Читать книгу: «Дорога»
Нина звонкой оплеухой захлопнула перед Щепкиным дверь. Он потоптался в раздумьях и раздосадованный вернулся к себе. Жили они в коммуналке. Нина занимала самую большую из семи комнат. Щепкин ютился в комнатушке, служившей в давние времена кладовой, и зарабатывал на жизнь писательством.
Он мог бы стать успешным артистом. Про таких, как Щепкин, говорят: располагает к себе. Главной изюминкой его обаяния были ямочка на подбородке и грустные глаза. Во взгляде угадывались интеллект и душевная ранимость. Сидячая работа не испортила фигуру, и средний рост Щепкина гармонировал с умеренной худобой. Если в сорок пять – баба ягодка опять, то Щепкин в свои почти пятьдесят производил впечатление все еще молодого человека. Он знал, что нравится Нине, но в своих в чувствах к ней разобраться не мог. Мягкой, покладистой Нине это надоело, и она решила прекратить их невнятные отношения.
Щепкин сел за стол и уставился на белый лист бумаги. Вдохновение покинуло Щепкина. В прежние годы он писал короткие рассказы. Одна история – одна емкая мысль. Ироничные и позитивные, они находили отклик у читателей, и их охотно печатали в журналах. Щепкин всегда строчил сначала на бумаге, потом печатал текст на машинке. На бумаге фантазии растекались свободно, ничем не ограничиваясь – ни форматированием, ни внутренней цензурой. Наработав опыт и имя, Щепкин получил от издательства заказ на роман и принялся за работу. Писал о романтической любви, которой так остро не хватало в его собственной жизни. Щепкин понуро сидел за столом. Творческий порыв угас, и мысли упорно крутились вокруг отношений с Ниной.
«Нина – женщина хорошая, – размышлял Щепкин, – веселая, неунывающая и хозяйка отменная, только муза из нее никакая, а писателю без музы нельзя».
Готовила Нина замечательно, по выверенным рецептам. И жизнь свою строила по понятному житейскому плану. В столицу она приехала из далекой деревни. Ради жилья с пропиской устроилась на чулочную фабрику. Пока зарабатывала жилье, лучший детородный возраст грозил перейти в недетородную зрелость. И Нина родила. Без мужа, для себя. Получила и ребенка, и комнату. Какой пункт следующий в ее житейском плане, Щепкин догадывался. Нина стремилась замуж, и одинокий Щепкин – вполне подходящая кандидатура.
Встречались они в его комнате. Когда Щепкин садился работать, Нина уходила. Она не мешала, но и не вдохновляла. Романтическая любовь не складывалась ни в жизни, ни на бумаге. Жизнь кисла, как Нинино тесто по выверенному рецепту. Пузырилась, создавая видимость благополучия, и тут же оседала, оставляя пресный привкус разочарования.
Щепкин мечтал о доме у леса. Его манили простые радости: прогулки вдвоем по лесной тропинке, пение птиц, солнце по утрам. Щепкин мечтал то страстно и деятельно, просматривая газетные колонки о продаже недвижимости, то тихо и обреченно.
Годы шли, а Щепкин никак не мог продать свою угловую тесную клетушку. В ней едва помещались диван, стол и шкаф-пенал. Книги Щепкин держал на подоконнике, а стол делили рукописи и еда. На окне не было штор, чтобы не затенять и без того темное жилье.
Щепкин представлял, как на вырученные от продажи деньги купит дом. Поставит большой рабочий стол на толстых ножках у трехстворчатого окна. Вдоль стен пристроит застекленные книжные полки из светлого дерева. На стол водрузит круглую лампу под бежевым абажуром. Вечером, миновав узкий коридор, выйдет на низенькое крыльцо, спустится по мягкой песчаной тропинке вглубь сада и там, под высокой разросшейся черемухой, найдет широкую дубовую скамейку! Щепкин радовался, представляя, как утром раннее солнце заглянет в дом, пробежится по корешкам книг, поиграет бликами на узорном стекле и, ненадолго остановившись на часах, разольется по верхушкам сосен.
От раздумий Щепкина отвлек звонок из издательства. Интересовались, как продвигается работа над романом. Напомнили о сроках, в которые он не уложился. Щепкин промолчал, что романтическая любовь кажется ему уже глупой причудой, а роман – пустой затеей. Творить без вдохновения Щепкин не умел. Вдохновение питалось влюбленностью, новыми впечатлениями, которые он обретал в путешествиях.
Весь вечер и ночь Щепкин маялся, размышляя, что делать? Пойти объясниться или ждать, пока всё образуется само собой? Их связь с Ниной должна была промелькнуть скоротечной интрижкой, но затянулась на два года. Щепкин стол у окна, смотрел в темное небо и чувствовал себя виноватым, от того, что Нины в его мечтах не было. Вспоминал, как Нина гордилась комнатой в центре Москвы и не желала уезжать дальше садового кольца. Щепкин злился – женская обида раздражала. Жизнь, которой он желал, не складывалась, и его терзала безысходность. Утром, уставший от бессонницы, Щепкин решил: «Уеду! К морю!»
Легкий на подъем, он наскоро собрал сумку и отправился на вокзал. Щепкин любил утро, солнце и дорогу. Любил привокзальную суету: радостное многоголосие встречающих и беспокойные крики провожающих, непредсказуемость встреч и расставаний, дразнящий аромат сдобных булочек из маленьких тесных кафе.
В его жизни было много дорог – близких и дальних. Все они сливались в одно бесконечное путешествие.
– Уважаемые пассажиры! Начинается посадка на поезд… – голос диктора утонул в шуме встревоженной толпы.
Пассажиры, подхватив чемоданы и сумки, закинув за спину рюкзаки, потянулись на перрон. Беспорядочная толпа постепенно распалась на длинные, скрученные в вопросительный знак очереди у дверей вагонов. Рядом суетились провожающие.
Щепкина никто не провожал. Одиночество избавляло от необходимости прощаться. Он наблюдал, как люди торопятся произнести те самые важные слова, которые по глупости или робости не были сказаны раньше.
– Останься… – умолял худой длинноволосый парень. – Может быть…– Он достал из кармана пачку сигарет и тут же сунул её обратно. – Неужели между нами все кончено?
– Я уезжаю. – Девушка едва сдерживала слезы.
– Прости… – Парень обнял её. – Я не могу без тебя, милая! – нежно прошептал он.
Девушка всхлипнула и повисла у него на шее.
В этом калейдоскопе чувств и эмоций Щепкин вновь ощутил себя автором удивительного романа. Жизнь наполнилась особым, одному ему понятным смыслом.
Раздался длинный гудок – сигнал отправления поезда. Щепкин вошел в купе, где уже сидела огромных размеров женщина, прижимая к груди черную дамскую сумочку. Женщина окинула Щепкина взглядом и улыбнулась, будто желала ободрить его, защитить. Ранимой душе хочется сочувствовать. За окном вагона маленькая старушка, провожая кого-то, робко взмахнула дрожащей рукой и прослезилась. В ее глазах читалось тоскливое ожидание без надежды на скорую встречу.
Поезд набирал скорость. «Разлука, разлука», – выстукивали колеса. Щепкин отмахнулся от нахлынувшей грусти. Он давно понял простую тайну дороги – встреча всего лишь начало прощания.
Мелькали пригородные станции, дачные участки. Вдогонку поезду скользили легкие прозрачные облака.
– Тридцать пять лет бухгалтером, – рассказывала Щепкину тучная, словно вросшая в полку, попутчица.
«Экая баржа! – думал Щепкин. – Столько лет отрабатывала трудодни, удерживая на плаву глыбу повседневной рутины и вросла в нее, превратилась в закостенелый ком».
– Начинала кассиром, сейчас – зам главного!
Бухгалтерша не спеша разложила на столике продукты: вареные яйца, ветчину, сыр с хлебом, заварку, сладости. Короткими мясистыми руками ловко соорудила громоздкий бутерброд и приготовилась есть: – Скоро на пенсию… Как они там без меня будут? – Кусок ветчины шлепнулся на стол. – Уже и подарок приготовили!
«Почетную грамоту и хрустальную вазу», – решил Щепкин и вообразил, как эти короткие толстые пальцы так же живо каждый день из года в год громоздят из непонятных цифр нескончаемые отчеты, которые на долгие годы оседают в пухлых пыльных папках. Он примерил на себя чужую историю. Представил, как ежедневно ходит на скучную и нелюбимую работу. К горлу подступила тошнота и ему стало плохо. «Тоска, тоска-а. – задохнулся Щепкин. – Как можно всю жизнь… на одном месте?»
За окном потянулись пыльные, высохшие от старости и гари корявые деревья. Между ними из-под прошлогодней листвы тянулась молодая весенняя поросль.
«В чем счастье? – размышлял Щепкин. – В исполнении мечты? А годы, прожитые ради этого, – счастье или страдание?» Он подумал о Нине: «Хозяйственная, душевная, а сына растит одна». Мальчишка без отцовской руки рос своенравным, дерзил матери, но к Щепкину прислушивался, уважал. «Каждому свое, – бывало, задумчиво приговаривала Нина и со смехом добавляла: – Не всем же писателями быть!»
По выходным Нина угощала Щепкина свежеиспеченными булочками, такими же ладными, в меру пухлыми, как и она сама. Каждый раз, когда Щепкин возвращался из поездки, стоило ему войти в прихожую, Нина неизменно оказывалась рядом и, робко улыбаясь, спрашивала:
– Как дорога?
Щепкину нравилось ее внимание, но разве это счастье? Нина – женщина обыкновенная, лишенная всякой романтичности. А Щепкин хотел женщину, для которой он будет творить и совершать маленькие глупости. Ему нужна муза! «Грустно, – вздохнул Щепкин. – Разве я многого хочу?» И, словно ожидая подтверждения или помощи, посмотрел на небо.
Облака потемнели. На горизонте небо сливалось с необъятными бледно-желтыми полями. Однообразный пейзаж и стук колес клонили в сон. Щепкин задремал. Ему снился родительский дом. На дощатом крыльце стояла мама с иконкой в руках. Она махала Щепкину вслед и тихо плакала.
Поезд накренился, и Щепкин проснулся. Прохаживаясь по вагону, он вспоминал, как мальчишкой гонял нахальных воробьев с кустов смородины. Маленький Щепкин хлопал в ладоши, и птицы, испуганно вспархивая, уносились в заокольную даль. Неизведанная сторона влекла Щепкина, и однажды он уехал в столицу. Родные места он навещал редко, а после смерти матери и возвращаться стало некуда. В деревню вернулись дальние родственники и временно поселились в их доме, прижились, да так и остались – насовсем. Только родная деревня снилась Щепкину все чаще, заплетая в душе тоскливые нити воспоминаний.
Бухгалтерша все так же ела или посапывала, подперев голову рукой. К вечеру следующего дня за окном показалось море. Поезд приближался к конечной станции. Пассажиры, поднятые сообщением о скором прибытии, беспокойно сновали по вагону.
Небольшой курортный городок накрывала тишина и майская морось. День катился к концу, и редкие прохожие торопились домой. Щепкин не любил вечера. Он шёл мимо домов и невольно вглядывался в окна. Чужой свет не грел. Щепкин ускорил шаг. Хотелось спрятаться и забыть изнуряющую бесконечность дороги. Вечерняя тишина не успокаивала. Наоборот, тоска по дому тревожила душу. Щепкин вошел в гостиницу, оставив за спиной дождь и чужой город.
У входа на него равнодушно смотрели цветы в громоздких вазонах. Изредка в тишину врывался шум проезжающих мимо машин. У окна стояла женщина. В приглушенном свете Щепкин различил хрупкую фигуру, коротко стриженные темные волосы, тонкую шею. Женщина обернулась. Было в ней что-то детское и родное. Щепкин растерялся. Он вдруг узнал тот образ, что все эти годы лелеял в сердце. И теперь, мучительно робея, не знал, что сказать. Вера – так ее звали – работала в гостинице.
Взяв ключи от номера, Щепкин спросил:
– Вы знакомы с писателем Щепкиным?
– Нет, – Вера, припоминая, наморщила лоб, – не знакома.
– Я познакомлю вас завтра, – Щепкин обрадовался завязавшемуся разговору.
– Зачем? – пожала она плечами.
– Это будет судьбоносная встреча. – покраснел Щепкин.
– Если только судьбоносная…– протянула Вера, раздумывая. – Хорошо. Доброй ночи! – Она опустила взгляд, перебирая документы за стойкой.
Окрыленный Щепкин направился в номер. Поднимаясь по лестнице, он обернулся. Вера смотрела ему вслед. «Красивая, – взволновано стучало сердце. – И взгляд нежный».
Всю ночь Щепкин ворочался и не мог уснуть. Представлял, как пригласит Веру на прогулку, как они будут разговаривать. На рассвете, вконец измученный, он заснул.
Утром Вера работала. У стойки администратора стояли люди. Кто-то заселялся. Потный, толстый мужчина скандалил из-за протекающего водопроводного крана. Суетилась старушка с тремя внуками. Дети бегали по залу и лезли куда не следует. Щепкин узнал, во сколько заканчивается рабочий день Веры и ушел.
Он в одиночестве бродил по городу. Долго стоял у здания в стиле ампир, любуясь торжественными колоннами и изысканно-витиеватым узором барельефа, отливающим на солнце ярким золотом. Величественная рукотворная красота восхищала, но казалась надменно-холодной и пугала неизвестностью первого свидания. Щепкин все думал о Вере. Любовное томление разливалось в его сердце.
Вечером, едва дождавшись нужного часа, с букетом синих хризантем он вернулся в гостиницу. Было поздно, Вера выглядела уставшей и от прогулки отказалась, но пригласила Щепкина к себе. Жила она здесь же, в узкой комнате на цокольном этаже, рядом с прачечной, откуда пахло свежевыстиранным бельем. Чтобы скрыться от посторонних глаз Вера занавешивала маленькое окошко под самым потолком короткой плотной шторой.
Щепкин сидел на диване и с нежностью смотрел, как Вера мило морщит лоб, как очаровательно краснеет, смущаясь его взгляда, и чувствовал себя совершенно счастливым.
Вера рассказывала, что родилась в далеком сибирском поселке. В этот городок, ближе к теплу и морю, переехала еще в детстве, с мамой. Рассказывала, что много лет живет в этой маленькой комнатке. Раньше работала горничной, теперь – старшим администратором, и ждет назначения в отдел продаж. Тогда перед ней откроются совсем другие жизненные перспективы. Случайные постояльцы, рассказывала она, кажутся ей близкими людьми, а гостиница – родной.
Вера села рядом. Она грустно улыбнулась, и за этой улыбкой Щепкин увидел одиночество, почувствовал душевную тоску. Он обнял Веру.
– Поедем со мной.
Щепкина волновали ее мягкие теплые волосы, ее дыхание, маленькая грудь. Он, боясь спугнуть нечаянное счастье, обещал купить дом – светлый и уютный. Их дом. Написать роман и посвятить его ей. Щепкин верил, что она и есть его муза.
– Поедем завтра же! – воодушевленно повторял он.
– Судьбу не изменить.
– Выбор всегда за нами, – настаивал Щепкин.
Вера молчала, потом обняла его и поцеловала.
Следующие несколько дней Щепкин так же прогуливался по городу один в ожидании вечера, вспоминал прелестные черты Вериного лица, волнующую впадинку на тонкой смуглой шее, и пьянел от счастья. Ему хотелось видеть и слышать Веру постоянно.
От набережной Щепкин спустился к морю. Теплые волны ластились к ногам, пенились белым ажурным кружевом подвенечного платья и тут же разбивались о гальку. Щепкина переполняла нежность, когда он смотрел на чаек над безмятежным морем, на солнце, играющее в воде. В голове его рождались стихи – простые, но трогательные и проникновенные. Щепкин писал в прибрежных кафе, торопливо доверяя бумаге вдохновенные строчки. Он горел желанием обнять каждого и со всеми поделиться своим чувством.
– Смотрите, я люблю! – хотелось кричать в унисон шуму прибоя.
Щепкин читал Вере свои стихи, вспоминал смешные случаи из жизни. За каждое стихотворение полагался поцелуй, и Вера, задорно смеясь, исполняла его прихоть. Глаза ее светились радостью. Рядом с Верой вечера больше не казались Щепкину тоскливыми и неуютными.
Через неделю пришла пора уезжать. В кармане Щепкина лежали два билета на поезд.
– Мужчины непостоянны. Из вечного – только работа и обманутая любовь, – вздохнула Вера. – Из двух зол надо выбирать меньшее.
– Нельзя отказываться от счастья, – твердил Щепкин, заглядывая ей в глаза.
– Однажды ты разлюбишь меня. Жизнь покажется скучной, и ты уедешь за новыми впечатлениями, – Вера говорила спокойно, даже равнодушно, как будто разговаривала с собой и давно все решила.
– Новые впечатления не означают расставания. Я люблю тебя!
Щепкин боялся, что ожившая мечта вот-вот ускользнет. Он уже не представлял свою жизнь без Веры, но клясться в вечной любви… было глупо.
– Фантазии, – помолчав, отозвалась Вера. – Фантазии, одетые в слова. Знаешь… – она улыбнулась, – ты напишешь замечательный роман.
Они лежали, обнявшись и каждый думал о своем.
Утро разбудило их нетерпеливой трелью звонка, предвещавшего беспокойных постояльцев.
– Прости… – негромко сказала Вера. – Не люблю прощаться.
Щепкин одиноко стоял на пороге комнаты, не в силах двинуться с места. Сердце сжалось, в груди защемило. Боль ширилась, застряла в горле, не давая вздохнуть, провалилась вниз и обожгла ледяным отчаяньем. Вера не едет. Решения она не изменит. Не убедил. Все напрасно… Не любит? Щепкин прошелся по комнате. Вышел в зал. Люди. Радостные, довольные, в легкомысленном предвкушении отдыха и любви. Бессмысленная тщета.
Выходя из гостиницы, Щепкин оглянулся. Поникшие цветы в громоздких вазонах уныло смотрели ему вслед. Впереди в лучах неяркого утреннего солнца пробуждался новый день.
Город жил своей суетной жизнью. Щепкин брел мимо людей, мимо ларьков, мимо домов. Он остановился у высокого нарядного здания с изящной лепниной, на глаза навернулись слезы. Холодная, расчетливо выверенная, не обремененная чувствами красота манит и соблазняет. Никого не волнует, какие драмы случаются за парадным входом. За все надо платить. Плата за счастье – страдание, и, однажды пронзив сердце, оно остается в нем навсегда.
Разбитое сердце ищет утешения в милом, обыденном и доступном. К нему привыкаешь, как к теплому пальто в холодную погоду. Но беспокойная душа рвется к недосягаемому.
Со стороны вокзала донеслись обрывки объявления о прибытии поезда. Щепкин пошел к вокзалу. Позади остались крики чаек и шум ветренного прибоя.
– Продайте, – Щепкин сунул второй билет проводнице и вошел в вагон.
Поезд, дав протяжный гудок, тронулся в путь. За окном потянулось тяжелое бездонное море. Оно бурлило, словно сокрушалось о зыбкости бытия, о призрачности счастья. Под стук колес строчки недописанного романа сами выплескивались на бумагу. Фантазии и чувства облекались в слова, обретали краски и форму. Яркое солнце освещало купе, играло живительными лучами на столике. Выстраданное вдохновение изливалось болью и радостью. Щепкин писал взахлеб, и его печальная история уступала место другой – счастливой истории.
