Читать книгу: «Пепел веры»

Пролог. «Свеча»

Унтарал. За тридцать пять лет до войны.

Руки пахли кожей.

Двадцать два года, и всё, что въелось: клей, дублёная кожа, масло для обработки швов. Отец говорил: после третьего года руки перестают быть твоими. Становятся руками мастерской.

Райя складывала рубашку. Маленькую, льняную, с заплатой на левом плече. Пальцы не слушались, ткань сминалась, соскальзывала. Она расправила, сложила снова.

За стеной спал мальчик. Три года. Вчера он нашёл жука на подоконнике, гладкого, чёрного, с золотыми полосками, и нёс его в ладонях целый час, пока тот не улетел. Потом стоял с раскрытыми руками и смотрел вверх. Не плакал. Просто стоял.

Рубашка. Одеяло. Больше нечего – потому что больше нечего дать.

Снизу шаги. Дарен ходил кругами третий час, может, четвёртый. Половицы в мастерской скрипели, и каждый круг задевал верстак: глухой стук, пауза, и снова шаги. Он ничего не сказал, когда она объявила. Ничего не сказал после. Только ходил.

Райя завязала узел. Встала. Дверь в его комнату – тёмная щель, за ней дыхание. Ровное, глубокое. Ему три. Он не знал ни слова «Орден», ни слова «Клинок», ни слова «жертва».

Она толкнула дверь.

Мальчик лежал на боку, подтянув колени к груди. Одна рука под щекой, пальцы другой слегка разжаты, будто что-то держал и выпустил. Свет свечи из-за спины Райи лёг на лицо. Он нахмурился, повернулся, вжался в подушку.

Она присела. Положила ладонь ему на спину. Тёплая, мерная: поднимается, опускается. Поднимается, опускается.

Подняла его. Он промычал что-то, ткнулся лицом ей в шею. Руки обхватили привычно, сонно, как каждое утро. Запах молока и пыли. Тёплая тяжесть.

Внизу шаги остановились.

* * *

Улицы были пусты.

Унтарал просыпался медленно: город, который жил по молитвам, а не по солнцу. В нишах стен курились благовония: тонкие столбики дыма, сладковатый запах, от которого першило в горле. Паломники у ворот спали прямо на камнях, укрывшись дорожными плащами.

Мальчик на руках тёплый, сонный, тяжёлый. Голова на плече. Дышал в шею.

Дарен шёл рядом. Молча. Его рука, сухая, шершавая от мозолей, сжимала её локоть. Не вёл и не держал. Шёл.

Камень мостовой под сандалиями холодный, гладкий, отшлифованный тысячами ног. Каждая улица в Унтарале вела к храму. Город строили так – чтобы никто не заблудился по дороге к Богине. Райя не заблудилась. Знала путь с детства.

Впереди, у поворота на Длинную, шла группа: четыре женщины и двое жрецов в сером. Жрецы впереди, женщины за ними. Одна несла ребёнка, как Райя. Другая вела за руку мальчика постарше, пять, может, шесть. Он тёр глаза свободной рукой.

Те, кого привели.

За Райей жрецов не было. Она пришла сама.

Мальчик пошевелился. Поднял голову. Посмотрел на неё, глаза мутные, но уже начинали фокусироваться.

– Ма.

Мир на месте.

Она поправила его на руках. Он ткнулся обратно в шею и затих.

Двести шагов до храма. Она считала. Если дойти не останавливаясь, значит, правильно. Если остановиться, не дойдёт никогда.

Сто пятьдесят.

Сто.

Дарен сжал локоть сильнее. Она не посмотрела на него.

Пятьдесят.

Шпиль храма поднимался из-за крыш: белый камень, золото, и первый луч солнца по шпилю, как лезвие.

Ступени.

* * *

Внутри пахло ладаном и камнем.

Колонны уходили вверх, в темноту, где терялся потолок. Факелы вдоль стен бросали красные пятна на пол. Тени колонн ложились полосами: свет, тьма, свет, тьма. Холодно после улицы. Мальчик прижался крепче.

Матери стояли у алтаря, те четверо с Длинной и ещё три. Семь. Жрецы в сером расставили их полукругом. Дети разного возраста: грудной, двое-трое трёхлеток, один лет шести. Одна женщина качала ребёнка, глядя в стену. Туда-сюда, туда-сюда, не останавливаясь. Другая шептала дочери на ухо, быстро, торопливо, будто пыталась уместить в минуту всю жизнь.

Райя встала отдельно – чтобы не стоять в ряду, как те, кого привели. Жрец в сером кивнул ей.

Хор запел.

Три ноты вверх. Две вниз. Три вверх. Две вниз. Мелодия простая, старая, как камень под ногами. Голоса мальчиков высокие, чистые, бесполые. Звук заполнил зал, поднялся к невидимому потолку, задрожал между колоннами.

Из тени вышел жрец-хранитель в белом. За ним двое помощников с курильницами. Дым синий, тяжёлый. Запах не как на улице, горький, травяной, с чем-то металлическим. От него тяжелело в висках.

Жрец-хранитель остановился перед матерями. Поднял руки.

– Богиня дала нам детей, мы отвечаем жертвой. Дитя, принесённое в Свет, станет Клинком Богини, и через него Она защитит мир.

Эти слова Райя знала наизусть. Каждый в Унтарале знал.

Помощники двинулись вдоль полукруга. Первая мать протянула свёрток, руки не дрожали, челюсть стиснута. Свёрток перешёл в белые руки, и женщина закрыла глаза. Не упала. Не заплакала. Закрыла.

Вторая: девочка, шёпот на ухо. Дочь посмотрела на мать, потом на жреца, потом снова на мать. Открыла рот. Мать отвернулась. Девочку увели за руку. Она оглядывалась, но не звала.

Третья. Четвёртая.

Помощник подошёл к Райе.

Мальчик поднял голову. Посмотрел на чужого, на белое, на протянутые руки. Нахмурился. Пальцы на шее Райи сжались. Крепко. Маленькие, как замки.

Она разжала его руки. По одному пальцу: указательный, средний, безымянный, мизинец. Большой. На запястье – нитяной браслет, выцветший, с узелком, который она завязала вчера. Другая рука то же самое. Десять пальцев. Десять маленьких замков.

Он держал. Не сопротивлялся – просто держал.

Она разжимала.

Передала.

Мальчик повис в чужих руках, секунду, две. Повернулся. Вытянул руки обратно.

– Ма!

Она не смотрела. Стояла прямо, руки вдоль тела, пальцы в кулаках. Ногти в ладони, больно, хорошо, правильно. Потому что если упадёт – всё зря.

За спиной Дарен. Она не видела его лица. Не обернулась.

Помощник унёс мальчика. Голос, Ма! Ма!, дважды, трижды, тише, дальше. Тише.

Тишина. Значит, унесли.

Жрец-хранитель остановился перед ней. Последней.

– Богиня благословляет твою жертву, мать.

Она не ответила.

* * *

Она не плакала – потому что это была честь. Богиня выбрала её сына. Мать, чьего ребёнка выбрали, не плачет. Она улыбается. Кланяется жрецам. Принимает слова, прикосновения к плечу, кивки.

Райя улыбалась. Весь день.

Вечером, когда коридоры опустели, она вернулась в храм одна.

Ниша в стене. Одна из десятков – узкая, каменная, чёрная от копоти. Самая дальняя, самая тёмная, куда не доставал свет факелов. Большинство пустовали. В некоторых огарки: кто-то зажёг и забыл. Кто-то зажёг и ушёл навсегда.

Райя вставила свечу. Обычную, сальную, из мастерской, не храмовую. На храмовую денег не было. Чиркнула огнивом. Раз, два, три. На четвёртый искра взялась.

Пламя маленькое, жёлтое, живое. Дрогнуло. Выпрямилось.

Другие ставили свечи за мёртвых. Райя – за живого. За того, кто где-то за этими стенами дышал, спал, может быть, звал. Живой – но для неё теперь всё равно что мёртвый.

Кулаки разжались. На ладонях четыре красных полумесяца от ногтей.

Она стояла перед пламенем. Одна.

Свеча горела. Мальчика не было.

Глава 1. «Следы»

Унтарал. Первые дни войны.

Камень пах кровью.

Халид считал от двери, как учили: правая стена, левая, центр. Стража – четверо. Первый ничком, у порога, меч в руке, не вынут до конца. Не успел. Второй – на спине, горло. Третий, четвёртый – тоже стража, легли кучно, между первой и второй колонной. Значит, не прорывались – пропускали. Открыли двери сами.

Он шагнул через порог.

Зал Конклава помнил тысячу лет. Балтарский камень – кладка, пережившая тех, кто её клал, – не крошился, не трескался, не выгорал. Но сейчас стена справа была чёрной – копоть от магического удара, оплавленный камень, и в центре пятна – контур. Человеческий. Кто-то стоял у стены, когда огонь пришёл. Стоял – потому что контур вертикальный. Бежать не пытался.

Пол мокрый. Не вода – кровь, разбавленная талой водой. Лёд. Кто-то из магов бил льдом. Лужи ещё не высохли, камень не впитывал. Двенадцать часов, может четырнадцать.

Халид поправил себя: двенадцать. Он знал, когда начали.

Колонна в центре зала расколота. Не сломана – расколота, как дерево от молнии, трещина сверху донизу, и в трещине – синеватый отблеск, след чистой силы. Так не бьют маги. Маги бьют формой: огонь, лёд, камень, ветер. Это не форма. Это – давление. Как если бы кто-то сжал воздух в кулак.

Тела магов – десять – лежали дальше, за колоннами. Чёрные одежды, руны на рукавах. Отиро. Шестеро у левой стены – плотно, словно строй. Маги не строятся. Значит, отступали. Их прижали и убили. Двое в центре. Один у дальней колонны. Один у возвышения.

Халид присел у ближайшего из шестерых. Мужчина, лет сорок. Ожог на груди, но не от огня – белый, сухой. Изморозь на бровях. Свой же лёд. Отдача. Маг, который ударил слишком сильно и захлебнулся собственной силой. Руки перед лицом – закрывался. Не от Клинков – от чего-то, что шло спереди.

Двое в центре – моложе. Арбалетный болт в одном, меч в другом. Это – работа Клинков. Чистая, знакомая. Арбалет – двадцать шагов, меч – два. Тела в трёх шагах друг от друга. Один упал вперёд, другой – назад. Бежали в разные стороны.

Клинки – пять тел, разбросанных по залу. Двое у колонн, двое ближе к двери. Раны разные – лёд, огонь, камень. Маги били кто чем мог.

Пятый – на ступенях к возвышению. Молодой. Двадцать, может, меньше. Глаза открыты, лицо спокойное, почти удивлённое. В руке – обломок копья. Зачем копьё в зале Конклава? Значит, схватил что попалось. Ледяной ожог на боку, доспех проплавлен до рёбер. Умер быстро. Повезло.

Маг у возвышения – старше остальных. Руны на рукавах сложнее, больше серебра. Ранг. Ожогов нет. Рана одна – в груди, аккуратная, как от тонкого клинка. Но клинка рядом нет. И кровь вокруг раны – чёрная, запёкшаяся не так, как от стали.

Рядом – у края возвышения, лицом вниз – ещё одно тело. Не маг. Руки связаны за спиной, верёвка впилась в запястья. Лицо разбито, кровь засохла коркой. Но спина – прямая. Даже мёртвый, даже лицом в камень. Халид перевернул его. Старик. На поясе – командорский знак, потемневшая бронза с гербом Конклава. Не военный, не маг. Заговорщик? Приговорённый? Бросился на кого-то безоружный – верёвки на запястьях, но одна порвана, рука свободна. Рвал зубами? Халид посмотрел на верёвку. Зубами.

Известняковая пыль на полу, белая, лёгкая, оседавшая на тела, как первый снег. Там, где ступали – следы. Халид считал. Три пары солдатских сапог, тяжёлых. Одна пара лёгких – сандалии. Сандалии не стражников и не магов.

На возвышении, где раньше сидели семеро, стояли семь кресел. Все пусты. Перед каждым – тело. Семь тел. Семь Освящённых.

Три ступени. Халид поднялся медленно. Не от осторожности – от тяжести. Всё, что лежало внизу, поддавалось чтению: направления ударов, расстояния, причины смерти. Тела на полу – это поле боя. Поле боя он умел. То, что ждало на возвышении, полем боя не было.

Халид подошёл. Одинаковые. Семь раз одно и то же: одна рана, в груди, точно между рёбрами. Не от меча – слишком узкая, слишком аккуратная. Не от магии – нет ожогов, нет изморози, нет отпечатков силы. Словно что-то вошло и вышло, не оставив ничего, кроме дыры. Кровь – чёрная, та же, что у мага у возвышения. Не людская. Каждый Освящённый – в кресле или перед ним, как если бы встали и тут же упали. Одновременно. Семь существ, каждое сильнее батальона. Одна рана. Одно мгновение.

Словно одно слово.

Халид выпрямился. Двадцать семь тел. Стража – четверо. Маги Отиро – десять. Освящённые – семь. Клинки – пять. Келор

– один. И ещё одно лицо.

Между телами Клинков, у левой колонны, лежал человек без формы. Гражданский. Немолодой, худой, с тонкими руками. Рана – арбалетная, в живот. Умирал долго. Лицо незнакомое. Не маг, не стражник, не жрец, не Клинок. Что он делал в зале Конклава во время боя?

Двадцать восемь.

Известняковая пыль оседала на его сапоги. Тишина пахла медью, горелым и чем-то третьим – резким, кислым, как воздух после грозы.

Зал ждал.

* * *

Построение – через два часа. Внутренний двор Бастиона, камень под сапогами горячий, сухой – полуденное солнце било в стены, и воздух пах раскалённой пылью и оружейным маслом.

Четыре ряда Клинков в строю. Стража у дальней стены – шестнадцать, двое без шлемов, один перевязан. Жрец-писец с табличкой – один. Второй, вероятно, среди тел.

Двадцать восемь живых во дворе, не считая Халида. Двадцать восемь мертвецов в зале.

К строю вышел офицер. Не командир – те либо лежали в зале с перерезанным горлом, либо спешно приносили присягу.

Молодой. Двадцать пять, может, двадцать шесть. Знаки различия Младшего Меча. Выбрит, доспех начищен, ремни затянуты по уставу – тот вид чистоты, который наводят после бойни, чтобы руки были чем-то заняты. Смотрел поверх голов – так учат: не в глаза, а в стену за последним рядом.

Он говорил на нуре – языке Света. Нур отличался от прочих наречий юга: слова в нём сливались в подобие песни. Молитвы. И обретали иную форму, хотя Халид прекрасно понимал смысл. Погибшие – вознесённые. Мертвецы Отиро – пустые, недостойные спасения. На нуре не бывает виноватых. Только воля Богини.

– Безбожники дома Отиро осквернили самое сердце Храма!

Голос мерный. Каждая пауза – в нужном месте, каждое ударение – как в храмовом чтении. Голос принадлежит ему. Слова – нет.

– Они вошли обманом – через тех, кто впустил тьму в Свет. Богиня позволила – чтобы мы увидели их истинное лицо.

Жрец рядом кивал. На каждое предложение – кивок. Точный, размеренный. Скорее заверял. Печать на каждом слове.

– Освящённые отдали жизни, защищая Свет от безбожников. Их жертва – воля Богини, и мы принимаем её с благоговением и гневом.

Клинки – кулак на сердце. Хором:

– Жертва Освящённых – наш долг. Свет!

Двадцать восемь голосов. Одно слово.

Халид стоял в первом ряду. Кулак на сердце, как все. Губы произнесли формулу, как все. Солнце давило в затылок. Пот под доспехом – горячий, липкий, между лопатками. Двадцать восемь человек дышали в такт, смотрели прямо.

– Каждый дом, поднявший руку на Богиню, ответит перед Светом.

Офицер закончил. Опустил руки за спину. Замер.

Версия – гладкая, герметичная. Запечатана верой, как воском. На нуре «воля Богини» – конечная причина. Не вопрос. Утверждение. Кто сомневается в воле Богини – не ищет правду, а отвергает Свет.

Но Халид стоял в зале два часа назад.

Семь Освящённых. Каждый – сильнее батальона. Он видел, что они могут: однажды, на южной границе, Освящённая – одна – остановила конный отряд в сорок копий. Не мечом. Жестом. Сорок лошадей рухнули одновременно, всадники – на камни, и четырнадцать не поднялись.

Семь таких существ. Против десяти магов дома Отиро.

Дом Отиро – один из десяти Великих Домов и сильнейший после Ашвара. Арвейн, сотни магов, четверть торговли побережья. Лёд и камень. Мастера. Но это дом магов. Не богов.

Десять магов не могли убить семь Освящённых.

Не в том зале. Не с теми ранами.

Солнце давило в затылок. Пот скользнул по виску – он не вытер.

Одна рана на каждом. Одинаковая. Не ожог, не разрыв, не изморозь – следы Отиро были на стенах: трещины, иней, расколотая колонна. А на телах Освящённых – чистый разрез. Гладкий, точный. Одно движение. На каждом.

Словно одно слово.

Доклад не упоминал ран. Доклад говорил: «жертва», «воля Богини», «отдали жизни». Как отдали – вопрос, который на нуре не задаётся.

Тот, кто составлял этот доклад, знал.

Строй рассыпался. Клинки расходились молча, парами, тройками. Один – у стены – стоял, не двигаясь. Молодой, южный гарнизон. Лицо серое, губы сжаты. Был в зале. Видел.

Третий во втором ряду. Рамалийский загар, шрам над левой бровью.

Командир всё стоял на месте. Руки за спиной. Сейчас – дрожали. Он докладывал на нуре.

Халид прошёл мимо. Не остановился. Сорок шагов до коридора. Камень стен ещё хранил ночной холод – после двора ударило в лицо, как вода. Он остановился. Прислонился к стене спиной, ладони на камне – влажный, шершавый. Закрыл глаза. За веками – семь одинаковых ран. Одно слово. Открыл. Выпрямился. Пошёл дальше.

* * *

Она стояла на возвышении.

Тот же порог, что утром. Тот же зал. Но сапоги не скользили на крови – камень сухой, вымытый. Кресла убрали. Известняковую пыль – ту, что оседала на мёртвых, – сметена. Пахло мыльной водой и сандалом: жрецы курили благовония, вытравливая запах. Вместо меди и грозы – сладкий дым. Хуже. Под сандалом – ничего. Пустота, замаскированная ритуалом. За три часа зал превратили из побоища в трибуну.

Райя стояла в центре, на месте среднего кресла. Белое, церемониальное. Двое жрецов по бокам – на полшага позади. У дверей – новая стража, не та, что лежала утром.

Халид остановился у колонны – не расколотой, правой – и смотрел.

Халид знал эту женщину тридцать пять лет. Знал, как она входит – быстро, прямо, не оглядываясь. Знал голос – низкий для женщины, с хрипотцой, которую оставляет кожевенный квартал. Знал руки – широкие ладони, навсегда пропитанные клеем и дублёной кожей.

Женщина на возвышении давала распоряжения. Голос – уверенный, чистый. Без хрипотцы. Похороны Освящённых, оповещение провинций, распределение караулов. Каждое слово точное. Каждая пауза – на месте.

Халид смотрел на руки. Сложены перед собой, пальцы переплетены. Белые рукава. Чистые. Ни трещин на коже, ни тёмных полос под ногтями, ни запаха, который двадцать два года не отмывался. Руки, которые никогда не держали шило.

Она повернулась к жрецу слева, кивнула. Перевела взгляд на правого, дала указание. Снова повернулась. Поправила прядь, выбившуюся из-под покрова. Жест знакомый – та Райя делала так же. Но та убирала прядь мимоходом, раздражённо, как помеху. Эта – аккуратно. С точностью, которая выглядела как привычка, но не была ею.

Жрецы кивали. Стража – слушала. Всё работало. Всё двигалось. Рамали на троне Освящённых, дочь сапожника – и никто не видел в этом ничего, кроме порядка.

Пятнадцать шагов. Халид оттолкнулся от колонны и пошёл.

– Госпожа Советница.

Остановилась. Глаза – карие, большие. Лицо – то же. Морщины у губ, тёмные круги под глазами. Всё – как должно быть.

Пустота.

Лицо живое, глаза смотрят прямо. Глубже. Халид читал людей как поле боя. Сто двадцать лет. Знал не по мимике – по тому, как лицо двигается между выражениями. Переход от одного к другому – текучий, незаметный, как вода. У этой женщины лицо перескакивало. Спокойствие. Внимание. Участие. Без переходов. Как маски, которые меняют друг друга.

– Командор. – Кивок. Голос тёплый. Правильно тёплый.

– Зал чист. Тела перенесены. Отчёт составлен.

– Благодарю. Богиня видит вашу службу.

Формула. Безупречная.

Протокол: доклад – подтверждение – шаг назад. Жрецы рядом ждали. Стража у дверей – смотрела.

Халид не отступил.

Полтора шага. Эти руки тридцать пять лет назад приняли её сына – трёхлетнего, кричащего – и унесли в храм. Мышцы должны были дрогнуть – хоть раз, хоть на вдох. Любая мать, увидев эти руки, сжала бы кулаки или отступила. Полтора шага, лицо к лицу.

Ничего. Глаза – спокойные, вежливые. Ни тени. Ни вздоха. Ни паузы.

– Командор? Что-то ещё?

Голос ровный. Вежливое непонимание. Совершенное.

Это тело не вспомнило.

Тишина, которая приходит, когда подозрение становится знанием. Теперь знал. И знание весило больше, чем двадцать восемь тел на полу.

– Ничего. – Халид отступил. – Прошу прощения, госпожа Советница. Усталость.

– Отдохните, командор. Впереди много работы. Богиня даст сил.

Ещё одна формула. Правильная, как монета нужного веса.

Он развернулся. Двадцать шагов до двери. Спина прямая, шаг ровный. Протокол.

За спиной она продолжила давать распоряжения. Тот же голос. Те же слова.

Пустое тело в белом.

* * *

Казарма. Вечер.

Узкое помещение: каменные стены, топчан, табурет, крюк для доспеха. Командорская – отдельная, но не просторнее солдатской. Привилегия Муршида: стена толще, дверь с засовом.

Доспех – на крюке. Перевязь с мечом – у изголовья, в пределах руки. Привычка, которую не отнять: больше века – и ни одной ночи без оружия на расстоянии вытянутой руки. Камень топчана холодный через тонкую подстилку. Спина ныла – жара двора, холод зала, снова жара, снова холод. Тело напоминало о себе. Тело всегда напоминало.

Халид лежал в темноте.

За стеной – шаги дозорных. Двое. Каждые четыре минуты – у его двери, каждые восемь – обратно. Ритм Бастиона. Город засыпал по молитвам, крепость – по маршрутам.

Доказать нечего. Факты: одна рана на каждом Освящённом, одинаковая, не от магии Отиро. Двадцать восемь тел – и ни одно не объяснено. Келор – со связанными руками, на командорском месте, рвавший верёвку зубами. Гражданский без имени – в зале, куда не входят без допуска. Райя на возвышении.

Косвенное. Всё – косвенное.

А версия – монолит. Отлита на нуре, заверена жрецом, подтверждена строем. «Воля Богини.» Кто усомнится – не следователь, а еретик. Его не будут слушать – будут судить.

Халид знал, как это работает. Целая жизнь в строю. Он видел, как строй давит тех, кто сбивается с шага. Не злобой – инерцией. Записки без подписи. Перевод в дальний гарнизон. Имя, которое перестают произносить.

Но он – командор. Доступ к докладам, расписаниям караулов, журналам перемещений. Он знает, кто стоял на страже той ночью. Кто пропустил магов. Кто составил доклад прежде, чем кровь высохла.

Начать с расписаний. Журнал перемещений – в канцелярии Бастиона. Доступ командорский. Запросить за последние три года – если подмена давняя, следы старше. Ночная стража: кто у ворот, кто у зала, кто менялся и во сколько. Начальник стражи – старик, аккуратный, хранит записи. Начать с него. Без вопросов – просто запросить копии, как для ротации караулов.

Потом – перемещения. Когда она изменилась. Когда Райя перестала быть Райей. Месяц назад? Год? Десять лет? Кто рядом – постоянно, неотлучно.

Тейор.

Имя, которое он слышал однажды. Мельком, в разговоре, не предназначенном для его ушей. Без ранга, без дома, без звания. Тень без источника.

Дозорные прошли: раз, два. Четыре минуты. Раз, два. Четыре минуты.

Ищейка. Ищет чужой камень в кладке. Стена стоит, но один камень – не отсюда. Кто-то вложил. Кто-то собрал доклад на нуре прежде, чем тела остыли.

Он найдёт.

Тишина. Стена держала ночной холод. За ней – Унтарал, город, засыпавший по молитвам. Где-то далеко – вечерний хор: три ноты вверх, две вниз. Мелодия сквозь камень, тихая, настойчивая, как всё в этом городе.

Двадцать шесть.

Каждый вечер – одно и то же. Двадцать шесть вдохов в темноте. Двадцать шесть ударов сердца. Не молитва – счёт, который когда-то был молитвой.

Тридцать три года назад мальчик горел. Тело не принимало дух. Лихорадка. Двадцать шесть дней. Халид сидел рядом и считал.

Мальчик выжил. Стал Солтаром. Стал Клинком.

Сын женщины с пустыми глазами.

Где он сейчас?

Дозорные прошли. Раз, два. За стеной пели три ноты вверх. Две вниз.