Читать книгу: «Предистории»

…соавторы: Татьяна Минасян, Александр Голиков

Изнутри

– Что, на работу собрался, импотент вшивый?

Иван Иванович обернулся и посмотрел на толстую, обрюзгшую морду, похожую на рыло жирной свиньи, за которой никогда не ухаживали хозяева. На бочкообразное, студенистое тело. Открылся огромный рот, из которого жутко воняло. Женщине было сложно подняться с кровати, чтобы почистить зубы, так что по утрам Ивану Ивановичу приходилось самому выскребать остатки пищи с гнилых обрубков. А потом умывать супругу, вытирать и сбрызгивать парфюмом. Этот запах подходил благоверной Ивана Ивановича так же, как вшивой дворняге – кабриолет.

Существо, только отдаленно напоминавшее человека, передвигалось по коридору, опираясь на стены. Сахарный диабет, гипертония, недержание и другие болячки, которых внутри огромного тела скопился целый взвод, пожирали его изнутри.

– Стоять, урод! – снова захрюкало, зарычало и засопело. – Куда собрался? А кто будет меня умывать?

Мертвая надежда не встретиться утром с женой разлагалась в мозгу, загрязняя его трупными выделениями. Однако в безразличных, словно стеклянных, глазах Ивана Ивановича не было ни мысли, ни чувства. Уже по-осеннему одетый, он просто стоял посреди комнаты и смотрел на чудовище, с которым когда-то связал свою жизнь, – смотрел безропотно, но и бесстрашно. Создавалось впечатление, что ему все равно.

– Чего стал, как статуя? – Женщина добавила матерную рифму и сплюнула на пол. – Ну, че уставился на меня своим стоячим болотом?! – Женщина подошла-подползла ближе и ткнула пальцем мужу в глаз.

Тот отшатнулся, но взгляда не отвел. Супруга продолжала хрипеть. Шумно сглотнула мокроту. Как же эти проклятые, похожие на черные льдинки лупешки выводили ее из себя!..

– Почему ты вчера не помыл посуду?! – заорала она.

Иван Иванович не двигался и по-прежнему не произносил ни слова.

– Мне из тебя каленым железом надо слова тянуть, олух? Так будь уверен, я его применю! Где ты шатался до поздней ночи?

Молчание.

Злоба уже стала гневом, а теперь переходила в безотчетную ярость. Лицо женщины покраснело, изо рта брызгала слюна, отвратительный запах нечищеных зубов становился невыносимым.

– Я тебя спрашиваю! Где ты был?! Снова у этой сучки Ленки? Отвечай!

Она начала трястись всем телом.

Наконец, раздался голос Ивана Ивановича – как пересыпающийся из ладони на землю песок. Как шуршащий на ветру целлофановый пакет. Такой же невыразительный, блеклый, бесцветный:

– Марго, мне пора.

Он прошел мимо жены, боком, стараясь не задеть ее. Супруга посмотрела вслед удаляющейся фигуре.

– И это все, что ты можешь сказать? Моллюск поганый! Ты всю жизнь был бесхребетным и им же останешься!

– Пока, Марго.

– И трахаешься ты, как педик! – бросила она ему вслед, так громко, чтобы услышали соседи.

Ни слова в ответ.

Женщина с ненавистью оглушительно хлопнула дверью.

Иван Иванович вышел в промозглую осень. И едва ли не впервые за сегодняшний день в голове его родилась мысль.

«Ты сдохнешь, сволочь», – подумал он и вялой походкой направился к автобусной остановке.

Дед, как обычно, не любезничал – содрал одеяло с худенького тела и был таков, процедив напоследок:

– Вставай, парень! Тебя ждут великие дела – завтрак и школа.

Петруша не обиделся. Дед просто вчера выпил. Если б не похмелье, пришел бы и обнял, колясь щетиной, и прошептал: «Внучок, ну хватит дрыхнуть-то. Так и жизнь проспишь…» И непременно бы поцеловал в нос, чего Петруша терпеть не мог, но от чего сладко замирало сердце – тебя любят! Только такое с тех пор, как мама с папой разбились на том самолете, бывало все реже и реже…

Бабушка чем-то гремела на кухне, и слышался ее рассерженный голос. В ответ раздавалось ленивое, равнодушное отбрехивание деда. Сам же виноват, и он это понимал. Оттого и нервничал. И огрызался. Ему бы опохмелиться сейчас, а не слушать всякое. Обычное утро в обычной семье.

Петруша смотрел в потолок. Давно не белили, вон сколько трещин. Вспомнилось, как года три назад они тут делали все вместе ремонт, дед тогда если и выпивал, то по праздникам. Но зато как работали! За две недели полностью обновили и привели в порядок все эти три комнаты, вкалывали как проклятые. И бабушка светилась от счастья. А сам Петруша забросил и свои любимые прогулки по соседним дворам, и книжки про путешественников… Теперь же… Все вкривь и вкось. Возможно, дело в его снах. Он припомнил последний отрывок оттуда, содрогнулся и скатился с кровати, торопливо пихая ноги в тапочки. Только бы этого не видеть! Не помнить!..

Однако память нет-нет, да и подсказывала, давала некую вводную. В ванной, когда он чистил зубы и смотрел мимоходом в зеркало. Только вместо себя мальчик увидел напоследок это существо из последнего сна. И содрогнулся: жвалы создания чуть ли не у лица, мерцающие алым глаза так и лезут в душу, и откуда-то сбоку вылезает крючковатая, страшная лапа с шариком чего-то липкого на конце – и бросок! Безжалостный, наверняка… Рывок! И горло уже захвачено – не вырваться, не уйти… Он силится крикнуть, позвать бабушку с дедом, но что-то мешает, сковывает движение и саму мысль… Что-то мерзкое, полностью тебя захлестывающее…

– Ма-ма!!! – хрипло, задыхаясь.

Крик рождает надежду. Что, возможно, помогут. В зеркале кошмарное создание отпрянуло, разорвало белесую нить и убежало куда-то в пустоту, блеснув напоследок восемью алыми зрачками, такими же безжизненными, как жерло вулкана. Но наполненными не меньшей мощью…

…Дед сорвал дверь ванной чуть ли не с петель – с похмелья сил только прибавляется. Рванул и теперь смотрел на внука остановившимся взглядом. Бабка влетела следом, отпихнув здоровенного старика плечом в сторону и даже не заметив этой невольной преграды.

– Что?!.. Боже, что?!.. Да сделай же что-нибудь, не стой столбом! – крикнула она мужу, который так и стоял с вилкой в руках, не в силах отвести взора от мальчика. Наконец дед на негнущихся ногах пошел к телефону, звонить в «скорую». Так и не поняв – привиделось ли это ему или правда было.

Мальчик более или менее успокоился. А бабка гладила его по волосам, целовала и причитала всякую ерунду, пока Петруша окончательно не опомнился, не отстранил ее и не поднялся. Не обращая ни на что внимания, он прополоскал рот, умылся, аккуратно уложил зубную щетку в общий пенальчик, повернулся к бабке, что с каким-то суеверным ужасом за ним наблюдала, и сказал обыкновенное:

– А что у нас на завтрак?

Но взгляд его при этом был настолько далек от реальности, что старушка поняла лишь одно: внук ее думает о чем угодно, но не о чае и бутербродах…

Полчаса спустя Петруша вышел из подъезда многоквартирного дома, уверив родных, что с ним все нормально, даже более чем, и что у него сегодня две контрольные. Бабка с дедом, скрепя сердце, согласились отпустить ребенка в школу: она со слезами на глазах, он с недоумением.

А «скорая» застряла по утреннему времени где-то в пробках…

Подойдя к остановке, Петруша вдруг замешкался и уставился на стоявшего чуть поодаль мужчину в наглухо застегнутом осеннем пальто. Было в этом человеке что-то такое… Что-то до ужаса знакомое…

Мальчик помотал головой, отгоняя наваждение. Неужели этот страшный сон так и будет его теперь мучить? Это же самый обычный мужчина средних лет, бедно одетый, лысеющий, ничем не примечательный. Кажется, они и раньше встречались – тип в пальто вроде бы живет в соседнем подъезде… Однако стоило Петруше отвести глаза в сторону, и боковым зрением он снова увидел нечто странное: к полузнакомому соседу словно бы тянулись со всех сторон прозрачные, едва видимые на фоне светло-серого неба и более темных серых домов нити…

Петруша еще раз тряхнул головой, поправил сползающие с плеч лямки портфеля и решительно зашагал в сторону школы. Правда, через несколько шагов он сбавил темп и начал оглядываться по сторонам в поисках чего-нибудь интересного. В школу ему не хотелось – насмешливые замечания учителей и глупые дразнилки одноклассников на переменах надоели еще в первом классе. А потому каждый день по дороге в школу он искал хоть какой-нибудь предлог, чтобы туда не идти, – искал, но не находил. Хотя на улице было, на что посмотреть: под облетевшим кустом клевала рассыпанные крошки растрепанная воробьиха, через дорогу, дождавшись зеленого света, быстро перебежала грязная бродячая собака со свалявшейся шерстью, на автобусной остановке чему-то улыбалась сморщенная старушка с большой пузатой сумкой на тележке… Петруша засмотрелся на все это и вспомнил о школе только после того, как на него с хохотом и гиканьем налетели двое его одноклассников.

– Петька, шут гороховый, чего размечтался? – толкая его, сказал один.

– Опоздаешь – тебя опять перед всем классом ругать будут! – с довольным видом пообещал второй, пихая Петрушу с другой стороны.

Оба вновь залились злобным смехом и побежали дальше. Петруша побрел следом за ними. А стоило и правда поспешить, мальчишки знали, о чем говорили. Первый урок – русский язык. Учительница, которая его ведет, и за менее серьезное «преступление», чем опоздание, может выставить перед всеми у доски и долго, бесконечно долго возмущаться. Надо идти быстрее, но как же этого не хочется!..

Начальник отдела долго расхаживал кругами по кабинету, и на его начищенных ботинках ярко блестели блики от ламп дневного света. Он был занят любимым делом: поглядывал на ссутулившихся перед мониторами сотрудников, выискивая, к кому бы придраться. Особенно пристально он присматривался к Ивану Ивановичу, который под такими взглядами всегда допускал ошибки и нарывался на замечания и выговоры. А иногда, если шеф был в особенно плохом настроении, то и на совершенно не деловые, базарные скандалы.

Иван Иванович ждал крика, съежившись на своем рабочем месте и даже не надеясь, что начальственный гнев обойдет его стороной. Шеф ходил туда-сюда, явно не зная, к чему прицепиться: его любимый «козел отпущения» делал свое дело хорошо, ни на что не отвлекался, и даже компьютер у него в этот раз не тормозил и не зависал…

– И чего ты так медленно работаешь?! – осенило, наконец, начальника. – Спишь на ходу, что ли?! Время тянешь, чтобы потом все, что ты не успел сделать, на остальных скинули?!

Иван Иванович вздрогнул, промахнулся мимо нужной клавиши, торопливо стал исправлять ошибку, и это окончательно распалило шефа.

– Пиши заявление об уходе, дегенерат! Сейчас же!!! И чтоб завтра же духу твоего здесь не было! – рвал и метал он, брызжа слюной. – Хотя нет, ты у меня еще две недели отработаешь, имбецил, и попробуй только за это время хоть что-нибудь не так сделай, я тогда тебя…

Так сильно шеф не разорялся еще никогда. Все, кто сидел за другими компьютерами, притихли, чувствуя, что тоже могут попасть под горячую руку и вылететь с работы. Иван Иванович молча продолжал печатать, изо всех сил стараясь не дергаться, когда начальник издавал особенно громкие вопли. Руки у работника дрожали, и ему с трудом удавалось больше не сбиваться. Но начальник продолжал вопить, теперь уже обвиняя во всех смертных грехах каждого из своих подчиненных.

«Исчезни. Сгинь. Сдохни, – повторял Иван Иванович про себя после каждого выкрика шефа. – Исчезни. Умри». Постепенно эти мысленные слова стали звучать так «громко», что шеф вдруг замолчал и в кабинете наступила тишина.

– Ладно уж, живи, дебил старый. В смысле, работай, – усмехнулся выпустивший пар и успокоившийся начальник и громко фыркнул. – А вы все запомните: будете халтурить, будете тормозить – в момент отсюда вылетите! Ко мне куча народу просит своих детей или любовниц пристроить, я без работников не останусь! Поняли, придурочные?

Он обвел глазами перепуганных и мечтающих провалиться сквозь землю подчиненных и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

– Сдохни! – не слышно, одними губами прошептал ему вслед Иван Иванович.

На огромной, покрытой короткой жесткой шерстью голове раскрылись красные глаза. Горящие, как умирающие звезды. Зияющие, как восемь кровоточащих ран. Разинулась полная длинных острых клыков пасть. Повеяло смрадом. Конечности, острые на концах, как пики, передвигались одна за другой, отбивая по несуществующему полу неслышную дробь. Мир, скрытый туманом, завесой, что родом не из земной реальности, содрогнулся под этой поступью. Голова поднялась, обозревая происходящее вокруг. Но здесь было все так же тихо. Неподвижно. Мертво.

Двигаясь ловко и проворно, тяжелое тело приближалось к цели. О, этот дурманящий запах! О, это предвкушение долгожданной трапезы!..

Из глотки донеслось рычание: басы ударили о воздух, заставив его содрогнуться. Но цель ничего не услышала – она была в другом мире.

Время пришло! Вперед, вперед!.. Потому что концентрация достигнута, потому что лимит злобы набран, потому что если не сейчас, то когда?… Пора, пора!..

Существо чувствовало в себе силы, и его цель, сама того не подозревая, подзывала собственную кончину. Заклинала ее, как в древние, почти забытые времена на этой и других планетах вызывали духов смерти и разложения одетые в черное фигуры.

Цель уже маячила в пределах зрения, а оно у пробудившегося существа было отличное. Налитые кроваво-красным глаза могли прозревать сквозь реальности и вероятности, сквозь миры и галактики – что ему стоило увидеть барахтающуюся на границе жизни мушку. Тем более что мушка изо всех сил звала, звала, сама того не понимая, даже не подозревая, кого призывает. Но незнание, как известно, не освобождает от ответственности. Да, в конечном счете, она сама была во всем виновата.

Оно на миг зажмурилось, чтобы получше прочувствовать этот момент, пропустить все ощущения через себя, саккумулировать их, сконцентрировать – чтобы затем выбросить вперед вместе с липкой, клейкой массой.

– Что это? Что за срань?! – Маргарита заворочалась в кровати. Попыталась выпутаться, но бесполезно: грузное и непослушное тело только еще сильнее запутывало себя в сети.

А потом она подняла взгляд и увидела его.

Крик ужаса, пронзительный и оглушительный, поднялся до верхних этажей здания, где жила женщина – и резко оборвался, когда на жирном теле сомкнулись жадные челюсти.

Возвращаться домой не хотелось. Петруша медленно брел по улице, вновь и вновь прокручивая в памяти прошедший школьный день. Утром его все-таки отчитали за опоздание, а на первой перемене пришлось бегать за одноклассниками, отобравшими у него портфель и перебрасывавшими его друг другу. А потом уговаривать злорадно хихикающих одноклассниц принести ему портфель, заброшенный обидчиками в женский туалет. Казалось бы, после бесконечного дня в школе, с обязательными издевательствами и поддразниваниями, Петруша должен был бы спешить в родное гнездо. Но там его тоже не ждало ничего хорошего, а лишь очередные вариации на тему скуки и удрученности. Вот почему мальчик шел, не торопясь, опустив голову и пиная попадавшиеся на дороге камешки.

Два пацана, более рослые и сильные, размахивая мешками со сменкой, с криками и веселым улюлюканьем пронеслись мимо. Это были те самые одноклассники, которых Петруша встретил утром. Один отвесил мальчику подзатыльник, второй громко засмеялся. Петруша на мгновение остановился, поднял взгляд, посмотрев им вслед, но затем опять опустил глаза и побрел дальше. Не хотелось ни о чем думать, так же как и грустить или злиться – впрочем, как и всегда.

В школе он ни с кем не сдружился, хотя попытки предпринимал. Только рано или поздно новые «друзья» бросали Петрушу и превращались в насмешников и задир. Поэтому домой школьник всегда шел один, не то чтобы угрюмый, но, конечно, подавленный, и эта подавленность постепенно становилась для него чем-то привычным.

На подходе к дому он заметил машину «скорой помощи». В нее грузили кого-то, лежащего на носилках. Кого-то большого, укрытого одеялом. Мальчику показалось, что он видит свисающие из-под материи толстые белесые нити.

Петруша помотал головой и снова посмотрел на автомобиль. Тело – а так перевозят одних только покойников – уже погрузили в «скорую». Захлопнулись двери. Машина зарычала и тронулась с места.

Возле подъезда стояли старушки, бабушкины приятельницы. Они глядели вслед удалявшемуся автомобилю и обсуждали случившееся.

– А как она кричала, как кричала!..

– Это ее муж кокнул, точно!

– Как же он мог ее кокнуть, если врачи никаких следов не нашли?

– Да его в это время и дома-то не было, только сейчас с работы прибежал!

– А может, он ее отравил! Оставил ей еду или чай, а она без него выпила…

– Да не фантазируй, она сама померла, у нее сколько болячек было!..

Слова залетали в уши против воли, но мальчик старался не концентрироваться на них. Все равно от деда с бабкой ему, хочешь не хочешь, придется выслушать последние новости. Конечно, с ним они говорить на такие темы не будут, однако же станут рассуждать достаточно громко – настолько, что их услышат и Петруша, и весь остальной подъезд. Эта предсказуемость, неизменность и подавляла больше всего.

Дома отчего-то было холодно. Маргариту увезли, но вопросы следователя и косые взгляды окружающих вконец измотали Ивана Ивановича. Отвечал он кое-как и невпопад – выглядеть уверенным в себе не получалось: по существу ничего сказать он не мог, путался и сбивался.

Потом Иван Иванович спокойно приготовил себе ужин – вечные макароны, чай и пара бутербродов – и уселся перед телевизором. Вскоре он задремал под бессмертное творение Моцарта… И ему приснились…

Вечная Нора… Белесые нити… Нити Жизни… Власть и Судьба… Запутать и не встать… И взять… Взять… Этот Мир… Жизнь эту… ВСЕ!..

Он встрепенулся, проснувшись. Отряхнулся от остатков видения, как мокрый воробей. И неожиданно понял, что ему хочется рвать и метать. Ведь сон этот – вещий. Да, конечно! И Иван Иванович мгновенно преобразился…

Ну почему «шут гороховый»? Незаслуженная обида жгла сильнее раскаленного железа. Чем он такое заслужил? Петруша прижался к подушке, сильно-сильно – и через какое-то время задремал…

А приснилось ему, словно он шел куда-то в темноте, в чреве пещеры, и знал, что впереди – Логово. И сидит там Зверь, обмануть которого практически невозможно. Но необходимо. Это противоречие сводило с ума, заставляло не подчиняться законам сна, выйти из них, обрубить концы и предстать перед Светом не кем-то, а – человеком…

Петруша подпрыгнул в кровати как ужаленный, заслонился от света и невольно опустил руку. Ничего и никого. Он был один. Скомканное одеяло валялось на полу. Подушка рядом. И все. Но только ощущение, что он на верной дороге и истина спрятана где-то совсем неподалеку, никуда не ушло. Осталась рядом и… навсегда. А еще остались в памяти эти жвалы. И взгляд. Полный холодной ненависти и жажды непонятно чего. Голодный взгляд дикого зверя. Петруше на секунду даже стало жаль Зверя: столько лет в одиночестве, голодным…

А потом он мгновенно посерьезнел – хватит!

«Говорите, шут гороховый? Я для вас – шут?!»

И он выпрыгнул из постели. Потому что есть интуиция, есть предвидение… А для него было – узнавание…

Дед с бабкой сидели на кухне перед телевизором и о чем-то негромко спорили – из-за застекленной двери доносились их раздраженные голоса. Кажется, решали, что смотреть, футбольный матч или сериал. Петруша не стал отвлекать их от этого важного дела и вернулся в комнату. Выглянул в окно и едва не вскрикнул от неожиданности.

По двору шел тот самый сосед. Иван Иванович, кажется, так его называли соседки. Шел медленно, ссутулившись, и казалось бы, в этом не было ничего необычного, если бы не тянущиеся от него во все стороны нити. Точно такие же, какие примерещились Петруше утром, перед школой, только теперь их было гораздо больше. Полупрозрачные, на вид довольно хлипкие, но мальчик почему-то был уверен, что на самом деле порвать их сложнее, чем самый лучший шелк. А еще – что никто, кроме него, не видит эти нити и даже не догадывается о них…

Иван Иванович уже почти дошел до конца двора и собирался свернуть за угол соседнего дома. Еле заметные нити тянулись за ним, а их верхние концы терялись где-то высоко в облаках…

Петруша бросился в прихожую, крикнул в сторону кухни: «Я погулять!» – и, накинув на одно плечо куртку, выскочил на лестницу. По заплеванным ступенькам, вниз по пропахшим мочой пролётам, он несся чуть ли не кувырком – надо было спешить, странный Иван Иванович мог уйти слишком далеко, свернуть еще куда-нибудь, скрыться из виду!

Мальчик вылетел во двор, пронесся по нему, перепрыгивая через детскую песочницу и скамейки, забежал за дом, перед которым видел соседа из окна, и огляделся. Впереди была знакомая улица, по которой он каждый день ходил в школу, по ней быстрым шагом шли хмурые прохожие, мимо проносились заляпанные грязью машины… Где же сосед? Неужели Петруша опоздал и тот уже уехал на автобусе?

Но нет, в конце улицы маячила темная невысокая фигура, похожая на Ивана Ивановича, и Петруша помчался ее догонять. Вскоре ему снова стали видны таинственные нити, и он, перейдя с бега на медленный шаг, тяжело дыша, стал осторожно красться за соседом.

А сосед, между тем, все ускорял шаг и как-то подозрительно оглядывался по сторонам, словно искал кого-то глазами. При этом на прохожих, попадавшихся ему навстречу, он почти не обращал внимания, и Петруша был уверен, что Иван Иванович высматривает какого-то конкретного человека. Мальчик шел за ним, то и дело вздрагивая не то от холода, не то от страха. Все происходящее казалось ему то просто интересной игрой, то крайне серьезным делом, от которого зависело что-то очень важное.

Неожиданно Иван Иванович свернул в небольшой скверик с чахлыми деревьями и мокрыми облезлыми скамейками. Он подошел к одной из них, оперся рукой на ее спинку и замер. Петруша тоже остановился и, сделав вид, что увидел что-то интересное на земле, опустил голову, но при этом скосил глаза на соседа. Тот чего-то ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Петруша, старательно глядя себе под ноги, прошел мимо скверика, развернулся и так же неторопливо зашагал обратно, лихорадочно придумывая, под каким предлогом ему остаться рядом с Иваном Ивановичем, чтобы наблюдать за ним, не вызывая подозрений. Но долго ломать голову над этим мальчику не пришлось. К скверу подошел еще один мужчина, лет сорока, одетый в кожаное пальто и безупречно начищенные блестящие ботинки. Для Петруши этот человек ничем не отличался от всех остальных прохожих, но Иван Иванович словно почуял его присутствие, повернулся к нему и вдруг резко выпрямился, расправляя плечи…

Что произошло потом, Петруша понял много позже, когда все было кончено и сам он был у подъезда собственного дома. Впрочем, запомнить ему удалось лишь обрывки происходящего. То, что сначала нити, тянущиеся от соседа, стали выглядеть более материальными и ярко заблестели под пробившемся сквозь тучу лучом солнца, то, что затем они начали перекрещиваться, образуя ровную сетку, то, что эта сеть вдруг полетела в сторону богато одетого мужчины, и он как будто бы запутался в ней… А еще через секунду вслед за сетью на мужчину бросился и сам Иван Иванович. Бросился, вытянув вперед руки, которые вдруг стали похожими на паучьи лапы. И которых было уже не две, а гораздо больше!

Следующий «кадр», который остался в памяти Петруши, был и вовсе кошмарным – огромный паук обхватил прохожего всеми своими лапами, вонзил в него когти и принялся рвать на части отвратительно чавкающими челюстями. Долго ли это продолжалось, мальчик не знал. Он помнил лишь, как паук спрыгнул с растерзанного тела и побежал вглубь сквера, с каждым мгновением становясь все меньше похожим на паука и все больше – на Петрушиного соседа Ивана Ивановича.

А еще через полминуты кто-то закричал: «Сюда, человеку плохо!», и мимо Петруши пробежала какая-то женщина. Она подскочила к жертве паука… которая теперь выглядела не как окровавленный, разорванный на части труп, а как мужчина, держащийся за сердце. Мёртвый мужчина…

И тогда Петруша помчался прочь. Он не видел, куда бежит, и не думал об этом, ему хотелось лишь одного – оказаться как можно дальше от этого скверика, где только что произошло страшное убийство. Но после нескольких минут бега по дворам и переулкам он вдруг обнаружил, что несется к своему собственному дому. А к соседнему подъезду быстрым шагом подходил довольно улыбающийся Иван Иванович.

Запах… Этот запах сводил его с ума! Запах появлялся, когда кто-нибудь боялся, а сейчас, чувствовал он, это чувство пробуждается. Люди находят своих мертвых сородичей – и начинают бояться. Не знают, чего именно, – и не могут себе представить опасность, которой действительно нужно избегать всеми силами. Но как ее избежать? Нет, это невозможно! Только не сейчас, когда он, наконец, почувствовал в себе силу. Вот ведь парадокс: чтобы набрать ее, нужны были жертвы – а чтобы появились жертвы, нужна была сила. Но людская ненависть, злость, жестокость подпитывали резервы, и теперь он мог с легкостью их опорожнить, чтобы добиться своего.

Чего?

Утоления жажды! Той, что мучила его все эти годы! Запертый в недостаточно функциональном теле долгие годы, вынужденный примиряться с его эмоциями и проблемами и, что самое отвратительное, ждать, теперь он мог нестись вперед, дабы вкусить плоды истекающих соком душ. Не тело было нужно ему – пусть их глодают низшие, пускай падальщики пожирают ходячие трупы! Нет! Ему требовалось нечто, заряженное энергией под завязку и пропитанное свободой и возможностями, как торт – ромом. Их-то он и выпьет, а после, переварив, превратит в эликсир, который будет поддерживать изнутри жизнь его настоящего воплощения.

Неожиданно он вспомнил, как очутился в этом мире, вспомнил воина, вставшего у него на пути и оказавшегося сильнее… Больше этого не повторится! Он станет сильнее, он завоюет этот город, превратив его в кладбище, в безжизненную индустриальную пустыню, а затем настанет очередь всего этого мира. Мирка, энергетику которого тратят совершенно неразумно бессмысленные существа. К чему все терзания, все попытки и многочисленные ошибки? Война – вот что кормит таких, как он! А он уже почти забыл, что когда-то был не один, давным-давно, в своем настоящем воплощении у себя на родине, среди родственных ему, голодных и свирепых. Но потом настало время отправляться в путь, и он, сменив обличье, прыгнул в пространственно-временную прореху…

Его носило по мирам, описать которые невозможно словами. Он примерил сотни имен и принял сотни форм. И он уже никогда больше не был самим собой. Он забыл силу, вливающуюся в каждую частичку тела, забыл, каково это – иметь тело, из памяти стерлись воспоминания о планете, на которой он родился и которая вскормила его. Напитала той самой силой, дала возможность отправиться на завоевание новых территорий. Но теперь он вспоминал это – с каждой секундой перед его глазами всплывали все новые и новые образы прошлого. Он даже вспомнил отца и мать и то, как пожирал их тела, выпивал их энергию – все согласно ритуалу, такому же древнему, как само время.

Забытое возвращалось – и несло с собой старые способности. И нашептывало: давай… прыгай… оскаливай… рви и убивай… завоевывай!.. И он, не противясь призрачному гласу, понесся вперед, навстречу гибели этого мира и собственному триумфу.

Первым, кто встретился Ивану Ивановичу, был грузчик дядя Паша. Они случайно столкнулись у входа в подъезд. Просто дяде Паше не повезло…

– Извините, – не поднимая глаз, задумавшийся о чем-то своем, мускулистый мужчина в потрепанной одежде прошел мимо Ивана Ивановича.

Тот повернулся ему вслед, не говоря ни слова.

Красные глаза полыхали злобой… Жвала жадно клацали… Белесые нити полетели вперед…

Человек-мушка, запутавшийся в паутине, пытался выбраться, еще сильнее увязая в липкой массе. Рывок… еще рывок… Нити не отпускали.

А потом Иван Иванович куда-то делся, и на его месте появился паук. Прыжок. Существо схватило жвалами руку и сильно дернуло. С хрустом переломилась кость. Кровь обагрила тротуар. Жертва истошно заорала и забилась в припадке.

Боль… боль… боль!..

Паук продолжал терзать человека, пока тот не превратился из живого организма в истекающий кровью труп. Выпитая энергия разлилась по мохнатому телу. Высоко вздернутая паучья голова устремила взгляд к небесам, туда, откуда падала, подобная нитям кукловода, сверкающая на солнце паутина. Она обретала материальность.

Он сам обретал материальность, проступал на фоне мира. И он хотел, безумно желал стать тем кукловодом, кто будет дергать за призрачные нити, ведя игрушки к пыльному сундуку забытья и забвения. Но прежде – он возьмет их души!..

Петруша отступал назад, пока не уперся в бордюр, тянувшийся от подъезда к подъезду. Мозг отказывался верить в происходящее, все плыло перед глазами, но что-то другое, какое-то подспудное чувство, некая иррациональная уверенность говорила: ты должен смотреть. И не только смотреть… Он должен был что-то предпринять, он обязан был сделать что-то!

Противопоставить себя, стеснительного, нерешительного маленького мальчика, многоногой громадине, бравшей силы из иных реальностей? Но как? Возможно ли это?… Что он может против него сделать?!

Далекая родина откликнулась на его зов! Желание поскорее заполучить этот мир стало невыносимым. Надо действовать!

И паук, бросив между реальностями недопитую, захлебывающуюся кровью жертву, устремился в небо. Он полз по паутине, взирая на раскинувшийся внизу город. Остановился на высоте нескольких километров. Вдохнул глубже и раскрыл пасть от удовольствия.

Неощутимый поток энергии, почувствовав его призыв, взлетел к облакам, обволок, окружил тело – и начал вливаться в живот, который засветился изнутри, так, что можно было разглядеть внутренности.

Паук зажмурился от удовольствия.

А внизу, тем временем, творилось нечто сумасшедшее. По городу словно пронеслась неведомая эпидемия, разрушающая все одним своим тлетворным прикосновением. Неизвестно от чего, как и почему люди вдруг начали терять сознание.

Падали, ударяясь головами об углы столов…

Перевешивались через перила, вываливаясь с балконов…

Хватались за разрываемые инфарктами сердца…

Теряли управление автомобилями и врезались в автобусы…

Ранились, калечились, умирали… Многие умирали…

Энергия возрастала с каждым новым случаем, ее сине-белый цвет становился все интенсивнее, а паук все явственнее «отображался» на холсте реальности.

Но этого было мало! Мало!..

Скоро люди поднимут панику. Начнутся репортажи о мертвом городе, а потом и о мировом бедствии. Вокруг будут стоять гвалт, ор, шум и неразбериха. Эта волна захлестнет всю планету. Но так даже лучше: при необдуманных, спонтанных поступках, при панике выделяется куда больше так нужной ему негативной энергии. Люди получат свою Третью Мировую войну – войну, которую они проиграют, даже не начав…

Он закрыл глаза и отдался на волю происходящему. И он – мечтал. А ведь думал, что забыл, каково это…

Петруша почувствовал тошноту. Что-то скрутило кишки. Голова была словно чужая. Он испугался, что потеряет сознание – как те, кого он видел, другим, не обычным зрением. И правда ли видел? Происходило ли все на самом деле, или это его фантазии?

Он огляделся и замер от страха: десятки людей валялись на дорогах, тряся конечностями в судорогах. И из них, как из проткнутых пакетов – молоко, выливались жизненные силы. Бело-синие реки, речушки и ручейки.

Петруша бросился было на помощь умирающим, но потом вдруг остановился и поднял глаза к небу. Энергетический поток, похожий на водопад, лился – но не сверху вниз, а от земли к небесами. Туда, где…

…зажмурив алчные красные глаза, дремал в паутине виновник всех бед.

Кто-то подполз к Петруше и схватил его за ногу – мальчик запомнил только растрепанные волосы да ничего не выражающие темные глаза.

– Помоги-и мне… мальчик… помоги мне-э…

Петруша в испуге отшатнулся.

Погибающий мужчина протянул к нему руку.

Мальчик закрыл глаза и на секунду представил, что его здесь нет, что он где-то в совсем другом месте и все уже закончилось. Он знал: это не так. И внутренний голос говорил ему, подстегивал, упрашивал, увещевал: «Борись! Не сдавайся! Победи его!»

– Ради нас! – вливались в уши хриплые, полные страданий и смерти голоса людей. – Ради всех нас! Ради себя! Ради этой зелено-голубой планеты!..

Паук открыл глаза, когда почувствовал, что течение потока ослабевает. Но с чего вдруг? Он же полностью контролирует ситуацию…

А Петруша распахнул веки, едва ног коснулось странное ощущение нетвердости, ненадежности. Затем это чувство расползлось по всему телу, как только он понял, что висит в воздухе, в нескольких километрах над землей. Но мальчику было не холодно, а наоборот, жарко, так жарко, что хотелось немедля встать под ледяной душ.

Паук уставился на Петрушу глазами цвета крови и прорычал:

– Маленькая мразь! И здесь то же самое!!! – Он был еще во власти неги, а потому не сумел аккумулировать свои силы, привести их боевую готовность. – Убирайся, человеческий выкидыш! Мерзкий лилипут! Чертов ублюдок!..

Ругательства переполняли мозг, лишали воли. Ненависть паука подавляла мальчика и заставляла отступать.

– Червяк безродный! – продолжал наседать, не двигаясь, разрушитель и завоеватель миров. Он и тут не выдержал, решил показать свою власть, мощь, превосходство: – Что ты можешь мне сделать?! Мне, тому, кто своих родителей сожрал еще маленьким! Да я и твоих не пощадил! Помнишь авиакатастрофу? О, страха и гибели тех людей, переживаний их родных и близких мне хватило, чтобы оклематься в этом жалком мирке. Чтобы создать тело Ивана Ивановича. А потом пришлось ждать годы, пока концентрация пороков и зла в вашем мире наполнит мои резервы, чтобы я смог… победить!

Петруша во все глаза смотрел на паука, и во взгляде его не было страха. И даже прежней боли от потери таких дорогих ему людей не осталось. Сохранился лишь праведный гнев. Оборотная сторона ярости – положительная, а не отрицательная.

Стало невыносимо душно…

– Я никогда тебе этого не прощу! – обливаясь слезами, выкрикнул Петруша.

– А мне и не нужно твое прощение, щенок! Поганый ублюдок! Гном ссаный! Шут гороховый!..

– Нет, я не шут! Не шут!! Не шут!!!

Паук уставился на мальчика – изумленный, пораженный. А Петруша ринулся вперед. Существо подняло лапу, хотело остановить ребенка, но тот увернулся и – взмыл вверх.

– Нет, не трогай! – полный ужаса глас паука разнесся под облаками.

Но Петруша уже рвал блестящие на солнце белесые нити. Нагревал их, окутанный туманным бело-красным сиянием, облаком энергии, которой было тесно внутри тела и которая распространялась за его пределы. Он мчался быстрее птицы, а нити лопались. Одна за другой. Щелк! Щелк! Щелк! Они разрывались с неприятным треском от жара, наполнившего внутреннее «я» мальчика, жгучее, решительное, смелое «я» – не в пример тому, какое видели в нем окружающие.

Он почти не осознавал происходящее. В голове вертелась мысль: «Я не шут, я вам не шут!..» И все будто бы затенялось, оставалось как бы по ту сторону метавшейся по застенкам сознания мысли.

Петруша запутался в паутине. Нити прилипли к одежде, но мальчик не обращал на это внимания. Он летел дальше, с каждым щелчком, как от листа бумаги, отрывая новые кусочки от надежды врага.

Паук извивался, пытался подтянуться на паутине, но перенасыщенное энергией тело было непослушным. Чудовище неуклюже, неловко перебирало конечностями, повиснув на последней нити.

А потом порвалась и она. Пуповина была перерезана, а вместе с ней – отсечены желания, способности, устремления паука – и, в конце концов, его бытие. Ничто больше не держало его в этом небе и этом мире…

То ли в полном безмолвии, то ли под аккомпанемент оглушительного крика – Петруша не запомнил – паук низвергся вниз. Километры воздушного пространства остались позади, и обретший физическое воплощение пришелец из иных миров встретился с не менее материальной землей. Звук удара разнесся по всей округе, а тело мертвого, побежденного врага разлетелось по ней омерзительными ошметками.

Петруша тяжело дышал. Сердце билось в безумном ритме. Малыш снова закрыл глаза – и через мгновение очутился у своего дома. Обессиленный, измотанный, он не мог больше бороться со слабостью и, потеряв сознание, осел на асфальт.

«Но паука нет… больше нет… а значит, я могу… отдохнуть», – сверкнула напоследок звездочка-мысль.

И все объял мрак.

Но перед этим бывший скоморох услышал в отдалении веселый звук шутовских бубенцов. А может быть, ему только показалось…

Бабка с дедом старались говорить как можно тише, но до Петруши все-таки доносились их приглушенные голоса:

– Наверняка врут все про магнитные бури, не бывает таких сильных бурь – это точно американцы новое оружие на нас испытывали! А может, вообще – пришельцы из космоса.

– Ты совсем из ума выжил, параноик старый, что это за оружие такое, от которого все просто так помирают?!

– А такое! Оно магнитное поле во много раз усиливает! Потому наши власти и решили, что это магнитная буря была…

– Ерунду говоришь, в природе еще и похлеще штуки бывают. Может, это вообще конец света скоро, вот такие катаклизмы и происходят! Откуда, спрашивается, взялись эти ошмётки на улицах?

– Да морок на нас враги навели!

– А слизь-то вся эта, куски тела, та липкая хреновина? Они же были самые что ни на есть натуральные!

– Может, американцы те же или ещё кто монстра какого-нибудь вывели – мутанта, по-ихнему. Скрестили человека с… не знаю… с пауком каким гигантским или ещё кем. Перевозили его, а он возьми да и выпади из самолёта.

– И кто тут из ума выжил?!

– Тише, тише, Петрушу разбудишь! Он и так едва не умер из-за твоих пришельцев!

– Ладно, молчу…

Голоса и шарканье стариков затихли за дверью. Петруша натянул одеяло на голову и снова стал погружаться в сон – спокойный и счастливый, без кошмаров. Уже выпадая из реальности, он улыбнулся, вспомнив спор бабки с дедом. Он-то знал, что произошло на самом деле. Знал, что в каждой из реальностей есть такие жители, как он, – кажущиеся всем слабыми и беззащитными, но способные бороться с покушающимися на нее хищниками вроде того паука. Бороться и победить. Как своих обидчиков, которым он больше не даст спуску… никогда…

Продолжая улыбаться и ощущая давно забытое тепло жизни, мальчик не заметил, как заснул.

Сознание вернулось, и глаза зажглись. Он покрутил головой, осматриваясь. Странный пустынный пейзаж распростерся на многие километры вокруг – странный после всех этих домов и построек. Здесь не было ничего: только темно-оранжевые скалы и светло-оранжевая земля. Что же, он освоится и в этом мире – не впервой ему приспосабливаться. Главное, не спешить. Пройдет время, и он наберется сил. Не может быть, чтобы тут не было зла, – оно есть везде, надо лишь уметь искать.

Он повел конечностью. Щелкнул мандибулами. В таком теле ему еще не приходилось бывать… Ну да хватит размышлений – надо идти вперед, искать разумную жизнь, ведь где она, там и зло. Путешествуя по обжитым частям вселенной, он увидел и понял многое, в том числе и это. Как хорошо, что такие, как он, существуют лишь в населенных мирах! Он не мог не оценить задумку реальности.

«Иногда, чтобы победить, приходится умереть», – подумалось ему. Он знал эту истину, и теперь следовало воплотить ее в жизнь.

Огромное насекомое, похожее на муравья, быстро передвигая тонкими лапами, побежало к ближайшей скале. Ярко-красные, налитые кровью, алчущие смертей и разрушений глаза злобно смотрели на новый мир, предрекая ему кончину – быструю и скорую. А что есть мир? Для него – лишь очередное поле брани. И он был готов к новому бою…

(2011 год)

Сандерстрак – горец времён ЭТС

Старик приволакивал правую ногу. Когда-то пышный хвост устало тащился за хозяином. Старомодная куртка «привет береговой охране» не снималась на протяжении рабочего дня. Лениво крутилась лысая голова-головешка, на которой словно бы кто-то в насмешку оставил пару волосинок, торчащих, как усы на заграждении для танков. Работал без остановки огромный имплантант, заменявший б ольшую часть мозга. Глаза смотрели-считывали, нос распознавал-обонял, кожа ощущала – вступала в контакт с окружающей обстановкой.

Постоянно что-то ворча под нос, возможно, повторяя одну и ту же мантру, которая должна была облегчить жизнь, но в итоге превращалась лишь в набор ничего не значащих слов, старик продвигался вперёд. Задевая стулья неуклюжим несуразным телом, плечами – сотрудников, потолок – головой. Рост – три метра без малого. С таким не побегаешь. Хотя смотрится устрашающе, невзирая на то, что суть давно подгнила. Потому органы – как внешние, так и внутренние – пришлось заменять или усовершенствовать при помощи современных технологий.

Сотрудники энергоцентра погрязли в расчётах и вычислениях. Если не знаешь, сколько быстро разрастающемуся и развивающемуся государству понадобится на следующий день энергии, то ставишь под вопрос существование самого государства. Особенно когда речь об ЭТС – Эпохе Технологической Сингулярности. Её, не мудрствуя лукаво, так и назвали. Предсказанное учёными воплотилось в действительность, и вот, спустя века после предречения, люди уже не могли отделить себя от проводов, провода – от линий электропередач, спеленавших города, которые – и города, и линии, – в свою очередь, были частью техногенного сверхсущества, зовущегося планетой, космическим шаром, пропатченным, апдейтнутым, модернизированным. Зарытые под землю биоимплантанты соприкасались с органическими соединениями, и этот контакт рождал иной род жизнедеятельности, превращал планету в нечто живое до суперчувствительности и техничное до невозможности. Куски наращивались на серо-металлический шар с вкраплениями коричневого, зелёного и синего, орбита сдвигалась, планета перемещалась по космосу свободно и независимо. Регулировалась работа солнца и примыкающих светил, дыр, пульсаров и прочего, прочего.

Однако это было неважно. Отключившись от питалки, находившейся рядом с рабочим местом, и перейдя в автономный режим, я следовал за стариком. Он мог бы засечь меня одной из десятка встроенных камер, вертевших зрачками туда и сюда, но я предвосхитил это – купил в специализированном магазине защитный костюм, блокирующий любые зрительные «выпады» в мою сторону. Старик думал, что я заболел и, ожидая починки, лежу дома, а я шёл за ним по пятам. Мягко пружиня на рессорах, пробирался туда… куда бы он ни направлялся.

Вот мы покинули здание, и оно осталось позади. На углу жилой кибернетической многоэтажки старик внезапно замер и оглянулся. Я тоже мгновенно встал как вкопанный. Не заметил ли меня начальник? Но нет: тот лишь поводил кругляшками камер и похромал дальше. Я вдруг ощутил, что идти становится с каждым шагом всё сложнее, и сначала даже не понял отчего, но, когда старик перешёл на бег, в изумлении выпучил глаза – снабжённые выдвижными механизмами, они выехали чуть ли не на десяток сантиметров. А тот, кого я преследовал, уже не просто бежал – он взлетал. Изменив конструкцию корпуса-тела, старикашка превратился в подобие автомобиля, исчезнувшего с лица автопрома ещё в прошлой эпохе. Как и сам автопром: теперь производство мобилей входило в обязанности и привычки обычных людей, они создавали новые модели и улучшали прежние, они сами были мобилями. Но старик? И такая модель? Здесь было что-то не то. Во всём – в его бесконечных необъяснимых пропаданиях под конец рабочей недели, в невероятном долгожительстве (шутка ли, несколько тысяч лет!), в странной, более чем экстравагантной старомодности – абсолютно во всём сквозила какая-то загадка. И мне не терпелось её разгадать.

Мы приземлились возле шпиля высочайшего в городе небоскрёба. Я глянул вниз: земли не рассмотреть. Перевёл взор на старикана – он стоял, подняв глаза к небу, будто ждал чего-то. Кусок небес, зависший над моим шефом, был пустым – ни единого летательного средства в пределах видимости. Может, старик – аэрокурщик? Любит прыгать по бороздящим воздух мобилям. Зацепится за один, промчится на крыше, пока не увидит другой, перепрыгнет… и всё это, рискуя жизнью. А много ли ему надо, в его-то возрасте?

Но правда оказалась отнюдь не такой. Погода – давным-давно изученная, прирученная погода – вдруг начала портиться. Я заметил яркое свечение, исходившее от макушки старика. Да он же… управляет стихией! И не только ей: ещё и мобилями, и наверняка людьми – не даёт им возможности пролететь здесь. Для чего же ему это нужно? Что он задумал?

Босс достал наушники – господи, наушники! Да кто ими сейчас пользуется, когда у всех есть вмонтированные плееры? – воткнул в уши блины и врубил на полную громкость музыку. Я почувствовал это сенсорами и поймал антеннами. Слушал он не известную мне группу. Гитары ревели – я насчитал две, если без учёта громыхающего баса, – барабаны отстукивали чёткий ритм, а вокалист заходился в хриплом фальцете. Никогда мне не доводилось слышать ничего подобного. Солист орал так, точно эта песня – последняя в его жизни, и инструменты играли в сходном стиле. Получалось гармонично, но жутко нестандартно. Эффект ошарашивал, бил по мозгам.

И когда вокалист то ли выкрикнул, то ли спел на древнем диалекте полузабытого английского языка: You’ve been… thunderstruck! – из ниоткуда появилась здоровущая тёмная туча с круглым пузом. Пузо разошлось, обрушив на нас неописуемый по силе ливень. Хорошо, что имплантанты были защищены от воды: самые дешёвые – благодаря упаковке, более дорогие – при помощи системы испарения влаги.

Я не был готов к тому, что случилось дальше. Старик заорал, бешено, неистово, наверное, задействовав все свои резервы:

– Док, ну зачем, зачем ты провёл этот чёртов эксперимент? В чём был виноват Эйнштейн? А я? И какого хрена ты встроил в нас ещё и «делориан»?! Я не хочу оставаться один! – А потом мой начальник произнёс фразу, совершенно для меня непонятную: – Вовеки веков будь прокляты слова «назад в будущее»!

И грянул гром. Из тучи, цвет которой сгустился до глубинно-чёрного, выстрелила, устремившись к старику, ослепительная гнутая полоска. Ударила прямо в его головной имплантант. У меня всё взорвалось перед глазами. Кажется, где-то закоротило. Но до того как потерять сознание, я подумал, что такой способ подзарядки и существования вовсе не самый худший. С другой стороны… Впрочем, об этом – в следующей эпохе.

(Октябрь 2012 года)

В мире, забытом любовью…

Данная статья найдена в редакции журнала «Модерн». Материал находился на флэш-карте в ящике рабочего стола корреспондента J, бывшего сотрудника издания и автора текста. Информационный носитель обнаружили на следующий день после внезапного увольнения J.

Статья приводится без правок.

 
Запах вечерних дорог,
Страх преждевременной смерти,
Стале-бетонный пророк
Техно-финансовой тверди,
Зверь из тумана и дыма
Индустриального мрака
Вечно проносится мимо,
Лая, как злая собака.
 

Так он процитировал, не здороваясь, чтобы затем посмотреть мне в глаза.

Я был уверен: бояться нечего. Хотя в месте, подобном этому, на ум приходили мысли самые разные, и отнюдь не весёлые. А его взгляд… Глубоко в зрачках, но не утаившись до конца, спряталась обжигающая боль – коварная судьбина побитого жизнью пса. Не злого только, а смирившегося с надписью на песочных часах, с придуманной кем-то высшим фабулой. Многоопытное и много знающее животное не способно помочь другим, ведь всё та же безжалостная судьба родила его безмолвным.

Собеседнику было что сказать – он же, несомненно, о чём-то умалчивал, пускай и согласился ответить на вопрос, который привёл меня сюда.

«Надо подготовить почву для разговора», – решил я.

– Ваши стихи?

– Ха, – предельно лаконичное выражение.

Подобрать пин-код к чужому сердцу – задача трудная. Я постарался:

– Вам страшно?

– Думаете, боюсь наказания? – вернулось вопросом. Молодой высокорослый мужчина, короткостриженый брюнет; он сидел напротив, положив ногу на ногу. – Нет, ошибаетесь: не осталось в мире вещей, что могли бы меня напугать, поскольку и мира как такового не осталось.

Уточнил:

– Для вас?

– Какая разница, – беззлобно бросил он, покрутил головой, отыскивая взором кого-то либо что-то. – Эй, приятель, дай прикурить.

Полноватый крашеный блондин с растрёпанными волосами не отреагировал. Подле него сидела пожилая дама с завитыми кудельками, однако зрение «приятеля», как его назвали, не выхватывало из общей картины фигуры возрастной женщины, пьяно скользя за гранью чёткости.

– Псих, – добродушно подвёл итог брюнет и заливисто рассмеялся. – Думаете, я тоже? – внезапно оборвав собственное веселье, произнёс долговязый. Поправил больничный халат.

Стало не по себе; изобразив благожелательную улыбку, пошутил:

– Телепатия? Уже второй раз наши мысли совпадают.

– Ну вам-то, разумеется, нечего бояться, – словно бы невпопад заметил интервьюируемый, опять «проникнув» в моё сознание. – Хоть здесь и не место талантливому, перспективному человеку.

Кажется, нащупалась удобная тропка для диалога.

– Никто не знает, что ему уготовано, – вроде бы не согласился я.

– Чушь. – Он тяжело вздохнул и вновь заозирался. – Да есть у кого-нибудь курить? Сдохну, если не затянусь!

– Везунчик, – серьёзно откликнулся сушёный старичок, деливший место за столом с молодой рыжеволосой девушкой, наверное, внучкой.

– Хохмачи. – Стриженый кратко выругался. – А вы, значит, не курите?

– Нет, вы правда телепат! Как догадались?

– Догадливый. К нам обязательно отправили бы некурящего, положительного, одарённого. – Подмигнул. – Вот и хорошо, вот и чудно.

Во мне сражалась толпа эмоций. Вырвалась искренняя фраза:

– Как же тогда вы, умный, даровитый, нашли пристанище тут, а не на телевидении? В роли генерального продюсера какого-нибудь канала, допустим. Интриги, да?

Раздалось презрительное фырканье.

– Если б не был умным и неординарным, то и не очутился бы. Лучше тут, чем там.

««Там?» Кто же это, настоящий безумец?»

Сенсационный репортаж не вырисовывался.

И вдруг мужчина напротив перевернул ситуацию с пяток на темечко единственной фразой:

– К вашему сведению, все талантливые люди сидят в психушках. – Неглубоко вздохнул, подпёр щёку ладонью и добавил эхом: – А вам рано, вам рано… Видите ли, родись я бездарностью, гулял бы на свободе. Выбора не оставили: либо таблетки и подписка о невыезде из нового жилища, либо нечто гораздо хуже. – В голосе неожиданно засквозило напряжение, проскользнула ощутимая нотка ужаса.

Я молчал, ожидая продолжения. Вскоре оно последовало:

– Хотите историю? Нужна сенсация, репортажа требуют? Что ж, забирайте: и первое, и второе, и ещё кое-что, на десерт. Но без толку, к сожалению.

Силясь разобраться в недомолвках, сам поглядел ему в глаза – горизонтальные овалы, где заходилась в нервном танце вселенная. Она сжималась и разжималась, будто привычная каждому реальность. Болезненно-неизменно персональная бесконечность повторяла ритм, испокон века заведённый неделимым прототипом, подлинной Вселенной, вместилищем галактик, звёзд и планет. Копия страдала, неслышно захлёбываясь кошмаром хаоса.

А собеседник, подперев подрагивающей рукой клиновидный подбородок, зашуршал страницами пыльной, пожелтевшей, никем не читаемой автобиографии. Согласно неписаному закону человеческого бытия, наиболее сильно «забытая» окружающими история резонировала исключительно с безопасной повседневностью.

Этот путь я преодолел в пять шагов.

Первым шагом стало одиночество, которое призвала невеста. Знаете, «невеста» – не «девушка» в обычном понимании, для меня, во всяком случае. Кому-то и родная мать кажется врагом. Интересно, что бы вы делали без такого врага? Где бы были? Они с отцом подарили жизнь несчастному придурку или идиотке, а те не оценили дара.

Говорят, иногда даже вдалбливают в головы, будто бы все люди с рождения грешны. Чушь! Мы не выбираем, родиться или нет. Да и в выборе судьбы слабы, как выясняется. Только ни вы, ни я – вообще ни один человек не рождается преступником. Грех-то простирается от перешагивания недопустимых границ, границ метаморфозы. Когда – шажок, превращение, и ты уже трансформировался до неузнаваемости. Возможно, навсегда.

В четверг утром я поцеловал невесту в приторно-сладкие губы, нежно-нежно прощебетал на миниатюрное, покрытое еле различимыми мягкими волосиками ушко заведённое «До свидания» – никогда не говорил «Пока» или «Прощай» – и отправился на работу вести шестичасовые новости. День прошёл хорошо, впервые накатило подзабытое, отчего немного странное чувство удовольствия: мне опять нравилось заниматься тем, чему посвятил жизнь. Неизвестное пугает, мы сторонимся его, отталкиваем, устраиваем загадкам войну. Думаете, помогает?… Как бы то ни было, день выдался действительно отличным! Ну а вернувшись, я нашёл её посреди коридора, бездыханную, с открытыми глазами. Метр шестьдесят семь сантиметров неподвижности; сбившиеся в неестественную чёлку тёмные волосы… Внутри, в самой сердцевине огромных зрачков, застыл – как это называют? – безмерный ужас. Не надо разбираться в медицине, чтобы сознавать: колокол смерти пробил буквально только что.

Естественно, я тут же кинулся к любимой, отдающей без возврата последнее тепло. Не веря в происходящее, тормошил её, хлопал по щекам, обливал слезами, неумело давил на грудную клетку в надежде услышать знакомое пьянящее дыхание, безудержно целовал невесту… Однако с той поры в ней поселилась тишина.

Далее следует глупая штампованная фраза: «Врачи оказались бессильны». Ясное дело, бессильны! Она же умерла, мать вашу за ногу!..

Нет-нет, всё в порядке, я просто рассказываю. Так вот, первый шаг завёл механизм; шестерёнки задвигались, заскрипели, двинули вперёд предначертание. Красивых слов многовато? Да ничего, потом же переделаете байку под себя.

Запущенная механика неотвратимости проржавела: упорядоченность, что удивительно, мешает вселенскому фатализму. И тогда полилась смазка – это был второй шаг. Тут-то шанс поменять направление и помахал ручкой.

…В ящике комода, сортируя вещи возлюбленной, раскладывая на три кучки: «Выбросить», «Отдать», «Оставить», – я наткнулся на её дневник. В грудной клетке шумно задышало, неистово заколотилось, а после истерично заверещало: «Не смотри! Не смотри!!!»

Послушался ли? Хех. Мы же сейчас беседуем…

Почти все листки из дневника вырвали, кроме двух последних, на которых я прочёл нечто из ряда вон выходящее. Сначала стих… Да, тот самый. А потом… потом я узнал о Нём. Другой парень? Эх! Я бы свою бессмертную душу продал, лишь бы списать беды на соперника. О нет, противника, о котором идёт речь, не одолеть; пока что он непобедим. Название «Зверь» придумала невеста… хотя, может, не придумала – повторила.

Зверь, если верить нескольким скупым дёрганым строчкам, являл собой замаскированного диктатора. «Серого» кардинала – серого, железобетонного кардинала. Потустороннюю сущность, пришедшую неведомо когда неведомо для чего. Зверь распластал тело-громаду по земле, вознёс к небесам, служа людям, сообразно их же Сверхновому Завету: обманом и корыстью. Существо взимало плату негативом; питаясь им, крепло и росло, стремясь жить вечно. Ничего не напоминает, а?

«Зверь, – писала невеста, – рассчитал идеально. Как разумное создание, я его ненавижу, но, как математик, преклоняюсь перед ним».

Человек любит похожего и истребляет отличного. Более того, способствует скорейшему избавлению стада однотипных от чёрной овцы; стаи тёмных ворон – от белой. Под маркой блага легко протолкнуть в действительность истинный мрак. Гитлер, Цзэдун, Сталин… сторонники Зверя… Главное, быть смелым, главное, не отступать от принципов, главное – вывернуть наизнанку то, что с эпохи первичной трясины считалось прерогативой добра. Но забыть, забыть о добре! Они со злом – лишь слова, а в мире на Земле важны поступки. «Поступай так, как все, и бери за это плату» – вот главный принцип Зверя.

 
Серый пейзаж очарован,
Светом огней освещённый,
В цепи прогресса закован,
Алчностью порабощённый.
Мчится Зверь сквозь мирозданье,
Ищет дорогу к богам
И, утеряв состраданье,
Мыслит: «Аз людям воздам!»
 

Неуютно? Всё в порядке? Вот и хорошо, вот и чудно… Точно на картинке, вижу свою давнюю сцену: из-за двух-трёх десятков коротких предложений на глаза навернулись слёзы, нестерпимо захотелось покончить с собой! Теперь-то понятно, откуда возникло желание… от кого…

Ну что вы, моя избранница не страдала психическим недугом, вовсе нет – более разумной, спокойной, обаятельной и остроумной девушки в мире не сыскать. Над проблемами смеялась, старых врагов прощала; на оскорбления кассирши отвечала улыбкой, а соседке-сплетнице мыла коврик перед входной дверью. Ни разу не повысила голоса, кто бы ни примерял костюм обидчика. Ни единого разу, вплоть до часа, когда её убили… Да-да, считаю смерть милой убийством. Альтернативы? Перестаньте!..

А у вас сигаретки не найдётся? Жаль… Ладно, продолжим.

Невесту сгубила положительность: идеальная жертва для Зверя. Пища… Да и я не болен. Впрочем, неважно, пора переходить к третьему шагу.

Шаг номер три ускорил работу механизма. Так получилось, что друг застал меня лежащим на паркете и рыдающим над двумя потрёпанными страницами в клеточку.

Дружище… Здоровяк – выше меня, – силач, смехач, добряк. Хороший мужик, любящий супруг и заботливый отец, а ещё старый лис и преданный пёс! Нормальный, правильный, без малейших странностей, если забыть про крашенные в ядовито-рыжий, густо-коричневые от природы волосы. Давний знакомый, умеющий общаться, поддерживать, надолго не пропадать. Для него всегда клал под коврик ключ от своей квартиры.

По заведённой годы назад привычке, старый друг наведался в гости. Не упрекнёшь, а… Для чего зашёл? Догадайтесь: я-то не спрашивал.

Товарищ успокаивал, теребил, тормошил меня. Вызнавал подробности… И вызнал. Молча протянул ему дневник.

Тишина не спала, покуда друг не прочитал последнее слово.

«Ты веришь?» – осведомился гость, спокойно, без издёвки и настороженности.

Меня каким-то чудом хватило на иронию:

«А есть варианты?»

«Не верить».

Практически не раздумывая:

«Верю. В каждую букву».

Друг кивнул и, кажется, мыкнул.

Был ли мой нежданный визитёр посланцем Зверя? Без разницы, уже не имеет смысла. Не играет роли даже то, кто, позвонив в больницу, дал мои координаты. Друг с семьёй счастливы и пусть живут без бед: поверить, что жена с дочкой причастны к смерти невесты, – величайшая глупость. Я же не псих, в самом-то деле…

Далее? Далее четвёртый шаг: горечь утраты, стократно усиленная болью откровения, мутировала в неспособность существовать как раньше. Вообще – существовать. Механика реальности сходила с ума, продолжая казаться сверхнадёжной. Слепец наподобие конструктора «Титаника»…

Запомните: алкоголь не помогает. Не спасут ни наркотики, ни секс, ни воздержание от него; про смерть не стоит и думать. Печаль – в ауре, а не в мозге или члене.

Я уже знал, что Зверь вокруг, что это мы позволили ему родиться, собственными руками возвели город, подарив чудищу плоть, и следом заперлись в индустриальной темнице. Зверя называют городом… В нутре пришлого каменно-металлического колосса нас питают миазмы зла, и мы начинаем ненавидеть друг друга. Невидимая энергия влияет на горожан сродни желудочному соку, разлагающему пищу. Люди – еда, город – Зверь. Властный, контролирующий, хитрый, ненасытный.

Однако я избавился от заряда со знаком минус: и без того чересчур часто встречалось на пути плохое или просто неприятное. Не позволю жирной чёрной мрази похитить у меня радость, не дождётся! Вся ярость отныне направлена внутрь моего естества. Если перед кем-то отчитываться, то лишь перед собой и богом. Вселенной. Паразиту не сдамся, цена безразлична! Буду изливать гнев на него, но обвиняя во всём самого себя.

Нет, в норме я, в норме! Отстаньте!..

…Ох, что-то и вправду разволновался.

Что, четвёртый шаг? Ну, проще некуда: когда известно, что искать, но не догадываешься где, находишь повсюду.

Ты идёшь по улице – а навстречу шагают десятки, сотни посланцев иномирного тирана.

Ты сидишь на работе – и с экрана монитора на тебя льётся потусторонний негатив.

Ты дома смотришь телевизор – тот же эффект.

Во сне не забыться, за городом не спрятаться, не свыкнуться с переменой – потому что Зверь везде.

И, главным образом, в нашей голове.

Сигарета? Наконец-то!

…У-уф. Во-от, так гораздо лучше…

О чём мы там? Пятый шаг? Да вы наверняка предвосхищаете события. Если достигший совершеннолетия субъект Зверя набьёт в людном месте морды закамуфлированным чёрным посланцам, драчуна спеленают и доставят куда следует. Сечёте? И доставили. А потом узнали из «достоверного источника», что «драчун» уже проявлял буйный, неусмиримый норов. А потом подготовили документы и, чтоб наверняка, доказательства, будто били горожан – не хищных пришельцев из параллельной вселенной. А потом сфальсифицировали сумасшествие, сфабриковали наказание, солгали виновнику, близким виновника, себе же соврали. А после и сам виноватый поверил россказням, подписал нужные бумаги, в результате чего…

Впрочем, достаточно, не надо мусолить очевидное: это излюбленный приём Зверя. Выпив соки, Он выбрасывает бесполезную оболочку, спрятавшись за убийством, самоубийством, безумием или ещё чем якобы людским. Человек не совершенен, бесспорный факт, – только он не животное и не зверь. У всамделишного Зверя есть другое имя, понимаете? Вы понимаете меня?!

 
Но без намеченной цели
Месть, к сожаленью, пуста;
Звери недавно поели —
Голодны звери всегда.
В вязкой трясине успеха
Пищу несложно поймать.
И завершилась потеха,
Вновь надо пищу искать.
 

Тварь делает из нас похожих. Себя…

У невесты механизм вышел из строя, не выдержав нагрузки, – план Захватчика реализовался. Я закончу путь немного иначе.

Дайте ещё сигарету… Спасибо…

Что, господин правдописец, довольны материалом? Да бросьте, не обижаюсь – банально интересуюсь. Надеюсь увидеть газету с профессиональным текстом о правде. Вы ведь не откажетесь от публикации? Печатать истину не принято, ну да ситуация особенная. Так обещаете? Да? Вот и хорошо… вот и чудно…

Чёртовы сигареты, убийцы людей!

Эй, сестра! Сестра! Где там моя койка? И принеси чего-нибудь. Да господи! Галоперидолу, феназепаму, анальгину… Объяснять, что ли, надо?! Глупость, глупость кругом…

Прощайте, господин! Удачи!

Именно такой написана статья: предельно откровенной, недопустимо эмоциональной, пугающе бессвязной – для публицистического материала, конечно.

Гордый и счастливый, я нёс распечатку начальнику отдела… и вдруг подумал: что если Он свёл нас с тем беднягой?! Возникло неумолимо растущее сомнение. Верно! Статья вроде этой выявит меня и ещё немало противников Зверя, с которыми тогда можно будет расправиться. Не желаю становиться убийцей, не желаю потворствовать Ему – не желаю становиться похожим!

 
В мире, забытом любовью,
В мире, сплочённом войной,
В мире со злой добротою
Зверю неведом покой.
 

Цитата из того же стихотворения, нашёл в Интернете.

Враг коварен, безусловно. Только и я не глуп, без боя не дамся!

Тем более что битва не нужна. Почему? Всё просто! Нет никакого Зверя, нет никакой статьи, нет никакого героя. Упомянутые «факты» – чистой воды художественная фантазия. Мистификация. Странная проза непонятного автора. Да хуже: беллетристика! Бессмыслица… бесталанность – поскольку, знаете, все таланты сидят в психушках. А потому забудьте сказанное, написанное, повторённое. Рукописи не сгорят, но бумага стерпит. Сделайте одолжение целой планете, не усложняйте безмятежного дрейфа в неизвестности миллиардов человек: ушедших, современных и будущих.

По-прежнему сомневаетесь? Ну же, вслушайтесь!

ЗАБЫТЬ.

Прекрасное слово, долгожданное. Похороните в забвении, сотрите из памяти, выбросьте в мусор! Забудьте… Обещаете? Вы обещаете мне? Чего по-настоящему хочется, так это не ошибиться в вас. Вы не должны страдать; никто не должен.

Значит, договорились? Ага? Ну вот и хорошо, вот и чудно.

«Зверю неведом покой»…

Перепечатал Григорий Неделько

(Январь 2014 года)

Песочная сказка

М. – вдохновительнице, слушателю и соавтору

Это история о семье медведей: маме, папе и трёх дочках.

Как во всех историях, жили-были они давным-давно. Жизнь их текла дружно и весело. Обитали медведи в уютном домике, что сами вырубили в старом, но крепком дубе. Папа работал с мукой, на мельнице. Мама трудилась с пчёлами, на пасеке.

Когда солнце пробуждалось и расплёскивало лучики по свету, три хорошенькие дочурки шли в школу, где обучались разным наукам. А когда жёлтое светило готовилось упасть за горизонт, они возвращались назад, чтобы поиграть.

Маму звали просто Медведицей: тогда ещё не придумали настоящих имён. Дочек же называли Старшей, Средней и Младшей – тоже как заведено в сказках.

Однажды у Старшей дочки уроки закончились раньше, чем у её сестёр. Она топала привычной лесной тропинкой домой – топ, топ, топ. И повстречался ей на пути заяц. Он выглядел очень усталым и явно куда-то спешил.

– Что случилось, серенький? – поинтересовалась добрая и любопытная девочка.

Заяц выпалил на одном дыхании вот что:

– Беда! Беда! Странный белый песок накрыл домик бобра!

Сказав это, заяц тотчас убежал.

Растерянная Старшая вернулась домой. Она хотела рассказать обо всём родителям и сёстрам, но те пока не вернулись.

«Что ж, – решила она, – я уже достаточно взрослая и всё сделаю сама».

Она наскоро поела, написала записку и ушла.

Следующей из школы возвратилась Средняя дочка. Побродив по пустому домику, она покликала родных, однако никто не отозвался. Потом на комоде девочка нашла записку от Старшей сестры. Средняя прочитала короткое послание и не сумела усидеть на месте: это было ей свойственно. Она перекусила ещё быстрее, чем Старшая, приписала пару слов к записке и убежала из дому.

Последней с уроков пришла Младшая сестра. Ни души не найдя дома, она также наткнулась на записку. Младшая была самой любопытной, поэтому она даже не стала есть – сразу кинулась на улицу. Но каким-то чудом вспомнила и приписала на листочке, куда держит путь.

Затем с работы, усталые и голодные, притопали папа с мамой. Они ужасно заволновались, когда поняли, что дочки потерялись. Ни в доме, ни рядом с ним, ни в гостях у соседей – ёжика и совы – девочек не было. Наконец взволнованные родители обнаружили записку.

«Я ушла к бобру», – написала там ровным почерком Старшая дочка.

«А я иду искать сестру», – значилось ниже. Конечно, это приписала Средняя, ведь буквы клонились из стороны в сторону.

«Я тоше», – печатными буквами вывела Младшая медведица.

Мама с папой тут же бросились на поиски любимых чад.

Но взрослые беспокоились зря: три дочки, целые и невредимые, действительно находились у домика бобра. Какой-то непонятный песок белого цвета засыпал домик с крышей. Девочки сгребали песчинки лапами и откидывали в сторону. А другие звери – лисы, волки, кабаны, олени – черпали странные крупинки лопатами и носили в ведёрках. Ни слова не говоря, мама с папой присоединились к общему делу.

Совместными усилиями домик вскоре освободили из песочного плена. Бобёр был заперт внутри. Теперь же он открыл дверь, вышел наружу и сердечно поблагодарил всех зверей.

Однако встал вопрос: что делать с загадочным песком?

Отнести к морю? Но ведь это не песок с пляжа. Бросить в воду? Нет, и там ему не место. Рассыпать по лесу? Тоже плохая идея…

Тогда Старшая дочка-медведица произнесла:

– Мы должны узнать, что это за песок.

С ней дружно согласились.

Долго ли, коротко ли бродили звери по Лесной стране, а только тайна песка осталась нераскрытой.

Настала ночь.

Когда звери-жители, опечаленные неудачей, сидели на поляне, Средняя дочка сказала:

– Может, мы не понимаем, откуда этот песок, потому что он не отсюда?

– А откуда? Откуда? – послышалось отовсюду.

– А может, – задумчиво проговорила Младшая, – это вообще не песок?

– А что? Что? – снова заголосили животные.

Самая маленькая медведица сходила домой, взяла игрушечные ведёрко с лопаткой и пришла назад. Она насыпала в ведёрко таинственного песка и отправилась на самую высокую гору. Все звери последовали за ней.

Оказавшись на вершине горы, Младшая запустила лапку в белый песок, вытащила горсть и высоко подбросила. Ветер, только того и ждавший, подхватил крупинки. Они взлетали на его воздушных боках всё выше и выше, выше и выше, пока не достигли неба. Там они вдруг замерли и рассыпались в разные стороны. Крошечные белые точки усеяли ночной небосклон.

– Я назову их звёздами, – прошептала Младшая дочка.

Она смотрела на тёмное полотно неба, где сверкал чудесный белый песок. И та горсть, которую бросила девочка, превратилась во что-то вроде ковша. Или, если приглядеться, фигурку маленькой медведицы.

Рядом с дочкой встала мама. Одной рукой она обняла ребёнка за плечи, а другой подкинула свою горсть песка. На этот раз песчинки превратились в фигуру взрослого медведя-дамы.

– Давай назовём их Медведицами? – предложила Младшая.

– Давай, – согласилась мама. – Большой и Малой Медведицами.

Девочка согласно кивнула.

И уже все звери стали носить песок к обрыву, чтобы кидать его вверх и наблюдать, как на небе загораются новые песчинки, и давать созвездиям имена.

Ведь иногда звёзды появляются сами, а порой их зажигают. Потому что это всегда кому-нибудь нужно.

(Март 2014 года)

Куда приводит Должность

Отныне все бережно хранимые мной надежды и чаяния находятся в желудке у удава. И это не метафора: жуткая громадная зверюга заглотила моё маленькое счастье, мой огонёк во тьме, мою радость на мировом празднике грусти. Моего милого Дэмьена.

Как так случилось? Справедливо ли это? Почему кто-то по-прежнему топчет землю в бесполезных попытках что-либо сделать, тогда как иные, лучезарные, достойные, исчезают безвозвратно?

Пребывая в депрессии кошмарнейшей глубины, я рассуждал на такие глобальные, а по сути, лишь спроецированные на глобальное темы. Я не знал, чем прожорливому чудовищу не угодил мой прекрасный Дэмьенчик – мир его праху, хотя он не стал и никогда не станет им. Я лишь догадывался, и догадки были одна фантастичнее другой. Но что в такой ситуации значит «не угодил»? Наоборот, если здоровенный удав вас съел, вы, получается, ему угодили. И к нему. На обед. Ползучий монстр этот, к слову сказать, отнюдь не самый обычный – облачён он, или как это называется у животных, в модные стринги. Возможно, они натёрли ему его змеиное достоинство, вот он и проявил агрессию? Или мерзкая змеюка была попросту голодна? А может, она умеет думать? Ну, не в том ведь дело, что Дэмьен любил «чикать» людей…

А впрочем, если вам интересно, я поведаю о событиях, которые лишили меня всего и поставили перед выбором, сколь невыразимо тяжёлым, столь и невесомо лёгким.

«Поведаю»… «сколь»… «невыразимо»… Неужели это я сказал? Всегда ненавидел подобные слова. «Милостивый государь», «позвольте поинтересоваться», «силь ву пле»… Нет, просто – «бле-э».

Вот вы спр осите, чего я ворчу? Вроде бы и должность высокая – бургомистр я, – и жена у меня из аристократического рода, и денег лом. Чем тут быть недовольным?

Много вы знаете!

Во-первых, все эти любезности, которые noblesse oblige. Терпеть не могу. В глубине души я простой и прямолинейный, но с такими взглядами больше двух-трёх недель на моей Должности не продержишься, что уж говорить про многие годы… Нужно быть хитрым, изворотливым, просчитывать ситуацию на двадцать шагов вперёд. А это так выматывает – быть тем, кем не являешься. Если вся жизнь состоит из притворного, из ненастоящего и заменённого, она превращается в нестерпимую пытку.

Посмотрите на мою жену – вот вам и во-вторых. Красивая – лёгкое косоглазие не в счёт, – умная (да ещё какая!), успешная… Хотя последнее необязательно: если ты из рода Батори, можешь многое себе позволить. А точнее, то, что никто другой позволить себе не в состоянии, к примеру, мучить и убивать невинных (и всех прочих) девушек. Как вспомню прародительницу моей жёнушки, «кровавую графиню», так весь покрываюсь липким потом. Если же мысли об оной возникнут ближе к ночи, то жди в гости бессонницу.

Не зря графиня закончила дни в темнице своего собственного, Чахтицкого, замка: погоня за вечной молодостью, кровавые ванны, массовые убийства – куда ещё они могут привести? Разве что к сумасшествию. Думаю, Елизавета Батори была безумна, и это безумие передалось по наследству моей дражайшей – тьфу ты, что за слово! – половинке. Помыкает мной для вящего своего удовольствия: Бургомистр, сделай то, Бургомистр, я тебе говорю, Бургомистр, ты что, охренел?! Унижать она любит, по крайней мере, меня. Зачем жена это делает? Наверное, мстит за то, что я перманентно пренебрегаю супружеским долгом. А правильнее будет сказать, пренебрегаю по отношению к ней. Как же, она вся из себя такая – и неудовлетворена в этом смысле… Так вот, именно по её вине, иначе и не скажешь, я занял столь высокую должность и больше не пользуюсь настоящим именем. На самом деле меня зовут… А впрочем, неважно.

Спрашивается, куда денешься от такой жизни? Куда спрячешься? Некуда. Особенно если некоторые постоянно вертят тобой, как хотят, принуждают тебя к действиям. Может быть, я амёбен, но это не извиняет, скажем, отца моей «любимой», который когда-то давно приставил мне к горлу острый фамильный кинжал. «Ты выйдешь за неё, mon неразумный жиртрест, или я отрежу тебе голову, насажу на пику и выставлю на всеобщее обозрение перед входом в замок. Понятно?» Чего уж тут непонятного…

Хотя сам хорош: позволил этой гидре окрутить себя. Нет, что-то оберегало меня, давало подсказки, советовало не связываться с такой особой, но, как и всякий влюблённый – а к тому же молодой – дурак, я не внял доводам рассудка. Сначала она напоминала маленького ужика, который был у меня в детстве. Он жил в аквариуме и проявлял исключительное миролюбие, а иногда даже пугливость. Я называл его Поцелуйчиком. Довольно скоро он издох. Я очень сильно горевал по нему и пообещал себе больше никогда ни к кому не привязываться. Но сдержать обещание не удалось: я встретил существо, маскировавшееся под милую девушку, а после свадьбы превратившееся в нечто ужасное. Изменение произошло не просто резко – стремительно: «ужик» отрастил клыки, хвост и наполнил пасть ядом. Сколько лет я терпел эту женщину!.. Я должен был давно скончаться от смертельных укусов, но Бог – наверное, в шутку – дал мне противоядие. Оно не излечивало полностью, но помогало кое-как держаться.

Девушкам (тем самым, убиенным) повезло чуть больше. Моя жёнушка, я слышал, любит пытать их в своей секретной комнате. Поговаривают – сам я боюсь это выяснять, – что она переняла заветы прародительницы и ищет эликсир молодости. В смерти пытается обнаружить эссенцию жизни. Я в её дела не вмешиваюсь – мне и своих хватает по шею и выше.

Например, циркачи эти (или в-третьих). При одном взгляде на уродов из шапито я наполняюсь яростью и гневом. В такие моменты я понимаю жену – мне и самому дико хочется убивать. Или она так плохо на меня влияет? Сомневаюсь. Очень уж много причин для моей ненависти. А что ещё могу я питать к паразитам, развращающим людские умы, зарабатывающим деньги на игре душами? Строят из себя бедных и невинных, а какие козни творятся у них в закромах! Нет, в этом, как его… в закулисье! Они называют меня параноиком. Никто вслух, разумеется, такого не произносит – попробовали бы! – но всё читается в их лживых глазах. Вот почему мои подданные денно и нощно следят за этим треклятым шапито.

С детства не люблю цирк. После того как слон укусил меня за причинное место, в сердце моём, так же как и во всём остальном, места для этого ширпотребного развлечения не предвидится. Бедная мама: сколько она меня лечила, сколько терпела мои проблемы, сколько галлонов жалости было вылито на её «любимого сыночка». Кабы не она… Отцу-то я никогда не нравился. Всякие докторишки-шарлатаны называют это Эдиповым комплексом, а я – несчастной жизнью. Просто мне не повезло.

Но тут я не прав. Даже не так: очень сильно не прав! Возможно, если бы судьба не возила меня лицом по отходам, я бы никогда не встретил его. Дэмьена. Моё двенадцатилетнее счастье. Как он хорош! Я прихожу в восторг от его внешности и сумасбродных выходок. Я готов пожертвовать чем угодно, только чтобы иметь возможность его… любить. Ах, какой у него взгляд! А это тело… Ах! Мне так нравится вспоминать наши постельные игры: у него по-настоящему неиссякаемая фантазия.

Тот день, когда мы познакомились с Дэмьеном, бережно хранится в уголке памяти, специально отведённом для таких (очень немногочисленных) событий. Это случилось на берегу чудесного озера. Там, на отшибе, я мог отдохнуть от семейной жизни в целом и моей жёнушки-тиранши в частности, а его привело туда очередное убийство. На бреге этого необычайного озера росли столь же необыкновенные кусты, в которых мы с моим дорогушей вкусили плод совместного познания. Произошло всё по соседству со свежим трупом Дэмого авторства. Я постелил на землю чёрный плащ, мы освободились от одежд – бренной псевдоплоти – и предались безудержной любви. О, это было незабываемо!.. И потому мы повторяли сие действо регулярно (хотя не всегда в обществе покойников). Бытует мнение, что подобная привязанность – больна, грязна и недопустима. Кто-то назовёт её извращённой. Лично меня это не беспокоит, Дэмьена – тоже, но вместе с тем, учитывая взгляды окружающих, приходится держать всё в секрете. Положительно, если бы не Дэмьен – моя жизнь была бы чернее чёртовых чёрных чернил!

«Положительно»… Опять во мне говорит образ Бургомистра! Проклятые слова! Но беспокоиться о них, наверное, уже нет смысла…

Что? Вы хотите узнать подробности? Как бы сказал я: извольте.

Начались беды вовсе не с того, что кто-то прознал о наших трепетных отношениях. Нет, начало неприятностям положили моя невнимательность и Дэмьенова склонность к играм. Он перегнул палку, но я поздно узнал об этом. Убийства, которые он совершал, не являлись для меня секретом. Конечно, никому другому не было известно, что это его рук дело. Но однажды он допустил ошибку: заигрался. И вот ведь демон, настоящий демон! Я не могу на него злиться. Да и есть ли смысл? Ведь, знаете, кого он прикончил? Задунайских! Этих паукожопых! Парочку сиамских циркачей, сросшихся так, что у них и одной задницы на двоих не было. Какие они противные. Были. Передвигались по-паучьи, чем вызывали у меня нестерпимейшее омерзение. Хорошо, что он их прирезал. Для чего? Да Дэму тогда всего лишь захотелось пошалить.

Наверное, это произошло примерно так.

– Привет, – поздоровался Дэмьен, пряча руки за спиной. – А у вас ножа не будет?

– Что? Какого ножа? – недоумённо и одновременно ответили Задунайские.

– Да вот этого!

И моя любовь пырнул их. А потом ещё раз и ещё…

Дэмьен у меня мальчик с юмором.

Мне доподлинно известно, что парочка истекла кровью за кулисами, а примыкающие обстоятельства не имеют значения. Важнее другое: ударив циркачей, мой благоверный и себя подставил под удар. Эх, Дэмьен мой, Дэмьенчик… Ты ранил и меня, причём очень сильно. Я тогда был на грани отчаяния: мне еле-еле удалось замять это дело, не выдав нашей маленькой тайны. Но что, если бы не получилось?… Ох, ты крутил, ты вертел, ты руководил мной, как заблагорассудится, мой Дэм. А что я мог противопоставить? Ведь когда речь заходила о моём любимом, я оказывался безволен. Я оказывался в ловушке – приятной, но неизбежной – и неизбывной. Как и жена, Дэмьен управлял мной, я ощущал это и осознавал, но если в первом случае я бы желал избавиться от довлеющего надо мной контроля раз и навсегда, то во втором… Я не знаю, я действительно не знаю. Возможно, у меня никогда и не было этого простого человеческого счастья под названием Выбор.

Но давайте возвратимся к нависшей над нами, точно хищная птица-великан, проблеме. К убийству Задунайских. В тот раз я впервые повысил голос на своего любимого, однако он быстро успокоил меня, и минуты, проведённые в туалете, были самыми сладкими в моей жизни. Я готов вспоминать о них вечно, забыв про унижения, которые я испытал, доказывая невиновность моего мальчика. Но всё-таки мы с денежными средствами добились, чего хотели. «А могло ли быть иначе?», – успокоившись, подумал я. Ведь, как гласит пословица: «Человек – слаб, деньги – всесильны».

Только проблемы на этом, конечно же, не закончились. Своей «шалостью» Дэмьен, сам того не подозревая, разбередил человеческие умы. Я, вот, ужасно обрадовался, когда узнал, что мой мальчик воткнул нож в Задунайских. Людей не обманешь: если такой же человек, как они, вспарывает, словно мешок, тушу циркача-уродца, значит, чем-то последний заслужил сей исход. Кроме того, жители не слишком-то жаловали шапиточников и наверняка несильно расстроились.

Сочетание этих двух факторов, мне думается, и подтолкнуло будущих зрителей к тому, что произошло на том кошмарном представлении. Так получилось, что для города N оно было одним из самых крупных событий за последние годы. И разворачивался гротесковый перфоманс не где-нибудь, а на кладбище литературных талантов, том самом, что наша гордость, от которой без ума туристы.

Я тоже был там – примостился с краю, через пару кресел от жены. Мы с ней крупно поссорились (не помню даже, по какому поводу) и не разговаривали. Но это не больно-то меня волновало. Сильнее я беспокоился из-за того, что прямо напротив меня, в другой части зала, сидел Дэмьен, моя радость. Мне жутко хотелось взглянуть на него, хотя бы издалека насладиться его юной красотой, но делать этого было нельзя ни в коем случае. У зрителей, среди которых присутствовало немало моих знакомых, могли возникнуть подозрения. Потому я прятал свой взгляд то в куртке дамы слева, то в монокле мужчины справа, то в куполе шапито, то в сцене.

Вокруг гомонили и испускали эманации радостного нетерпения. Народу набилось… пуще, чем животных в Ковчег при Всемирном потопе. Все галдели и улюлюкали, и хлопали в ладоши. Казалось, горожане собрались на величайший праздник, а не на выступление каких-то шаромыжников-нелюдей. Я-то был там, только чтобы убедиться: всё пройдёт мирно, без каких-либо мерзостных поползновений со стороны шапиточников.

Однако, к моим радости и несчастью единовременно, в процессе представления все вдруг стали поочерёдно замолкать. И чем дольше длилось выступление, тем ощутимее была тишина. Спустя ещё какое-то время она разлилась по зрительским местам, погрузив их в безгласие и безмолвие. После чего по залу поползли шепотки. Воочию узрев всю непередаваемую отвратность бездарных артистов этого так называемого цирка, пропитавшись их гадостью, люди начали перешёптываться, делясь друг с другом предположениями. Домыслами. Слухами. Очень скоро шепотки превратились в гул, гул обернулся разговорами в полный голос, а те, в свою очередь, приняли форму криков. Кричали со всех сторон и все кому не лень. Молодые и взрослые, богатые и бедные, дураки и гении. Словом, аудитория стала толпой.

– Они же изверги! – летело отовсюду.

– Изуверы! – неслось в ответ.

– Они с другой планеты!

– Они всех нас перебьют!

– Нет, вначале они разорят кладбище!

– Да, нашу главную достопримечательность!

– Нет, прежде они убьют нас!

– А я сказал, разорят!

– А я щас сам тебя убью!

– А вы слышали, что за кулисами находится жертвенник?

– Из человеческих голов?

– И не только!

– Чушь!

– Катиться нашим головам с сидячих мест на арену!

– Если ты не заткнёшься, я тебя точно прихлопну!

– Это был не я.

– А я!

– Заткнитесь все!

– Нет-нет, кричите!

– Я буду кричать: во всём виноваты циркачи! Цир-ка-чи!..

Толпа бурлила, кипела, плескалась через край. Казалось, ещё минута, нет, пара секунд, и массовое побоище явится пред нами во всей своей кровожадной первобытной «красе». Воздух кроме запахов пота и животных переполняло напряжение. Добавьте к этому всеобщие панику и смятение, и вы поймёте, о чём я говорю.

Взрыв должен был вот-вот прозвучать, и невыносимое ожидание оказалось сильнее меня. Я отшатнулся от ужаса, творящего на сцене, и вернулся в гримёрку.

Я не помнил, как впервые очутился здесь. Вроде бы я сказал жене банальное «Извини, дорогая, я на минутку» и спустился вниз, по узкой лесенке между рядами. После того, что произошло с Дэмом, я стал сам не свой. Будто другой человек надел мою шкуру, поселился в моём разуме – совершенно другой человек, с иными привычками и взглядами на мир. Сознание этого «пришельца» упорно вытесняло произошедшее из самого себя и загоняло извлечённое в дальние ментальные уголки, туда, где мозг его не обнаружит. Не могу утверждать, был ли я свидетелем… гибели Дэмьена – надеюсь, что нет, – но образы, точно пришедшие из фильма ужасов, мне так и не удалось до конца избыть. К тому же фантазия подсказывала-подбрасывала их, когда ей вздумается, воздействуя на память, меняя местами ориентиры, путая реально случившееся, возможное и невероятное. Я окончательно заплутал в хитросплетениях разума (или безумия?) – и выбился из сил…

Пустой четырёхугольник гримёрки не успокаивал своей безлюдностью, а, наоборот, производил лишь ещё более тяжёлое впечатление. Скорее всего, я пришёл сюда в поисках успокоения, но обнаружил только всё усиливавшую безнадёжность.

Давление…

Давление подскочило. Я схватился за сердце и сел на стул. С меня градом лил пот – промокать его платком было бессмысленно. В порыве бессильной ярости я скомкал и отбросил кружевной кусок ткани, попав прямо в урну, но эта забавная случайность нисколько не развеселила меня.

Перед глазами вставали образы один нелепее и оттого страшнее другого: Дэмьен, которого заглатывает огромная змея; раздутый зелёный «живот» ползучего гада в стрингах; разрушения в шапито, чинимые людьми, потерявшими рассудок; развалины и руины, из коих не собрать заново родной, пусть и немного сумасбродный город…

«Что делать? – Этот вопрос буравил голову почище сверла. – Что делать? Что делать? Что делать?…»

И как отзвук, как овеществление мыслей – топот за дверью. Топот, грохот, стуки, удары. Крики и ор.

Я больше не мог этого выносить, да у меня и не оставалось времени – надо было действовать.

– Всё же не так плохо быть Бургомистром, – сказал я вслух, имея в виду, что мне известно о тайном подземном ходе. Он проходил как раз под гримёркой, и ушлые циркачи вырезали в полу дырку, чтобы время от времени пользоваться им. А возможно, чтобы сбежать по нему, когда непременно начнётся… то, что началось. Дэмьен рассказал мне об этом: он бывал здесь до того, как зарезал Задунайских, и в одной из наших задушевных бесед поведал мне…

«Поведал»…

– Чёрт бы побрал эту Должность! – воскликнул я, сам себе противореча.

Отбросил старый, полинявший ковёр и, открыв деревянный люк, «обнажил» большую дыру в полу. Даже я смогу в неё протиснуться. Надо только постараться… Есть!

Тайный ход встретил меня сыростью, затхлостью и темнотой. У меня с собой не было фонарика, так что пришлось пробираться по туннелю на ощупь. Я то и дело наступал на что-то гадкое, касался, опираясь на стену, чего-то склизкого, и нечто невидимое ухало и рычало то впереди, то позади. Великим усилием воли заставив себя не думать, где я оказался и во что, также и в самом прямом смысле, могу влипнуть, я продвигался всё дальше и дальше. Вот уже впереди замаячило тусклое пятно света, с каждым шагом становившееся ярче, разгоравшееся, подобно костру. Костру, который был моим ориентиром, знаком, ведущим к свободе, и одновременно источником пламени, сжигающим, пожирающим многочисленными раскалёнными языками-отростками моё прошлое. Может быть, и не стоит горевать по уже случившемуся. Может быть, впереди и вверху, там, за чертой города, ждёт меня новая, лучшая жизнь. Может быть…

Я подпрыгнул и, борясь с усталостью и одышкой, кое-как вылез, выбрался, выкарабкался наверх. Наружу. Было темно; в лесу неподалёку выли волки; луна заливала жёлтым свечением безмятежное поле; трава была неподвижна – ни ветерка не проносилось над безмолвным пейзажем. Они ждали – ждали меня, так мне казалось, так мне чувствовалось.

И сейчас, когда всё, что я построил, находится на тонкой грани тотального разрушения, когда людской бунт уже, вероятно, выплеснулся из гигантской чаши внутри шапито и понёсся-потёк дальше, на улицы города, когда я оставляю позади то, чем жил раньше, – думаю, я имею право раскрыть тайну. Она не моя, и я поклялся хранить её вечно, но мы с вами вряд ли когда-нибудь встретимся, так что… знайте…

Дэмьен. Да, мой крошка Дэмьен – он никогда не был собой. Как и я, как и все жители города, как и все в мире, он носил личину. Только если у нас сия личина соткана из эмоций, воззрений, поступков, то «маска», которую надел он, была материальнее некуда. Если бы он снял одежды, скрывавшие хрупкое, словно бы подростковое тело, и отрастил хотя бы до плеч волосы, то превратился бы в самую красивую на свете девушку. Девушку, которой он являлся на самом деле. Восемнадцатилетнюю сиротку, пару лет назад сбежавшую из родного города и вынужденную скрываться в нашем захолустье.

Когда Дэмьяна (вот истинное имя моей судьбы!) была младенцем, её бросили родители – так она попала сначала в детский дом, а затем – в приёмную семью. С виду благонадёжнейший из благонадёжных, отчим-маньяк измывался над ней, как хотел, а мачеха попустительствовала, закрывая глаза на бесчинства мужа. Пришлось Дэми взять свою судьбу в собственные руки: она укокошила «папашу» кухонным ножом, прихватила все имевшиеся дома деньги и, привязав «мамашу» к стулу, сбежала.

Прежде чем добраться до нашего крохотного городка, моя любимая прошла через лишения, которые выдержит далеко не каждый: питалась гниющими отбросами, ночевала в вонючих подвалах, выживала в беспощадном мире без средств к существованию. Любой, кто пытался покуситься на жизнь или честь Дэми, замолкал навсегда, успокоенный большим ножом, с которым девушка никогда не расставалась. Тяжёлая жизнь закалила характер Дэмьяны, сделав её беспощадной к врагам.

Пройдя многие километры, хрупкая и бесстрашная девушка попала к нам, и здесь, по велению слепой, а может быть, всевидящей судьбы на её пути встретился я. Приняв её проблемы внутрь себя, сжившись с ними, пропитавшись сочувствием и воспылав любовью, я решил: во что бы то ни стало надо помочь этому райскому цветку! Но как скрыться от полиции нескольких городов, которые разыскивали несчастную по обвинению в двух десятках убийств? И тогда у нас родилась идея.

Так появился «Дэмьен»… Повезло ли моей судьбе, моей единственной настоящей любови или нет? И мог ли я что-то изменить? Прав ли я? Я не хочу задаваться подобными вопросами – и не могу. Сейчас я делаю лишь то, что должен.

Я должен был сбежать. И я сбежал.

Оставив собственную Личину-Должность валяться на невидимой дороге и покрываться, пропитываться пылью.

А всё остальное – поле, бескрайнее, необъятное поле для вековечных трансцендентальных умозаключений, которые когда-нибудь сделает для нас или за нас сшитое из высоких материй, всепрощающее и всепонимающее мироздание.

(Июнь, август 2011 года)

Самый главный

Ещё один человек очень хотел попасть в Рай.

Но просто так в Рай не возьмут, рассуждал он, для этого надо что-то делать. И он старался как мог: ходил на службы; крестился на церковь; следовал заповедям; уважал родителей; единственный раз женился и, конечно, не развёлся, когда любовь угасла; воспитал детей; чтил Его и нёс Его слово людям; творил добро; боролся со злом; терпел; не применял силы; был смиренен; помогал нуждающимся, всегда отзываясь на чужие беды; воспитал в себе глубокую и непобедимую религиозность, которую… ну, в общем, был тот ещё святой.

А когда настала пора отправиться к Нему, туда, наверх, он тщательно сверился со своими записями. Болезненно кашляя, он слабыми руками достал из-под подушки огромную башню пожелтевших за долгие годы листов. Нацепив на нос очки, он внимательно перечёл их, выискивая, не согрешил ли он где-нибудь совершенно случайно и всё ли правильно делал. И лишь на четвёртый час, удовлетворённый итогом, отложил рукописи (которые так никто и не издал) в сторону и со спокойной душой умер.

Очнулся он уже в инфернальной оболочке возле врат Рая. Они покосились, были открыты и неохраняемы, и какая-то ржавая от времени, даже здесь, в безвременье, вывеска покачивалась над входом на одиноком гвозде. Но он счёл это простительным: когда следишь за всем земным миром, можно заработаться и упустить что-то несущественное. Ничего страшного. В конце концов, признался он сам себе – но сознавая собственное ничтожество, – он никогда не считал Его всеведущим. Это было скорее образное выражение. Хоть и неоспоримое, тут же добавила незабвенная глубокая религиозность.

Миновав ворота, он пошёл по твёрдым и неупругим, нечищеным облакам (в этой грязи нет ничего ужасного, уверял он себя). Длинная пустынная тропа привела его к зданию, которое не поразило его величием. Но, чтобы не святотатствовать, он быстро забыл об этом. Зайдя внутрь, он прошёл единственным залом, поднялся по единственной лестнице и приблизился к единственной двери. Для полноты ощущений он представил, как взволнованно бьётся сердце (хотя оно, навсегда далёкое от волнений, осталось в мире живых). Улыбаясь – измученно, радостно, победоносно, – он открыл дверь.

И увидел просторный кабинет, и полки с документами, и письменный стол.

Рабочее место за столом было занято.

– Добро пожаловать! Да проходите, не стесняйтесь. Сейчас мы с вами разберёмся, – тоже улыбаясь, обнадёжила высокая мохнатая фигура с острыми рогами и длинным хвостом, гладившая большую трёхглавую собаку…

(2006; 2008)

…соавторы: Мария Ермакова, Александр Голиков

Здоровый образ Смерти

из цикла «Плоский мир»

Боги играли в гольф. На одной из последних лунок летающий глаз нагло подсказал Слепому Ио, куда бить. В результате, шарик угодил точно в цель. Бог-крокодил Оффлер тут же возмутился и принялся настаивать, что партию нужно переиграть. На него обратили внимания меньше, чем на пролетающий мимо микроб.

Настала очередь Госпожи, и она с первого раза попала в лунку. Оффлер тут же закричал, что она мухлюет с удачей. Крокодилу ненавязчиво предложили игру продолжить или заткнуться.

Сделав смурную морду, Оффлер подошёл к шарику, размахнулся и со всей дури заехал одному из богов по голове. Тот отлетел куда-то, а шарик затерялся в траве.

– Это считается за удар, – сказал Ио.

– Нет, не считается! – оскалился Оффлер.

– Считается!

– А я говорю – не считается!..

– Оффлер, – вступила в разговор Госпожа, – умей проигрывать, хватит считаться.

– Почему проигрывать? – вскипятился чайником Оффлер. – Этот удар не должен засчитываться – мне… э-э… помешали!

– Кто же? Просто с клюшкой надо уметь обращаться!

– Это я-то не умею?! А ну, смотри сюда!

И разозленный бог со всего маху лупанул палкой для гольфа по первому, что попалось на глаза. Клюшка сломалась, ибо врезала она по чьему-то панцирному заду, придав тому немереное ускорение…

…Крыша Мироздания необъятным осьминогом накрыла Вселенную. Под многочисленными щупальцами были скрыты галактики, туманности, чёрные дыры и звёзды. Крыша проводила свою вечность в обычном неторопливом режиме, когда вдалеке показалось постепенно увеличивавшееся пятно. Что это? Крыша пригляделась…

По просторам множественной Вселенной панцирной ракетой мчался Великий А'Туин, бешено размахивая лапами-ластами и смешным обрубком хвоста. Только что он получил огромное ускорение каким-то тупым предметом – такое, что не мог затормозить. На крутобокой спине А'Туина отчаянно трубили и испуганно жались друг к другу слоны, с трудом удерживая на спинах раскачивающийся диск Плоского мира.

Между тем А'Туин достиг уже стотысячвосемьдесятседьмой космической скорости и на полном ходу – глаза Крыши расширились от ужаса – въехал головой в Крышу мира. Трещинки от эпицентра удара оживлённо разбежались, и всё содрогнулось. В Чердаке Крыши образовалась внушительная дыра. Сквозь неё тут же посыпались всевозможные штуки, штучки, вещи века (хищные и не очень), ударяя по голове ошарашенного А'Туина.

Вращая ополоумевшими корнями, сверху рухнул дуб. Желтеющие листья разлетались по Вселенной, оборачиваясь сверхновыми, а шрапнель свежих, крепких желудей отправилась образовывать планеты. Затем упала какая-то цепь, а следом за ней, отчаянно вереща, растопырив по-лягушачьи лапы и пытаясь тормозить хвостом, пролетел жирный чёрный Кот в матроске. Следом за ним летела зеленохвостая, довольно симпатичная, но явно больная анорексией Русалка.

Скопившееся за бесконечность на Чердаке барахло обрушилось на А'Туина. Удар спровоцировал магические волны невообразимой силы – всё живое на Диске неминуемо погибло бы! Однако наша история не собиралась заканчиваться столь нелепо и трагически. Вереница случайностей и рикошетов отбросила волну в сторону, и магический поток споткнулся о кости высокой фигуры в плаще. Фигура сидела на краю Диска, свесив ноги в пропасть. Коса лежала рядом. Невероятной красоты лошадь паслась неподалёку.

Магическая волна меняла ориентиры и выворачивала вещи наизнанку. Ощутив удар, метафизическая сущность в черном плаще удивленно пукнула и на мгновение потеряла сознание.

А когда вновь его обрела, то поднялась с земли в совершенно новом облике – мускулистого красавца. При этом у новоиспечённого начисто отсутствовали мысли, так или иначе связанные с работой, косой и лошадьми.

Белая, как овцепикский снег, белочка взобралась ему на плечо. В лапках она держала орешки, в которые превратилась трава.

Красавец с удивлением посмотрел на животное.

– Белкин? – спросил он, что-то такое припоминая. Но припомнить это что-то так и не удалось, и он зашагал своей дорогой.

Слегка обалдевшая, Крыша проморгалась миллионами глаз и потрясла щупальцами. «Что это такое было? – подумала она, придя в себя. – И откуда взялась эта дырища в Чердаке?…»

– Э-Э… ЗДРАСЬТЕ, – неожиданно сказал гулкий, как эхо в склепе, голос.

Перед Крышей стоял высокий качок в чёрных трусах.

– Ты кто? – спросила Крыша.

– ГЕРОЙ. НАВЕРНОЕ, – неуверенно сказал качок и покосился на трусы.

– Солидно, – оценила Крыша. – А куда идёшь?

– Э-Э. ТУДА?

– Угу. А откуда?

– ОТТУДА. НАВЕРНОЕ. – Герой о чём-то задумался. – Я ВРОДЕ БЫ ДОЛЖЕН ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ… ИЛИ КОГО-ТО СПАСТИ…

– Благородно. Ну, так иди, спасай.

– МНЕ БЫ, ЭТО… ИЗ ОРУЖИЯ ЧЕГО-НИБУДЬ. ХОТЬ ЗАВАЛЯЩЕЕ.

Крыша покопалась в пробитой А'Туином дыре и вытащила копьё, а следом за ним треугольный щит. Вооружившись, Герой спросил:

– И НА КОГО Я ТЕПЕРЬ ПОХОЖ?

– На Героя в трусах? – предположила та.

– Э-Э. НУ, Я ПОШЁЛ.

– Ветряные мельницы в той стороне, – подсказала Крыша.

Но копьеносец не услышал её – он уже отправился в путь.

А тем временем выпавшие с Чердака Кот и Русалка, покрутившись немного и заложив крутую дугу, наконец, достигли места притяжения. То есть земли Диска. После чего их накрыла тьма джелибейбийская…

…Первым очухался Кот. Он сразу заметил, что куда-то подевалась его цепь, по которой он очень любил ходить кругом. Наверное, отрезало магической волной, пока он летел с Чердака? Или стырил кто?

Тут Кот узрел ещё одну странность. На земле, усеянной выпавшим с Чердака мусором (как то: разбитое корыто, дохлая золотая рыбка, осколки хрустального ящика, щелбан от чьей-то мозолистой рабочей руки и что-то ещё, знакомое и не очень) лежал он сам.

– Эй, парень, – обратился Кот к собственному телу, – вставай, а то простудишься!

Ноль реакции.

Кот попытался подергать лежащего за усы, но лапы прошли сквозь голову. Кот отдёрнул их, повертел в свете звёзд. И тут до него, наконец, дошло: после такого падения просто невозможно выжить.

– Я что, привидение?! – воскликнул он.

– Не-а, ты – душа, – откликнулся пролетавший мимо неупокоенный дух.

Раньше Кот никогда не умирал и поэтому не знал, что надо делать в таких случаях. Дух, тоже вывалившийся с Чердака, продолжал нарезать круги, и от нечего делать Кот принялся за ним наблюдать.

– А, это… – когда прошло какое-то время, а ничего в окружающем не изменилось, сказал Кот. – За мной разве не должны прийти?

– Должны – придут, – ответил дух.

– А когда?

– Почём я знаю! За мной так никто и не пришёл, потому я и стал неупокоенным.

– А почему я вообще умер? – удивился Кот. – У меня же девять жизней на счету было.

– По устаревшему законодательству, – сказал дух. – А по новому, как у всех, одна.

– А остальные куда подевались?

– Боги оставили про запас – вдруг кому-нибудь пригодятся.

– Конечно, они кому-нибудь пригодятся – мне, например! Сейчас!

– Не кипятись. Ты же умер – будь добр вести себя соответственно. О! Хочешь, я покажу тебе «мёртвую петлю»? – предложил дух. – Или «бочку». А ещё я умею входить в штопор и открывать им бутылки с мёртвой водой.

– Нет, – буркнул вконец расстроенный Кот и отвернулся.

И тут он заметил приближающуюся к нему худую фигуру. Кот, было, обрадовался, решив, что это пришёл припозднившийся жнец, но ошибся. К нему плыла полупрозрачная костлявая Русалка. Она надоела Коту ещё на дубе том, и он предпочёл бы и дальше её не видеть.

Русалка подгребла к Коту и остановилась. Какое-то неясное чувство не покидало её. Что-то было не так. Она прислушалась к своим ощущениям и наконец сообразила, в чём дело, – она не дышала. Русалка растерянно огляделась и увидела на краю болотца собственное тело. Получается, она утонула?…

Но её внимание недолго привлекала эта непривлекательная картина – вскоре оно переключилось на ладного, стройного, мускулистого незнакомца с копьём. Глаза Русалки мгновенно воспламенились. Она облизнулась и изобразила на лице самую плотоядную улыбку, на которую была способна.

Кот тоже заметил одетого не по погоде качка и наблюдал за ним с интересом.

– НЕ ПОДСКАЖЕТЕ, МНЕ ЕЩЁ ДАЛЕКО? – подойдя к душам, поинтересовался статный красавец.

– А куда ты идёшь? – ласково проговорила Русалка. Если бы у неё было сердце, оно забилось бы часто-часто.

– ТУДА, – невнятно ответил красавец.

– Тогда ты ещё не пришёл – ты пока что здесь, – заметил Кот.

– СПАСИБО.

И мускулистый пошёл дальше.

Кот встрепенулся. Интуиция подсказывала ему, что молодец в гламурных трусах может помочь ему с переходом на тот свет. Подпрыгнув, Кот хряпнул его по ноге. Красавец удивленно посмотрел на хряпнувшего.

– ТЫ КТО?

– Я Кот. Хожу, где вздумается, и потому пойду с тобой.

Накачанный молодец глубоко задумался. Русалка смотрела на него круглыми рыбьими глазами и тихо млела от счастья. Вот это musculus gluteus! Вот это pen… В смысле, pentius!

– Я ВСПОМНИЛ, – вдруг обрадованно сказал трусатый. – Я ИДУ НЕ «ТУДА». Я ИДУ В ФИТНЕС-КЛУБ. ДА, ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, – добавил красавец, – СИНИЙ ЦВЕТ СЕГОДНЯ В МОДЕ?

– Какой ещё синий цвет? – не понял Кот.

– СИНИЙ-ПРЕСИНИЙ. ДЛЯ НАКЛАДНЫХ НОГТЕЙ. Я ВЕДЬ… КАК ЭТО… МЕТРОСЕКСУАЛ.

Кот ошарашено смотрел на молодца. А мечты Русалки разогнались до опасной скорости и останавливаться не собирались.

– Какой ты метро-саксаул? – вскричал Кот. – Ты Смерть. Я чую. Мы, коты, в этом деле специалисты.

Красавец задумался.

– НЕТ, – в конце концов, сказал он. – ЭТО НЕИНТЕРЕСНО. ЛУЧШЕ Я БУДУ МЕТРОСЕКСУАЛОМ.

Развернувшись, он зашагал куда-то. И веренице случайностей было так угодно, что именно в том направлении располагался Анк-Морпорк, город, где, как известно, есть всё, даже фитнес-клубы. Русалка и Кот, вздохнув – первая с вожделением, второй от безысходности, – пошли следом.

А в центре галактики собирались неупокоенные души. Самые разные: и свалившиеся с Чердака, и недавно умершие, и давно почившие. Они построились в длинные ряды и слушали речь души в тоге. Кажется, в прошлом та была оратором.

– Мой информатор только что сообщил мне, что Смерть опять уклоняется от своих обязанностей! – с жаром говорил тип в тоге. – Мы не потерпим такого произвола! Что же это такое?! Который уже раз Смерть проходит мимо нас! Он там где-то гуляет, а мы вместо того, чтобы отправиться на заслуженный отдых, вынуждены болтаться по Вселенной! Предлагаю устроить забастовку перед жилищем богов! И не уходить, пока наши требования не будут выполнены! Да, и никаких замен – а то, понимаешь, посылает за нами внучку! Нет! Пусть приходит сам! Смерть – душам!

– Смерть – душам! – проскандировали все.

– И бесплатно!

– И бесплатно!

– Ура-а-а!!!

И полупрозрачная, жаждущая Смерти толпа устремилась к жилищу богов.

На пороге самого известного городского спа-фитнесс-клуба «Девять с половиной кубиков» стоял его владелец тролль Тротил и подпиливал ногти алмазной фрезой. Он любил себя баловать и менял фрезы каждый день. Алмазные пилки были его мечтой еще с тех пор, как он носил простое имя Пемза и работал уличным мальчишкой-педикюрщиком. Проходивший мимо случай в лице натершего страшную, не поддающуюся магическому изведению мозоль Наверна Чудакулли позволил ему стать личным мастером Аркканцлера, что открыло ворота в его бизнес всем огрубевшим пяткам Университетских мастодонтов. И хотя маги всегда были прижимисты, но за возможность ходить, не хромая от вросших ногтей, платили щедро. Что и позволило Пемзе, в конце концов, открыть собственное дело и сменить имя на более подходящее Большому Боссу.

Из двери выглянул О-Хара. Точнее, выглянула. Новые веяния позволяли отличать гномов от гномих. О-Хара была одним из лучших тренеров мужского зала по силовым упражнениям с гирями и топором. На ней имелся в наличии гимнастический купальник, смоделированный собственноручно из старой кольчуги, и рогатый шлем, кокетливо сдвинутый набок.

– Скучаете, босс?

– Обдумываю стратегию развития бизнеса!

– И придумали что-нибудь?

– Ещё бы! Нам нужно привлечь больше клиентов!

О'Хара оглянулась назад, на спортивный зал. Там дружно сопели с десяток её бородатых соплеменников, пытаясь перепрыгнуть очень высокий снаряд, носящий оскорбительное зоологическое название. На гимнастической лестнице уже два часа вниз головой висел Библиотекарь Незримого университета. Громко укая, он развлекал сам себя, делая ставки на то, кому из десяти гномов удастся запрыгнуть на козла, и с какой попытки. Несколько обнаженных по пояс рыцарей хвастались друг другу бицепсами и пе… Нет, показалось. Всего лишь педикюром. В углу, хохоча, пара офицеров анк-морпорской стражи метала дротики из когтей дракона.

– У нас и так полно клиентов, босс, – осторожно заметила О'Хара.

– А нужно еще больше! Сколько клиенток нынче в женском зале?

– Щас уточню!

О'Хара скрылась в дверях и вскоре вернулась.

– Рикель говорит, что пятеро.

– Этого мало! – нахмурился тролль. – Нам нужно как-то привлечь клиенток и заставить их посещать наш клуб даже против воли.

На пороге показалась рыжая Рикель – женский тренер. Для человека она была слишком крупной: ростом под два метра и с султаном пламенеющих волос на макушке, отчего казалась ещё выше.

– Против воли? – нахмурилась Рикель. – Кажется, это запрещено законом? Но если скажете, босс, я поищу цепи и наручники…

– Ять! – рявкнул Тротил. – Я же не об этом! Мне нужна идея! Конт-ра-сеп-сия! – по слогам произнес он недавно услышанное от кого-то словечко.

– Концепция? – уточнила О'Хара.

– Вот, именно она!

– Пороть женщин – это очень интересно… – мечтательно протянула Рикель, которую цепи и наручники навели на какие-то мысли. – Почти так же интересно, как пороть мужчин. Но мужчин всё-таки интересней, затупись мой меч!..

– Как ты сказала? – Тротил словно пробудился ото сна. – Интересный мужчина? Ай, молодец, бестия! Вот что нам действительно нужно – выбрать самого интересного мужчину!..

– Это старо! – заметила О'Хара из-за его спины. – Зайдите в любой туалет, босс. Там везде линейки висят.

– Дура! – беззлобно припечатал тролль. – Я не об этом. Мы… – он достал словарик и прочитал: – …про-па-ган-ди-ру-ем здоровый образ жизни. Во! Значит, нам нужен… кто?

– Здоровяк? – спросила О'Хара.

– Жеребец? – попробовала Рикель.

– Две дуры, – вздохнул Тротил. – Нам нужен Чемпион! А где его взять?

– Так на скотном рынке они продаются в огро-омных количествах и приличного качества, вот с такенными яйцами. – Рикель показала пудовые кулачища. – Там все Чемпионы! Только нафига он нам, с хвостом и такими причиндалами?

– Можно попробовать своего вырастить, – смущенно подсказала О-Хара. Она с детства мечтала о собственном огородике, но почему-то стеснялась говорить об этом.

– Умница! Мы найдем отличный экземпляр и натренируем его так, что мало не покажется! А потом проведем конкурс на лучшее мясо, тьфу ты, то есть, мышцы, с участием всех наших клиентов мужского пола! Да, именно так! Нам нужен Герой, причем не знакомый никому Герой!

– Хорошо, босс, мы поищем чужака подходящей комплекции, – сказала О'Хара. – Я опрошу своих.

– А я – своих, – улыбнулась Рикель. – Он от нас не уйдет! Запряжём, как миленького.

Боги продолжали заниматься делом – то есть играть в гольф. Оффлер тщательно примеривался, готовясь ударить, когда на лужайку влетел вестник, обутый в крылатые галоши.

– Срочное известие! Срочное известие! – закричал он прямо в ухо Оффлеру. – Беда! Беда! Великий А'Туин врезался в Чердак мира! Крышу снесло! Барахло с Чердака разлетелось по галактике! У Смерти амнезия! Число неупокоенных душ в связи с этим растёт в какой-то там прогрессии!

– В какой ещё процессии? – удивился Слепой Ио.

– В какой-то! – повторил Итартасс.

– Итар, не видишь, мы играем! – возмутился Оффлер. – Выйди и сообщи нам эти новости, когда мы закончим.

– Э-э. Хорошо, – сказал Итартасс и улетел с площадки.

– Я что-то не понял – у кого анамнез? – уточнил Слепой Ио.

– Просто бей по шарику, – вздохнул Оффлер.

Слепой Ио размахнулся и ударил.

– В яблочко! – радостно закричал он, снова попав в лунку.

Оффлер что-то пробурчал себе под нос.

Анк-Морпорк приближался с неизбежностью насморка промозглой осенью. С апокалиптичностью огромной фрикадельки. С быстротой суслика, пущенного из рогатки. И дело не в том, что город был похож на фрикадельку, а жители его применяли сусликов не по назначению* [*Зачем? Ведь мыши гораздо легче и удобнее!]. Просто сравнения и метафоры, которыми можно было бы описать другие населённые пункты, теряли всякую яркость и образность, стоило вам оказаться вблизи Анк-Морпорка. О, этот чудесный вид, от которого рябит в глазах! О, этот… запах… блю-э-э!.. Здесь жили люди, тролли, гномы, големы и многие-многие другие. «Горад Тысичи Сюпризов», как и сказано в «Путивадителе». Население: миллион жителей. «Дабро пожаловаться!»

Смерть и двое его спутников безо всяких проблем миновали стражников у городских ворот. Сегодня почётная миссия подпирать врата и пить на работе пиво выпала на долю капрала Шнобби и сержанта Колона. Они и толпу варваров могли не заметить, не то что Смерть с душами. Вернее, они как раз предпочитали не замечать кого-то вроде толпы варваров или Смерти с душами.

По дороге к фитнес-клубу Русалка и Кот с ненавистью поглядывали друг на друга. Смерть же с любопытством читал вывески. «Мясной дом «Три поросёнка», «Постоялый двор «Конюшня», «Педикюрный салон Филкира (зачёркнуто) Бомосея»… Всё не то!

Изрядно поплутав по улицам, Смерть, кажется, заблудился. Он и не подозревал, что попал в Тени. Если вы соберётесь туда, лучше захватите с собой несколько десятков оберегающих и атакующих заклинаний, парочку волшебных мечей и хотя бы одну базуку. Но у вопроса «Как выжить в Тенях?» есть и более разумный ответ – просто туда не ходить.

Миновав толпу головорезов, которые, к счастью, его не заметили, Смерть поднялся по лестнице к двери. Над ней висела табличка «Девяти с половиной кубиков». Смерть постучал.

– Да-да? – раздался украшенный сиплостью и хрипотой голос.

– Я, ЭТО… ПРИШЁЛ В ВАШ КЛУБ, ВОТ.

– А что ты с «чёрного» хода?

– А ЕСТЬ ДРУГОЙ?

– На соседней, не опасной улице.

– Э-Э. ПОНЯТНО.

– Ладно, заходи уж. Только быстро!

После многочисленных щелчков, с которыми отпирались замки и задвижки, чья-то рука приоткрыла дверь. Смерть протиснулся внутрь. Обладатель руки запер дверь на все возможные засовы и щеколды, после чего повернулся к вошедшему.

– Ты где? – Человек, обладатель обширной лысины, на которой поселились три мухи-однодневки, огляделся и, наконец, его взор выцепил из окружающего мира высокую фигуру со щитом и копьём. – А, вот ты где.

Человек-с-мухами смотрел прямо на Смерть и видел его. Абсурд? Парадокс? Нонсенс? И тем не менее, человек его видел. Если бы Смерть не страдал от черепашьей* [* То есть возникшей по вине черепахи.] амнезии, то немедленно бы догадался, что это значит. Он становился реальным. Он переставал быть собой. И с каждой секундой всё больше. А его внучка Сьюзен, которая замещала его раньше, как назло отправилась в отпуск, чтобы отдохнуть от дел, связанных с жатвой…

– Я БЫ ХОТЕЛ СТАТЬ ЧЛЕНОМ КЛУБА, – произнёс Смерть.

Человек-с-мухами окинул его оценивающим взглядом.

– Это можно. Нам как раз нужны такие… перцы.

– И НОГТИ.

– Какие ногти?

– МОИ. СИНИЕ. ХОЧУ СИНИЕ НОГТИ.

– Ты что, из этих?

– НЕТ. ПРОСТО ХОЧУ СИНИЕ НОГТИ. А ИЗ КОГО ИЗ ЭТИХ?

Однако человек-с-мухами его уже не слушал.

– Меня зовут Бартоломью, но ты можешь звать меня просто Ломом.

Странный посетитель стоял как вкопанный. Лому пришлось взять его руку и пожать её изо всех своих ломовых сил. Ладонь Смерти заломило. Это означало, что процесс очеловечивания продолжался…

– ЛОМОМ? – переспросил чернотрусый метросексуал.

– Да, понимаешь, как-то мы с друзьями пошли на зимнюю рыбалку. А лом взять забыли. Как же без него долбить прорубь? В общем… это грустная история, и я не хочу о ней говорить, – закончил Лом.

– ПОНЯТНО.

– Ну, раз тебе всё понятно, пойдём.

Провожатый подвёл Смерть и его невидимых спутников к неприметной двери. За ней царил, цвёл и пах долгожданный фитнес.

Занятая тренировками, О'Хара не сразу заметила вошедшего. Но, когда всё же заметила, немедленно оценила по достоинству, да так, что взбесившиеся феромоны едва не сшибли новоприбывшего с ног. О'Хара даже вскрикнула, очень громко и пронзительно.

На пороге зала, привлечённая криком, появилась Рикель.

– Что такое?… Йо! – глубоко вздохнула рыжеволосая красотка. – Какие кубики! О'Хара, мы нашли его! Племенного!

– Йо! – радостно вторила ей гномиха. – Мы нашли его!

Привлеченный воплями, на пороге появился сердитый Тротил. Судя по виду тролля, он был готов взорваться, чтобы оправдать данное ему при рождении имя.

– Что это за… – Он завис на полуслове, как девушка Сталлоне зависла над пропастью в самом начале фильма. – Я хочу сказать, – продолжал он на автомате свою экспрессивную речь, которая постепенно становилась всё мягче и мягче, – что это за манера – встречать дорогого гостя, не предлагая ему хлеб-соль или хотя бы удобный стул? О'Хара!

Гномиха тут же всё поняла, метнулась с быстротой шаровой молнии, которой играли в теннис титаны, и вернулась с табуреткой. Смерть усадили и обступили со всех сторон.

– Это тот, кто нам нужен! – шепнула боссу в пупок – потому что до уха не доставала – взволнованная О'Хара.

– Я и сам догадался, – произнёс Тротил, не разжимая губ, а затем раздвинул их в ещё более широкую улыбку. Даже поносоносая акула, обитающая у берегов Тухляндии, так не щерится. – Мы рады приветствовать вас в нашем скромном заведении, господин…

Смерть смотрел на тролля ничего не выражающими глазницами, которые опустели ещё больше, учитывая, что качок-метросексуал не помнил о себе ничего, кроме самых важных вещей. Их он и выдал Тротилу как на духу:

– Я МЕТРОСЕКСУАЛ. Я ЛЮБЛЮ СИНИЙ ЦВЕТ. Я ХОЧУ СТАТЬ ЧЛЕНОМ ФИТНЕС-КЛУБА.

– Очень хорошо, – осторожно сказал Тротил, – а как мне называть вас, мой дорогой посетитель?

– А? – переспросил замечтавшийся о синих ногтях Герой.

И тут где-то далеко и вместе с тем очень близко заворочалось знание, проскользнуло по невидимой ниточке в череп Смерти, расположилось там и вышло на волю с помощью речи.

– СМЕРТЬ, – сказал Смерть.

Но живые существа, как всегда, услышали то, что предпочли услышать.

– Прекрасно, господин А. С. Мерт, прекрасно! Когда вы вошли сюда, я сразу заметил, какая у вас шикарная фигура!

– Э-Э. СПАСИБО. Я И САМ ТАК ДУМАЮ.

– Грех прятать такое сокровище! Вам нужно показать всем, насколько вы красивы и сильны! Вами будут восхищаться, вас будут любить, вас будут желать!.. – Когда пятиминутная атака гиперболами и эпитетами закончилась, Тротил наклонился к ушным отверстиям А.С. Мерта и прошептал: – Предлагаю вам стать лицом нашего заведения. Любые тренажёры к вашим услугам. Очень скоро начнётся состязание на звание Господина Вселенной, и как вы думаете, кто на нём победит?

– Э-Э. Я?

– Гениально! – Тротил всплеснул ручищами. – Такая идея могла прийти в голову только самому достойному из достойных и самому умному из умных!

– ПРОСТИТЕ, А ЧТО МНЕ НАДО БУДЕТ ДЕЛАТЬ?

– То же, что и раньше, – заниматься собственным телом. Об остальном позаботимся мы. Глядя на вас, – продолжал Тротил, – я ни секунды не сомневаюсь, что вы станете отличным тренером. Мы дадим вам на попечение группу начинающих спортсменов, которым вы должны будете преподать уроки мастерства.

Тут в голову А. С. Мерта пробралась очередная мысль, на этот раз самого обычного происхождения.

– ДЕНЬГИ, – сказал новоиспечённый гуру и секс-символ. – У МЕНЯ НЕТ ДЕНЕГ. СОВСЕМ. МНЕ НЕЧЕМ ПЛАТИТЬ.

Тротил приобнял А. С. Мерта за плечи.

– А вот здесь тебе, – мгновенно перейдя на «ты», сказал директор клуба, – совершенно не о чём беспокоиться. Для такого высокого, во всех отношениях, гостя нам ничего не жалко. – И он подмигнул А.С. Мерту.

Тот, не зная, что ответить, подмигнул в ответ.

– Итак, – возгласил Тротил, вытаскивая из кармана блокнот и карандаш, – кто хочет записаться в группу господина А.С. Мерта?

Лавина криков и воплей накрыла его с головой.

Перед последней лункой Слепой Ио обходил Оффлера на несколько очков. У бога-крокодила был последний шанс отыграться. Только Оффлер замахнулся клюшкой, как на поле опять появился Итартасс:

– Беда! Беда! Нет выхода! Выхода нет!

Оффлер промазал мимо шарика, посмотрел на Госпожу и Слепого Ио и понял по их взглядам, что это тоже считается за удар.

– Угу, точно нет выхода, опять проигрываю! Всё из-за тебя, крылатый!

– Беда! Беда! – Итартасс предусмотрительно скользнул в сторону Ио. – К нам движется демонстрация! Души взбунтовались! Все выходы перекрыты! Еле прорвался, как парламентёр!

– Кто принимает душ? Парламентёр? – не расслышал Слепой Ио.

– Парламентёр смылся, – перевела Госпожа. – Вот Итар и орёт что-то несуразное про демонов, которые требуют кастрации.

– Ты можешь по порядку? – сказал Оффлер.

Итартасс подлетел к выходу.

– Сами убедитесь! Вон они, всё перекрыли. Ни щелочки, ни дырочки!.. А дырка, между прочим, и преогромная, образовалась в Чердаке, откуда высыпался разнообразный мусор. Не знаю, из-за этого или нет, но Смерть пропал куда-то, вот души и взбунтовались!

Боги направились к выходу, чтобы своими глазами увидеть, в чём дело. Зрелище, открывшееся их взорам, могло впечатлить кого угодно. Неупокоенные души заняли всё видимое пространство, плотной стеной окружив жилище богов. Множество транспарантов вознеслись тут и там над гомонящей толпой. Увидев ошарашенных богов, души взревели и затрясли над головами лентами с надписями: «Долой разгильдяйство!», «Упокоение – бесплатно!», «Смерть, за работу!» и самым выстраданным «Когда, наконец-то, конец?!»

– А «чёрный» ход работает? – шёпотом спросила Госпожа.

– Не-а! – ответил расстроенный Итартасс, опять появляясь словно из ниоткуда. – Только что проверил: всё забито этими, с лозунгами.

– А поднебесный тайный туннель? – вспомнил Оффлер.

Зря он заговорил о нём, потому что на бога-крокодила тут же набросились.

– Так на этот туннель по твоей вине упал птеродактиль, когда ты сшиб его шариком для гольфа, и потолок обрушился!

– Ладно, ладно. – Оффлер поднял ладони в примиряющем жесте. – Давайте лучше думать, что делать.

Все призадумались, но мыслей пока ни у кого не было.

– ВЫШЕ! ВЫШЕ НОГИ! – А. С. Мерт стал ещё сильнее задирать свои ножищи, и половина из занимающихся с громкими воплями повалилась на пол. – А ТЕПЕРЬ СЯДЕМ НА ШПАГАТ…

Коту, который был душой, упражнения давались легче всех.

Русалка тоже не испытывала проблем, когда дело касалось упражнений для рук, а вот с ногами у неё была проблема. БОЛЬШАЯ проблема. Они, ноги, попросту отсутствовали.

– ПОНИМАЕШЬ, – с особой, метросексуальной интонацией говорил А. С. Мерт, – У ТЕБЯ КРИВОЙ ХВОСТ. НО ЭТОТ КРИВОЙ ХВОСТ В ТВОЕЙ ГОЛОВЕ. ТЫ СЧИТАЕШЬ СЕБЯ НЕКРАСИВОЙ, ТАК ЧТО ЭТО ЛИШЬ СЛЕДСТВИЕ ТВОИХ ЛОЖНЫХ УБЕЖДЕНИЙ.

– А я что, красивая? – наивным голосом спросила Русалка и захлопала ресничками.

– ТЫ САМАЯ КРАСИВАЯ! – сказал А. С. Мерт, и полная женщина напротив него глубоко вздохнула, решив, что обращаются к ней.

Русалка театрально смутилась.

Кот зашипел и показал коготки девушке с хвостом. А та в упор не замечала никого, кроме объекта своей любви. Кривой хвост она выдумала – а точнее, вывернула – лишь для того, чтобы её взяли в группу А. С. Мерта.

– А ТЕПЕРЬ, – сказал ничуть не запыхавшийся тренер, – ПЕРЕХОДИМ К ВОДНЫМ ПРОЦЕДУРАМ.

Отовсюду раздалось облегчённое и усталое «У-угу-у…».

Довольный тренировкой, А.С. Мерт встал с мата и отправился в душ. Только огромным усилием воли Русалке удалось заставить себя не пойти следом.

– И где он прохлаждается? – имея в виду Смерть, спросил Оффлер.

Все пропустили это замечание мимо ушей. Мысли богов были заняты более насущной, на их взгляд, проблемой: как уладить ситуацию с душами и при этом не потерять ни одной части тела.

Глаза Слепого Ио летали вокруг, выискивая пути к отступлению. Одному из них на глаза, если можно так сказать, попался прибитый к стене разводной ключ реальности. С помощью него прикручивались и отворачивались различные метафизические гайки. Такой ключ – вещь в хозяйстве незаменимая, однако он был намертво прибит к стене, и глаза полетел дальше.