Читать книгу: «Сын сирены»
Чего? Лодку до северного острова ищешь? Ха! Ищи дураков в другом месте, туда уже лет двадцать никто не плавает, так что и думать не смей доставать других такими вопросами, тебе за них только рожу начистят, да выволокут за ноги из таверны прочь. Ты не думай, что мы трусы какие-то или моря боимся, в наших краях много славных мореходов! Да только есть разница между молодецкой удалью и самоубийством, и мы её тут знаем.
Хочешь знать, что сталось с последним моряком, что осмелился взять курс на тот остров? Приглядись внимательнее: видишь, в дальнем углу сидит старик? Да, вон тот, в рваной засаленной куртке, с пунцовым носом и обвислыми губами, который едва держит голову над кружкой, того и гляди нырнёт в неё с головой – только поминай как звали. Да не пялься так! Что ж он, раз спивается, теперь и за человека не считается? Нет, брат, мы его тут хоть и жалеем, но страшно уважаем, потому как судьба ему досталась – врагу не пожелаешь.
Сам у него можешь ничего не спрашивать – глухой он уж двадцать лет, как с северного острова вернулся. Не слышит ничего, хоть из пушки стреляй рядом – и бровью не поведёт. Да и на волосы седые не гляди, он меня всего на пару лет старше, вместе в море ходили в молодости. Только мне однажды руку снастями прижало – так и отняли, пришлось, вон, в корчмари податься. Эль-то и культёй налить можно, а сети тащить – можно и не пробовать. А он добрый был рыбак, всегда с уловом приходил, даже если у всех остальных даже медузы в невод не попадались. И в шторм ходил и в штиль, руки – что у твоего медведя лапищи, на вёслах гнал быстрее, чем под парусом. А под парусом-то и вовсе только бриз его один догонял, и тот отдышаться не мог.
Первым парнем он слыл в городишке нашем, все девки за ним гурьбой увивались. Даже, говорят, банкирская дочка обещалась из папенькиных хором сбежать, да в рыбацкой хижине с любимым жить. Ну бог уберёг, сейчас с генералом каким-то в столицу уехала… А он всё носом воротил, хочу, дескать, такую жену, чтоб дыхание перехватывало, как на неё взглянешь. Губа не дура! Куда там местным селёдкам, на наших девиц без слёз не взглянешь – тут солнца и нет почти, из провианта только рыба и водоросли в достатке, красавиц век не рождалось…
Так вот, северный остров! К нему много лет никто не ходил, потому как моряки оттуда не возвращаются. По крайней мере целиком. Только руку или ногу прибьёт к берегу, по татуировкам поймём, даст бог, что за несчастный с жизнью расстался, так и хоронили – заместо всего боцмана только руку от локтя, хах-ах… Что, не смешно? Эх, брат, а мы к такому давно привыкшие.
Чего рыбаки боялись на том острове – то известно. Земля там дрянь – голая скала замшелая, потому облюбовали этот островок сирены… Чего ты ухмыляешься, сам бы увидал разодранные тела моряков, я б на тебя посмотрел! Говорят, лишь сирены запевали, как море вокруг них аж вскипало от волн, ветер становился до того сильный, что паруса в клочья рвал, а кто слышал это пение – не мог противиться и сам шёл к бестиям в логово. А там уж как повезёт: кого сразу на части порвут и кости обглодают, а кто сначала будет должен с одной из них ложе разделить. А что? Размножаться-то нужно как-то окаянным, а самцов у них не водится. Если рождалась девочка, то по роду матери получалась, морской дьяволицей, а вот мальчики сплошь человеческие получались, но они их того – сразу съедали.
Рыбаки ж не дураки, как поняли, что не возвращается никто, так и плавать туда перестали. Так и перемёрли бы сирены сами собой, да однажды голодный год случился, как раз лет двадцать назад. Уж не знаю, кто нас проклял, да рыбы в окрестностях стало меньше прежнего. Если раньше даже мальчишка у берега на шнурок и хлебный мякиш мог себе что-то выловить, то теперь целые команды опытных рыбаков с пустыми руками возвращались. А места-то у нас отдалённые, другую еду с большой земли довозят не каждый день. А как торговцы уяснили, что мы тут впроголодь живём, так и цены сразу заломили втридорога. От голода, конечно, не умирал никто, но собачьего лая я потом ещё лет пять не слыхивал…
В общем, времена тяжёлые приключились. Прошёл слушок, что всю рыбу, дескать, к себе сирены приманили. Мол, им плевать кого есть, а песни их одинаково на всех действуют. Только я считаю, что глупости всё это, какие рыбам песни?! Однако кто-то должен был рискнуть, и наш бравый рыболов решился. Сказал: «Чего мне бояться? Сирен? Так это всё сказочки для детей, будем вам». Только как бы его словам верить не хотелось, в команду к рыбаку никто не пошёл – больно умирать не хотелось. В итоге взял он себе маленькую лодку с крохотным парусом, пару вёсел, сеть, да с утреца поплыл на север. Погода ясная выдалась, ветер хороший – всё, что душа моряка пожелать могла, да только всем неспокойно всё равно сделалось. Кто-то уж и хоронить принялся отчаянного молодца, кто-то, наоборот, руки заламывал, что с ним не взялся плыть.
Стали мы ждать, когда вернётся. Делать-то всё одно нечего! Час ждали, два. Народ уж расходиться начал, а я всё сидел на берегу, да вдаль смотрел, авось, парус на горизонте блеснёт. Уж полдень пробил, как погода вдруг резко испортилась: ветер порывистый стал, злой, холодный, небо затянуло тучами, а к вечеру такая буря разразилась, что последние зеваки с пристани убежали – того и гляди волной в море сметёт! А рыбак не вернулся, ни в этот день, ни на следующий. Мы и решили, что утонул несчастный. Но ошиблись.
Заплыл наш рыбак так далеко на север, как никто до него не ходил. Всё время в дороге невод проверял – ничего! Уже и проклятый остров показался вдалеке, как раз как солнце в зените светило. Дальше искать улова боязно, обратно с пустыми руками возвращаться – стыдно, так и двинул тихонечко дальше, надеясь, что рассказы про сирен вымысел. Так и плыл, пока не стало поздно.
Вместе с порывом ледяного ветра донеслась до него песня. До того тоскливая и тягучая, будто гири на ногах повисли. Захотелось непременно узнать, кто там поёт так протяжно, да утешить. Умом-то он понимал, что нельзя на эту песню плыть, а руки сами на вёсла налегли. Плакал он и рвался, не хотел идти на зов, но сделать с собой ничего не мог, так и грёб, заливаясь слезами и воя от натуги и ужаса. И чем громче песня становилась, тем сильнее он вёслами работал, тем и море неспокойнее становилось. Когда буря разразилась, его волной как раз вынесло на пляж. Чудом не разбился о скалы, вот что опыт моряцкий-то делает! Сам собой не владеет, а руки помнят. Только выбрался на берег – сразу в грот неподалёку лодчонку свою оттащил, чтоб прибоем не унесло, да и сам спрятался от непогоды. Однако песня-то всё звучала! Ещё громче, ещё горше, ещё заунывнее, ещё прекраснее! Уже без сил сопротивляться пошёл он на голос, вглубь острова. Туда, откуда ещё ни один человек целым не возвращался.
Не мог он сказать, сколько по камням да кочкам тащился, ночь же! Чудом шею не сломал, хоть и падал много раз – мелодия вела его за собой, как корову под нож скорняка. Уже и думать перестал он, что на верную смерть отправился, вот до чего манящий зов до него доносился!
Так и добрался до скал, меж которыми небольшая полянка виднелась с пещерой, из которой свет пробивался. И песня вдруг добрее стала, как мамина колыбельная. Смерть как захотелось увидать, кто поёт, да так и вышел к костерку перед пещерой.
Последняя из своего богомерзкого рода сирена ждала его у костра и выводила свою мелодию, исступлённо из стороны в сторону покачиваясь, будто баржа на волнах. В свете костра её лицо хищным казалось, острым, нечеловеческим, но прекрасным, что аж дыханье перехватило. Всё, как мечтал рыбак! Девка такая, что слов не хватит описать: статная, высокая, волосы чёрные как смоль, спутанные с водорослями что старый невод, глаза большие и грустные, синие как лёд на реке, ротик маленький точёный, в котором виднелись два ряда острых мелких клычков, руки гибкие, но сильные, ноги длинные и проворные как у лани. Кабы не клыки эти, да не когти, под которыми кровь запеклась – точно княжна какая на корабле разбилась, да лагерь устроила.
Сирена сперва думала сожрать рыбака. Всё-таки чем ещё ей питаться, твари бездушной? А потом приглянулся ей парень, и решила она его пригреть, прямо там, на той же полянке. А в следующую ночь ещё раз, а потом ещё раз. Так морское чудище стало жить с обычным человеком, и каждый из них не понимал, когда и чем закончится такой союз. Она пела ему по ночам, и вторили её мелодии бурные морские воды, он – рыбачил да охотился на острове, чтоб пропитание на двоих добывать. Спали вдвоём в той самой пещере, где встретились впервые. Обычно говорят, мол, браки на небесах заключаются, а этот явно сам Сатана в преисподней скрепил, потому что потом дела совсем другие пошли.
На исходе месяца сирена понесла. Стала она сама не своя, отбивалась от избранника своего, кусалась, да в горы убегала. В новинку ей такое состояние пришлось, да и объяснить ей некому было, что с ней творится. Рыбак-то только человеческих женщин на сносях видал, да и то нечасто. А тут морская дева! Но решил, что ничего, сдюжит и это. Понял, что всего и проблема у них, что общаться не могут, не знает сирена человеческой речи! Так он её стал понемногу обучать как ребёнка малого, та поначалу артачилась, а как поняла, что это всё для её блага делается, то и стала успехи делать. Когда у сирены живот округлился, она уже могла сказать, что чувствует, как помочь ей. Так худо-бедно, но справились они с беременностью.
Родился сын. Поначалу-то они оба нарадоваться не могли, какого на божий свет мальчугана произвели: здорового, живенького, сильного. Всем он в отца удался: такой же светленький, вихрастый, непоседливый. От матери достались только глаза глубокие и холодные. Однако со временем рыбак приметил, что сирена на него стала всё меньше и меньше внимания обращать, будто бы любовь к сыну для неё всё на свете затмила: и небо, и море, и старую страсть. Даже разговаривать перестала, даром, что научилась. Моряк сначала на родовые проблемы списывал, потом на кормление, потом на усталость… Время шло, а относилась к нему морская дева с каждым днём всё холоднее и холоднее.
То и дело сирена стала на рыбака всё чаще как на добычу смотреть. Былая страсть прошла, а настоящую любовь сирена познала только к одному мужчине на белом свете – к тому, которого из себя на свет божий исторгла. Но ведь песня-то её не для сватовства придумана – то манок, чтоб дичь в силки заманивать. Только её и останавливало, что сын горько плакал, как чувствовал, что мать на отца напасть думает. А слёз сыновьих она сразу утерпеть не могла, стремилась всё сделать, лишь бы кровинушка её улыбался. Потому и оставила моряка на потом, будто в дальний угол буфета задвинула, как пряник на воскресенье.
Он через несколько месяцев решил всё бросить и уплыть домой. Как весной снова море от льда освободилось, так и решил, что оставит тут сирену одну с сыном, сядет в лодку, да поминай как звали. Невмоготу ему стало жить пленником на голом каменном острове посреди моря, в котором и рыбы-то уже почти не водится, да ждать, когда сыновьи слёзы перестанут на мать действовать как вода на огонь, и сделает она себя саму вдовой. Долго решался, потому как не сомневался, что дьяволица такого не простит.
Однажды ночью, пока спали и сын, и наречённая жена его, рыбак вышел из пещеры и тихонько к берегу пошёл, крался как вор по двору, боялся кустик какой тронуть, чтоб звук лишний не издать. Так и добрался к гроту. Оттуда вытащил челн, что уже успел водорослями да паутиной порасти, вёсла в уключины усадил, и поплыл. Один гребок, третий, былая сила растеклась по рукам, того и гляди ветерок поймает… И тут песня! Опять эта трижды проклятая песня! Бестия проснулась от сыновьего рёва, поняла, что творится, и поспешила рыбака манить обратно. Он попытался уши закрыть, кричал, чтоб только себя и слышать, а песня лишь громче становилась. Море вторило своей хозяйке и бурлило от волн, буря поднялась так быстро, что даже птицы не успели почуять беды. Даже чайки плакали горько о рыбаке, который не мог с собой совладать и уже грёб обратно, к берегу, где ждала его смерть, укутанная в рыбацкую сеть, с малышом на руках, который, завидев папеньку, плач унял, да заулыбался во все свои зубишки.
С тех пор жизнь ещё горше сделалась. Невеста от него совсем отвернулась, больше ни слова не сказала ему, только сына всё на руках баюкала. Но как только рыбак лишь взглянет на горизонт, так бестия затягивала свои заунывную песню, от которой хоть волком вой, а всё одно на зов придёшь как миленький. Он уже и сам просил, чтоб сирена его убила да сожрала наконец, но та знала, что сын тогда заплачет, и вместе с ним весь мир её от боли скривится. Сделался моряк узником острова, без надежды на вольноотпущение.
Сынишка рос здоровым и крепким парнем, а отец, напротив, всё хирел и старел. Как в кривом зеркале, что в шатре на ярмарке ставят, отражались они друг в друге. С каждым годом всё ниже горбился рыбак, который уже больше не выходил в море, не охотился, и не помышлял о побеге. Одна радость у него оставалась – сын тоже человеческой речи быстро выучился, и принялся расспрашивать о тех краях, откуда отец его приплыл когда-то. И моряк рассказывал о городке нашем, что в ясные ночи на горизонте виделся россыпью огоньков, о больших кораблях, на которых плавал, о далёких странах, где никто моря не видел отродясь, потому как нет там кругом ничего, кроме горячего песка, да острых скал. И ребёнок слушал, затаив дыхание.
Чем старше становился сын, тем больше ему хотелось побывать по ту сторону моря, в городе. Манили его золотые огоньки, да рассказы отца раззадоривали. Говорил он матери, что, дескать, хочет туда, к другим людям. Пускай на время, пускай хоть бы и одним глазком, но увидеть, как там они живут. Но сирена сначала в шутку эти просьбы переводила, потом угрожать стала, а потом и вовсе запретила с острова уплывать раз и навсегда.
Сын принялся тосковать, уже лет 12 ему исполнилось тогда. Больно хотелось ему на «большую землю» уплыть, хоть как. Тогда-то отец и рассказал ему о разбитой лодке, что в гроте хранится. Что можно её сколотить, кабы нашлись гвозди и молоток, тогда и уплыть получится. Жалел потом горько, что рассказал, но уж больно его сыновья тоска за душу взяла. Решил он, пусть сам пропадёт, а парнишку вызволит отсюда. Не он же грех на душу взял и с сиреной спелся! Не ему за это и отдуваться.
Стали они с сыном по пляжу искать обломки кораблей, что тонули здесь раньше, чтоб инструменты сыскать. Там пару гвоздей выдрали, там пару дощечек собрали, в итоге получилось у них лодчонку в порядок привести! Оставалось лишь уговорить сирену своего драгоценного сына от себя отпустить, а об этом и думать страшно. Хоть и стукнуло к тому времени парнишке уже 16 лет, не мог он материнской воле перечить.
Решил он заговорить с нею, но морская бестия непреклонна была: и бранилась, и плакала, и уверяла, что пропадёт без него. Однако сын упрямством-то маме ровней вырос: тоже клялся, что всё одно сбежит, даже прямо сейчас, вот, попробует. Мать сначала кричать взялась, а потом сменила гнев на милость, сказала, мол, «попробуй, ладно, раз матери не веришь».
Сын вне себя от радости к гроту побежал. Вытащил лодку к морю, уселся, взялся за вёсла, и тут услышал песню, которую ему мать с колыбели напевала. Тягучую, протяжную, печальную песню, которой противиться нельзя. Заплакал парнишка, не ждал, что мать может такое с ним учинить. А море взъярилось пуще прежнего, будто чувствовало, что сирена сына отпускать никуда не хочет. Чуть не разбился о камни мальчик, и к матери вернулся в объятия, рыдая от бессилия и ужаса. Та приняла его с лаской, да спать уложила. Решила, что победила зверюга.
Сын дождался, когда мать спать устроится, и снова на пляж пошёл. Понастойчивее папки оказался! Снова потащил лодку к берегу, снова взялся за вёсла и погрёб в сторону золотых огоньков на горизонте. Грёб, что есть мочи, пока не услышал жуткую материнскую песню, но и тогда не сдался. Принялся кричать во весь голос, что не вернётся, что не будет пленником на острове, что не даст такое с собой делать… А волны кидали его лодчонку из стороны в сторону, красуясь перед свинцовыми небесами.
Будто услышала это мать и к берегу припустила, чтоб ветер напев её дальше нёс, да сама стала во всю глотку выводить свои трели. Всё темнее сгущались тучи, всё сильнее дул ветер, а потом и вовсе гром и молния разразились! Но это сына сирены не остановило, он бился с собой, один гребок туда делал, другой обратно, до того хотелось к людям попасть. И мать его, видя это, злилась на весь мир и уже не пела, а горланила свой дьявольский мотив, чтоб перекричать бурю, которую сама же и учинила.
Рыбак всё это своими глазами видел, и не мог в толк взять, как не понимает она, что прямо сейчас сына своего топит, а потом заметил, что та, покуда поёт, слезами умывается горькими неизбывными. Тогда-то и понял он, что не может она ни сына отпустить, ни жизнью его рисковать. Так сильна её любовь, что болью обратилась! Ревела белугой, волосы свои рвала когтистыми лапами, а не унималась, продолжая петь, петь, петь…
Ревела стихия вместе с ней. Волны уже не просто накатывали на берег, а с разбегу бились об него как таран о городские ворота. Ветер выл так, что дыханье перехватывало, а молний столько сверкало в небесах, что светло сделалось как днём. И вдруг очередная волна вынесла на берег обломки лодки с рваным парусом на сломанной мачте и одним веслом, застрявшим в уключине. Без тела мальчика, безмерно любимого матерью. Та сначала обрадовалась, что всё кончено, а как поняла, что натворила, так такой вой издала, что даже у нас тут слышно было!
Тогда-то понял рыбак, что теперь её ничего не сдержит, что и сам он виноват в смерти сына, так что теперь у него одна дорога – вслед за родной кровью, на дно морское. Отыскал он в гроте гвоздь, что для лодки не пригодился – слишком длинный был. Примерился моряк, да проткнул себе ухо, чтоб точно больше никогда этой жуткой песни не слышать. Адская боль его пронзила, но и звуки вокруг тоже угасли. Чуть отдышавшись, он переложил гвоздь в другую руку и лишил себя слуха окончательно. Шатаясь от боли, он пошёл к морю, надеясь уплыть подальше, пока не приберёт его море к себе навсегда.
Его на следующий день другие моряки из воды вытащили, он за обломок лодки держался из последних сил. Мы его как увидели, ахнули все! Вроде как, похоронили уже, а он вернулся, живой! Но на себя он уже не походил. Уплывал от нас парень в самом расцвете сил, всех нас здоровее, а вернулся старик, что не слышал ничего, да и говорить мог с трудом.
И пугало его больше всего, что где-то там, на каменном острове посреди морских вод беснуется от злости и горя морское чудище, что само себя главной радости своей лишило. И льётся её тягучая печальная песня над волнами, заставляя их яростно накатывать на берег, и клубятся грозовые тучи над островом, освещая его всполохами молний, да грохочет гром, вторе хозяйке этих вод.
Так что не ходи в ту сторону, коли жизнью дорожишь.
