилась Лирани. — И не жалею.

Она протянула руку и взяла с туалетного столика маленький пузырек из темного стекла — масло для волос, которое мы готовили сами из каких-то местных трав и цветов. Я приняла его, отлила несколько капель на ладонь и втерла в концы ее волос. Запах был легкий, травянистый — я научилась его любить.

— Ты знаешь, — снова заговорила Лирани, глядя в мутное зеркало, — когда я впервые увидела твою одежду, я подумала, что ты из северных земель. У них там странные ткани, я слышала. Но потом… тот разговор о годе… Я поняла, что это нечто иное.

— Разломы, — тихо сказала я.

— Разломы, — подтвердила она.

Я узнала об этом на второй или третий день своего пребывания здесь. Лирани пришлось рассказать, потому что я не могла перестать спрашивать — о ее мире, о существующей здесь магии, о том, как такое возможно. Она рассказала мне о Разломах — трещинах в ткани мира, которые иногда открывались между землями, между мирами, между временами. Большинство из них были мелкими, бесполезными или смертельно опасными. Но иногда — редко, но достаточно, чтобы стать легендой — через Разлом проходил человек. Или существо.

— У нас говорят, что Разломы — это раны Старых Богов, — сказала Лирани в тот вечер, когда я впервые услышала эту историю. Мы сидели в ее комнате, и она пила горячий травяной чай, а я куталась в плащ, который она мне одолжила. — Разрывы между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Через них приходят чужаки. И почти всегда — с бедой.

— Почему с бедой? — спросила я тогда.

— Потому что они нездешние, — просто ответила она. — Их мысли, их знания, их тела — все другое. И они приносят хаос. Поэтому… — она помолчала. — Поэтому тех, кого находят у Разломов, отправляют на каторгу. В рудники Эйсвальда, где от тяжелой работы умирают за год. Или на стены Северного Тракта, строить оборонительные башни. Живыми оттуда не возвращают.

У меня похолодела спина, когда я это услышала. Тогда я впервые поняла, насколько близка была к смерти — и не только от рук разбойников в лесу. Если бы меня нашел кто-то другой, если бы меня привели в город, к властям… Меня бы ждала каторга. Или что-то похуже.

— Ты могла сдать меня в храм, — сказала я тогда, глядя на Лирани. — Или стражникам.

— Могла, — кивнула она. — Но я не стала.

— Почему?

Она посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, пронизывающим, от которого мне казалось, что она видит меня насквозь.

— Потому что я увидела твои глаза, — просто сказала она. — Не безумные глаза убийцы или беглого каторжника. Глаза девочки, которую выбросило в чужой мир и которая не понимает, что происходит. Я не могла сделать вид, что не видела этого.

Сейчас, полгода спустя, я расчесывала ее волосы, и эта сцена стала нашим ежевечерним ритуалом. В этом замке, в Леории, где я была никем — Самозванцем, Чужачкой, Другой — я нашла не просто убежище. Я нашла человека, который не смотрел на меня как на заразу.

— Знаешь, — сказала я, откладывая гребень и начиная заплетать ее волосы в косу, — я ведь не умела ничего, когда появилась здесь. Ни готовить, ни стирать, ни заплетать косы. Твоя экономка, Агнесс, чуть не выгнала меня из кухни в первый же день, когда я сказала, что не умею чистить рыбу.

Лирани тихо засмеялась — низким, грудным смехом, который я редко слышала, но который любила больше всего.

— Агнесс всех так встречает, — сказала она. — Она сурова, но справедлива. Она научила меня управляться с хозяйством, когда матушка умерла.

Я не знала, что ответить. За эти полгода я узнала многое о Лирани, но о своей семье она говорила редко и скупо, с какой-то горькой осторожностью. Я знала, что ее мать умерла от долгой болезни, когда Лирани была совсем юной. А отец, лорд д'Арвиль — был жив. И это, пожалуй, было хуже, чем если бы он погиб.

Жив, здоров и почти всегда пьян. Когда-то родовое поместье д'Арвилей процветало: земли давали хороший урожай, в конюшнях держали породистых лошадей, а замок славился своими приемами. Теперь от былого великолепия остались только пыльные портреты предков в галерее да протекающая крыша, которую нечем чинить. Лорд д'Арвиль проиграл почти все: сначала урожайные поля, потом леса, потом право на торговлю с соседями. Карты, кости, дешевое вино и сомнительные компании — вот во что ушли золото и земли. Лирани осталась одна, с титулом и долгами, с пустыми закромами и отцом, который теперь требовал только одного: чтобы она нашла себе богатого мужа и поправила положение семьи.

— Ты не обязана оставаться, — вдруг сказала она, перебивая мои мысли. — Если захочешь уйти — я не стану держать.

Я замерла. Коса почти готова, оставалось завязать ее лентой. Я взяла с туалетного столика ленту — выцветшую, голубую, застиранную до бледности, но все еще красивую. Обернула вокруг конца косы, затянула узел.

— Уйти? — переспросила я, встретившись с ее взглядом в мутном зеркале. — Куда, Лирани?

Она молчала.

— В этом мире меня ждет только каторга, — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или смерть. Ты знаешь это лучше меня. Если я выйду за стены этого замка без твоей защиты… меня найдут. И отправят на рудники. Или к ворожеям Багрового Храма, чтобы узнать, откуда я.

Лирани вздохнула. Ее плечи опустились — я видела это даже в отражении.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной, — сказала она тихо. — Это нечестно по отношению к тебе. У меня… у нас здесь скоро может не остаться дома. Отец вчера снова приезжал из города. — Ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Он нашел кандидата. Лорда Эшворда. Вдовца, которому пятьдесят два, с тремя детьми и дурной репутацией. Но у него золотые прииски на севере. Отец сказал, что если я откажусь, он продаст последние земли и вышвырнет нас обеих на улицу. Меня — и тебя вместе со мной.

Я опустилась на колени рядом с ее скамьей, так, чтобы видеть ее лицо. В полутьме комнаты ее кожа казалась бледной, а глаза — темными и глубокими, как вода в колодце.

— Лирани, — сказала я, беря ее руки в свои. Ее пальцы были прохладными, с мозолями у основания — от перьев и бумаги, потому что она вела счета сама, экономя на писцах, и от тяжелой работы — потому что в конюшне давно не было конюха, а на кухне — повара. Только Агнесс, которая состарилась на службе у д'Арвилей, и я, которую Лирани подобрала на дороге. — Ты не держишь меня как пленницу. Ты дала мне кров, еду, одежду. Ты научила меня всему, что я знаю об этом мире. Ты рисковала ради меня. И если твой отец решит выгнать нас обеих — мы что-нибудь придумаем. Вдвоем.

Она посмотрела на меня. Ее взгляд был серьезным, изучающим — как в самую первую ночь, когда она втянула меня в карету.

— Ты правда останешься? — спросила она. — Даже если я стану женой старика с приисками и меня увезут на север?

— Если ты станешь его женой, — медленно сказала я, — то я поеду с тобой. Как служанка. Как подруга. Как кто угодно. Ты не избавишься от меня так легко.

Она слегка улыбнулась — не той широкой улыбкой, которую я иногда видела, когда она смеялась над шутками Агнесс, а той маленькой, уголками губ, которая означала настоящее тепло.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда, служанка моя, собери мне постель. Завтра рано вставать. Отец сказал, что лорд Эшворд приедет на смотрины через три дня. Надо успеть подготовить замок — хотя бы парадный зал, чтобы он не развалился у гостя на глазах.

Я улыбнулась в ответ, хотя на душе скребли кошки.

— Слушаюсь, госпожа.

Я встала и подошла к кровати — массивной конструкции из темного дерева, с высокими резными столбиками, которые когда-то поддерживали балдахин. Сейчас балдахин сняли — ткань истлела, и ее не на что было заменить. Остался только деревянный остов, да тяжелые шерстяные одеяла, которые мы застилали поверх соломенного тюфяка.

Я взбила подушку — на ней была свежая наволочка, которую мы с Агнесс постирали позавчера. Поправила простыни, расправила одеяло.

Лирани подошла к кровати, скинула домашние туфли и забралась под одеяло. Я помогла ей устроиться, укрыла до подбородка.

— Спокойной ночи, Саша, — сказала она, закрывая глаза.

— Спокойной ночи, Лирани, — ответила я.

Я задула масляную лампу — единственную в комнате, потому что свечи стоили дорого и их берегли. Тьма накрыла комнату, только тонкая полоска лунного света пробивалась через ставни.

Я вышла, прикрыв дверь, и прижалась спиной к холодной каменной стене коридора. В замке было тихо, пахло сыростью и старой древесиной. Где-то внизу, в кухне, еще возилась Агнесс — я слышала приглушенный звон посуды. А где-то в восточном крыле, наверное, уже храпел лорд д'Арвиль, вернувшийся из города в очередном угаре.

Полгода. Полгода, как я перестала быть человеком своего мира. И полгода, как стала чьей-то служанкой.

Я спустилась вниз, в маленькую комнатку рядом с кухней — мою комнату. Она была крошечной, с узкой койкой, деревянным стулом и сундуком, в котором лежала моя одежда — два платья, сшитых на заказ деревенской портнихой, поношенный плащ Лирани и пара башмаков. В углу стоял глиняный кувшин с водой.

Я села на кровать, обхватив колени руками. И позволила себе думать о том, что прятала глубоко внутри все эти месяцы.

Мой мир. Моя семья. Моя жизнь.

Я помнила улицы, залитые дождем, помнила запах кофе по утрам в студенческой столовой, помнила голос мамы, когда она звонила по вечерам. Помнила, как переписывалась с однокурсниками, как ругалась с преподавателями, как засыпала под шум города за окном.

И я никогда уже этого не увижу. Не вернусь. Даже если Разлом откроется снова — они отправят меня на каторгу. Я не могу вернуться. Я навсегда здесь.

— Ты справишься, Саша, — прошептала я в темноту. — Вы справитесь. Вдвоем.

Глава 3.

На следующее утро я проснулась от запаха каши и дыма. Сквозь щели в ставнях пробивался серый утренний свет — небо за окном было тяжелым, низким, обещало дождь к обеду.

Я быстро умылась, натянула платье — то, что попроще, для работы по дому — и поднялась наверх, чтобы разбудить Лирани. Но ее комната уже была пуста: постель аккуратно застелена, подушка взбита, а на туалетном столике стояла пустая кружка из-под воды.

Значит, она уже встала. Я спустилась в кухню.

В кухне было жарко — Агнесс разожгла очаг еще затемно, и сейчас над огнем висел закопченный котелок с кашей. Сама Агнесс, грузная седая женщина с морщинистыми руками и вечно недовольным лицом, резала черствый хлеб на деревянной доске.

Лирани сидела за длинным столом, подперев щеку рукой, и рассеянно водила пальцем по трещине в столешнице. Перед ней стояла миска с кашей, почти нетронутая.

— Доброе утро, — сказала я, садясь напротив.

— Доброе, — отозвалась она, не поднимая глаз.

Я взяла свою миску — Агнесс молча плеснула туда каши и поставила рядом ломоть хлеба. Я поблагодарила кивком. Мы с Агнесс давно научились понимать друг друга без слов.

— Ты не спала? — спросила я тихо, чтобы Агнесс не слышала.

— Спала, — ответила Лирани. — Плохо. Думала.

Я понимающе кивнула. Я тоже думала полночи, ворочаясь на жесткой койке, пока не услышала, как где-то в восточном крыле запел петух. Только тогда провалилась в короткий, тревожный сон.

— Он приедет через три дня, — сказала Лирани, понижая голос. — Эшворд. Я не знаю, как мне быть. Если я откажусь, отец действительно вышвырнет нас. А если соглашусь… — она замолчала и сжала ложку так, что костяшки побелели.

— У нас есть три дня, — тихо сказала я. — Может, что-нибудь придумаем.

Она горько усмехнулась и наконец подняла на меня глаза. Под ними залегли тени — видно, она и правда почти не спала.

— Что мы можем придумать? У нас нет ни денег, ни влияния, ни оружия. Только старый замок с дырявой крышей да долги, которые копятся быстрее, чем я успеваю их записывать.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь кухни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

На пороге стоял лорд д'Арвиль.

Я видела его всего несколько раз за эти полгода — он редко показывался в замке, предпочитая пропадать в городе или уезжать по делам, которые, как я подозревала, большей частью состояли из карточных партий и попоек. Но сейчас он стоял перед нами — высокий, когда-то, видимо, статный мужчина, но теперь обрюзгший, с красным лицом и мутными глазами. Одежда на нем была дорогая, но мятая, от него разило перегаром и потом.

— Доброе утро! — объявил он с порога, широко улыбаясь. Улыбка вышла кривой, неровной — не хватало нескольких зубов.

Агнесс фыркнула и отвернулась к очагу. Лирани напряглась и выпрямилась на скамье.

— Отец, — произнесла она ровным голосом, в котором не было ни радости, ни приветствия. — Ты рано вернулся из города. Я думала, ты пробудешь там до конца недели.

— Дела, дела! — лорд д'Арвиль прошел к столу и тяжело опустился на скамью напротив дочери, едва не опрокинув мою миску. Я поспешно отодвинулась. Он даже не взглянул на меня — для него я была пустым местом, мебелью, которую Лирани притащила неизвестно откуда. — У меня для тебя хорошие новости, девочка моя!

Лирани медленно положила ложку.

— Ты вчера уже обрадовал меня новостью о лорде Эшворде, — сказала она с плохо скрываемой горечью. — Если это еще одна такая же «хорошая новость», я, пожалуй, не выдержу.

Но отец только отмахнулся толстой рукой. Он расстегнул ворот камзола — видно, ему было душно — и полез во внутренний карман.

— Эшворд? А, Эшворд. Да плевать на Эшворда. — Он вытащил сложенный лист пергамента, пожелтевший и мятый, и помахал им перед лицом дочери. — Вот это — настоящая новость! Письмо! От моего старинного друга!

— От друга? — переспросила Лирани, и в ее голосе мелькнуло удивление. — У тебя есть друзья, отец?

Лорд д'Арвиль не заметил колкости — или сделал вид, что не заметил. Он развернул письмо и, щурясь, пробежал его глазами — видимо, уже читал не раз, по дороге из города.

— Мы с ним служили вместе в молодости, — сказал он, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на ностальгию. — Славные были времена. А теперь он при дворе, в большой силе. И знаешь, что он пишет?

— Что? — голос Лирани звучал настороженно.

— По велению короля, два знатных рода драконов решили женили своих сыновей, — торжественно объявил лорд д'Арвиль. Он с размаху хлопнул ладонью по столу, так что подпрыгнули миски. — Это высочайшее повеление! Старшие дома хотят укрепить союз через брак!

Лирани побелела.

— Что? — переспросила она. Голос ее сорвался. — Отец… ты хочешь сказать…

— Хочу сказать, что мы завтра же едем в столицу! — перебил он, сияя. Лицо его раскраснелось еще сильнее — от выпитого или от возбуждения, непонятно. — Собирайся, девочка моя! Надо женить тебя, и повыгоднее! Эшворд — что Эшворд? Старик с приисками. А тут — дом драконов! Древняя кровь, связи, золото! Если ты понравишься его сыну, мы снова встанем на ноги! Ты меня поняла?

Лирани смотрела на него так, будто он ударил ее по лицу.

— Отец, — произнесла она медленно. — Ты хочешь отправить меня в столицу, к незнакомому человеку, в дом драконов, где меня никто не знает? Чтобы я вышла замуж за того, кого даже не видела?

— А что такого? — лорд д'Арвиль пожал плечами. — Меня тоже женили без моего спроса. И ничего, прожил как-то. И ты проживешь. Главное — чтобы брак был выгодным. А это наш шанс, Лирани! Понимаешь? Шанс вернуть все, что мы потеряли!

— Это не шанс, — тихо сказала она. — Это торг. Ты торгуешь мной, как скотом на ярмарке.

— Не будь дурой! — рявкнул отец, и кухня мгновенно затихла. Даже Агнесс перестала греметь посудой. — Ты думаешь, у нас есть выбор? Ты видела, в каком состоянии замок? Ты видела счета? Мы по уши в долгах! Если ты не выйдешь замуж за богатого человека, мы потеряем все! Крыша над головой! Земли! Титул! Ты этого хочешь?

Лирани молчала, сжав губы.

Лорд д'Арвиль встал, скомкал письмо и сунул его обратно в карман.

— Завтра на рассвете выезжаем, — сказал он уже спокойнее, но с металлическими нотками в голосе. — Я уже распорядился насчет лошадей. Ты, твоя служанка, — он наконец кивнул в мою сторону, не глядя, — и Агнесс. Соберите все ценное, что можно продать или заложить в столице. Мы едем надолго.

Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из кухни, громко топая сапогами по каменному полу.

Тишина повисла тяжелая, как крышка гроба.

Лирани сидела неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Потом медленно, очень медленно, выдохнула.

— Саша, — сказала она тихо. — Кажется, у нас больше нет трех дней.

Я проглотила застрявший в горле комок.

— Значит, завтра на рассвете мы едем в столицу, — сказала я.

— Едем в столицу, — эхом повторила Лирани. И горько усмехнулась. — Полуразвалившийся замок, долги, пьяный отец и никакого приданого. Драконы будут в восторге, когда увидят такую невесту.

Я протянула руку через стол и сжала ее пальцы.

— Посмотрим, кто кого, — сказала я тихо, но твердо.

— Посмотрим, кто кого, — повторила Лирани, и в голосе ее проскользнула горькая усмешка. — Легко говорить, когда не твою судьбу решают за карточным столом.

Я убрала руку, но взгляда не отвела. В кухне снова послышался звон посуды — Агнесс, которая все это время стояла неподвижно, наконец вернулась к работе. Она гремела умышленно громко, давая нам ложную иллюзию приватности.

— Идем, — я встала и протянула Лирани руку. — Пойдем собираться. Если завтра на рассвете выезжать, нам нужно успеть перебрать твои платья.

Лирани поднялась, будто скинув с плеч невидимый груз, и молча направилась к лестнице. Я пошла следом.

Мы поднялись в ее комнату. Серая утренняя полудрема уже развеялась — через окно пробивался тусклый, но настойчивый свет, освещая каждую трещину на стенах, каждую вытертую нитку на ковре. Лирани подошла к деревянному сундуку в углу, откинула тяжелую крышку. Внутри лежало несколько платьев — аккуратно сложенных, но поношенных. Два из них были штопаны у ворота, одно — перешито из материнского гардероба.

— Красивые вещи, — сказала я, подходя ближе.

— Когда-то были красивыми, — ответила Лирани, проводя пальцем по выцветшей ткани. Она осторожно вытянула одно платье, синее, с узкой серебряной каймой по подолу. Когда-то, наверное, оно стоило целое состояние. Сейчас серебро потускнело, а на рукавах остались следы от капнушего на него воска.

Она молча сложила платье обратно, потом вдруг резко захлопнула крышку и села на сундук, закрыв лицо руками.

— Саша, — сказала она глухо, сквозь пальцы. — Я не вернусь сюда.

Я замерла. Сказать, что это было неожиданно — ничего не сказать. Я подошла и опустилась перед ней на корточки, заглядывая в лицо.

— Лирани… откуда такая уверенность?

— Я чувствую, — ответила она, отнимая ладони от лица. В глазах стояли слезы, но она сдерживалась. — Отец не просто так сказал «надолго». Он выставит меня на торг перед всеми знатными родами столицы. И если я не подойду драконам — найдет другого. Или подарит кому-нибудь в уплату долга. Он не остановится.

— Ты драматизируешь, — мягко сказала я, но в горле стоял ком.

— Ничуть, — твердо ответила она. — Ты не знаешь моего отца так, как знаю я. Он уже однажды проиграл меня в карты. Когда я была маленькой. Тогда выигравший оказался порядочным человеком и простил долг. Но в этот раз такого может не случиться.

У меня перехватило дыхание.

— Он… проиграл тебя?

Лирани криво усмехнулась и провела рукой по крышке сундука.

— Я же говорю: для него я — товар. А товар можно продать, обменять, проиграть. Единственное, чего он боится по-настоящему — это остаться без гроша. И поэтому он везет меня в столицу, как козу на ярмарку. Искать того, кто даст больше.

Я сжала ее пальцы.

— Мы же поедем вместе. И посмотрим, что это за столица и что это за «драконы».

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнула благодарность.

— Ты правда поедешь? Даже зная, что нас, скорее всего, ждет?

— Я же обещала, — просто ответила я. — Куда ты — туда и я. Сама говорила: вдвоем мы справимся.

Лирани слабо улыбнулась — одной из тех своих редких, теплых улыбок — и сжала мою руку в ответ.

— Тогда помоги мне упаковать вещи, — сказала она, вставая. — Надо взять самое необходимое. Платья, белье, гребень и зеркало. Агнесс займется провизией.

Я кивнула и подошла к сундуку, чтобы помочь перебирать вещи.

— Слушай, — сказала я, вытаскивая одно из платьев — светло-зеленое, с вышивкой по вороту. — Может, это и к лучшему? Ну, подумай: в столице знатные рода, приемы, балы. Лорд Эшворд — вдовец, старый, с дурной репутацией. А тут — молодые отпрыски древних домов. Есть из чего выбрать.

Лирани, которая разворачивала на кровати шерстяную шаль, остановилась и медленно повернула голову.

— Ты правда думаешь, что мне от этого легче? — спросила она тихо. — Что если вместо одного старика мне предложат десяток молодых, но чужих — это счастье?

Я замялась.

— Я не говорила про счастье. Я сказала — есть из чего выбрать.

— Выбирать не из чего, — отрезала Лирани. Она швырнула шаль на кровать и повернулась ко мне. — Потому что я не хочу выбирать. Я не хочу выходить замуж за богатого незнакомца, пусть даже молодого и красивого, только чтобы отец был доволен и крыша не текла. Я хочу… я хочу влюбиться, Саша. По-настоящему.

Я молчала, держа платье на весу.

— Ты смеешься? — спросила она, вытирая глаза рукавом. — Думаешь, это глупо? Я — обедневшая аристократка из разорившегося рода, без приданого, без связей, с отцом-пьяницей, и говорю о любви. Как девчонка из баллады.

— Я так не думаю, — тихо ответила я. — И не смей так говорить.

Лирани покачала головой.

— Даже если бы я и захотела… у них свои правила. Ты знаешь, драконы — не просто знатный род. Это… древняя кровь. У них свои обычаи. Мне рассказывала мать, когда была жива.

Я насторожилась.

— Какие обычаи?

Лирани вздохнула, села на край кровати и устало провела рукой по лицу.

— Драконы, настоящие драконы — те, кто может обращаться — они берут в жены только тех, кто помечен. У избранной невесты на теле должен проступить символ. Знак. Говорят, это древняя магия, которая выбирает сама.

Я моргнула.

— Какой символ?

— Чешуя, — тихо сказала Лирани. — Тонкий узор, похожий на рыбью чешую, но другой. Он проявляется при касании. Если девушка чиста кровью и духом — или если так решит сила дракона — знак загорается на коже. И если он не проступает, брак невозможен. Дракон не может взять в жены ту, кого не выбрала его кровь.

Некоторое время я просто смотрела на нее.

— А если не проступит?

Лирани усмехнулась, и в усмешке этой было столько горечи, что мне захотелось обнять ее.

— Если знак не проступит, союз считается пустым. Тогда девушку могут отослать обратно с позором, или выдать за кого-то из младших ветвей, или — если отец наймет хороших сватов — попытаться обменять на деньги. Но в дом драконов ее уже не возьмут.

Она замолчала, глядя в пол. Потом едва слышно добавила:

— У нас в роду никогда не было драконьей крови. Ни капли. Я — обычная. И знак на мне не проступит. Я это знаю. Отец, возможно, тоже знает, но ему плевать. Он надеется, что если я хотя бы понравлюсь, они оставят меня как наложницу или жену для кого-то из младших. Лишь бы деньги потекли.

Я подошла и села рядом с ней на кровать.

— Лирани, — сказала я, — послушай. Я не знаю, что будет в столице. Я вообще ничего не знаю о ваших драконах, символах и обычаях. Но я знаю одно: ты — не товар. И если выбирать — выбирать тебе. Не отцу. Не драконам. Тебе.

Она повернулась и взглянула на меня долгим взглядом.

— Спасибо, — прошептала она. — За эти слова. Даже если они ничего не изменят.

— Изменят, — сказала я твердо, хотя внутри всё дрожало от неуверенности. — Поверь мне.

Лирани кивнула, вытерла слезы и встала.

— Тогда давай упаковывать вещи, — сказала она. — Если завтра на рассвете ехать — нам многое предстоит.

Глава 4.

Дорога заняла четыре дня. Четыре дня тряски в старой карете, которая скрипела так, будто грозилась развалиться на каждом ухабе. Четыре дня дождей, грязи, холодных ночевок на постоялых дворах, где клопы кусались злее дворовых собак, а еда была хуже той, что Агнесс подавала в замке в самые голодные дни.

Лорд д'Арвиль ехал верхом — или, точнее, держался в седле, то и дело прикладываясь к фляге. К вечеру второго дня он был уже настолько пьян, что свалился с лошади, и нам пришлось вдвоем с возницей затаскивать его обратно. Лирани сидела в карете, поджав губы, и смотрела в окно пустыми глазами.

К столице мы подъехали на рассвете четвертого дня.

Я выглянула в щель между занавесками и замерла. Город раскинулся перед нами, как огромный каменный цветок — башни, шпили, черепичные крыши, уходящие за горизонт. Над всем этим возвышалась Императорская цитадель — массивное сооружение из белого камня, с флагами, что хлопали на ветру. А за ней, на самом высоком холме, стоял Драконий Чертог — резиденция домов крови.

— Красиво, — выдохнула я.

— Красиво, — эхом отозвалась Лирани, но в голосе ее не было восхищения. Только усталость.

Карета нырнула в ворота, и мы оказались внутри. Улицы были узкими, мощеными булыжником, стены домов нависали так близко, что почти смыкались над головой. Пахло дымом, жареным мясом, лошадиным навозом и еще чем-то сладким — то ли цветами, то ли духами прохожих.

Мы ехали долго. Чем дальше от центра, тем уже становились улицы, тем грязнее — под ногами, ниже — дома, тем подозрительнее — лица прохожих.

Наконец карета остановилась перед трехэтажным домом из серого камня. Когда-то он, наверное, был добротным — но теперь штукатурка облупилась, ставни висели криво, а у крыльца не хватало двух ступеней.

— Приехали, — объявил возница, спрыгивая с козел. — Хоромы графини д'Арвиль.

Лорд д'Арвиль — уже протрезвевший после утренней оплеухи от Агнесс — спрыгнул на землю и оглядел дом с выражением брезгливого удовлетворения.

— Сойдет, — сказал он. – Наследство от покойной тетки. Давно здесь никто не жил. Разберитесь.

Он поднялся по шатким ступеням, толкнул дверь, и та с жалобным скрипом отворилась.

Внутри было хуже, чем снаружи.

Пыль — толстым слоем на полу, на мебели, на подоконниках. Паутина свисала с люстры, как погребальные ленты. В камине — гнездо какой-то птицы, судя по помету — уже обжитое. Мебель стояла, но обивка на креслах была порвана, а деревянные панели на стенах кое-где отошли и висели, как старая кожа.

— Боги, — выдохнула Агнесс за моей спиной.

Я промолчала.

Лорд д'Арвиль прошел вглубь гостиной, пнул ногой кучу мусора в углу и повернулся к нам.

— Значит, так, — сказал он, уперев руки в бока. — У нас есть три дня до первого приема у лорда-канцлера. За это время вы обе — он ткнул пальцем в меня и Агнесс — должны привести этот дом в такой вид, чтобы в нем можно было принимать благородных господ. Я хочу, чтобы пол блестел, паутина исчезла, а эта рухлядь — он кивнул на мебель — хотя бы не рассыпалась, когда на нее сядут. Понятно?

Я переглянулась с Агнесс.

— Мы не успеем за три дня, — сказала я ровно. — Здесь работать неделю.

— Значит, вы будете работать по ночам, — отрезал лорд д'Арвиль. — Мне плевать, как вы это сделаете. Спите по часу, но чтоб к приему дом сиял.

— Я буду помогать, — раздался голос Лирани.

Она стояла в дверях, бледная после дороги, с темными кругами под глазами, но с таким выражением лица, что я на миг узнала в ней прежнюю Лирани — ту, что в дождь вытащила меня из колеи.

— Что? — лорд д'Арвиль повернулся к дочери. — Ты будешь помогать? Ты — леди д'Арвиль! Твое дело — выглядеть достойно и молчать, когда нужно!

— Я буду помогать, — повторила Лирани, и голос ее дрогнул, но не сломался. — Саша и Агнесс не должны делать всю работу сами.

— Мне плевать, что ты будешь делать, — рявкнул отец, шагнув к ней. Лирани не отступила. — Главное, чтобы, когда нужно будет, ты выглядела нормально. А не как служанка! Ты меня поняла?

На миг мне показалось, что Лирани ответит. Но она только опустила глаза и тихо сказала:

— Да, отец.

Лорд д'Арвиль удовлетворенно кивнул. Развернулся и, насвистывая, вышел на улицу — видимо, искать ближайшую таверну.

В гостиной повисла тишина.

Я медленно выдохнула, оглядывая горы пыли, паутину и ободранные стены. Агнесс уже развязывала узелок с тряпками и щетками, бормоча под руку проклятья.

Лирани стояла неподвижно, глядя на облупившийся потолок.

— Прости, Саша, — сказала она наконец. — Я не думала, что здесь будет настолько…

— Ничего, — перебила я, закатывая рукава. — Я же обещала: куда ты — туда и я. Даже если это значит отмывать дом, в котором не жили лет десять.

Она слабо улыбнулась.

— Тогда давай за работу.

И мы взялись за тряпки.

Первые два часа мы просто выносили мусор.

Я нашла в кладовке ржавое ведро и пару мешков, которые когда-то, наверное, были белыми. Агнесс молча вручила мне метлу с обломанной ручкой и указала на угол гостиной, где пыль лежала слоем в палец толщиной. Лирани, не говоря ни слова, повязала поверх платья старый передник, найденный в том же сундуке, и взялась за подоконники.

Мы работали молча. Только скрип щеток, шорох тряпок да кашель от поднятой пыли нарушали тишину. К полудню мы разобрали первый этаж — вымели пыль, собрали паутину с потолка длинной палкой с привязанной тряпкой, выбросили птичье гнездо из камина.

— Нам нужен трубочист, — сказала Агнесс, заглянув в каминный зев и понюхав воздух. — Там сажа наросла так, что если затопить — весь дом в дыму будет.

Лирани посмотрела на меня.

— У нас есть деньги?

— Есть немного, — ответила я, вспомнив, что перед отъездом смогла выручить пару медяков, в селении, что было у замка. — Но хватит ли на трубочиста в столице?

— В столице все дорого, — вздохнула Агнесс. Она вытерла пот со лба и, подумав, добавила: — Но я знаю, где искать. Улица Кожевников, третий дом от угла. Там живет старый мастер. Он работал в замке, пока не ослеп на один глаз. Берет недорого и делает честно.

Я вызвалась сходить. Лирани хотела пойти со мной, но я сказала, что ей лучше остаться — если в дом заявится отец, пусть видит, что она работает, и не придирается.

Город днем оказался еще более шумным и тесным, чем из окна кареты. Я пробиралась по узким улочкам мимо телег, разносчиков, нищих и собак, пока не нашла дом на улице Кожевников. Мастер — сухой сморщенный старик с бельмом на левом глазу — согласился прийти за два медяка и кусок хлеба. Хлеб у меня был с собой, так что сделка состоялась.

К вечеру камин был прочищен. Дым пошел ровный и легкий, и Агнесс, удовлетворенно хмыкнув, затопила его, чтобы просушить стены. Тепло начало расползаться по дому, и вместе с ним — ощущение, что мы не в заброшенной развалине, а в месте, которое можно сделать домом.

Я таскала воду из колодца во дворе. Лирани мыла полы в спальнях наверху. Агнесс орудовала на кухне — она нашла старый чугунок, отскребла его песком и поставила греться воду. К закату кухня уже была чистой, на плите булькал суп из остатков провизии, что мы взяли в дорогу, а на столе лежал каравай хлеба, купленный у разносчика с утра.

Мы собрались в гостиной, когда солнце уже село. Там, где утром лежала пыль веков, теперь пахло деревом, золой и чистотой. Пол был влажным после мытья, из камина тянуло теплом, а на ободранных креслах лежали свежие ветки — Агнесс принесла их с рынка еще утром, сказав, что мята отпугивает моль.

Ужинали молча. Суп был жидковат, хлеб — черствым, но после такого дня он казался роскошью. Я смотрела, как Лирани ест — медленно, словно через силу, и как Агнесс, несмотря на усталость, следит за ней, подкладывая еще кусок хлеба, когда та съедает свой.

Лорд д'Арвиль так и не появился. Ни к ужину, ни к ночи.

— Он найдет таверну, — сказала Лирани, не поднимая глаз от миски. — И будет там, пока деньги не кончатся. Или пока кто-нибудь не пришлет за ним.

Я отложила ложку и откинулась на спинку стула. Голова гудела от усталости, руки ныли, но в груди было тепло — от еды, от камина, от того, что день прошел не зря.

— Завтра надо заняться мебелью, — сказала я, глядя на кресла. — Обивка…

— Всю мебель, — хмыкнула Агнесс, — можно выбросить и купить новую. Но это деньги. А денег нет.

— А если не выбрасывать? — спросила я, прищурившись. Я обошла кресло со всех сторон, пощупала ткань. — Каркас крепкий. Пружины, кажется, целы. Если снять старую обивку и перетянуть новой тканью — будет как новое.

Лирани подняла на меня удивленный взгляд.

— Ты умеешь перетягивать мебель?

— Не умею, — честно призналась я. — Но умею шить. У нас в… моем мире мебель иногда обивают заново. Я видела, как это делают. Принцип тот же — снять старую ткань, выкроить новую по ее форме, прибить мебельными гвоздиками.

Агнесс скептически хмыкнула, но в глазах ее мелькнул интерес.

— А где взять ткань? — спросила Лирани. — Хорошая ткань стоит дорого. А дешевая будет выглядеть… дешево.

— Конечно, — кивнула я. — Но если мы купим материю оптом, на все кресла сразу, и подберем цвет, который будет смотреться благородно, даже если ткань не самая дорогая… Темно-синий, например. Или бордовый. Это скроет потертости самой мебели и будет выглядеть достойно при свечах.

Лирани задумалась. Потом медленно кивнула.

— Темно-синий, — сказала она. — С серебряной каймой. Как у моего платья. Это цвета дома д'Арвиль.

Агнесс хмыкнула громче.

— Серебряная кайма — это уже не оптом. Это деньги, леди.

— Без каймы, — поправилась она. — Просто темно-синий. Но хорошей добротной ткани.

Я кивнула.

— Значит, нужно попросить у твоего отца денег на ткань. Завтра утром.

Повисла пауза. Лирани сжала край передника.

— Он не даст.

— Почему? Это для дела. Если нас будут принимать лорды — мы должны выглядеть достойно. И дом — тоже.

— Он не даст, — повторила Лирани. — Он скажет: «Есть кресла — сидите на них. Или на полу. Мне плевать, главное — ты».

Я стиснула зубы. Она была права. Но сдаваться я не собиралась.

— Тогда не будем просить, — сказала я. — Скажем так: если он хочет, чтобы на приеме знатные гости не побрезговали сесть в его доме — пусть раскошелится. Это не прихоть. Это вопрос твоей репутации. А значит, и его кошелька.

Агнесс хмыкнула одобрительно. Лирани слабо улыбнулась — впервые за этот долгий день.

— Ты умеешь убеждать, Саша.

Я пожала плечами.

— Просто знаю, что сказать. Лорды везде лорды. Им важно, как выглядит их гостиная.

Мы еще немного посидели у камина, обсуждая план на завтра. Агнесс сказала, что с утра сходит на рынок, разузнает цены на ткань. Лирани пообещала написать список платьев, которые ей понадобятся на приемах, чтобы понять, что нужно докупить. Я вызвалась с самого утра поймать лорда д'Арвиля до того, как он уйдет в таверну, и поговорить с ним о ткани.

Когда свечи догорели, мы разошлись по комнатам. Мне досталась маленькая каморка на втором этаже — бывшая комната прислуги, с узкой койкой, продавленным матрасом и треснутым окном, выходящим во двор. Но постельное белье, которое Агнесс достала из сундука, пахло лавандой, и это было важнее всего остального.

Я лежала, глядя в потолок, и слушала, как ветер гуляет по карнизу. Где-то вдалеке лаяли собаки. В доме было тихо, но не пусто.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий и без сновидений.

Глава 5.

Следующее утро выдалось серым и сырым. Я проснулась от холода — окно в каморке не закрывалось плотно, и сквозняк тянул по полу, забираясь под тонкое одеяло. За окном моросил дождь, и стены дома пахли сыростью, которую мы вчера так старательно выводили.

Я оделась, умылась ледяной водой из ведра на кухне и вышла на первый этаж, как раз когда входная дверь хлопнула. Лорд д'Арвиль ввалился в дом — с мокрыми волосами, помятый, от него разило перегаром так, что даже вчерашняя пыль показалась бы ароматом роз.

Он не ожидал меня увидеть. На миг замер, моргнув мутными глазами, а потом скривился.

— Чего встала? Работай давай!

— Нам нужно поговорить, — сказала я, перегораживая ему путь к лестнице.

— О чем? — он попытался обойти меня, но я шагнула в сторону. — С дороги, девка!

— О деньгах.

Он остановился. Уставился на меня так, будто я попросила луну с неба. Медленно, с нажимом, он проговорил:

— Ты. У меня. Просишь. Деньги?

— Не для себя, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — На дом. На мебель. На ткань для платьев Лирани. На еду. Мы не сможем принимать гостей в голых стенах, а Лирани не может выходить в свет в том, в чем она приехала.

— Ах, не может? — он усмехнулся, шагнул ко мне ближе, и я почувствовала запах перегара вперемешку с потом. — А кто ты такая, чтобы указывать, что может леди д'Арвиль, а что нет? Ты — никто. Ты — мусор, который моя дочь подобрала на дороге.

В груди вспыхнула злость, но я сдержалась.

— Я та, кто вчера вытаскивал твои кресла из грязи годами копившейся пыли, — сказала я. — Я та, кто мыл полы руками, пока ты пил в таверне. И я та, кто сейчас стоит между тобой и позором на приеме у лорда-канцлера.

Он замахнулся. Я не отшатнулась. Удара не последовало — он лишь сжал кулак и опустил руку, тяжело дыша.

— Наглая тварь, — процедил он сквозь зубы. — Я тебя приютил. Я тебя кормлю. Я мог бы сдать тебя властям. И никто бы не спросил, кто ты и откуда. Просто закрыли бы в башне и забыли.

— Мог бы, — согласилась я, глядя ему в глаза. — Но не сдал. И знаешь почему?

Он прищурился.

— Просвети.

— Потому что если кто-то узнает, что лорд д'Арвиль укрывал в своем доме подозрительную девицу без документов и рода, да еще привез ее в столицу на прием к лорду-канцлеру — тебе тоже несдобровать. В лучшем случае — скандал и потеря расположения. В худшем — обвинение в сговоре с неизвестными силами. А это уже не просто позор, это ссылка. Или казнь.

Он побелел. Не от страха — от ярости. Я видела, как желваки заходили на его скулах, как пальцы сжались в кулаки снова. На миг мне показалось, что он все-таки ударит. Но он только выдохнул, шумно и зло, и процедил:

— Ты хоть понимаешь, что я могу тебя из дома вышвырнуть прямо сейчас? И никто не спросит, куда ты делась.

— Можешь, — я кивнула. — Но тогда Лирани останется одна. А кто будет шить ей платья и таскать воду, чтобы она могла умыться перед выходом в свет? Агнесс одна не справится, а нанять новую прислугу у тебя нет денег.

Он дернул щекой.

— Откуда ты знаешь, сколько у меня денег?

— Догадалась, – и я окинула рукой дом, намекая, что если бы у него были деньги, то мы бы не поселились в таких условиях.

Повисла тишина. Дождь барабанил по крыше, где-то на кухне звякнула посуда — Агнесс уже встала и гремела чугунками.

Лорд д'Арвиль смотрел на меня так, будто видел впервые. Не как служанку, не как мусор, а как противника, который оказался опаснее, чем он думал.

— Сколько? — выдохнул он наконец.

— Что — сколько?

— Сколько тебе нужно?

Я перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя говорить спокойно и четко.

— Ткань на обивку шести кресел и двух диванов. Ткань на два новых платья для Лирани и хотя бы одно для выхода в свет для себя — я не могу сопровождать ее в лохмотьях. Посуда — та, что есть, треснутая и щербатая. Еда на неделю. И мелочь на хозяйственные нужды — свечи, мыло, нитки, гвозди.

Он слушал, и с каждым моим словом лицо его становилось все мрачнее. Но он не перебивал.

— Ты понимаешь, — сказал он тихо, — что я мог бы купить на эти деньги хорошую лошадь?

— Лошадь не поможет твоей дочери выйти замуж за лорда, — парировала я. — А обставленная гостиная и достойный наряд — помогут.

Он долго молчал. Потом запустил руку во внутренний карман камзола и вытащил кожаный кошель — тяжелый, с монетами, которые звякнули так, что у меня сердце пропустило удар. Отсчитал несколько монет, и на ладони его сверкнуло серебро и даже одна золотая.

— Вот, — он сунул монеты мне в руку. — Трать с умом. Если увижу, что ты их пропила или проиграла — будешь иметь дело со мной. И не надейся, что Лирани заступится.

— Не пропью, — ответила я, сжимая монеты в кулаке. — И не проиграю, – мысленно добавив, что я не он, чтобы так тратить деньги.

Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, бросил:

— И запомни, девка. Если подвернется случай — любой случай — я тебя со свету сживу. Ты здесь только потому, что моя дочь зачем-то к тебе привязалась. Будь моя воля — я бы уже сдал тебя в Первый отдел, и пусть бы они разбирались, откуда ты взялась и что ты такое. Так что скажи спасибо Лирани. И не забывай, кому обязана жизнью.

Он вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась известка.

Я стояла посреди гостиной, сжимая в руке монеты, и чувствовала, как дрожат колени. Но на губах проступила улыбка.

Деньги у меня.

Теперь осталось не подвести.

На кухне загремела крышка, и из-за двери показалась голова Агнесс.

— Дал?

— Дал, — ответила я, разжимая кулак.

Агнесс посмотрела на серебро и золото в моей ладони и присвистнула.

— Ну, девка, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Теперь мы развернемся.

Мы с Агнесс быстро перекусили вчерашним супом, и я поднялась на второй этаж — к Лирани. Она уже встала и, сидя перед маленьким треснутым зеркалом, расчесывала волосы. Увидев меня в дверях, она обернулась, и в глазах ее мелькнул вопрос.

— Получилось? — спросила она тихо.

Я разжала кулак и показала монеты. Лирани ахнула, прикрыв рот ладонью.

— Боги… он дал?

— Дал, — я улыбнулась. — Но лучше нам уйти по-быстрому, пока он не передумал и не вернулся отбирать.

Лирани вскочила, и мы принялись собираться. Оделись в самое лучшее, что у нас было: я надела свое единственное приличное платье — темно-зеленое, без кружев, но чистое и без заплаток. Лирани выбрала серо-голубое, простое, но с вышивкой по вороту — единственное, в котором можно было показаться в городе, не краснея. Драгоценностей у нас не было, но Лирани заколола волосы серебряной заколкой — последней памятью о матери.

Мы вышли под мелкий дождь, закутавшись в накидки, и направились к рыночной площади. Агнесс осталась в доме — доваривать мыло и разбирать кухонную утварь, но на прощание сунула мне список лавок, где торгуют честно и не обманут. Ее прежняя служба в столице должна была нам сослужить хорошую службу.

Рынок гудел. Под навесами и в крытых рядах кипела жизнь: торговцы зазывали покупателей, пахло специями, кожей, мокрой шерстью и свежим хлебом. Мы прошли мимо мясных рядов, мимо корзин с овощами, мимо старухи, что продавала сушеные травы, и наконец остановились у лавки с тканями.

Внутри было тепло и сумрачно. Рулоны ткани громоздились на стеллажах до потолка — от грубой мешковины до мягкого шелка, от серого сукна до темно-бордового бархата. За прилавком стоял пожилой торговец с лупой в глазу — он проверял нить на прочность и, завидев нас, отложил работу.

— Чего желаете, госпожи?

Я шагнула вперед.

— Нам нужна плотная ткань для обивки мебели. Темно-синяя. Добротная, но не слишком дорогая.

Торговец окинул нас взглядом — оценивающим, но без презрения. Кивнул и полез на стремянку, доставая тяжелый рулон. Ткань оказалась плотной, с легким льняным блеском — благородно, но без излишеств. Я пощупала край: добротная, не осыплется, не разлезется в первый же сезон.

— Сколько за метр? — спросила я.

— Восемь медяков.

Я мысленно прикинула. Дешевле, чем я боялась, но если брать сразу на всю мебель, выйдет прилично.

— Мы возьмем на шесть кресел и два дивана, — сказала я. — Сколько нужно?

Торговец прищурился, быстро посчитал что-то в уме.

— Метров двенадцать, если с запасом. Плюс подушки на диван… Тринадцать — чтобы наверняка.

— Идет.

Я отсчитала монеты, стараясь не выдать дрожи в руках. Торговец сноровисто отмерил ткань, свернул в плотный рулон и перевязал бечевкой.

— Куда доставить, госпожа?

Я назвала адрес. Он кивнул, записав его на клочке бумаги углем.

— К вечеру будет.

Мы вышли из лавки, и я перевела дух. Первая часть плана выполнена.

— Остались платья, — сказала Лирани, и в голосе ее прозвучала тревога.

Мы направились к рядам, где торговали нарядными тканями. Здесь уже было иначе — ярче, пестрее, в окнах висели образцы кружев и лент. Цены тоже были другими. Я приценилась к отрезку темно-синего шелка — в тон будущей гостиной — и почувствовала, как внутри все сжалось. Даже самый скромный отрез стоил половину того, что осталось.

— Это дорого, — тихо сказала Лирани, будто прочитав мои мысли.

— Да, — честно ответила я. — Если мы купим ткань и будем шить сами — мы просто не успеем. До приема два дня. Даже если шить ночами и не спать — мы не сделаем два платья, да еще и сами. Руки отпадут на второй час.

— А наемная швея — это еще дороже, — вздохнула Лирани.

— А если не шить? — спросила я, оглядывая улицу. — Что если купить готовое?

— Готовое? — Лирани удивленно подняла бровь. — В столице есть лавки готового платья. Но это… Это для горожанок. Для тех, кто не бывает при дворе. Там не шьют по фигуре и берут дешево.

— А если мы возьмем основу, а потом доработаем? — я уже лихорадочно соображала. —Переделаем, — поправилась я. — Купим простые платья, а сверху добавим ткань, кружево, драпировку. Сделаем вид, что так и задумано.

Лирани задумалась. Потом медленно кивнула.

— Швеи в домах крови не раз так делают — берут старую основу и перешивают. Но чтобы с покупного…

— А чем мы хуже? — я улыбнулась. — Пошли.

Лавка готового платья нашлась в конце улицы — неброская вывеска, манекены в простых, но опрятных нарядах. Внутри пахло крахмалом и сухими травами. Хозяйка — круглолицая женщина с быстрыми глазами — встретила нас без подобострастия, но и без пренебрежения.

— Чего ищете? — спросила она, окинув взглядом наши поношенные платья, но промолчала.

— Нам нужно два платья для выхода в свет, — сказала я. — Одно для леди, одно для меня. Неброские, но чтобы фигуру держали.

Хозяйка кивнула и повела нас вдоль вешалок. Платья были простыми: без вышивки, без кружев, без изысков. Добротное сукно, аккуратные швы — но не более того. Лирани перебирала их с сомнением на лице.

— Это же просто… мешок, — прошептала она мне.

— Основа, — поправила я. — Смотри: если мы возьмем вон то, темно-синее — оно простого кроя, но ткань хорошая. А если докупить отрез шелка, отрезать от него полосу и сделать драпировку от плеча к поясу, заколоть брошью — будет смотреться как дорогой наряд.

Лирани посмотрела на меня с новым уважением.

— Ты правда так умеешь?

— Я много чего умею, — усмехнулась я. — В моем мире была мода на все винтажное и хендмейд. Я разбираюсь.

Она не поняла половины слов, но кивнула.

Мы купили два платья — темно-синее для Лирани и темно-зеленое для меня, простое, но с хорошей посадкой. Заплатили, забрали свертки и вернулись в ту же лавку, где брали обивочную ткань. Я быстро выбрала отрез тонкого шелка цвета слоновой кости — он будет красиво контрастировать с темно-синим — и еще один, цвета старого золота, для себя. Еше выбрали ленты и кружево. Торговец, узнав нас, только хмыкнул и завернул покупку без лишних слов.

Мы вышли на улицу, нагруженные свертками, и вдохнули влажный воздух. Дождь почти перестал, но небо оставалось серым.

— Мы справимся, — сказала я, скорее себе, чем Лирани. — Осталось только задрапировать.

И в этот момент я услышала крик. Громкий, резкий, полный ужаса.

— Берегись!

Я обернулась и увидела, как с улицы, что шла под уклон, прямо на нас несется карета. Лошади — обе в мыле, с выпученными глазами — мчались, не разбирая дороги. Возница орал, пытаясь натянуть вожжи, но было поздно — карету занесло на мокрой мостовой, и она летела прямо на нас с Лирани.

Я застыла. Свертки выпали из рук. Лирани вскрикнула и зажмурилась.

В следующую секунду чьи-то руки схватили нас обеих за плечи и рванули в сторону, к стене дома. Я ударилась спиной о шершавый камень, свертки рассыпались по грязи, а мимо, в дюйме от моего лица, пронеслось колесо, высекая искры из булыжника.

Карета прогрохотала дальше, визжа тормозами, и исчезла за поворотом. Голоса на улице взорвались криками — кто-то ругался, кто-то молился, кто-то уже бежал помогать вознице.

А я стояла, прижатая к стене, и чувствовала, как тяжело дышит тот, кто нас спас.

Я повернула голову.

Рядом стоял юноша. Лет двадцати пяти, не старше. Светлые волосы, падающие на лоб, серые глаза, в которых еще не угасла тревога. Одет просто, но опрятно: темная куртка, белая рубашка, высокие сапоги. Не аристократ — но и не бедняк. Руки, которыми он все еще держал нас за плечи, были сильными, в мозолях — но не грубых, а скорее рабочих, привычных к ремеслу.

— Целы? — выдохнул он, переводя дух.

Лирани рядом со мной мелко дрожала, прижимая руки к груди. Я кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Целы… Спасибо вам.

Он отпустил наши плечи, шагнул назад и, нагнувшись, начал собирать с мостовой наши разлетевшиеся свертки — все, что мы с таким трудом купили. Отряхнул от грязи, сложил аккуратно и протянул нам.

— Вам повезло, что я оказался рядом, — сказал он, и в голосе его послышалась мягкая усмешка. — Эти лошади могли вас затоптать.

— Повезло, — эхом отозвалась я, все еще не до конца придя в себя.

Он посмотрел на наши свертки, потом на меня, потом на Лирани и, помедлив, спросил:

— Вы далеко живете? Давайте я провожу вас. С такими покупками в руках и на такой улице — мало ли что еще случится.

Я переглянулась с Лирани. Она все еще была бледна, но в глазах ее мелькнула благодарность.

Я кивнула.

— Спасибо. Нам — в сторону северных кварталов. Там, у Птичьего рынка.

Юноша улыбнулся — легко и открыто — и подхватил самые тяжелые свертки.

— Тогда пошли. Меня, кстати, зовут Марк.

Я помедлила, но ответила:

— Саша, – представилась и хотела уже представить Лирани, как леди д'Арвиль, но не успела.

– Лирани, - просто представилась леди д'Арвиль и выразительно посмотрела на меня.

Он не выказал удивления, не поклонился. Только кивнул, будто мы встретились в таверне, а не у стен города, и сказал:

— Приятно познакомиться, Саша, Лирани.

И мы пошли — по мокрым камням, мимо оживающих лавок, через город, который с каждой минутой казался мне чуть менее чужим.

Мы шли по мокрым камням молча. Марк шагал рядом, легко неся наши свертки, и я то и дело ловила себя на том, что украдкой его разглядываю. Светлые волосы, чуть тронутые влагой, падали на лоб. Серые глаза смотрели вперед спокойно и уверенно. В нем не было той нарочитой любезности, к которой я уже начала привыкать в этом мире — он просто помогал, без заискивания, без ожидания награды.

— Вы давно в столице? — спросил он, не оборачиваясь.

— Третий день, — ответила я.

— И уже успели попасть под карету, — усмехнулся он. — Хорошее начало.

— Мы не попадали, — возразила Лирани, и в голосе ее послышалась тень прежней гордости. — Это карета на нас понеслась.

— Я и не спорю, — легко согласился Марк. — Но в столице такое бывает. Лошади пугаются, возницы пьют, колеса ломаются. Жить здесь — значит всегда смотреть по сторонам.

— А вы здесь живете? — спросила я.

— Родился и вырос, — он кивнул. — В южном квартале, у реки. Отец был мастеровым по металлу, я у него учился. Теперь вот сам скоро смогу открыть дело.

— Скоро? — переспросила я.

— Через два месяца заканчиваю учение, — в голосе его послышалась гордость. — Получу звание мастера. Сниму мастерскую. Буду делать заказы на задвижки, решетки, подсвечники — что дадут.

Он говорил об этом просто, без рисовки, и я вдруг остро почувствовала разницу между нами. Он знал, кто он, знал, чего хочет, и шел к этому. А я — я даже не знала, в каком мире проснусь завтра.

— Это достойное ремесло, — сказала я тихо.

Он улыбнулся — тепло, открыто.

— Спасибо. Но вы-то чем занимаетесь? Вы явно не торговки и не служанки.

Я замерла. Лирани рядом со мной тоже напряглась.

— Почему вы так решили? — спросила я осторожно.

— Руки, — коротко ответил он. — У торговок руки в ссадинах от грубых тканей и веревок. У служанок — от воды и щелока. У вас — чистые, только иглой работали. И говорите вы не как простолюдинки.

Я переглянулась с Лирани. Она чуть заметно покачала головой, и я поняла — не надо, не говори.

Я промолчала.

Марк, кажется, не придал этому значения. Он просто шел рядом, неся наши свертки, и рассказывал о городе — где купить дешевле, где не стоит появляться после заката, у какого булочника самый свежий хлеб. И я слушала, и впервые за эти дни мне было спокойно.

Мы дошли до нашего квартала, когда дождь разошелся с новой силой. Марк остановился у калитки со стороны черного входа, аккуратно поставил свертки на сухое место под навесом.

— Дальше я не пойду, — сказал он. — У меня еще работа. Но вы будьте осторожны, слышите? В столице мало кто бросится спасать незнакомок.

— Спасибо, Марк, — сказала я искренне. — Вы спасли нам жизнь.

Он махнул рукой.

— Ничего особенного.

— Не, особенное, — тихо сказала Лирани, и в голосе ее послышалось что-то, чего я раньше не слышала.

Марк посмотрел на нее — на миг дольше, чем следовало, — и улыбнулся.

— Берегите себя, Лирани. И вы, Саша.

Он развернулся и ушел, быстро шагая по мокрой мостовой, подставляя лицо дождю. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, а потом повернулась к Лирани.

— Что это было?

— Что? — Лирани поправила накидку, старательно пряча взгляд.

— Почему ты не сказала, кто ты? Он явно принял нас за горничных, которые вышли за покупками для госпожи. Ты — леди д'Арвиль. Твоя семья — древний род. Ты могла бы просто сказать ему, кто ты, и он бы поклонился, как полагается.

Лирани помолчала. Потом ответила тихо, почти шепотом:

— А что бы это изменило? Знатность — это ничто, когда у тебя нет денег. Если судить по положению, Марк богаче нас. У него есть ремесло, скоро будет своя мастерская. Он сам зарабатывает на жизнь. А я… — она горько усмехнулась. — У меня есть только титул. И долги отца.

Я смотрела на нее и не узнавала. Передо мной стояла не та испуганная девушка, что плакала в пыльной гостиной, а кто-то другой — кто начинал видеть мир таким, какой он есть.

— Лирани, — сказала я осторожно. — Ты что, хочешь сказать, что он тебе понравился?

Она покраснела. Сильно — до корней волос, до самых кончиков ушей.

— Что за вздор! — выпалила она, хватая свертки. — Он просто помог нам, вот и все. Нам нужно скорее приниматься за шитье, у нас всего два дня до приема! И мебель перетянуть надо, и платья переделать, и…

Она говорила и говорила, но я уже не слушала. Я смотрела, как она краснеет и прячет глаза, и понимала: кажется, я только что стала свидетельницей чего-то очень важного.

Леди Лирани д'Арвиль, последняя надежда разоренного рода, влюбилась в простого мастерового.

И я понятия не имела, хорошо это или плохо.

Глава 6.

Я проснулась на рассвете с ощущением, что спина превратилась в одну сплошную боль. Вчерашний вечер мы провели за иголками — я драпировала платья, Лирани шила шторы, и мы обе уснули за полночь, не разгибаясь. Но сегодня нужно было закончить с мебелью, и я, наскоро проглотив кусок хлеба с сыром, взялась за работу.

Перетяжка кресел оказалась делом куда более трудоемким, чем я предполагала. Старую обивку пришлось сдирать чуть ли не ножом — она держалась на добротных гвоздях, которые вбивались, кажется, на века. Агнесс помогала мне, подавая инструменты и придерживая ткань, пока я натягивала ее на спинки и сиденья. Пальцы ныли, ладони горели, но я упрямо продолжала.

— А ты умешь обращаться с молотком, — заметила Агнесс с одобрением в голосе. — Не каждая леди с этим справится.

— Я не леди, — буркнула я, забивая очередной гвоздь. — И никогда ею не была.

К полудню я закончила. Шесть кресел и два дивана стояли вдоль стен темно-синими рядами, и гостиная преобразилась до неузнаваемости. Лирани, закончившая шторы последним стежком, помогла мне повесить их — тяжелый бархат лег глубокими складками, скрыв старые облупившиеся рамы на окнах и добавив комнате благородного сумрака.

Мы отошли к двери и замерли, глядя на результат.

— Это… невероятно, — выдохнула Агнесс. — Госпожа, это же настоящая дворцовая гостиная.

Лирани молчала. Она смотрела на комнату, и в глазах ее стояли слезы.

— Мама бы гордилась, — прошептала она.

Я положила руку ей на плечо.

— Мы справимся. Остался только завтрашний прием.

— Жаль, матушка не увидит, — тихо сказала Лирани и вздохнула.

— Я уверена, она бы гордилась, — повторила я и сжала ее плечо. А потом я услышала шаги.

Тяжелые, неуверенные. Скрип лестницы. И голос — громкий, чуть хриплый, с привычными нотками самоуверенности.

— А ну-ка, дайте посмотреть!

Лорд д'Арвиль вошел в гостиную, покачиваясь. От него пахло вином — несильно, но заметно. Он был вчера в городе и, судя по всему, не терял времени даром. Одет он был в сюртук, который, кажется, никогда не знал утюга, и при галстуке, съехавшем набок.

Он остановился на пороге, обвел комнату мутным взглядом и… замер.

— Это… вы сделали? — спросил он медленно, будто не веря своим глазам.

— Мы, отец, — ответила Лирани тихо. — Саша шила драпировку, я — шторы. Мы купили ткань на те деньги…

— Да-да, я помню, — перебил он нетерпеливо. — Я помню.

Он подошел к одному из кресел, провел ладонью по обивке. Потом оглянулся на шторы, на диваны, на меня — и вдруг широко улыбнулся.

— Хорошо! — сказал он громко. — Очень хорошо! Теперь это похоже на дом, а не на сарай! — Он хлопнул в ладоши и повернулся к Лирани. — А у меня для тебя, дочь, хорошие новости!

Лирани вздрогнула. Я заметила, как она побледнела.

— Хорошие новости? — переспросила она с плохо скрытой тревогой. — Отец, каждый раз, когда ты говоришь "хорошие новости", мне потом хочется провалиться сквозь землю. Твои хорошие новости обычно означают, что мы должны кому-то еще тысячу монет или что наш единственный родственник женился на танцовщице из таверны.

— Ну зачем ты так, — обиделся лорд, но обида в его голосе звучала скорее наигранно. — На этот раз новости и вправду отличные.

Он подошел к ней ближе, положил руки ей на плечи. Лирани напряглась, но не отстранилась.

— Тобой заинтересовались два знатных рода, — сказал он, и голос его зазвучал торжественно. — Это я узнал сегодня в городе. Граф Норвудский и барон Лейтер ищут невест для своих наследников. И, по слухам, оба обратили внимание на наш дом.

Лирани замерла.

— Что?..

— Ты слышала, — лорд д'Арвиль сиял. — Завтра на приеме тебе нужно будет познакомиться с наследником каждого из них, Лирани. Ты должна произвести впечатление. Выбрать — и тогда мы снова встанем на ноги. Понимаешь? Мы снова будем при дворе! Ты станешь графиней или баронессой — и все долги останутся в прошлом!

Лирани смотрела на отца, и я видела, как по ее лицу разливается бледность. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Вместо этого по ее щеке покатилась слеза. Потом еще одна.

— Лирани, — лорд нахмурился. — Что с тобой? Это же радостная весть!

— Радостная? — голос ее сорвался. — Ты называешь это радостным, отец? Ты хочешь, чтобы я выбрала себе мужа за один вечер? Ты хочешь продать меня, как… как мебель, которую мы только что перетянули?

— Лирани! — лорд повысил голос. — Не смей так говорить! Это вопрос чести семьи!

— Чести семьи? — она всхлипнула. — А как же моя честь? Моя жизнь?

Она замолчала, прижала ладони к лицу и — развернувшись — выбежала из комнаты. Я слышала, как стучат ее шаги по лестнице, как хлопает дверь ее спальни на втором этаже.

В комнате повисла тишина. Лорд д'Арвиль стоял, растерянно глядя на дверь, в которую только что выбежала его дочь. Агнесс опустила глаза и принялась собирать обрезки ткани, делая вид, что ее здесь нет.

— Что это с ней? — спросил он растерянно, глядя на меня. — Я же стараюсь для нее. Для нас всех.

Я посмотрела на него — на этого пожилого, пропахшего вином человека, который, кажется, искренне не понимал, что только что сделал.

— Она испугалась, милорд, — сказала я тихо. — Встретить незнакомого человека и решить свою судьбу за один вечер — это страшно.

— Но так принято, — возразил он, но без прежней уверенности. — Все леди так выходят замуж.

— Все леди, — повторила я. — Но она — не все. Она — ваша дочь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел, бормоча что-то про "женские капризы".

Я осталась одна в гостиной, среди темно-синей красоты, которую мы создали с таким трудом, и чувствовала, как в груди разрастается холод. Завтрашний прием обещал быть не просто испытанием — он мог разбить сердце Лирани окончательно.

Я постояла в гостиной еще минуту, глядя на темно-синие складки штор, и поняла, что мне нужно чем-то занять руки. Иначе я просто начну думать — а думать сейчас было о чем, и мысли эти были одна тяжелее другой.

— Агнесс, — позвала я. — Пойдем на кухню. Нужно приготовить Лирани что-то успокаивающее. И я умираю с голоду.

Агнесс кивнула, отложила обрезки ткани, и мы вместе спустились в полуподвальное помещение, где располагалась кухня. Здесь было тесно, темно, но чисто — Агнесс, успела прибраться между делами и создать уют. В очаге тлели угли, над ними висел закопченный чайник.

— Садись,Саша, — сказала Агнесс, указывая на табурет у грубо сколоченного стола. — Я быстро управлюсь. У меня есть сушеная мята и мелисса, я заварю. Моя бабка всегда говорила, что мята — лучшее средство от сердечной тоски.

Я села, наблюдая, как ловко она управляется с огнем, как заваривает травы в глиняном кувшинчике. От пара потянуло свежестью, терпким запахом луговых трав.

— Бедная наша девочка, — вздохнула Агнесс, помешивая отвар. — Госпожа Лирани. Она же совсем дитя еще, а на нее уже столько свалилось. Матушку потеряла, отец в долгах, дом разваливается… И теперь еще это.

— Что — это? — спросила я, хотя знала ответ.

— Замужество, — Агнесс покачала головой. — Она же никого не знает, Саша. Ни графа этого, ни барона. А выходить замуж — это ж не гостей принимать. Это жизнь делить. Детей рожать. А она даже не влюблена ни разу не была, я точно знаю.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Агнесс усмехнулась, и в усмешке этой было столько мудрой грусти, что я вдруг остро осознала: эта женщина видела здесь все. Она была свидетельницей и лучших дней этого дома, и худших.

— Когда девушка влюблена, она светится, — сказала Агнесс просто. — Она иначе дышит. Госпожа Лирани никогда не дышала иначе. Она всегда была послушной, правильной девочкой, которая делала, что велят. А любовь — она непослушная. Она приходит, когда не ждут, и рушит все планы.

Я молчала, глядя, как Агнесс разливает отвар по чашкам. Слова ее отозвались во мне чем-то знакомым. Я тоже когда-то думала, что любовь должна быть правильной. А потом поняла, что правильного в ней нет ничего.

— А теперь ее хотят выдать замуж по расчету, — продолжала Агнесс, ставя чашку передо мной. — И она пойдет. Потому что она хорошая дочь. И будет терпеть. И родит наследников. И состарится в чужом доме, ни разу не узнав, каково это — когда сердце бьется быстрее от одного взгляда.

Я взяла чашку, грея руки о теплую глину.

— Ты думаешь, это так важно? — спросила я тихо. — Любовь?

Агнесс посмотрела на меня с удивлением.

— А ты как думаешь, Саша? Ты же из другого мира. Ты не здешняя. Ты знаешь что-то, чего мы не знаем. Скажи мне — там, откуда ты пришла, женщины выходят замуж по любви?

Я задумалась. В моем мире — да, многие выходили. Но и разводились тоже многие. И страдали от одиночества. И плакали по ночам, потому что "любовь" оказалась не такой, как в книжках.

— По-разному, — ответила я честно. — Иногда по любви. Иногда по расчету. Иногда по глупости. Но знаешь, Агнесс… я думаю, что хуже всего — не иметь выбора. Когда за тебя уже всё решили.

— Вот именно, — кивнула Агнесс. — Вот именно это я и говорю.

Она протянула мне небольшую корзинку, прикрытую чистым полотенцем.

— Возьми. Тут хлеб есть, но он черствый. Сходи на задний двор, там мальчишка-лоточник у забора торгует, я видела утром. Купи свежий. И масла возьми у меня в погребе, в глиняном горшке. Отнеси госпоже Лирани. Хлеб с маслом и чай — она хоть поест, а то отощала совсем.

Я взяла корзинку и вышла во двор.

День был серый, но дождь прекратился. Воздух пах мокрой листвой и углями. Я обогнула дом и вышла к калитке, где и правда торчал худой мальчишка с лотком, накрытым холстиной.

— Свежий хлеб, госпожа! — затараторил он. — Только из печи! Белый, ржаной, с тмином!

Я купила буханку — теплую, еще пахнущую печью, и сунула ее в корзинку. Уже собиралась вернуться, как вдруг краем глаза заметила движение.

На соседней улице, у водостока, стоял Марк.

Он просто стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел в сторону нашего дома. В руках он держал яблоко, надкусывал его, но жевал рассеянно, будто мысли его были заняты совсем не едой.

Он не увидел меня — я стояла в тени навеса, и он смотрел выше, на окна второго этажа. На окна, за которыми была комната Лирани.

Я замерла, наблюдая за ним. Он простоял так еще минуту, потом вздохнул, отбросил огрызок и пошел прочь, сунув руки в карманы.

Я смотрела ему вслед, и в груди у меня теплело. Агнесс сказала, что Лирани никогда не была влюблена. Но, может быть, всё только начиналось?

Я вернулась на кухню, взяла у Агнесс горшочек с маслом, положила всё в корзинку и поднялась на второй этаж.

Лирани сидела на кровати, сжавшись в комок. Она не плакала — просто смотрела в стену пустыми глазами. Платье ее было смято, волосы растрепались.

— Я принесла чай, — сказала я тихо, присаживаясь рядом. — И хлеб с маслом. Поешь.

— Я не голодна, — ответила она безжизненно.

— Ты должна есть, — я поставила корзинку на тумбочку. — Завтра важный день.

— Завтра меня продадут, — поправила она, и в голосе ее не было злости. Только усталость.

Я помолчала, а потом сказала то, что вертелось на языке с момента, как я увидела Марка у водостока.

— Я вышла за хлебом на задний двор. И видела Марка.

Лирани вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— Он стоял на соседней улице и смотрел на наш дом. На твои окна.

— Зачем ты мне это говоришь? — голос ее дрогнул.

— Потому что, — сказала я тихо, — он не просто так там стоял. Он ждал. Высматривал. Он хочет тебя увидеть.