Читать книгу: «Мастер»

Пролог

— Куртку снимай! — крикнул я. — Руки из рукавов!

Железная рама заваливалась на молодого слесаря. Он застрял между ней и стеной, зацепившись рукавом за придавленную решетку, и теперь дергал ткань обеими руками.

На мой крик парень обернулся, но куртку так и не отпустил.

За спиной заглушили погрузчик. Стало слышно, как скрежещет железо.

— Справа заходите! — Я показал двум рабочим проход вдоль стены. — Под руки его берите. Куртку режьте!

Один сразу побежал. Второй шагнул следом, пригнулся под рамой и отпрянул: сверху посыпалась бетонная крошка.

— Ильич, придавит!

— Погоди, сейчас приподниму.

Между тумбой и ограждением еще можно было протиснуться. Я полез туда боком, зацепился плечом, рванул куртку и услышал, как треснула ткань.

У нижней перекладины торчала рукоять ручного подъемника. Мы его ставили лет двадцать назад, чтобы приподнимать эту раму при ремонте. С тех пор здесь все переделали, но подъемник остался.

Я ухватился за рукоять и надавил. Внутри хряснуло. Рама поднялась на ладонь, и рабочий успел проскользнуть.

— Еще немного, Ильич!

Попробовал нажать сильнее, больное колено согнулось и пришлось упереться плечом в тумбу.

Меня ведь позвали всего на два часа, показать старые крепления перед переносом оборудования. Начальник участка даже машину предлагал, обещал к обеду вернуть домой. Я отказался — двадцать минут на автобусе, чего человека гонять.

Теперь бы ногу переставить поудобнее. Я чуть ослабил нажим. Рукоять тут же пошла вверх, а рама опустилась над спиной рабочего. Пришлось снова навалиться всем весом. Стопор сломался, подъемник уже ничего не удерживал.

— Ильич!

— Держу! Вытаскивайте его!

Один рабочий обхватил парня под мышками. Второй достал нож, но слесарь все еще тянул рукав и мешал подобраться к зажатой ткани.

— Пусти куртку! — крикнул я.

Он нехотя разжал пальцы.

Его можно было протащить вдоль стены, если рама еще немного побудет на весу. Я подставил правую ногу под себя, собираясь покрепче упереться и тут подломилась левая.

Рукоять едва не выскочила из ладони, хорошо, что успел прижать ее боком, но сам осел почти до пола. В пояснице прострелило так, что несколько секунд я только и мог рот открывать как рыба, выброшенная на сушу.

В семьдесят два года надо было сидеть рядом с начальником участка, пить его чай и показывать крепления на чертеже, а не вот это все.

— Держится? — спросил рабочий.

Я кивнул, на нормальный ответ не хватало дыхания.

Левая нога подвернулась. Вытащить ее можно было, только приподнявшись, а стоило мне шевельнуться, рукоять начинала ползти вверх.

Куртку наконец разрезали, парень освободил руку и сам ухватился за плечо рабочего.

— Выходите, Ильич! — Голос у него сорвался. — Я уже…

— Вот и вылезай. Давай, давай.

Его потащили к проходу. Он помогал здоровой ногой, скреб ладонью по бетону. На запястье болтался электронный браслет с треснувшим экраном.

— Еще чуть-чуть!

Я повернулся и налег на рукоять грудью, под рубашкой было мокро, пот стекал с бровей в глаза.

Парня выволокли из-под рамы. Один рабочий подхватил его, второй выбрался следом и подставил плечо. Слесарь повис между ними.

— Теперь все отойдите!

Начальник участка подошел ко мне.

— Роман Ильич, руку!

Я потянулся к нему, одновременно пытаясь освободить ногу.

Наверху послышался резкий звук. Рама дернулась вбок, ударила по тумбе. Рукоять вырвало из рук. Начальник отшатнулся, а я поднял голову и увидел железную перекладину, которая падала на меня.

Ударило в грудь. Воздух вышибло разом.

Я еще пытался вдохнуть, когда погас свет.

Пальцы заскользили по мокрому дереву.

Я висел на борту телеги. Под ногами мелькали камни, рядом вращалось колесо. Сапог задел его, и ногу дернуло вниз.

Кое-как подтянув колени, я сильнее стиснул край доски. Сейчас руки разожмутся. В последнее время я даже крышку на банке открывал через полотенце.

Я рванул вверх и грудью налег на борт. От неожиданности чуть не свалился обратно. Перекинул локоть через край, зацепился сапогом и перевалился внутрь.

Щекой ткнулся в мешок, во рту стало солоно. Несколько секунд лежал, хватая воздух. Грудь была цела. Ничего в ней не хрипело, не кололо, хотя по мне только что ударило железом.

Телегу тряхнуло, я уперся руками в доски и замер.

Кожа на руке была гладкой. Возле большого пальца — свежая ссадина, а старого ожога на запястье не было. Как и коричневых пятен.

Я сжал кулак, разжал. Пальцы слушались. Да-а-а, дела-а-а...

— Ярко! Держись!

А? Это он мне? На облучке сидел худой седой человек в темной куртке. Правой рукой тянул вожжи, левую прижимал к боку. Между пальцами проступала кровь.

За лошадиной спиной дорога уходила вниз. Слева стояли сосны, справа за редкими кустами открывался крутой обрыв.

Сзади дробно застучало.

Я оглянулся. За телегой бежали три зверя. На волков похожи, только у ближайшего нижняя челюсть выдавалась вперед и зубы торчали из закрытой пасти. Он приближался к заднему колесу.

Во тварюка мерзкая какая...

На ухабе меня бросило плечом на борт.

— Тормози! — крикнул я.

— Ее сорвало!

Старик натянул вожжи. Лошадь мотнула головой, попыталась сбавить ход, но телега катилась все быстрее.

Я перебрался вперед, держась за крепления груза. Возле облучка торчало нечто похожее на тормозной рычаг. Под ним болтался отсоединившийся железный прут, а по доскам перекатывался штырь, которым их скрепляли.

Я поймал штырь рукой, лег на живот и потянулся к пруту.

— Ярко, сядь!

— На дорогу смотрите!

Голос у меня оказался молодым и хриплым.

Телегу снова тряхнуло, пальцы прижало. Я выругался, уперся плечом в доску и перехватил прут ближе к концу. На краю сознания промелькнула мысль о том, что говорю я точно не на русском, но при этом все понимаю. Странно как-то.

Куда делся цех, я понятия не имел. Почему руки стали такими — тоже не ведомо. Зато с тормозом все ясно: вернуть штырь на место и нажать на рычаг. Желательно до поворота, к которому нас несло.

Со второй попытки я соединил детали и вдавил штырь до упора. Проверил, держится ли, поднялся на колени и потянулся к рычагу. Правое колесо катилось по краю дороги. Камешки сыпались из-под него в обрыв.

Я надавил. Тормоз схватил резко, телегу качнуло, пришлось чуть отпустить и нажать снова, плавнее.

— Левее берите!

Старик натянул вожжи. Лошадь свернула, колесо соскочило с рыхлой обочины и застучало по камню.

Поворот мы прошли. Я осторожно выпрямился, продолжая придерживать тормоз, и только тут заметил, что стою на обеих ногах. Левое колено свободно согнулось. Попробовал перенести на него вес тела — тоже ничего.

Я невольно улыбнулся. Столько лет выбирал, как сесть, за что ухватиться, чтобы подняться, а тут вскочил с голых досок и даже не поморщился.

За спиной скребнули когти. Крупный зверь вцепился передними лапами в задний борт. Над досками показалась мокрая морда.

У-у-у, какая морда! Тьфу на тебя!

Я схватил лежавший рядом брус и ткнул ему в грудь. Зверь сорвался, ударился о дорогу, но тут же вскочил. Брус я втянул обратно и положил возле себя.

Старик смотрел на меня через плечо. Взгляд у него задержался на брусе, потом на моем лице.

— Ярко, ты…

— Куда дальше?

Он повернулся к дороге.

— К укрытию. Вон оно, за соснами.

Впереди показались две каменные стены и навес между ними. Над входом на столбе висел большой фонарь. Ворота отсутствовали, проход под навес был открыт.

— Они туда за нами не полезут?

— При свете не подойдут.

Я посмотрел на темные стекла фонаря.

— А зажечь его как?

Старик подался вперед. Долго смотрел на укрытие, потом выругался сквозь зубы.

— Погас…

Кровь с его левой руки капала на облучок. Он попытался сесть и зажмурился.

Я снова оглянулся. Крупный зверь догнал остальных и теперь бежал впереди. До заднего колеса ему оставалось несколько прыжков.

— К столбу подъедьте, — сказал я. — Вплотную.

Старик кивнул. Вожжи он держал кое-как, но лошадь направил куда надо.

Я придержал тормоз, пропуская каменную стену вдоль борта. Фонарь висел высоко, с земли до него было не дотянуться, а вот с облучка — в самый раз.

— Еще немного… Стойте!

Телега остановилась. Я подхватил брус, встал на облучок и ухватился за столб.

Внизу захрипел старик:

— Ярко, сзади!

Крупный зверь бежал вдоль борта. Я протянул руку к фонарю, нащупал щеколду и откинул ее большим пальцем.

Дверца открылась в тот же миг, когда и зверь прыгнул.

Глава 1

Я выставил брус поперек груди. Зверь клацнул зубами у самой руки и вцепился в дерево. От удара меня качнуло к столбу, упираясь в него плечом, я толкнул брус вниз. Зверь сорвался с облучка вместе с деревяшкой.

Телегу дернуло. Лошадь рванула в сторону, но старик натянул вожжи и удержал ее возле столба.

— Сметка, стой! Стой, родная!

Брус лежал за бортом, и я уже не мог дотянуться до него. Возле колеса подбирался второй зверь. Я снова ухватился за столб и заглянул в открытый фонарь. Что-то мне подсказывало, что это важнее.

Внутри пахло старым маслом. Закопченные стекла почти не пропускали света, зато через дверцу все было видно: маленький бачок вверху, тонкая трубка под ним, фитиль на дне. Трубка выскочила из проволочной скобы и перегнулась. На конце фитиля еще тлела красная точка.

— Ярко! — окликнул старик. Он едва удерживал лошадь, костяшки пальцев на вожжах побелели.

— Сейчас, погоди!

Горячую трубку удалось подцепить ногтем. Я приподнял ее, выправил перегиб и вернул под разогнувшуюся скобу. Проволоку сжал двумя пальцами. Обожгло, зараза, но бросить сейчас, значит начинать все заново. Из трубки набухла капля, упала на фитиль, за ней другая. Придержав крепление, я заслонил огонек дверцей от ветра и осторожно дунул.

Из-под обугленного края показался язычок пламени, совсем маленький, как у зажигалки. В ту же секунду зверь возле колеса прыгнул, но до меня так и не добрался,г поджал передние лапы и тяжело шлепнулся на дорогу.

На мокрые камни ударил желтый свет. Полоса была узкая, я бы через такую перешагнул. Зверь ходил вдоль нее, вытягивал шею и скалился, однако лапы держал в темноте. Самый крупный подошел сбоку, понюхал освещенный камень и отдернул морду. Попробовал обойти столб с другой стороны — там тоже остановился.

Я осторожно отпустил скобу. Трубка осталась на месте, пламя разгорелось ровнее.

— Под навес, — выговорил старик. — Давай под навес.

Закрыв фонарь, я вернулся к тормозному рычагу и отпустил его. Старик направил лошадь между каменными стенами, к задней стене укрытия. Под крышей поместились и фургон, и Сметка, а сбоку остался проход, по которому я вернулся к входу.

Все трое зверей дошли до края света и остановились. Я подобрал брус, на нем остались глубокие борозды от зубов, торчала длинная щепка. Свет касался моего сапога и половины бруса - обычный свет, даже тепла от него не чувствовалось. Поперек входа тоже ничего не было, я только что сам здесь прошел.

Ближайший зверь припал к земле. Я покрепче сжал брус, но тот отступил к кустам и лег, по-прежнему глядя на меня. Каким образом нас защищал этот фонарь, я понятия не имел. Выставлять ногу за освещенную полосу ради проверки тоже не собирался, глупая идея.

За спиной стукнуло. Старик выронил вожжи и сползал с сиденья. Я бросился к нему, подхватил под мышки и осторожно стащил с облучка. Он оказался тяжелее, чем выглядел, но я его удержал, присел и уложил у стены. Вот же странность: утром я боком спускался с автобуса, цепляясь за поручень, а сейчас колено даже не заболело.

— Перевязка у вас есть? — спросил я.

— Под сиденьем… Сумка, — ответил он, указывая на облучок.

Там нашлась кожаная сумка с костяной застежкой. Внутри лежали моток бечевки, нож, огниво, фляга и свернутое чистое полотно. Я принес все разом, снял свою куртку, свернул ее старику под голову и осторожно отвел его ладонь от бока.

Одежда до пояса пропиталась кровью. Пока расстегивал на нем куртку, еще надеялся, что порез неглубокий. Вот только рана оказалось хуже. Я сложил полотно потолще и прижал к ране, старик резко втянул воздух и схватил меня за запястье. Пальцы у него были холодные, правда сжал он их крепко.

— Вот здесь придержите, — попросил я и подложил его ладонь под свою. Пока он давил на рану, обвел оставшуюся ткань вокруг туловища и туго завязал. Сквозь повязку все равно проступало темное пятно.

Над руками появились буквы. Они висели на расстоянии, с которого я обычно читал газету, и сквозь них были видны ткань и пальцы старика. Что за галлюцинация?

Реестр создателей

Восстановлено изделие: дорожный охранный фонарь.

Уровень создателя: 1.

Доступно наречение созданных изделий.

Я моргнул и отвернулся. Надпись сдвинулась вместе со взглядом и оказалась прямо перед флягой. Прочесть удалось, понять — едва ли. Какое еще наречение? Тут старик потянул меня за рукав и попросил воды.

Когда я занялся пробкой, буквы исчезли. Мозг автоматически "придумал" оправдание - стресс, просто показалось. Смочив угол полотна, я обтер старику губы, помог сделать маленький глоток. Старик закашлялся и отодвинул флягу. Я поправил куртку под его головой и посмотрел на дорогу. За поворотом, между соснами, никакого жилья не было.

— Далеко отсюда до людей? — спросил я.

— Сосновый двор. За мостом.

— Лекарь там есть?

— Марфа есть, — ответил старик и прикрыл глаза.

Дышал он с трудом, втянет воздух, затаится, потом медленно выдохнет сквозь зубы. Я снова прижал повязку. На заводе случались травмы, приходилось останавливать кровь и сидеть рядом с человеком до приезда скорой. Сейчас я бы многое отдал за возможность позвонить и сказать, где мы.

— Попробуем вас довезти? — Я наклонился поближе, но старик покачал головой и сжал мой рукав.

— Подожди.

Пришлось остаться. Отсюда вход в укрытие хорошо просматривался, все трое зверей сидели за светом. Сметка повернула голову к хозяину, шумно потянула ноздрями воздух. Старик посмотрел на нее и шевельнул губами:

— Ничего, родная. Постоим...

Какое-то время мы молчали. Я держал полотно на его боку и следил за дыханием. Когда он пробовал повернуться, помогал, придерживал за плечи. От каменной стены тянуло, под спину я подложил мешок из фургона.

Старик все это время смотрел на меня. Наконец спросил:

— Ты меня почему на "вы"?

— Привык, — ответил я и сам понял, какую глупость сказал.

Он поманил меня пальцем, пришлось наклониться почти к самому его лицу. Глаза у старика были ясные, и смотрел он пристально.

— Имя скажи.

Я помедлил. На дороге он звал меня Ярко. На мне была рубаха этого парня, я двигал его руками, но что с ним случилось, понятия не имел. Соврать и назваться его именем, я не решился.

— Роман.

Старик медленно вдохнул, пальцы на моем рукаве разжались.

— А Ярко?

— Не знаю.

Он закрыл глаза. Я поправил край повязки, сам не понимая, зачем, она и так лежала ровно. Мне тоже хотелось знать, где этот Ярко. Жив ли вообще, раз в его теле теперь я? Ответить было некому.

— Ты на дороге… — начал старик и запнулся.

— Там был завод, — сказал я. — Человека придавило, я помогал его вытащить. Потом очнулся у вас на телеге.

Он слушал, глядя куда-то мне за плечо. Облизнул сухие губы, и я снова поднес влажное полотно.

— Хорван, — выговорил старик. — Меня Хорваном зовут. Под курткой, слева… Достань.

Из внутреннего кармана я вытащил плоский кожаный футляр и показал старику. Тот кивнул. В футляре я нашел сложенные бумаги, длинный ключ с двумя бородками и узкую медную ленту, свернутую в кольцо. Расправил ее на ладони, пригляделся к насечкам и цифрам. Мерка, судя по всему, только деления непривычные. На конце медь потемнела от пальцев; кромку кто-то подогнул, чтобы не резала кожу.

— В Вежень поедешь, — сказал Хорван. — На Мостовую улицу, к Матвею Рудину. Фургон ему покажи. Скажи, Хорван послал.

Я повторил имя и адрес, чтобы запомнить.

— Ленту сбереги. Матвей поймет. — Старик говорил все тише, и я нагнулся к нему, чтобы расслышать. Он ухватил меня за руку. — Внутрь никого не пускай. Как там все устроено… никому знать нельзя. Матвею тоже. Снаружи покажешь.

— Только снаружи, — пообещал я.

Тогда он ослабил хватку. Я покосился на фургон с потертой обшивкой, грязными колесами и заплатами на крыше. Для мастерской тесноват, да и что он там такое возит, если даже Матвею показывать нельзя?

— Бумагу прочти, — попросил Хорван. — Верхнюю. Сможешь?

На развернутом листе были странные буквы, с длинными хвостами и перекладинами в неожиданных местах. Я задержал взгляд на первой строке и вдруг понял написанное. Хорван оставлял фургон, упряжь, лошадь, инструмент и все свое имущество ученику Ярко. Внизу стояли подпись и две печати. Чернила давно высохли, лист потерся на сгибах.

Я начал читать вслух. Старик слушал с закрытыми глазами, а на перечне вещей остановил меня движением пальца.

— Дальше сам.

— Понял, сохраню, — пообещал я и сложил бумагу по старым сгибам.

Хорван долго молчал. Я уже подумал, что он задремал, но он заговорил:

— Наружную дверь закроешь. За ящиком, на стенке… Планку вверх. Там замок.

Я повторил порядок. Он кивнул и выпустил мой рукав. Обернув ленту свободным краем кожи, чтобы не гремела, я убрал ее в футляр вместе с ключом и бумагами. Футляр сунул в карман.

Хорван повернул голову к лошади.

— Сметке…

— Накормлю, — сказал я. — Под крышу отведу.

Он слабо покачал головой.

— Размочи. Зуб у нее. Сухое не ест.

Лошадь стояла тихонько, изредка переступая передними копытами. На ремне возле уха засохла кровь хозяина.

— Размочу, — пообещал я. — Дам помягче.

Хорван прикрыл глаза. Я ждал, что он еще попросит воды, но старик провел пальцами по шву моего рукава и оставил руку на ткани. Он умирает, уж я-то знаю, успел много своих товарищей проводить в тот мир.

— И вас похороню, — добавил я шепотом. — По-человечески. Обещаю.

Он едва заметно махнул рукой. Я сидел рядом, подложив руку ему под плечо. Хорван дышал все реже, иногда надолго затихал, потом снова втягивал воздух. Каждый раз я подносил влажную ткань к его губам, хотя он ничего не просил.

Последний вдох был коротким. Я ждал следующего, держал пальцы у него на шее, потом еще долго так сидел. Сметка потянулась к сапогу хозяина и обнюхала носок.

— Подожди, — сказал я ей.

Ладонь Хорвана все еще лежала на моем рукаве. Я осторожно высвободил ткань, сложил ему руки на груди и прикрыл лицо чистым концом полотна. Мы даже толком поговорить не успели. Теперь у меня были его лошадь, ключи и еще адрес в каком-то городе, которого я впервые слышал.

Я сел на пятки. Колени выдержали, спина тоже. Хотелось закрыть глаза и хоть минуту посидеть, но в кустах шевельнулся зверь. Под навесом оставались мертвый человек и напуганная лошадь, о которых надо было позаботиться. До этого Соснового двора еще нужно добраться.

Первым делом я отвел Сметку к стене и подобрал вожжи. Она дала погладить морду, но, когда я потянулся к ремню возле рта, вскинула голову.

— Тихо, тихо. Я только поправлю.

Я ослабил перекрученный ремешок, вытер с него кровь. Сметка шумно выдохнула мне в плечо.

В фургон вела низкая задняя дверца. Я подобрал положение ключа, повернул его в замке и открыл. Внутри лежали мешки, стояли ящик и узкая скамья у стенки. За ящиком, по словам Хорвана, надо было искать планку. Пока я туда не полез, сейчас нужнее оказался сверток парусины рядом с мешками.

Парусину я расстелил под навесом и переложил на нее Хорвана. Куртку из-под его головы забрал, вместо нее подложил свернутый мешок. Руки у меня были сильные, но все равно пришлось помучиться. Сначала подтянул тело к низкому заднему порогу, потом приподнял плечи, втащил до пояса и уже следом — ноги. Приходилось постоянно менять хват, следить, чтобы не ударить его головой о край скамьи. Все время хотелось позвать кого-нибудь помочь.

Уложив Хорвана вдоль скамьи, я завернул края парусины, чтобы не распахнулись на ходу. Рядом поставил сумку с перевязкой. Полотно и моя рубаха пахли кровью.

Возле дороги оставался один зверь. Он сидел между соснами, а потом поднялся, еще раз посмотрел на фонарь и пошел вслед за остальными. Я подождал, подтянул проволочную скобу в фонаре, проверил подачу масла. Закрыл дверцу и еще постоял у входа, прислушиваясь к лесу. Да-а, дела-а. Это что за мир, в котором звери так сильно света боятся?

Выходить за свет было страшновато. Стоило вспомнить, как легко эти твари догоняли телегу, и желание выйти из-под навеса пропадало. Но Сметка устала, стояла с опущенной головой. К ночи в лесу вряд ли станет спокойнее. Я надел свою куртку, поднялся на облучок и положил брус поперек колен.

— Давай, милая. До двора дотянем.

Лошадь тронулась раньше, чем я разобрался с вожжами. Я подобрал их покороче, чуть придержал левую, обходя колесом камень, и только потом сообразил, что раньше так не умел. На рыбалке случалось ездить в телеге, но всегда пассажиром.

Я посмотрел на пальцы, снова на дорогу. Откуда взялось это движение? Может, и другое вспомнится, раз с вожжами получилось? Я не решился проверять на ходу. Сметку приходилось то и дело подбадривать, а за лесом я следил едва ли не чаще, чем за дорогой. Оглядывался на каждом повороте, вслушивался в треск веток, благо звери больше не показывались.

Мост оказался деревянным, с пологими спусками к мелкой речке. Сметка остановилась у воды, и я дал ей немного отдохнуть. Сам смочил ладони, обтер лицо. Между расходившимися кругами проступило отражение: узкий подбородок, темные волосы, разбитая губа. Я провел пальцами по щеке — щетины почти не было. Из воды на меня смотрел мальчишка. Мозг снова попробовал "придумать" какое-нибудь оправдание, но получалось не очень. Я приказал себе не думать об этом, успеется.

Я плеснул еще раз, смыл с пальцев засохшую кровь и вернулся к лошади.

За мостом дорога пошла вверх. Между деревьями показалась крыша, дым над трубой, потом длинный забор. Над воротами висела вывеска с сосновой веткой и надписью: "Сосновый двор". Я прочел ее так же легко, как бумагу Хорвана.

Во дворе женщина в переднике спорила с работником, который тащил к сараю охапку тонких жердей. Увидев фургон, она оборвала разговор и направилась к нам.

— Доброго имени, Хорван!

Она подошла ближе, посмотрела на пустое место рядом со мной, потом на испачканную рубаху.

— Что случилось?

— Звери напали за мостом, — ответил я. — Хорван умер.

Женщина взялась за край борта. Я слез с облучка, обошел фургон и открыл заднюю дверцу. Она приподняла угол парусины, постояла немного, снова закрыла лицо. Она прикрыла свои глаза, выдохнула и вновь открыла взор. Кажется, он ей был дорог.

— Давно?

— Недавно. В каменном укрытии.

Она вытерла слегка подрагивающие руки о передник и позвала работника. Тот бросил жерди у сарая, подошел и заглянул в фургон.

— В дальнюю кладовую отнесем, — сказала ему хозяйка. — На стол. Возьми у меня простыню, постели.

Работник молча отправился в дом, а я спросил женщину:

— Вы Марфа?

— Я. Ты Ярко, его ученик?

Я кивнул, хотя и не сразу ответил.

— Мне бы его похоронить. Я обещал.

— Утром и похороним. За садом кладбище, место есть. Сторожу скажу.

Я расспросил про гроб и расходы. Марфа без суеты перечислила, сколько возьмут за похороны, отдельно назвала плату за лошадь и ночлег.

— Деньги-то есть? — Она заглянула мне в лицо.

— Сейчас посмотрю.

Кроме складного ножа и обломка карандаша, в карманах нашелся небольшой кошель. Еще у укрытия я нащупал его, когда убирал бумаги, но заглянуть не успел. Теперь высыпал на ладонь несколько серебряных монет и горсть медных. Сколько здесь медных дают за серебряную, я не знал, поэтому попросил Марфу отсчитать самой. Она взяла две серебряные и четыре медные, остальные сдвинула обратно.

— За похороны и корм до завтра. Если гроб дешевле выйдет, верну.

Я убрал кошель и предупредил про Сметкин зуб.

— Корм ей размочить надо.

— Помню я про ее зуб, — отозвалась Марфа. — Вон бадья. Теплой воды на кухне возьми, сам и размочишь.

За комнату я не стал платить, сказал, что переночую в фургоне. Хозяйка посмотрела на дверь и пожала плечами. Мы с работником отнесли Хорвана в кладовую. На широком столе уже лежала простыня. Я снял с него дорожную куртку, расправил руки, укрыл до груди. Марфа принесла таз с чистой водой и сказала, что дальше сама управится.

— На рассвете постучу, — добавила она. — Раньше нам все равно не успеть.

У двери я задержался. Седые волосы Хорвана прилипли к виску. Я пригладил их мокрой ладонью и вышел во двор.

Я отвел Сметку под открытый навес. С упряжью пришлось провозиться: часть пряжек сразу расстегнул, возле других крутился, пока не сообразил, что куда продето. Иногда с первой попытки находил нужный ремешок, даже посмотреть не успевал. С остальными такого не получалось. Марфин работник вернулся за жердями и показал, как снять тяжелый хомут, видимо заметил, мои мытарства.

Лошадь опустила голову мне на плечо. Я погладил ее по шее, поставил на место и принес воды. Пока корм размокал, выбирал засохшую грязь из шерсти, протирал ремни. Сметка медленно ела, подолгу перекатывая корм во рту. Иногда роняла обратно в бадью и снова тянулась за ним. Я подвинул бадью, дождался, пока она немного поест.

Возле общего колодца нашлось мыло в тряпице. Я вымыл руки и шею, попробовал отстирать рубаху на груди. Вода в тазу порозовела. Надевать мокрое было неприятно, но другой одежды я не нашел.

У ворот стукнуло дерево о дерево. Работник, который помогал мне с Хорваном, пытался закрыть тяжелую створку. Она протащилась по земле и уперлась углом в соседнюю. Мужик подхватил ее, приподнял и толкнул плечом.

— Погоди, — сказал я. — Руку уберешь, она опять сядет.

— Знаю. С утра так мучаемся.

Я подошел и покачал створку за край. Верхняя петля отходила от столба вместе с гвоздями. Сам столб стоял крепко, только возле крепления дерево раскрошилось. Хоть вдвоем поднимай, через минуту опять просядет.

На крыльцо вышла Марфа с охапкой грязного белья.

— Ярко, ты там надолго не застревай, — позвала она. — Суп скоро сниму.

— Я ворота поправить могу. Инструмент дадите?

Хозяйка поставила корзину на ступеньку и подошла к нам.

— Хорван научил?

— Такие ворота я делал.

— Если до темноты управишься, ужин с меня. И шесть медных за работу, утром рассчитаюсь.

Я еще раз осмотрел петлю, попросил брусок подпереть створку, молоток, клещи и гвозди подлиннее. Марфа передала работнику, тот пошел к сараю. Шесть медных — много это или мало, я пока не понимал. Но заработать ужин - уже хорошо.

Створку подперли снизу, чтобы перестала тянуть петлю. Я вынул расшатанные гвозди, расчистил крепление. Железную полосу удалось немного сместить и закрепить на целом дереве. Старые отверстия забил деревянными пробками, срезанными с сухой жерди.

Работник подавал инструмент и все норовил подхватить створку рукой, хотя она уже стояла на бруске.

— Держится, отпускай, — сказал я. — Лучше с той стороны посмотри, ровно ли идет.

Он отошел, прищурился вдоль края и подсказал, насколько еще поднять нижний угол. Я поправил створку и взялся крепить петлю. Молоток оказался с неудобной гладкой рукоятью, перехватил его пониже, почти у самого конца. Кисть легко справлялась. Гвоздь спокойно уходил в дерево, а у основания большого пальца совсем не болело.

На последнем я чуть поторопился. Пригляделся, куда выйдет острие: еще удар — расколол бы край. Пришлось вынуть гвоздь и забить наискось.

Когда убрали подпорку, створка осталась на месте. Я несколько раз открыл ее до упора и закрыл. Нижний угол свободно проходил над землей, засов попадал в скобу. Работник попробовал следом и довольно хмыкнул. Марфа тоже подошла, взялась за ручку, потянула на себя и от себя.

— Вот и хорошо, — сказала она. — А то нас уже двое тут ходили, ломались, цену набивали.

Я собрал щепки и вытащенные гвозди, острые обломки бросил в пустую жестянку у сарая. Марфа все еще стояла рядом.

— Дам тебе сухую рубаху. Эту на кухне высушим до утра.

— Верну, как свою приведу в порядок.

— Вернешь, — отмахнулась она. — Ты молоток держишь, как отец мой держал. Всю жизнь плотничал.

Я передал инструмент работнику.

— Удобная рукоять много значит. У этого бы с боков немного снять.

Мужик заинтересованно повертел молоток в руке. Я переоделся в Марфину рубаху и пошел ужинать.

Мне отвели место на конце длинного стола, поставили миску густой похлебки, хлеб и кружку. До первой ложки я даже не понимал, насколько голоден. Горячее щипало разбитую губу, пришлось есть осторожно, чтобы не бередить ранку.

У входа кто-то поздоровался:

— Доброго имени, хозяйка!

— И тебе доброго, — отозвалась Марфа с кухни. — Садись, сейчас принесу.

Доброго имени. Второй раз слышу. Я машинально повторил про себя, чтобы запомнить, и снова взялся за ложку.

Марфа принесла мне добавки и задержалась у стола, опираясь на спинку соседней лавки.

— В укрытии фонарь горел? — спросила она.

— Почти погас. Я трубку поправил, снова разгорелся.

— Хорошо, что сумел. Вчера возчики жаловались, смотритель все собирался сходить.

Я отложил ложку.

— А звери к нему совсем не подходят?

— Пока цел и назван как надо. Хорван разве не рассказывал?

— Я понять хочу, как это получается.

Марфа пожала плечами.

— Создателей спроси. Семь лет назад и я бы сказала, что лампой зверя не удержишь. А теперь вона, живешь.

Она забрала пустую миску с соседнего места и ушла на кухню. Я доел, вытер хлебом дно. Про семь лет расспросить бы, да и про создателей тоже. Только голова сейчас плохо соображала, а Марфа то к печи бежала, то к кому-нибудь из постояльцев. Отложил до утра.

На крыльце я задержался. За спиной звенела посуда, кто-то смеялся, просил еще хлеба. По привычке сунул руку в карман за телефоном и нащупал обломок карандаша. О, цивилизация, однако. Карандаши тут есть. Я поймал себя на мысли, что вечером должен был позвонить сын. Он обычно спрашивал, куда я ходил, что ел, нужно ли привезти продукты. Я отвечал, что все есть, а он все равно приезжал с пакетом. Внучка присылала фотографии из общежития. В последний раз показывала полку, которую они с подругой повесили. Я еще собирался объяснить, что такие дюбели в рыхлой стене долго не продержатся.

Теперь им позвонят с завода. Я сел на ступеньке, сжимая карандаш в кармане. Начальник участка знает сына, номер найдет. Только бы тот парень, которого вытащили, тоже с ним поговорил, рассказал, как все было. Сын наверняка станет спрашивать, зачем меня туда вообще позвали.

На крыльцо вышла Марфа, и я поднялся, уступая дорогу.

— Чего сидишь? Ложись, — сказала она. — Утром рано вставать. Я тебе постелю, недорого возьму.

— Спасибо большое, я в фургоне как-нибудь.

Женщина фыркнула, пожала плечами и ушла.

Я еще раз проверил Сметку, долил воды. Она потыкалась носом в бадью, поискала остатки корма и принялась жевать размоченное сено. На меня не оглядывалась. Фургон стоял в углу двора. Я забрался внутрь, запер наружную дверь и сел на скамью, где недавно лежал Хорван.

Снаружи кто-то прошел к конюшне, звякнул ведром. Сквозь щель возле двери тянуло дымом из кухни. Я наклонился и выглянул: виднелись край Марфиного крыльца, лампа под козырьком и работник с двумя пустыми ведрами.

Я достал футляр, вынул ключ, а бумаги разложил на коленях. На верхнем листе снова прочел имя Ярко. Под ним оказались дорожные бумаги Хорвана, лист с адресом Матвея и несколько расписок.

Ключ был длинный, с потертым круглым ушком. Наружный замок им я уже открыл, теперь надо разобраться с тем, который спрятан за ящиком.

Убрав бумаги, я потянул ящик на себя. Тяжелый, зараза. Внутри перекатилось что-то металлическое. Пришлось сдвинуть его вбок, потом развернуть. За ним нашлась узкая вертикальная планка, почти незаметная на стенке. Внизу пальцы нащупали углубление. Я нажал, потянул вверх, и под планкой открылась замочная скважина. Кажется, это тело уже не раз такое делало, мышечная память сказывалась.

Ключ вошел свободно, но поворачивать пришлось двумя руками. За стенкой щелкнуло, по краю появилась щель. Я потянул на себя, и скрытая дверь открылась.

За стенкой оказалась просторная передняя. Из нее в глубину уходил коридор, а через открытую дверь справа виднелись стол и край печи. На стене висела верхняя одежда. Под ней стояла скамья, у ножки — сапожная щетка.

Я подался вперед, стукнулся затылком о косяк и выругался. Потер голову, снова заглянул внутрь. Передняя никуда не делась. Над ней был потолок, достаточно высокий, чтобы я стоял в полный рост. Коридор заканчивался дверью, до которой было шагов восемь.

Я оглянулся на наружную дверь фургона. Между ней и ящиком едва хватало места вытянуть ноги. От переднего колеса до задней стенки всей телеги было шага четыре, я возле нее сегодня уже находился. А тут восемь до одной только двери, еще и комнаты по сторонам.

Некоторое время я просто стоял, придерживая открытую створку. Во чудеса-а-а...

Потом я вынул ключ и спрятал его в карман. Потрогал петли. Железные, теплые. С внутренней стороны нашлись ручка и деревянный засов. Хорошо хоть понятно, за что браться, если понадобится выйти.

Порог был невысокий, вытертый посередине. Я перешагнул через него и остановился. Под ногами лежал узкий половик. Пахло остывшей печью и чуть-чуть стружкой — как в доме человека, который работает тут же, где живет. Приятный такой запах.

Через открытый проем за спиной были видны скамья, мешки и сдвинутый ящик. Как-то все аскетично выглядело. Я прошел обратно, потрогал крышку ящика, потом снова вошел в переднюю. Закрыл за собой дверь, опустил засов, поднял. Створка открылась легко, ключ изнутри был не нужен.

Проверив еще раз, я оставил дверь открытой и подошел к правой комнате.

Это была кухня. У стены стояла печь, напротив — стол на четверых. На спинке стула висело полотенце, у мойки лежала перевернутая кружка. Все обычное, обжитое. Я провел ладонью по столу, у края была зарубка, виднелась мелкая светлая пыль.

Свет падал из широкого окна.

Я приблизился к нему и замер. За стеклом было Марфино крыльцо. Та же лампа под козырьком, та же ступенька, на которой я недавно сидел. Работник прошел мимо с двумя ведрами, поставил их у конюшни и выпрямился, придерживая поясницу.

Я подошел к самому стеклу. Отсюда двор был виден так, будто я смотрел из нормального большого окна. Только снаружи на этом месте никакого большого окна не было. Я ведь обходил фургон, когда снимал упряжь.

Вернулся в тесный отсек у наружной двери и приник к щели. Работник стоял там же, у ведер. До крыльца — то же расстояние. У лампы был виден тот же сколотый угол козырька.

На кухне все повторилось: двор, крыльцо, человек у конюшни. Я подождал, пока он нагнется за ведром, и еще раз сбегал к щели. Теперь мужик нес его к колодцу.

Похоже, в кухонное окно я смотрел туда же, куда через щель фургона. Только из кухни можно было разглядеть весь двор, стоя прямо, без необходимости прижиматься щекой к стенке.

Я вернулся к столу и оперся на него обеими руками. После сегодняшнего мне полагалось уже привыкнуть к невозможному. Однако от надписи перед глазами еще можно было отмахнуться: ударился, померещилось, отлежусь — разберусь. Здесь был стол. За ним спокойно уселись бы четверо, и еще осталось бы место пройти к печи.

Я отодвинул стул, сел, потом снова поднялся. Все боялся нащупать коленом наружную стенку фургона. До нее, по моим прикидкам, я уже давно должен был дойти.

У мойки торчала рукоять небольшого ручного насоса. Я взялся за нее, несколько раз качнул. Внутри забулькало, из изогнутой трубки сперва плюнуло воздухом, потом побежала вода.

Я подставил ладони, умылся, ополоснул рот. Холодная, до ломоты в зубах, с легким привкусом железа. Вода уходила через отверстие в мойке. Я стоял с мокрым лицом и чуть не смеялся. Здесь еще и вода была. Можно встать утром, умыться, поставить чайник. К колодцу через чужой двор идти не надо.

Лицо я вытер рукавом Марфиной рубахи и огляделся еще раз. На столе оставил кожаный футляр, но ключ держал при себе. Больше всего сейчас хотелось проверить остальные комнаты.

Из кухни я вышел в коридор. Слева была еще одна дверь, притворенная. Потянул за ручку и сразу узнал запах: масло, железо, стружка, аж ностальгия пробрала.

В мастерской стояли два верстака. Ближний, столярный, был весь в следах резца, у края темнели круглые пятна от горячего. Я положил ладони на крышку. Высота подходящая, строгать будет удобно.

Вдоль стены висели пилы, ниже лежали рубанки, от маленького, который помещался в ладони, до длинного и тяжелого. Для стамесок сделали подставку с прорезями. В ряду пустовали два места. Надо бы потом поискать, куда их дели.

Слесарный верстак стоял под вторым окном. Отсюда я видел сарай Соснового двора и край навеса, под которым оставил Сметку. Она повернула голову, за стеклом шевельнулось ее ухо. Я невольно подошел ближе, проверил, дотягивается ли она до воды. Дотягивалась.

Слева от верстака стояли подписанные от руки ящики с крепежом. В ближайшем оказались гвозди, перебранные по длине, кривые лежали отдельно. В следующем хранились шайбы, еще в одном — мелкие латунные детали, назначение которых я не смог с ходу определить.

Я задвинул ящик и взялся за рукоять тисков. Пошла туго. Повернув ее на четверть оборота, вернул обратно, сегодня разбирать уже не буду, и так за день хватило.

У дальней стены были сложены заготовки. Длинные — отдельно, короткие обрезки — по ящикам. Даже совсем небольшие куски сохранили. Я поднял один, покрутил в пальцах, положил обратно. Хорошее дерево, для рукояти или пробки вполне сгодится.

На соседней стойке висели клещи и молотки. Один я снял, взвесил в руке. Рукоять потемнела от работы, была гладкой, с утолщением под ладонь. Вот таким хоть весь день работай, пальцы не сведет.

Вернув молоток, я заметил пустое место посреди мастерской. В полу были оставлены четыре отверстия для креплений, сбоку лежала свернутая промасленная ткань. Под станок приготовлено. Какой именно, я не мог определить.

Я присел, осмотрел крепления, потом обошел пустое место. От стены далеко, подступиться можно с любой стороны. Света из окна хватало, длинную заготовку тоже было где развернуть. Я встал туда, где работал бы за станком, вытянул руки. Локтями ни за что не цепляюсь, до тисков четыре шага.

На заводе мне не раз приходилось расставлять оборудование. В тесноте выгадывал проходы, двигал шкафы, потом ругался, когда туда опять совали ящик с браком. Дома под инструмент был шкафчик на балконе. Чтобы зажать что-нибудь в маленьких тисках, сперва приходилось снимать с окна цветочный горшок и отодвигать сушилку.

Здесь хватило бы места на два станка. Заготовки можно держать сухими, инструмент — под рукой. И вечером ничего убирать не надо: оставишь работу на верстаке, утром продолжишь. Кухня рядом, спать, должно быть, тоже есть где.

Я посмотрел на ладони. После фонаря на подушечках пальцев надулись небольшие волдыри, костяшки были ободраны, под ногтями темнело масло. Сжал кулаки, разжал. Уже прикидывал, куда поставлю точило, как разложу инструмент, что надо смазать первым делом. Потянулся к тискам, которые недавно оставил в покое, и тут вспомнил Хорвана.

У выхода висел его фартук с прожженным карманом. Под ним на табурете стояла чашка с засохшим темным ободком. Я переставил ее на полку, подальше от края.

Остальные комнаты решил пока оставить. Сначала надо кое-что проверить снаружи.

Через переднюю я вернулся в тесный отсек фургона, закрыл скрытую дверь, опустил планку над замком. Подвинул ящик на прежнее место и только потом открыл наружную дверцу. За спиной была обычная обшивка, даже щель, за которую я тянул, отыскалась не сразу.

На Сосновом дворе потемнело. Над крыльцом горела лампа, у конюшни работник опрокидывал пустые ведра. Я спустился с подножки и обошел фургон, считая шаги.

Ни широкого кухонного окна, ни окна мастерской снаружи не было. В стенках нашлись только узкие просветы. Через один я раньше смотрел на крыльцо. Если не приглядываться, их легко было принять за обычные щели старого фургона.

Я заглянул под днище. Колеса, оси, между креплениями застряла хвоя. До земли — меньше моего локтя. Помещение под фургоном тоже никак не могло уместиться.

Медная мерная лента расправилась с тихим скрежетом. Я еще не разобрался с единицами, поэтому приложил ее к боковой стенке и отметил длину ногтем. Потом измерил ширину. Внутри я только от кухонного стола до верстака прошел больше.

— Потекло, что ли? — окликнул работник от конюшни.

Я поднял голову.

— Да вот, смотрю после дороги. Сильно трясло.

Он что-то согласно пробурчал и вернулся к ведрам. Я убрал ленту, но все-таки прошел вдоль второго борта. Старые заплаты, железная полоса на углу, засохшая дорожная грязь. Провел пальцами по стенке напротив того места, где должна была стоять печь.

Холодная.

Я вспомнил, с какой силой Хорван держал меня за руку, когда требовал никого не впускать. До сих пор думал, что он спрятал в фургоне что-то ценное. Теперь я еще раз оглянулся на работника и поспешил внутрь.

Наружную дверь запер, прислушался. Мужик уже ушел к дому. Я сдвинул ящик, поднял планку. На этот раз ключ легче провернулся.

В передней все осталось как было. Из кухни падал слабый вечерний свет, в коридоре темнели закрытые двери. Я вошел и на этот раз притворил за собой.

У стены стояли две пары домашней обуви. Большие кожаные туфли, растянутые у косточки, со штопкой на правом носке, аккуратно задвинули под скамью. Маленькие бросили как попало, одна лежала поперек прохода, задник примят. Раньше я даже не обратил на них внимания.

Я поднял маленькую туфлю, посмотрел на подошву. Стерта с наружного края, точно так же, как у сапога на моей ноге. Поставил рядом со второй, выпрямил задник.

Хорвановы оставил под скамьей.

Потом сел и стянул сапоги. Подошвы облепило грязью, я уже успел наследить и в кухне, и в мастерской. Надо будет вытереть. Потер пятку, пошевелил пальцами. Ни распухших суставов, ни следов от тугих носков. Маленькие туфли пришлись впору.

Я встал, прошел на кухню и остановился у окна. На Марфином крыльце погасла лампа. Работника во дворе больше не было, только у конюшни стояли два перевернутых ведра.

Снаружи мой фургон оставался тесной старой повозкой. Здесь до печи надо было пройти мимо стола, за стеной ждала мастерская, а в передней сохли мои грязные сапоги.

Я потянулся к кружке у мойки. Хотелось напиться и завалиться спать. Утром надо похоронить Хорвана, забрать у Марфы заработанное, накормить Сметку. Потом вернусь сюда.

Я еще раз посмотрел в окно и убрал ключ в карман.

Все же мозг выдал вердикт - это другой мир, странный.

Глава 2

На следующий день Марфа постучала, когда я сидел на скамье возле наружной двери и натягивал сапоги. Ночью долго не мог заснуть: вставал проверить замки, прислушивался к звукам за окном. Под утро все-таки провалился, а проснулся с затекшей рукой под щекой и несколько секунд не понимал, почему лежу на узкой кровати возле чужого шкафа. Потом вспомнил Хорвана.

— Вставай, Ярко, — позвала хозяйка. — Столяр пришел.

— Сейчас выйду.

Ключ я убрал во внутренний карман куртки, рядом с футляром. Скрытая дверь была закрыта, ящик стоял на прежнем месте. Прежде чем отодвинуть наружный засов, я провел ладонью по планке над замком. Все ровно, придраться не к чему.

Во дворе пахло сыростью и теплой золой. Марфа стояла у подножки, за ней — широкоплечий мужчина с темной щетиной. Левую руку он держал у пояса, правой потирал переносицу.

— Радим, — представила его хозяйка. — Гроб привез.

— Доброго имени, — сказал столяр.

— И тебе доброго, — ответил я, вспомнив вчерашнее приветствие.

За завтраком я попросил отвезти Хорвана к укрытию, где он умер. Марфа сперва удивилась: место за садом уже присмотрели. Потом сказала, что за укрытием есть старый погост, там хоронят дорожных людей. Радим знал, к кому обратиться, и взялся договориться.

— Там сухо, — пояснил он. — Сосны, песок. От дороги в стороне.

Я кивнул. Ни родных Хорвана, ни его родины я не знал. Даже сколько ему лет было, мог лишь гадать. Но оставить его у тракта, возле которого он работал и ездил, казалось правильным.

В кладовой стоял простой гроб. Марфа вымыла покойного, причесала, надела чистую рубаху. Дорожная куртка лежала рядом, свернутая рукавами внутрь. Я постоял у стола, поправил ворот. Вчера рубаха на нем промокла от крови, сегодня у горла белела чистая ткань.

— Вещи забери, — тихо сказала Марфа. — Пояс пока оставь. На прощание понадобится.

На краю стола лежал пояс с пустыми петлями. Я накрыл его курткой и вернулся к гробу. Мы с Радимом взялись за Хорвана; столяр поднимал правой рукой, левую только подставил под край. Два пальца на ней оставались согнутыми, даже когда он пробовал распрямить ладонь.

— Давай с этой стороны я возьму, — предложил я.

Радим кивнул, и мы поменялись местами. Переложили Хорвана, поправили ткань под головой. Я хотел помочь с крышкой, но Марфа остановила:

— На погосте закроем. Пусть простятся, кто придет.

Перед отъездом во двор вошла женщина в дорожной куртке, с кожаной сумкой через плечо. Шла быстро, однако возле повозки остановилась. Посмотрела на гроб и перевела взгляд на Марфу.

— Правда, значит?

Хозяйка кивнула. Женщина сняла перчатку, провела пальцами по краю гроба, немного постояла и повернулась ко мне.

— Ты Ярко?

— Я.

— Веста. У Хорвана мой заказ остался, замок от обозного ларя. Он тебе ничего про него не говорил?

— Не успел. Поищу, когда вернемся.

— С этим подождем. Бумаги он передал?

Какая у них тут бюрократия, однако же. Я достал футляр и вынул верхний лист. Веста прочла, проверила печати и вернула.

— Потом сходим к смотрителю. Пусть запишет, что имущество тебе оставлено. Подпись Хорвана я знаю, подтвержу.

Я поблагодарил и убрал бумагу. Веста спросила у Марфы, где оставить верховую лошадь, отвела ее под навес и вернулась к нам.

Укрытие утром выглядело теснее, чем вчера. Под крышей темнела земля, примятая колесами, у стены остался бурый след. Фонарь горел ровно. Я поднял голову, проверил взглядом трубку и взялся за край гроба.

Могилу приготовили за укрытием, на небольшом возвышении. Между соснами виднелась дорога, оттуда доносился скрип проезжавших телег. На старых могилах стояли потемневшие столбики, кое-где надписи уже стерлись. На нескольких новых к столбикам крепились небольшие глиняные плитки.

Гроб поставили возле могилы. Марфа поправила на Хорване рубаху, расправила край полотна и отошла. Веста остановилась рядом с ней. Я стоял у изголовья и ждал, что скажут дальше: здешних обычаев не знал, испортить что-нибудь сейчас совсем не хотелось.

Радим достал из сумки плитку с вырезанным именем Хорвана. Вокруг букв шел узкий желобок, по краю виднелись следы инструмента. Столяр обтер глину ладонью и положил плитку возле рук покойного.

— Имя оставим, — сказал он. — Помяните, кто что помнит.

Марфа сделала полшага. В руках у нее был пояс Хорвана; она расправила его и положила поперек гроба.

— В позапрошлую зиму у нас дверцу печную выворотило, — начала она. — В доме холод, постояльцы ругаются. Он до ночи возился, пока не приладил. Утром уехал, я даже накормить толком не успела.

Она поправила пряжку, хотя пояс и так лежал ровно, и отошла к Весте. Радим посмотрел на меня. Я машинально коснулся кармана, где хранилась мерная лента.

— Достань, — негромко подсказал он. — Если отдал тебе, положи рядом.

Я развернул ленту и уложил на пояс. Медь потускнела, на сгибе блестела узкая полоска. Вчера эти насечки разглядывал Хорван, когда проверял, ту ли вещь я достал. Теперь он лежал передо мной, и рассказать о нем почти ничего я не мог.

— Сметке велел корм размочить, — сказал я. — У нее зуб болит. Сам уже говорить едва мог, а про лошадь объяснил.

Я замолчал, глядя на его руки. Большой ноготь был с трещиной, у основания указательного пальца темнела старая мозоль. Когда он держал меня за рукав, хватка была крепкая.

— Она поела, — добавил я. — И сегодня накормлю. Поручение ваше выполню, до Матвея доберусь.

Радим подождал, не заговорит ли кто-нибудь еще. Веста наклонилась, поправила край полотна возле плеча Хорвана. Потом столяр взял пояс с лентой и протянул мне.

— Это забирай. Его именованные вещи тоже сбереги. Имена при передаче оставляют прежние. Не знал, что ль?

Я принял пояс. Лента чуть развернулась, пришлось придержать ее пальцем. Радим накрыл лицо Хорвана, и мы установили крышку. Столяр работал правой рукой; я подавал крепеж и придерживал край.

Плитку с именем он положил сверху. Провел большим пальцем по желобку, проверил каждую букву. Возле последней задержался, подправил ее острием ножа, смахнул крошку и прижал ладонь к глине.

— Нарекаю: «Имя Хорвана».

Я смотрел на его руку. Радим помолчал, медленно выдохнул и убрал ладонь. В углублениях на миг проступил бледный свет. Он погас, но буквы стали отчетливее: темные, одинаковые на всей глубине, будто их заполнили другим материалом.

Столяр провел по имени большим пальцем. На коже осталась глиняная пыль, надпись не смазалась.

— Так сохранится, — сказал он. — Теперь можно.

Марфа коснулась плитки двумя пальцами и произнесла имя мастера. Веста сделала так же. Я положил ладонь на шероховатую глину; возле букв еще чувствовалось тепло.

— Хорван, — сказал я.

Радим убрал знак в сторону, и двое мужчин, которые готовили могилу, помогли нам опустить гроб. Когда вытащили веревки, Марфа первой взяла с земли горсть песка. Веста встала рядом с ней. Я подождал, пока они отойдут, и поднял лопату.

Радим работал возле меня. Левой рукой только придерживал черенок, правой поднимал землю. Я предложил сменить его, но он мотнул головой. Вскоре у обоих под рубахами стало мокро, а на черенках остались темные следы ладоней.

Холмик мы разровняли. Столбик Радим вкопал у изголовья, затем прикрепил к нему плитку. Я придерживал ее, пока он затягивал крепления. По темной глине прошла тень сосновой ветки, но имя по-прежнему читалось ясно.

Я убрал с могилы вывороченный корень и отступил. Марфа дождалась, пока мы соберем инструмент.

— Поехали, Ярко. Сделали все.

У укрытия я остановился возле фонаря. На стекле остались следы моих пальцев. Взял тряпку из сумки, стер копоть с дверцы; вчера на это времени не было. Веста подождала на дороге, потом подошла.

— Ты его поправил?

— Масло перестало идти. Крепление разогнулось.

Она посмотрела на ровное пламя и на мой большой палец с пузырем от ожога.

— Хорошо, что успел.

Я закрыл дверцу, вернулся к повозке и взял вожжи. Сметка шла медленно, время от времени косилась на обочину. Стоило расслабить руки, нужное движение получалось само. Но полностью полагаться на это я пока не решался.

После похорон Веста поехала с нами к смотрителю. Его контора помещалась возле торговых рядов, в низком здании с двумя окнами. У входа толпились возчики. Один держал сломанный штырь и всем показывал, как его телега провалилась в мостовую. Мы дождались, пока он договорит и выйдет.

За столом сидел седой человек с чернильными пятнами на пальцах. Прочел бумагу Хорвана, спросил, где и когда тот умер. Я рассказал. Марфа подтвердила, что видела тело, Веста назвала мастера и заказ, который ему оставляла. Смотритель переписал имя Ярко в толстую книгу.

— Фургон, лошадь, упряжь и имущество мастера, — проговорил он, сверяясь с листом. — Споров о наследстве нет?

Никто не возразил. Он поставил печать и вернул бумагу, велев сохранить. Я убрал ее в футляр. По крайней мере, теперь было что предъявить, если кто-нибудь решит спросить, откуда у меня Сметка и фургон.

На крыльце Веста еще раз напомнила про заказ:

— Замок небольшой, железный, возле скважины косая зарубка. Если найдешь, заверни отдельно. К вечеру я снова буду у Марфы.

— Он вам денег должен?

— Заказ оплачен. Хорван редко брал вперед, но там деталь покупать надо было. Квиток у меня есть.

Она показала край сложенного листка в сумке.

— Найду — принесу, — пообещал я. — Если не закончил, скажу.

Веста уже спустилась на ступеньку, когда обернулась:

— На ряд сегодня поедешь?

— Купить кое-что надо.

— Сметку у мясных лавок не ставь. Там шкуры выгружают, она их не любит. Хорван обычно возле весов останавливался.

Я поблагодарил за подсказку. Веста пошла к рядам, а мы с Марфой вернулись на двор.

Хозяйка отсчитала мне шесть медных за ворота. Положила на стол отдельно от сдачи за похороны, и я убрал монеты в кошель. Теперь там было две серебряные и немного меди. На сколько этого хватит, еще надо выяснить. Инструмент покупать, похоже, не придется, но за корм, еду и ночлег платить все равно надо.

Сметку я напоил, размочил ей корм и оставил отдыхать под навесом. Сам забрался в фургон, закрыл наружную дверь и прошел в дом. Пояс Хорвана повесил возле его фартука, ленту убрал в футляр.

Стоп. Что? Это как так? Снаружи тут должно было быть не больше трех квадратных метров! А изнутри тут все сто. Я осторожно выглянул из фургона. Все верн, снаружи - фургон, а изнутри целый дом. Потрясающе просто!

Я разложил бумаги на кухне, стараясь не думать, что сейчас нахожусь в каком-то чудном пространственном кармане. Мало ли, вдруг тут это сплошь и рядом, а память Ярко - мне ничего не говорила по этому поводу. Я пригляделся к бумагам. Одни записи касались платы, другие — вещей, принятых в починку. Почерк у Хорвана был размашистый, неровный, кое-где чернила расплылись. Среди листов нашлась тонкая тетрадь с надписью «Ярко».

Я открыл ее. Ровные строчки, поля, аккуратно проставленные размеры. На одной странице нарисована дверная петля, на другой — зажим. Возле рисунков стояли пометки: что переделать, где туго идет, какой зазор оставить. Один размер парень перечеркнул трижды, ниже вывел новый, обвел и написал: «Теперь сходится».

Я провел пальцем по исправлению. Парень разбирался в работе: проверял, переделывал и записывал, на чем ошибся. Такие тетради я и сам вел. У меня только почерк хуже, особенно в последние годы.

Записи Ярко сложил на сухую полку, туда же положил отдельные листки с набросками. Разберу, когда будет время. Он явно успел проверить многое из того, что мне пока пришлось бы начинать с нуля.

В мастерской нашелся и Вестин замок — в свертке, перехваченном бечевкой, с квитком поверх. Ключ поворачивался легко, язычок выходил до конца. Я проверил несколько раз, завернул замок и вынес в передний отсек фургона. Отдавать заказ надо было снаружи.

Хорошего инструмента у Хорвана оказалось много. Часть висела на своих местах, часть лежала в открытых ящиках возле пустого участка пола. На верстаке стояли снятые тиски, рядом хранились крепления и детали в промасленной ткани. Здесь что-то собирали или готовили к переделке. Разбирать чужие узлы наскоком я не стал и вернулся на кухню.

С печью было понятнее. Нижняя дверца закрывалась криво, а задвижка шла так туго, что я сперва принял ее за неподвижную часть. Очаг был вычищен, рядом стоял небольшой запас угля. Сначала поправить дверцу, потом можно разжигать.

Я принес инструмент и присел перед печью. Из петли вылез палец, дверцу перекосило, край терся о рамку. Вернул палец на место, закрепил, проверил ход. С задвижкой повозился дольше: в паз набилась сажа.

Когда огонь разгорелся, дым пошел в трубу. Я все равно вышел наружу, обошел фургон и посмотрел вверх. Из небольшого колпачка над крышей тянулась тонкая струйка. Вернувшись, поставил воду и заодно сварил немного каши из найденной в кухне крупы.

Минут через двадцать смог вымыться как следует. Развел горячую воду холодной, оттер шею, руки, засохшую кровь возле ногтей. Обожженные пальцы щипало, но это было терпимо. Печь грела спину, чистая рубаха лежала на стуле.

Я вылил грязную воду и сел возле стола. Ночью упал на кровать почти не раздеваясь, а сегодня уже мог помыться, просушить одежду, приготовить еду. На вечер оставалось найти чистое белье. Здесь я хотя бы высплюсь, прежде чем снова разбираться с чужими бумагами и здешними порядками.

И все же это что-то нечто - внешне - фургон, а внутри - целый дом.

К торговым рядам я поехал после полудня. Замок Весты лежал в переднем отсеке рядом с пустым мешком для покупок. Котелок оставил под крышкой, огонь в печи убавил. Проверил дверь и только тогда взял вожжи.

Сметка дошла до площади охотнее, чем возвращалась с похорон. Возле весов нашлось свободное место. Я поставил фургон так, чтобы потом выехать без разворота, и закрепил повод.

Торговали здесь всем понемногу. У одного прилавка висели ремни, возле другого лежали горки старых петель, скоб и всякого железного хлама. Дальше пахло хлебом и соленой рыбой. Люди с корзинами протискивались между лавками, ругались из-за места, перекликались через проход.

Я купил крупы, лука, хлеба и немного дешевых овощей для похлебки. Возле лавки с тканью задержался, прикидывая, сколько останется денег. Чистого полотна дома было мало, а вчера почти все ушло на перевязку.

Торговка отмеряла мне кусок, когда за спиной закричали:

— Деньги куда дела?!

У соседнего ряда плотный мужчина в кожаном переднике держал девочку за ворот. Она стояла на носках и обеими руками цеплялась за его запястье. Из-под короткой куртки торчала выцветшая рубаха, на одной ноге обмотка сползла почти до пятки.

— Отпусти! — выдавила девочка. — Больно!

Он встряхнул ее так, что клацнули зубы. Я оставил ткань на прилавке и подошел.

— На землю поставь.

Мужчина обернулся, продолжая держать ребенка.

— Иди своей дорогой.

Лет девочке было около десяти. Она пыталась повернуть голову, ослабить ворот, но мужик с каждым ее движением стискивал ткань еще крепче. Я взял его за запястье.

— Поставь, говорю. Задушишь.

Он дернул руку, ворот выскользнул из пальцев. Девочка отшатнулась, закашлялась и юркнула за фургон. Возле заднего колеса мелькнула ее пятка. Мужчина шагнул следом, и мне пришлось загородить ему проход.

— В чем дело-то?

— Мое дело. Девка у меня работает.

От него пахло потом и кислым пивом. На переднике висели небольшие весы, из кармана торчал обломок медной трубки.

— Работает — разговаривай. За горло зачем хватать?

— Деньги за мешок унесла.

— Что за мешок?

— Который продала! — Он ткнул пальцем мне в грудь. — Ты кто такой вообще?

Я отвел его руку.

— Сколько она тебе должна?

Мужчина прищурился и заговорил уже охотнее:

— За корм, за крышу. С зимы кормлю. Отработает — пусть идет.

— Врет он! — донеслось из-за колеса. — Я у него не ночую.

Девочка сидела на корточках под фургоном, возле оси, и терла шею. На коже проступала красная полоса. Я велел ей вылезти, но она только плотнее прижалась к колесу.

Мужчина попробовал обойти меня слева. Я переступил, снова закрывая проход.

— Зовут тебя как?

— Грач. Здесь всякий знает.

— Родня она тебе, Грач? Кто тебе ее отдал?

Он раздраженно повел плечом.

— Беспризорная. Я подобрал, я кормлю. Сам-то как думаешь, задаром?

— Бумага есть, что она у тебя работает?

— Для нее бумага нужна? Ты еще печать спроси!

Я и спросил бы, только он уже наклонился, пытаясь разглядеть девочку за моей спиной.

— Вылезай, паршивка! Хуже будет!

Она вздрогнула и закрыла шею ладонью. Я повернулся к Грачу.

— Отойди. Принесешь бумаги, тогда и поговорим, что она продала и кому.

Он оглядел меня с головы до ног. Ростом мы были почти одинаковые, только он заметно шире. Перед ним стоял худой мальчишка с разбитой губой и указывал, как себя вести.

— Ты мне приказывать будешь?

Грач схватил меня за куртку и толкнул. Сметка шарахнулась, звякнула упряжь. Я придержал повод, коротко прикрикнул на лошадь, а второй рукой снял Грачеву ладонь с воротника.

— Руки убери. Лошадь пугаешь.

Он замахнулся. Я выпустил повод и шагнул вбок; кулак прошел возле щеки, самого Грача понесло вперед. Поймал его за запястье, прижал предплечье к борту. Другой ладонью надавил между плечами, не давая выпрямиться.

На заводе приходилось разнимать пьяных. В последние годы я старался обходиться словами, но движение вспомнилось легко. Главное — самому под удар не подставиться. Я встал сбоку, уперся ногой и удержал его у фургона.

Грач зашипел, уперся свободной рукой в борт и попробовал лягнуть меня. Я отставил ногу. Обожженные пальцы саднило, зато кисть держала крепко.

— Стой спокойно, — сказал я. — Руку сломаешь.

— Отпусти, щенок!

— Перестань дергаться — отпущу.

К нам уже подходили люди. Торговка тканью взяла Сметку за повод и придержала возле оглобли.

— Сам полез, — сказала она кому-то за моей спиной. — Сначала девчонку душил, теперь на парня кинулся.

Из ряда с железом вышел здоровый мужчина в засаленной безрукавке.

— Грач, хватит. Ты мне покупателей распугал.

— Он мою работницу…

— Видел я. На шею ей погляди.

Я немного ослабил нажим. Грач попробовал подняться, но запястья я не отпустил, и он снова замер. Под ладонью у него быстро ходила спина.

— Сейчас отпущу, — сказал я. — За девочкой не лезешь.

Он промолчал. Торговец подошел вплотную, взял его за свободное плечо.

— Услышал? Отойди. Бумаги есть — со смотрителем придешь. Здесь хватать никого не надо.

Я разжал пальцы и отступил к колесу. Грач выпрямился, несколько раз согнул руку. По взгляду было понятно, что ударить ему еще хочется, но мужчина в безрукавке оставался рядом, а вокруг стояли еще человек пять.

— Ты думаешь, на этом все? — спросил Грач.

— Отойди от фургона.

Он сплюнул возле колеса.

— Приду. И с людьми приду.

Грач протиснулся между зеваками и исчез за навесом. Несколько человек пошли следом, обсуждая случившееся. Торговец еще постоял возле нас, потом вернулся к своему железу.

Я забрал у женщины повод и поблагодарил.

— Ты девку-то вытащи, — сказала она. — Кобыла дернется, задавит ненароком. Пальцы у тебя целы?

Я пошевелил ими. На большом лопнул пузырь, выступила прозрачная влага.

— Целы.

Торговка покачала головой и ушла к прилавку. Я закрепил повод и присел возле колеса.

— Вылезай. Он ушел.

Девочка смотрела на меня из-под спутанных волос. Серые глаза были мокрыми, сердитыми. Она вытерла нос рукавом, но с места не сдвинулась. Я отступил, освобождая ей проход.

— Под колесом опасно. Встань с той стороны, за мной.

После небольшой паузы она вылезла, держась за обод и поглядывая туда, куда ушел Грач. На ногах оказалась совсем маленькая. Ворот куртки растянут, одна пуговица висела на нитке. Я достал купленный хлеб, отломил кусок и протянул ей.

— Будешь?

Она посмотрела на мою руку, потом взяла хлеб обеими ладонями.

За полотном я вернулся один. Девочка осталась возле фургона и следила за мной, пока я расплачивался. Когда подошел обратно, половины хлеба уже не было. Остаток она держала у груди.

— Как тебя зовут?

— Ника.

— Я Ярко.

Перед чужим именем я запнулся. Здесь так меня звали все; объяснять сейчас ребенку, кто я на самом деле, было бы некстати. Ника кивнула и снова посмотрела в проход между лавками.

— Что за мешок ты продала? — спросил я.

Она насторожилась.

— Мой. Железо возле ручья собрала. Проволока еще была.

Ника полезла за пазуху, вытащила две медные монеты и показала на ладони.

— Вот все.

— Убери, — сказал я.

Она подняла глаза.

— За хлеб?

— Хлеб я тебе дал. Деньги прячь.

Ника быстро сжала кулак и сунула его под куртку. Красная полоса на шее стала заметнее, под ухом проступал след пальца. Я спросил, больно ли глотать. Девочка пожала плечом:

— Немножко.

Я налил воды из фляги в крышку. Ника пила осторожно, маленькими глотками. Вторую порцию попросила сама. Пока она допивала, я спросил про долг Грачу.

— Он всем пишет, что должны, — сказала она после паузы. — За еду. Если мешок порвала, тоже. Или мало принесла.

— Ты у него живешь?

Ника резко мотнула головой.

— Там мальчишки. Я ушла.

— А ночуешь где?

Она покрутила крышку в пальцах.

— Где получится.

Больше расспрашивать о деньгах я не стал. Грач вернется, какой-нибудь лист с цифрами наверняка принесет. Сейчас надо было понять, есть ли кто-то, кому можно отвести девочку.

— Мать, отец есть?

Ника спрятала хлеб в карман.

— Нету.

Я забрал пустую крышку, закрутил флягу и занялся поводом. Стоять над ней с расспросами больше не хотелось. Можно было бы поговорить с Марфой: накормит, может, найдет место на кухне или в кладовой. Но Ника словно угадала.

— Ты меня на двор не веди, — попросила она.

— Почему?

— Он там найдет. У всех спрашивает. Скажет, что украла, и отдадут.

Говорила она, глядя на Сметкины ноги. Я уточнил, имеет ли она в виду и Марфин двор. Ника кивнула.

Вчера Марфа взялась хоронить чужого человека, принесла таз, чистое белье. Сегодня помогла мне со смотрителем. Я не думал, что она отдаст ребенка Грачу просто по первому слову. Но меня хозяйка знала со вчерашнего вечера, а его, возможно, много лет. Захочет разобраться, позовет к себе обоих. При нем Ника и слова не скажет.

— Меня по ночам ищут, — добавила девочка. — Я на сеновал больше не лезу.

За спиной послышались шаги. Веста остановилась возле фургона, посмотрела на Нику, на мой разодранный ворот.

— Что случилось?

— Грач за ней пришел, — ответил я. — За ворот таскал. Потом на меня полез.

Веста присела перед девочкой. Та сразу отступила к колесу.

— Трогать не буду, — сказала Веста. — Шею покажи.

Ника поколебалась и оттянула воротник. Веста выпрямилась, спросила, куда ушел Грач. Я указал на проход между лавками.

— За людьми и бумагами. Обещал вернуться.

— Вернется, — подтвердила она.

Я достал из фургона сверток с ее заказом. Веста узнала замок, проверила зарубку и повернула ключ. Убрала его в сумку, снова посмотрела на меня.

— Что делать собираешься?

Ника стояла у колеса, обхватив себя за локти. Если сказать ей «иди», она побежит. Забьется под какой-нибудь сарай, а вечером Грач вытащит ее и оттуда.

В доме у меня было место. Я коснулся ключа в кармане и вспомнил Хорвана: «Внутрь никого. Как устроен — никто знать не должен». Он держал меня за руку и ждал ответа. Я сказал, что понял.

За скрытой дверью была кухня, вода, теплая печь. Можно поставить на стол еще одну миску. Пока я разговариваю с Грачом, Ника хотя бы поест спокойно.

Я провел ладонью по борту и повернулся к ней.

— У меня есть где спрятаться. И еда найдется. Хочешь — пойдем со мной.

Ника посмотрела на наружную дверцу.

— Он заглянет.

— Сначала со мной поговорит.

Она нахмурилась и спросила, куда мы пойдем.

— На Сосновый двор. Там поставим фургон, ты побудешь внутри.

— Я сказала, там он…

— Я слышал. В комнату у Марфы тебя не поведу.

Ника снова посмотрела на дверцу. Веста стояла рядом, не вмешивалась. Девочка помолчала и наконец сказала:

— Я сама пойду. За руку не надо.

— Хорошо. Под колеса только больше не лезь.

Я отвязал Сметку. Кобыла переступила ногами и потянула голову к выходу из ряда. Веста положила пустой мешок поверх покупок.

— Я с вами до двора пройду, — сказала она. — Если Грач успеет, у ворот его задержу. Надолго не обещаю.

Я поблагодарил. Веста, похоже, решила, что внутри фургона есть тайник. Рассказывать ей о доме я не собирался.

Из рядов выбрались медленно. Я вел Сметку под уздцы, Ника шла с другой стороны фургона. На поворотах отставала, оглядывалась и догоняла нас короткими быстрыми шагами.

Пришлось остановиться, пропуская телегу с бочками. Девочка подошла к заднему колесу, посмотрела на меня и тихо спросила:

— Ты меня продавать не будешь?

— Нет, — ответил я.

Она ждала продолжения. Я придержал Сметку, пока мимо проезжала телега.

— Захочешь уйти — скажешь. Сейчас поешь, согреешься. Потом решим, что дальше.

Ника потерла нос рукавом и опять отстала на пару шагов.

На Сосновом дворе было людно. У кухни разгружали мешки, возчик ругался с работником из-за пролитой воды. Я повел Сметку вдоль забора, на прежнее место. Веста шла рядом с Никой, заслоняя ее от крыльца, потом осталась у ворот.

— Я здесь, — сказала она мне.

Девочка замялась посреди двора. Оглядела кухню, конюшню, открытую дверь кладовой. Подошла только после того, как я остановил фургон и обошел его сзади.

Я открыл наружную дверцу, убрал мешок с порога.

— Залезай.

Ника заглянула внутрь и обернулась ко мне.

— Здесь?

— Пока здесь.

Она ухватилась за край, поставила ногу на подножку и поднялась. Села на узкую скамью боком, поджав одну ногу. Я передал ей покупки, забрался следом и закрыл дверь.

Ника тут же выпрямилась.

— Зачем запер?

— Смотри. Поднимешь вот это — выйдешь. Изнутри ключ не нужен.

Я показал засов и отступил. Она потянулась к нему, приоткрыла дверцу. В щели мелькнули двор и край забора. Девочка посмотрела на меня и закрыла обратно.

Я сдвинул ящик, поднял планку над замком. Перед поворотом ключа задержал руку. Еще можно было вывести ее наружу и искать другое место. Не показывать то, что Хорван велел сохранить в тайне.

Ника тихо сидела на скамье. Покупки держала на коленях обеими руками, чтобы ничего не упало. Из растянутого ворота выглядывала красная полоса на шее. Я отвернулся к замку и повернул ключ.

За открытой дверью показалась передняя. Ника сперва даже не встала: смотрела в проем, потом перевела взгляд на наружную стенку фургона. Осторожно положила мешок рядом с собой и подошла.

— А мы куда приехали?

— Никуда. На Сосновом дворе стоим.

Она вытянула шею, заглядывая в коридор.

— Тут дом.

Я кивнул, перешагнул порог и отошел в сторону. Ника осталась в тамбуре. Потрогала косяк, посмотрела назад, на закрытую наружную дверь.

— Мы через двор прошли?

— Только через эту дверь.

Девочка нахмурилась, словно я ее разыгрывал.

— Там места нет.

— Я вчера тоже проверял.

Объяснить больше я пока не мог. Взял покупки, отнес на кухню и вернулся. Ника стояла у порога, одной ногой уже на половике. Я позвал ее внутрь.

Она вошла, прижимаясь плечом к стене. Посмотрела на домашние туфли возле скамьи, но разуваться не стала. Когда я прикрыл дверь, сразу обернулась.

— Вот ручка, — показал я. — Засов такой же, как снаружи.

Ника сама нажала на ручку и толкнула створку. За ней оставались ящик, скамья и мешки. Девочка постояла, придерживая дверь, потом снова шагнула в дом.

— А если ты уйдешь?

— Откроешь так же. Сначала эту, потом наружную. Только сейчас давай посидим здесь, Грач нас ищет.

Она провела пальцами по засову и кивнула.

На кухне пахло углем и кашей. Я поставил покупки на стол, снял крышку с котелка. Ника остановилась возле окна.

— Он там.

У ворот Соснового двора стоял Грач. Пока один. Веста загородила ему проход и что-то говорила. Он пробовал заглянуть ей за плечо, она переступала вслед за ним.

— Отойди от окна, — сказал я Нике.

Девочка отпрянула и ударилась бедром о стол.

— Он увидел?

— Не знаю. Встань ближе к печи.

Я задвинул занавеску. На кухне стало темнее, но света из коридора хватало. Ника смотрела на ткань, не отрываясь.

— Окно большое, — прошептала она. — Он увидит.

— Снаружи там щель. Что через нее видно, я еще не разобрался. На всякий случай отойдем.

Она прижалась к печи, придерживая ладонью ушибленное бедро. Я поставил возле мойки чистую кружку и налил воды. Ника посмотрела на свои руки: в складки въелась грязь, под ногтями было черное.

— Помыть можно?

— Конечно. Давай покажу.

Я качнул рукоять насоса. Когда побежала вода, Ника сперва отдернула пальцы, потом подставила обе ладони. Мыло лежало рядом, я подвинул его поближе. Девочка долго терла руки; вода стекала по локтям и капала на пол. Лицо она трогать не стала.

Я повесил полотенце на спинку стула.

— Вытирайся. Сейчас поедим.

Веста все еще удерживала Грача у ворот. Надо бы выйти помочь, но тогда Ника останется одна в незнакомом доме. Снаружи говорили громко, однако слов я не разбирал. Решил сначала посадить девочку за стол.

Каша загустела. Я добавил горячей воды, размешал, разложил по мискам и нарезал хлеба. Купленные овощи пока оставил в мешке. Ника наблюдала за мной, держа полотенце обеими руками.

— Где тебе удобнее сесть? — спросил я.

Она выбрала стул возле двери. Подвинула его так, чтобы видеть и коридор, и меня. Я поставил перед ней миску, положил ложку.

— Горячая. С краю пробуй.

Ника кивнула, но руки убрала под стол. Я сел напротив и взял свою ложку. Девочка смотрела, как я ем, потом перевела взгляд на хлеб.

— Бери. Соль тоже на столе.

Она осторожно взяла кусок и положила возле миски. Куртку так и не сняла, только расстегнула верхнюю пуговицу, чтобы ворот меньше тер шею.

— Если Грач придет, я выйду, — сказал я. — Ты посиди здесь.

Ника подняла глаза.

— Он скажет, я украла.

— Уже сказал. Выясним, что за мешок и кому ты продала. Руками тебя больше хватать не дам.

Она провела пальцем по краю миски.

— Он людей приведет.

— И с ними поговорю.

Сказал я это спокойнее, чем чувствовал. У торгового ряда все видели, как Грач таскал ребенка за ворот. Если теперь он приведет настоящего служащего с печатью, разговаривать будет труднее. Местных порядков я почти не знал. Но выводить Нику навстречу ему все равно не собирался.

— Ты из-за меня тоже должен будешь? — спросила она.

— С Грачом сам разберусь. Ешь, пока горячая.

Я подвинул к ней хлеб и взял свою ложку. Ника наконец вытащила руки из-под стола, провела большим пальцем по черенку ложки и зачерпнула с самого края.

В наружную дверь ударили. Девочка застыла с ложкой у рта, а я поднял ладонь и встал. Стук повторился, сильнее; теперь послышался голос Грача:

— Эй, мастер! Открывай!

Ника опустила ложку в миску. Пальцы задрожали, и она зажала их между коленями.

— Сиди, еда твоя, — сказал я. — Сейчас поговорю с ними.

— А если…

Она замолчала. Я остановился возле кухонной двери.

— Выход ты знаешь. Запирать тебя здесь не буду. Но снаружи сейчас Грач, лучше дождись меня.

Ника смотрела мне в лицо, потом медленно кивнула.

В коридоре я застегнул куртку, проверил карман с бумагами. Надо сначала выслушать, кто пришел и чего требует. Драться я сегодня уже попробовал, теперь хотелось обойтись разговором.

У скрытой двери прислушался.

— Я помощник смотрителя, — произнес незнакомый мужчина. — Откройте фургон.

Грач заговорил сразу вслед за ним:

— Он девку сюда привел. Я своими глазами…

— Ты помолчи, — оборвала его Веста.

Она все еще была рядом. Я нажал на ручку и вышел в тамбур. Из кухни донесся тихий звон ложки: Ника все-таки взялась за еду.

Я закрыл внутреннюю дверь, повернул ключ и опустил планку над замком. Подвинул ящик на место, сверху положил парусину. Оглядел тесный отсек: скамья, мешок с остатками покупок, сумка Хорвана. Ничего лишнего.

Снаружи опять ударили.

— Открывай. Покажешь, где беглянку спрятал.

Я взялся за засов. Через стенку, за моей спиной, Ника сидела у теплой печи с миской каши. Я велел ей дождаться меня.

— Слышу, — ответил я. — Руки от двери уберите.

И отодвинул засов.

Глава 3

Я отодвинул засов и открыл дверь. Грач стоял совсем близко к подножке. Возле него переминался сухощавый мужчина в короткой куртке, застегнутой до подбородка. Сапоги у него были грязные, зато воротник чистый, подшитый светлой тканью. Веста держалась поодаль, у заднего колеса, и поправляла ремень сумки.

— Ну наконец-то, — сказал Грач и потянулся к дверце. — Вылезай.

Я убрал его руку с края и остался в проеме.

— Ты пока постой.

Мужчина в застегнутой куртке поднял подбородок.

— Я помощник смотрителя. На тебя жалоба поступила. Чужую работницу укрываешь.

— Как вас зовут?

Он помедлил, глянул на Грача.

— Савр.

— Доброго имени, Савр. Что хотите?

— Фургон осмотрим.

Я чуть отступил, давая заглянуть внутрь. Сбоку стоял ящик, на скамье лежала дорожная постель, возле порога — мешок с покупками. Скрытая дверь была закрыта. За гладкой стенкой, в кухне, оставалась Ника.

Грач привстал на носки.

— За тюками смотри. Вон там, у бочки.

Я едва не обернулся. Никакой бочки в тамбуре не было, тюков тоже. Я видел свой мешок, свернутую парусину, ремень на скамье. Грач между тем ткнул пальцем мне за плечо:

— Под серым пологом еще глянь.

Савр наклонил голову, приглядываясь туда же. Полог он, судя по всему, тоже видел.

У меня похолодели пальцы. Я крепче взялся за косяк и задел большим пальцем две мелкие насечки возле петли. Перед глазами на миг потемнело, а потом вместо Грача оказался Хорван.

Живой. В дорожной куртке, с закатанными рукавами.

Он стоял снаружи фургона, а я — по эту сторону порога. Только руки были меньше и без свежих ожогов. Хорван положил на скамью красный лоскут, спустился на землю и велел посмотреть, видно ли его с улицы.

Лоскут исчез. На его месте лежала пыльная постель.

«Покров через проем смотрящему показывает старую кладь», — произнес Хорван.

Я шагнул назад, в тамбур, и снова увидел красную ткань.

В виске резко заболело. Я зажмурился, стиснул косяк. Последним мелькнуло, как Хорван сам поднимается на подножку и переступает порог. Покров остался у него за спиной; внутри он сразу указал на лоскут.

Значит, пройти можно.

— Ты чего? — спросил Грач.

Я открыл глаза. Воспоминание исчезло, боль еще держалась над правой бровью. Грач стоял там же, Савр ожидал, когда я освобожу вход.

Теперь я хотя бы понимал, почему они разглядывают бочку, которой здесь нет. Через дверь постороннему показывалась тесная повозка, заваленная дорожным барахлом. Внутри все оставалось настоящим. Стоило человеку переступить порог — он увидит и ящик, и скамью, и стенку, за которой скрыт проход в дом.

Сам покров его не остановит.

Я передвинул ногу, снова занимая проем.

— Бумагу покажите.

— Какую еще бумагу? — вмешался Грач. — Я сказал, она моя должница!

Я смотрел на Савра.

— Вы пришли от смотрителя. Покажите, что он вам поручил.

Савр недовольно поджал губы. На улице за нашими спинами стукнуло ведро, из кухни вышла Марфа. Она направилась к нам, вытирая руки о передник.

— Что здесь происходит?

Грач заговорил сразу, торопясь пересказать все первым. Девчонка у него работает, деньги унесла, этот мальчишка вмешался, теперь прячет. Марфа дослушала до слов про нападение и остановилась возле подножки.

— Про нападение мне уже рассказали. От торговки с тканями работница приходила. Сказала, ты первый полез.

— Они сговорились!

— С кем она успела сговориться? Ярко она вчера впервые увидела.

Савр покосился на хозяйку, потом снова на меня.

— Ты нас пусти, раз ничего не скрываешь.

— Служебный знак покажите, — ответил я. — Или письменное поручение. Утром я у смотрителя был. Он имущество Хорвана на меня записывал. Давайте его позовем, пусть объяснит порядок.

Я говорил спокойно, хотя очень хотелось захлопнуть дверь. Но тогда Грач еще громче заорет про спрятанную девочку. Пока я стоял на пороге, он мог смотреть сколько угодно: покров показывал ему тюки, постель и бочку. Все настоящее начиналось за моей спиной.

Веста наконец подняла глаза от сумки.

— Запись утром сделали, — сказала она. — Я за подпись Хорвана поручилась. Смотритель помнит.

Больше она ничего не добавила, только отошла от колеса, чтобы Марфа могла подойти ближе.

Хозяйка оглядела Савра.

— А тебя я возле смотрителя не видела. Давно служишь?

Он сунул ладонь за пазуху, но вынимать ничего не стал.

— Я помогаю, когда требуется.

— Тогда знак покажи, — повторил я. Раз тут с бюрократией так принято, буду бить их же оружиемю — И основание, по которому ребенка надо отдать Грачу. Он ей кто?

Грач нахмурился.

— Я тебе уже объяснял!

— Что она должна — объяснял. Бумагу не показал.

Марфа повернулась к работнику у конюшни и велела сходить за смотрителем. Тот бросил щетку в ведро и направился к воротам. Савр проводил его взглядом. Рука, засунутая за пазуху, наконец опустилась.

— Я пришел разобраться, — сказал он Грачу. — Ты говорил, вещь украли.

— Деньги украла!

— Так и пиши жалобу. Чего меня по дворам таскаешь?

Грач уставился на него. Савр уже отступил от подножки, расправляя куртку. Я остался на месте. Протиснуться мимо меня он мог только силой — на глазах у хозяйки и Весты, после того как сам не смог подтвердить, кто его прислал.

— Смотрителю сам объясню, — бросил он и пошел к воротам.

Грач постоял еще немного. Склонил голову, заглядывая вглубь фургона, потом выпрямился.

— Вывели, значит.

Я промолчал. Он посмотрел на Весту, но та уже отвернулась к своему коню, стоявшему у ограды. Грач сжал челюсти и ткнул пальцем в мою сторону.

— Найду бумаги — по-другому заговоришь.

— Приноси смотрителю.

Он сплюнул возле колеса и ушел вслед за Савром. Я дождался, пока оба скроются за воротами, и только тогда спустился на землю. Над бровью все еще ныло, под рубахой было мокро.

Марфа посмотрела на меня.

— Девочка-то где?

— В безопасности.

Она задержала взгляд на фургоне. Я не стал ничего добавлять.

— Ладно. Про этого помощника все равно передам. По моему двору такие ходить не будут.

Хозяйка ушла к кухне. Веста проверила пряжку на конской сбруе и обернулась.

— На ряду свидетели остались. Торговка и хозяин железной лавки. Если спросят, к ним отправляй.

Я поблагодарил. Веста кивнула, будто речь шла о дороге или цене на овес.

— Работу возьмешь? У возчиков дорожная лебедка сломалась. Завтра на рассвете выходить, замены здесь нет.

Я посмотрел на нее. Еще минуту назад стоял в дверях, готовый оттолкнуть Грача с подножки, а теперь мне предлагали чинить лебедку.

— Что сломалось?

— На месте разберешься. Неисправную часть снимут, принесут. Три серебряных после проверки.

Три серебряных я пересчитал в уме сразу. Еда, корм, одежда ребенку. Уже можно было выбирать, что купить первым.

— Посмотрю. Заранее исправность не обещаю.

— Это понятно. Через полчаса пришлю.

Она увела коня к навесу. Я вернулся в фургон, закрыл наружную дверь и присел на скамью. Боль постепенно отпускала. Осторожно коснулся насечек на косяке — больше ничего не произошло.

В памяти удержалось главное. Нареченный покров закреплен на наружных проемах. Изнутри видно то, что есть: комнаты, тамбур, двор за окнами. Снаружи — тесный отсек с обычной дорожной кладью. Поэтому Грач искал девочку за тюками, которых у меня перед глазами не было.

Но если бы Савр вошел, все пришлось бы решать иначе.

Я поднялся, отодвинул ящик и повернул ключ. За внутренней дверью было тихо.

Ника сидела за столом там, где я ее оставил. Ложка лежала поперек миски, каша почти не убыла. На мой шаг девочка подняла голову, но спрашивать не стала.

— Ушли, — сказал я и снял куртку.

Она еще несколько секунд вглядывалась мне в лицо.

— Грач тоже?

— Тоже. Его приятель никакой не помощник. Настоящий смотритель об этом еще узнает.

Я сел напротив, размешал остывшую кашу и попробовал. Ника следила за ложкой, потом придвинула свою миску. Ела понемногу, после каждого звука со двора прислушивалась. Когда возле конюшни стукнуло ведро, опять замерла.

— Это Сметке воду носят, — пояснил я. — Сейчас поешь спокойно.

Она кивнула, но проглотила только после того, как шаги за окном удалились.

Я налил воды и поставил кружку между нами. Расспросить про семью все равно надо было. Вчера она сказала лишь, что родителей нет. Может, оставалась тетка в соседнем городе или знакомый отца, у которого девочка могла пожить.

Отец умер зимой. Ника рассказывала коротко, глядя в миску. Делал крыши, сорвался, когда работал в мороз. Кто-то потом сказал, что сам виноват: полез на скользкое. За работу ему так и не отдали все, что обещали.

Мать умерла раньше, когда Ника была маленькой. Местной родни не осталось; о дальних родственниках она слышала, но где их искать, не знала.

Я спросил имя отца. Степан. Записал на свободном краю листка, рядом — улицу и человека, который остался ему должен. Ника следила за карандашом.

— Ты тоже записываешь?

— Чтобы не забыть, у кого спросить.

Она посмотрела на листок.

— Грач все в книжку пишет.

Я развернул бумагу к ней и показал, где имя отца, где улица. Ника придвинулась, провела пальцем по первой строчке. Читать, похоже, толком не умела, но эту запись разглядывала долго.

Потом я убрал карандаш и вернулся к еде.

К Грачу она попала уже после смерти отца. Сначала он давал за найденное железо похлебку и позволял ночевать под крышей. Потом оказалось, что мешок тоже стоит денег, место на полу — тоже. За потерянную скобу записали отдельно. За порванный рукав, за мало принесенного железа — еще.

Ника не знала, сколько должна. Когда пыталась спросить, Грач сердился.

— Я больше приносила, — сказала она. — Он все равно писал.

— Сегодня к нему не пойдешь. Поешь, потом место для сна устроим.

Девочка оглянулась в коридор.

— Здесь можно?

— Здесь.

Она помедлила, потом спросила про хозяина дома. Я ответил, что Хорван умер вчера, а утром мы его похоронили. Ника положила ложку и посмотрела в сторону передней, где стояли его туфли. Больше вопросов не задала.

Мы доели молча. Я поднялся собрать миски, но девочка придержала меня за рукав. Из внутреннего кармана куртки она достала маленькую булочку, завернутую в бумагу.

Булочка примялась, сбоку прилипла к обертке. Ника осторожно отлепила ее, разломила и положила передо мной большую половину.

— Держи.

Я хотел отказаться, но она уже придвинула ко мне угощение.

— Я поела. Ты с утра все делаешь.

Булочку ей дали у пекарни за воду. Она берегла ее на вечер. Остаток Ника положила возле своей миски и посмотрела на меня, ожидая.

Когда внучка была маленькая, она так же делила со мной пирожок. Долго прикидывала, где больше начинки, потом совала мне тот кусок, из которого торчала вишня. Сама ела тесто и уверяла, что оно вкуснее. Я тогда тоже сперва пытался отказаться.

Я взял булочку.

— Спасибо.

Она была холодная, слегка подсохшая. Ника дождалась, пока я откушу, и принялась за свою половину. Крошки собрала пальцем, ни одной не оставила.

Я ополоснул посуду, нашел чистое одеяло и отнес в комнату, где спал сам. Девочка пошла следом. Возле кровати остановилась, пальцем потрогала край одеяла.

— На ночь здесь устроишься, — сказал я. — Белье поменяем. Я пока на кухне лягу.

Ника предложила скамью, но спорить со мной не стала. Постояла еще немного у кровати, потом вернулась на кухню.

Я собирался идти за работой, когда заметил: она опять смотрит на занавешенное окно.

— Через него нас не разглядели, — сказал я.

— Откуда знаешь?

Я сел на край стула. Надо было объяснить так, чтобы самому не запутаться.

— На фургоне покров. Наречение такое. Снаружи в дверь и окна смотрят — видят старую кладь. Изнутри все видно как есть.

Ника подумала, потом спросила:

— А если войдут?

— Тогда увидят настоящий тамбур. Поэтому чужих сюда пока не пускаем.

Врать ей, будто дом сам защитит от кого угодно, я не собирался. Девочка кивнула и посмотрела на внутреннюю дверь. Я показал ей еще раз, как действует засов, и пошел во двор.

Возчик принес снятый узел лебедки в мешковине. Поставил на край скамьи, развернул и показал погнутую деталь. Ручка вращалась, барабан тоже, но стоило отпустить — груз полз вниз.

Я присел перед узлом. Две железные щеки, ось, собачка, которая должна цепляться за зубцы. Тонкую пружинящую полоску вывернуло из крепления; на одном краю был задир, возле отверстия металл повело.

Возчик объяснил, что поднимали ларь. Его перекосило, дернули посильнее. До этого все работало.

Я повернул ось, подвел собачку к зубцу. Основное железо было цело. Полоску можно выправить, крепления совместить. Только подобраться неудобно: зажмешь в обычных тисках — губки закроют место, куда надо поставить вторую щеку.

— Посмотрю, нет ли трещины, — сказал я. — Если есть, эту деталь придется менять.

Возчик кивнул и оставил узел. Веста уточнила только одно:

— Проверять будем под грузом.

— Обязательно.

Она пошла за возчиком к его телеге. Я дождался, пока оба отойдут, закрыл наружную дверь и перенес железо в дом.

Ника встретила меня на кухне. Узнав, что это работа за деньги, пошла следом до мастерской. Я указал на свободный табурет возле стены, попросил пока посидеть подальше от верстака.

Она забралась на него с ногами.

Я разложил детали на старой ткани. Край полоски замяло, но трещины не оказалось. Очистил паз, снял задир, выправил металл. Пружинил он ровно, без хруста.

Вернуть полоску на место оказалось сложнее. Надо удержать изгиб, совместить отверстия и вставить ось. Вдвоем сделали бы быстро; одному пришлось бы прихватывать деталь проволокой, потом вытягивать ее из тесного зазора.

Я попробовал зажать полоску в тисках. Губки сходились криво: с одной стороны держали, с другой оставалась щель. Тонкий металл выворачивало. Вчера я заметил, что винт идет туго, но до разборки так и не добрался.

Теперь пришлось.

Под губками набилась засохшая грязь. Я снял их, вычистил посадочные места, проверил ход подвижной части. После чистки стало лучше, однако для такой мелкой работы тиски все равно были грубоваты. Мне требовалось ухватить узкую полоску, оставить оба отверстия свободными и не смять край.

На полке нашлись подходящие металлические обрезки. Выбрал два, примерил, отметил, сколько снять. Ника следила за руками. Когда я потянулся за напильником, она соскочила с табурета и подала ближайший.

Я поблагодарил, попросил тот, что помельче. Она нашла нужный и протянула рукоятью вперед.

Накладки получились узкими. Я подогнал их к губкам, закрепил, снял острые края. Несколько раз зажал ненужный обрезок, проверяя, не ведет ли. Теперь держало ровно, металл оставался целым.

Работать молодыми руками было до смешного приятно. Пальцы саднило после фонаря, но в суставах ничего не ныло. Можно прижать напильник как надо, повернуть кисть, несколько раз подряд затянуть винт. Я опять поймал себя на спешке и остановился проверить размер.

Полоску от лебедки новые губки удерживали хорошо. Первое крепление я подвел, со вторым снова вышла заминка. Чтобы посадить его на место, требовалось раскрыть тиски. Деталь сразу выпала.

Я поймал ее ладонью и положил на ткань.

Всего несколько секунд бы придержать. Развести губки, взяться за железо обеими руками, совместить отверстия. Потом ось вставлена, держать уже не надо.

Ника сползла с табурета и предложила помочь. Я посмотрел на ее пальцы, на тесный зазор между тяжелыми щеками.

— Здесь прищемить легко. Пока лучше смотри.

Она вернулась на место, а я снова взял полоску. Вспомнилась надпись, появившаяся после ремонта фонаря: «Доступно наречение созданных изделий».

Утром я видел, как это делает Радим. Сначала проверил каждую букву на плитке, исправил вырезанное. Потом дал ей имя.

Тиски я переделал сам. Подогнал, испытал. Знал, чего хочу от них.

Я положил ладонь на корпус. Возле губок металл чуть согрелся от рук, ниже оставался холодным. Надо, чтобы деталь удерживалась, пока я раздвигаю тиски и перехватываю инструмент. Мне в голову пришла мысль, которую я никак не мог прогнать. А, была не была...

— Нарекаю: «Верный хват».

Ника перестала болтать ногой.

Сперва ничего не произошло. Я стоял с ладонью на тисках и уже собирался убрать руку. Потом под пальцами потеплело. Узкая светлая полоска прошла от неподвижной губки к подвижной и погасла.

Перед глазами появились строки.

Изделие: тиски.

Имя: «Верный хват».

Действие: сохраняет положение легкой детали после раскрытия губок.

Предел удержания: восемь ударов сердца.

Да-а-а-а, дела-а-а-а...

Я перечитал, осторожно повернул рукоять. Винт пошел ровно, как и после чистки. Губки разошлись. На вид — обычные тиски, разве что накладки свежие, светлее остального металла.

Я зажал тонкий обрезок. Проверил, стоит ли прямо, и медленно раскрыл губки.

Железка осталась между ними.

Я убрал руку, наклонился ближе. Слева зазор, справа зазор. Под обрезком пусто. Даже если между губками застряла тонкая проволока, я должен был ее увидеть.

Ника спрыгнула с табурета.

— Держится!

Я подставил ладонь. Через несколько мгновений обрезок упал на нее и больно стукнул по обожженному пальцу. Я выругался, переложил железку в другую руку и посмотрел на тиски.

Лебедка лежала рядом. От нее я уже отвлекся совершенно.

За жизнь я перевидал всякие приспособления. Электромагнитные плиты, подвесы, захваты, хитрые зажимы. У каждого было понятно, за счет чего держит. Подвести ток, создать давление, зажать, притянуть. Здесь я своими руками раскрывал губки и оставлял между ними железо.

Я снова установил обрезок.

На этот раз Ника крутила рукоять, а я нащупал пульс на запястье. Считал удары, глядя на неподвижную деталь. Восьмой — и она упала на приготовленную ткань.

Девочка засмеялась. Коротко, от неожиданности. Потом зажала рот ладонью, но глаза у нее так и остались веселыми.

Я взял сухую щепку, зажал вместо металла. Если магнит — с деревом ничего не выйдет.

Щепка тоже осталась висеть.

Я поднес палец, провел под ней. Ничего. Сбоку тоже ничего. Когда она упала, я поймал ее и невольно рассмеялся сам.

— Еще? — сразу попросила Ника.

— Сейчас.

Я отошел от верстака, потер лицо ладонями. Хотелось, чтобы рядом оказался кто-нибудь из наших, с завода. Поставить перед ним тиски, отойти и сказать: ну, давай, объясни.

Потом вспомнил, где остался завод, и смеяться перестал.

Тиски стояли передо мной. Никуда не исчезли. На верстаке лежала щепка, которую я минуту назад держал в воздухе. В семьдесят два года я еще мог удивиться железке сильнее, чем мальчишка.

Я потянулся к рукояти — и снова заболело над правой бровью.

На этот раз боль была резкой, короткой. Вместо верстака на миг возникло широкое окно кузницы. Я стоял снаружи, держался пальцами за край подоконника и едва доставал подбородком. Во дворе вокруг толпились люди.

У горна кузнец смотрел в пустоту перед лицом. Шевелил губами, потом выругался и схватился за новые клещи.

Челюсти у них раскалились докрасна. Кузнец держал рукояти голой ладонью.

Кто-то крикнул, чтобы бросил. Тот повернул инструмент, показал руку. На коже ничего не было. Стоявший рядом подмастерье потрогал рукоять, отдернул пальцы от неожиданности и полез проверять снова.

Пахло углем, мокрой шерстью, горячим железом. Возле моего уха спорили двое взрослых. Один уверял, что такие же буквы видел бондарь на соседней улице. Другой требовал позвать городского писаря: пусть разберется, что за напасть.

Картинка оборвалась. Я стоял у верстака, стиснув пальцами край. Ника держала меня за рукав.

— Тебе плохо?

— Голова. Сейчас отпустит.

Я сел на табурет. Некоторое время видел только ее руки и собственные колени. Потом боль ослабла, осталась тупая тяжесть под лбом.

Вместе с картинкой вернулось знание, которого минуту назад у меня не было. Так вспоминают давно забытый день: лица еще расплывчаты, но уже знаешь, когда это случилось и почему вокруг столько людей.

Семь лет назад.

Тогда у мастеров начали появляться надписи. Вещи, которые они делали, после наречения приобретали свойства, невозможные прежде. Люди пробовали, спорили, носили соседям показать удавшееся. Одни предметы работали, от других ждали зря.

Ярко видел начало.

Марфа ведь сказала: семь лет назад сама бы не поверила, что лампой зверя удержишь. Я услышал и отложил на потом, потому что в тот день хватало другого.

Выходит, этот мир совсем недавно обходился обычными печами, инструментом и замками. Люди по-прежнему ковали железо, шили одежду, строили. Только теперь хорошая вещь могла получить имя и делать то, чего от нее раньше невозможно было добиться.

Откуда все взялось, в воспоминании ответа не было. У кузницы как раз об этом спорили.

Я попробовал удержать в голове лицо кузнеца, вспомнить еще хоть что-нибудь. Под бровью снова кольнуло. Пришлось остановиться. Вытаскивать чужую память силой, похоже, было плохой затеей.

Ника принесла кружку воды. Я выпил, поблагодарил и немного посидел, пока она разглядывала тиски.

— Они теперь твои? — спросила девочка.

— Мои. Я их переделал.

— И имя твое?

— Мое.

Она провела пальцем по краю верстака, до самого инструмента не дотронулась. Я поднялся и взял тяжелую заготовку.

— Давай еще одну проверку. Потом работать надо.

Зажал ее, подложил ветошь. Стоило раскрыть губки, заготовка сразу осела. Я подхватил ее, не дав стукнуть по столу. Ника посмотрела на легкий обрезок, потом на тяжелый кусок. Я дал подержать оба по очереди.

Предел был понятен. Восьми ударов сердца хватало не на все, тяжелое тиски не удерживали. Но для тонкой полоски от лебедки должны были сгодиться.

Я вернулся к ремонту.

Тиски удержали изгиб, я подвел первое крепление, раскрыл губки и обеими руками поставил второе. Отверстия совпали. Ось вошла почти до конца; я подтолкнул ее и закрепил.

Когда наречение перестало удерживать полоску, та уже стояла на своем месте.

Я несколько раз повернул ось в обе стороны, приглядываясь к собачке. К зубцу она прижималась плотно, на ходу отскакивала и снова садилась на место. Я проверил края, покрутил еще — нигде не закусывало.

Ника подошла ближе посмотреть на собранный узел. Я объяснил ей, что теперь надо испробовать его на самой лебедке, завернул железо и убрал инструмент. Девочке велел пока побыть в кухне. На тиски она оглянулась дважды.

Во дворе мы вернули узел на лебедку и попробовали поднимать груз: сперва полегче, потом тяжелее. Возчик сделал несколько оборотов и осторожно разжал пальцы на рукояти. Я следил за грузом — тот остался на прежней высоте.

Возчик снова взялся за ручку, поднял груз выше, приспустил и остановил. Под полной нагрузкой я осмотрел крепления и попросил все повторить. Он присел рядом, сам проследил, как собачка входит в зацепление, а уж тогда вытер ладонь о штаны и полез за кошелем.

Возчик отсчитал мне три серебряных. Я пересчитал деньги и спрятал во внутренний карман. Теперь Нике можно было купить рубаху, чулки и обувь; еще останется на корм и дорожные расходы.

— Утром еще проверю, — сказал я. — Если туго пойдет, сразу зовите.

— Хорошо, мастер, — ответил возчик и занялся лебедкой.

Он произнес это буднично, даже не взглянул в лицо. Получил работающую вещь, рассчитался. Я отошел к фургону, чувствуя монеты в кармане.

Веста стояла возле своих лошадей. На мой взгляд коротко кивнула и вернулась к разговору с другим возчиком. Хвалить меня она не стала.

У кухни остановила Марфа. Работник вернулся от смотрителя: никакого Савра тот помощником не назначал. Грачу велел прийти с письменной жалобой. Имена торговцев, видевших нападение, ему уже передали.

— Сейчас этот у него шумит, — добавила хозяйка. — Пусть там и объясняет, что за помощников с собой водит.

Я поблагодарил. Марфа потянулась за ведром, я переставил его на ступеньку поближе.

— Девочке одежда нужна? — спросила она.

Я кивнул.

— Тогда зайди, как закончишь. У меня знакомая рядом шьет и старое продает. Через заднюю калитку пройдем, рядами тащиться ни к чему.

Ника встретила меня на кухне. Стояла у мойки, полоскала обе миски. Рукава закатала до локтей, на полу опять было мокро.

— Вытру, — сказала она прежде, чем я успел открыть рот.

— Потом вытрем. Посмотри лучше.

Я выложил на стол три серебряных. Девочка поставила миску и подошла. Монеты не трогала, только наклонилась над ними.

— За железку?

— За ремонт.

Она потянула вниз короткий рукав куртки. Я убрал деньги и сказал, что сейчас пойдем за одеждой. Ника начала возражать, но осеклась: перед моими глазами снова появились строки.

Первое собственное наречение завершено.

Уровень создателя: 2.

Доступен выбор умения.

Сила имени. Усиливает действие ваших новых наречений.

Чутье связей. Позволяет при касании различать сохранившиеся связи в нареченных вещах.

Ника посмотрела на меня, потом в пустое для нее место перед моим лицом.

— Опять буквы?

Я кивнул. Она сказала, что отец иногда тоже останавливался вот так и смотрел перед собой. Значит, кузнец в воспоминании Ярко был далеко не единственным. Здесь уже успели привыкнуть к тому, с чем я разбирался второй день.

Я сел за стол и прочел оба предложения еще раз.

Усилить собственные имена хотелось сразу. Тиски уже работали. Сделать следующие мощнее, чтобы держали тяжелое, — это вполне понятная польза. Больше заказов, меньше возни.

Но в мастерской Хорвана лежали разобранные узлы. На рынке я видел целые кучи железа. Семь лет люди создают нареченные вещи, и семь лет эти вещи ломаются. Кто-то выбрасывает, кто-то хранит в надежде починить.

Фонарь погас из-за перекошенной трубки. Само наречение никуда не делось.

Если получится различать, что в старой вещи сохранилось, хотя бы буду знать, за какую стоит браться. Ремонтировать я умел.

Я выбрал чутье связей.

Надпись исчезла. Ничего особенного не случилось: ни жара в ладонях, ни вспышки. Я потрогал кружку, край стола. Обычная глина, обычное дерево.

Ника ждала.

— Тиски остались? — спросила она.

— Остались. У них свое имя, его я не менял.

Она заметно успокоилась. Я поднялся за курткой, по дороге заглянул в мастерскую. Между губками «Верного хвата» лежал легкий обрезок. Я затянул винт, потом раскрыл тиски.

Железка осталась висеть.

На этот раз я только постоял рядом и дождался, когда она упадет.

Марфа ждала у задней калитки. При виде Ники задержала взгляд на ее шее, но спрашивать, где девочка пряталась, не стала. Мы прошли узким проулком между дворами. До торговых рядов оттуда даже не было видно.

Ника держалась возле меня, за руку не бралась. На открытом месте отставала на полшага, прячась за плечом. Я не торопил.

Лавка Марфиной знакомой помещалась в пристройке к дому. Под навесом висела одежда, у стены стояли корзины с тканью. Внутри пахло шерстью и травами.

За столом сидела женщина с толстой косой, уложенной вокруг головы. Она придержала ладонью шитье и подняла глаза.

— Доброго имени, Марфа.

— И тебе доброго. Девочке надо подобрать. Чтобы носилось.

Портниха отложила работу, позвала Нику ближе. Та сперва прижалась ко мне, потом все-таки подошла.

Первую рубаху отложили: велика. Следующая подошла. Ткань была плотная, мягкая от стирок. Возле ворота аккуратно поставили заплатку в цвет, рукава оставались целыми и ладони выглядывали как надо.

Я осмотрел швы, попросил Нику поднять руки. Нигде не тянуло.

— Берем.

Девочка сразу опустила руки.

— Ты цену не спросил.

Портниха назвала цену. Я кивнул и попросил подобрать чулки и обувь. Ника держала рубаху перед собой, будто боялась выпустить.

С обувью чуть дольше провозились. Одна пара жала возле пальцев, другая болталась на пятке. Девочка уверяла, что подойдет, но я велел пройтись до двери и обратно. Уже на третьем шаге стало видно, что ей не удобно.

— Снимай. Другую найдем.

— Разносится.

Я посмотрел на нее.

— Я в тесной обуви достаточно находился. Еще одну покажите.

Портниха полезла на нижнюю полку. Подходящая пара нашлась в отдельной корзине. Ношеная, зато подошва крепкая, носки целые. Ника прошлась, остановилась, пошевелила пальцами. На этот раз вроде удобней стало.

За покупки я отдал серебряную и несколько медных. Кошель еще ощутимо тянул карман. Рубаха, чулки, обувь у девочки уже были, на еду и корм тоже осталось.

Пока портниха складывала старые вещи в мешок, я осмотрел лавку. У дальней стены стояла низкая корзина с распоротыми рукавами, ремешками и обрезками. Поверх лежала детская куртка, вывернутая подкладкой наружу.

Я заметил хороший верх: темная плотная ткань, потертая на локтях, но еще крепкая. Пуговицы все на месте. Возле правого плеча подкладка разошлась.

Проходя мимо, я задел свисавший край, и под пальцами кольнуло. Ощущение было коротким, будто через ткань коснулся натянутой тонкой проволоки. Убрал руку — исчезло.

Я присел и взял куртку.

— Эта продается?

— На лоскуты оставлена, — ответила портниха. — Верх хороший, подкладка расползлась.

Я провел ладонью по внутреннему шву. Возле ворота проступила бледная надпись. Часть букв расплывалась, другие оставались четкими.

«Теплый шов».

На самой ткани ничего написано не было. Я повернул ее к свету, убрал пальцы, снова приложил. Надпись появилась на том же месте.

— Нареченная? — спросил я.

— Была.

Портниха подошла, показала маленькую метку под воротником. Куртка держала печное тепло до утра: нагреешь вечером, наденешь — и всю ночь тепло, пока ткань сухая, а подкладка целая.

Ярко, наверное, слышал о таких вещах. Я попробовал вспомнить, но голова отозвалась тупой болью. Оставил эту затею. Портниха вон, стояла рядом и могла сама рассказать.

Куртку разодрали. Прежняя хозяйка подлатала ее, как сумела, потом подкладка снова вырвалась. После этого наречение перестало действовать.

Ника слушала, вытянув шею.

Я осмотрел край. Старые стежки шли мелко. Поверх них пытались пришить подкладку другой ниткой, крупнее. Новый шов стянул ткань; возле плеча она вырвалась вместе с узкой полоской основы.

Портниха объяснила, что заменить подкладку для обычной носки можно. Но прежнего тепла от этого не будет. Такие вещи уже приносили, она пробовала. Наречение после замены не возвращалось.

Я кивнул и приложил большой палец к месту, где заканчивался старый шов.

По краю проступила тонкая светлая линия. Уходила вниз, огибала боковой шов, поднималась к другому плечу. Когда убрал руку, поблекла.

Значит, надо касаться.

Я провел подушечками пальцев вдоль крепления. Теперь различались и другие линии. Они проходили глубже обычных ниток, соединяли ворот, плечи, внутренние швы. Большая часть оставалась целой.

Возле разрыва одна линия обрывалась. На сохранившемся куске подкладки я нашел ее продолжение.

Я поднес края друг к другу.

Светлые концы почти совпали. Между ними оставался небольшой промежуток. Я чуть повернул ткань, проверяя, куда должен лечь старый шов. Линия стала отчетливее.

Портниха смотрела на мои руки.

— Если девочке надо, другую выберем. Эту еще чинить и чинить, новая подкладка выйдет дороже.

Ника отвернулась и начала складывать купленную рубаху. Тщательно совмещала рукава, разглаживала ладонью заплатку.

— Мне моей пока хватит, — сказала она.

Я попросил ее немного подождать.

Куртка больше не грела, это верно. Но наречение почти целиком сохранилось. Под пальцами я различал его от ворота до нижнего края. Порвано было одно соединение, и оба его конца оставались здесь.

Портниха умела сшить новую подкладку. Я видел, что менять всю не требуется.

Я положил куртку на край стола.

— Дадите иглу и нитки? Хочу проверить.

Женщина посмотрела на Марфу. Та пожала плечами.

— Ворота мне вчера поправил, сегодня лебедку возчикам. Дай попробует.

Портниха отодвинула свое шитье и принесла иглу. Положила рядом несколько мотков, предупредила, чтобы я не выдергивал старые стежки: ткань возле них едва держится.

Я как раз собирался их сохранить.

Ника подошла с другой стороны стола. Посмотрела на раскрытую подкладку, на мои пальцы.

— Она ведь больше не греет.

— Пока не греет.

Я выбрал нитку, проверил ее на разрыв. Подвинул куртку к свету и еще раз нашел оба конца линии. Теперь они были видны отчетливо.

Ника молча придвинула мне стул.

Я сел, расправил подкладку и совместил старые края. Здесь надо было попасть точно в прежнее крепление. До целой линии не хватало совсем немного — одного правильно положенного стежка.

От автора: Доброго имени, дорогие читатели! Это моя первая попытка что-то написать, поэтому для меня очень важна обратная связь, о-о-очень сильно нужны Ваши 5 "звездочек", чтобы я понимал нравится ли Вам написанное, али нет. Огромное Спасибо Вам за то, что поставили 5

Глава 4

Игла прошла в старый прокол. Я придержал большим пальцем расползавшийся край, подтянул нитку — и два тусклых конца соединились. Под подкладкой проступила золотистая полоска. От моего стежка она потянулась к воротнику, свернула вдоль плеча и скрылась в сгибе.

Я остановился, полоска оставалась на месте.

Стоило слегка ослабить нитку, как возле прокола снова появилось темное пятнышко. Прижал ткань, вернул натяжение. Теперь держалось. Я осторожно отвел большой палец и, прежде чем закреплять, еще раз расправил плечо.

Над столом наклонилась портниха.

— Что там?

— Крепление сошлось. Сейчас посмотрим, надолго ли.

С одного стежка толку не будет, если Ника завтра поднимет руку и выдернет его вместе с клочком подкладки. Ткань вокруг истончилась, местами просвечивала. Я выбрал крепкий участок, подхватил его вторым стежком и распределил натяжение. Старую нить оставил, расправив возле узелка.

Свет больше не прерывался.

Пока я работал, хозяйка держала возле моей руки маленькую подушечку. Каждый раз, когда откладывал иглу на стол, она все ближе передвигала подушечку. На третий раз я догадался и воткнул иглу в ткань.

— Привык на верстак класть, — сказал я, стараясь скрыть неловкость от своей недогадливости.

— У меня одна в щель ушла. Полдня искали.

Она перевернула подушечку, будто проверяя, хорошо ли воткнул. Возле края торчали еще две иглы: потолще и короткая, с широким ушком. Все слегка отличались друг от друга.

Я вспомнил коробку у жены. Иглы десятками лежали в пакетиках, старые булавки мы собирали магнитом, а гнутые без раздумий выбрасывали. Здесь над каждой тряслись. А ведь при их технологиях надо тянуть металл, точить, пробивать ушко, доводить, чтобы нитку не резало.

Портниха перехватила мой взгляд.

— Эти из Рудного. У нас хоть с железом полегче. Обозники с юга берут сразу по десятку, если хорошие попадутся.

— Рядом делают?

— Полдня пути. Руду там копают, кузен мой уголь возит. Гвоздь купить можно, а такую попробуй найди.

Она коснулась самой тонкой иглы ногтем и убрала подушечку от края.

Теперь становилось чуть понятнее, почему в здешних воротах я видел железные полосы, а порванную детскую куртку собирались разбирать до последнего лоскута. Руда поблизости, кузни тоже. А вот хорошую ткань везли издалека. Да и работа мастера стоила денег независимо от того, много ли железа лежит в горе.

Ника стояла с другой стороны стола. Она следила за моими пальцами и время от времени заглядывала под отогнутый край.

— Здесь еще дырка, — сказала она.

— Да обычный разрыв. Зашьем.

— Я могу.

Она протянула руку, но остановилась, дожидаясь разрешения. Я показал участок ниже плеча. Золотистая линия проходила в стороне, ее было трудно задеть. Портниха вынула из узкого костяного футляра вторую иглу, проверила острие и отдала девочке.

— Закончишь — сюда воткнешь. На столе не оставляй.

Ника согласно махнула копной волос. Она быстро продела нитку, конец закрепила маленьким узлом. Подвернула рваный край внутрь и принялась шить ровными короткими стежками.

Я придерживал куртку, чтобы подкладку не перекашивало, и проверял плечо. Новое крепление выдержало, когда вытянул рукав и согнул его в локте. Под пальцами линия отзывалась слабым покалыванием. На обычной ткани ничего подобного не было.

Раньше я бы начал разминать кисть, решив, что отлежал руку, а сейчас сидел в незнакомой мастерской, трогал старую куртку и искал в ней магию. При этом сама работа оставалась до смешного привычной: закрепить то, что разошлось, уберечь целое, проверить под нагрузкой.

Ника закончила раньше, чем я ожидал. Ее шов получился аккуратнее моего. Равный шаг, края сошлись без складки. Портниха провела по нему пальцем, одобрительно хмыкнула и дала кусочек ткани укрепить слабое место ниже.

— Мать показывала? — спросила она.

Девочка кивнула, продолжая шить. Хозяйка больше расспрашивать не стала.

Я закрепил последний стежок на плече и вернул иглу в подушечку. На ладони остался едва заметный золотистый отсвет, потом исчез. В самой куртке связи теперь прослеживались целиком: вдоль плеча, к воротнику, вниз по спине. Объяснить, что именно вижу, я пока не смог бы. Ни ниток таких не существовало, ни проволоки. Пальцами ощущалось одно, глазами — другое, и оба ощущения совпадали только тактильно, при касании.

Надо было привыкать.

У стены топилась маленькая печь. Хозяйка убрала с сушильной рамки чулки, освободила место. Мы расправили куртку, поставили на расстоянии ладони от горячего бока. Я несколько раз повернул ее, проверил подкладку. Ткань нагревалась понемногу.

Ника подставила руку под рукав и улыбнулась.

— Уже.

— Погоди.

Я попросил ненужный обрезок такой же ткани. Портниха немного поискала и принесла лоскут величиной с ладонь. Даже его осмотрела, выбирая худший край.

Мы нагрели оба, затем я вынес куртку под навес у задней двери. Повесил на свободный крюк. Лоскут положил рядом на перевернутое ведро. В переулке тянуло холодом, под воротом сразу стало зябко.

Ника выглянула из-за моего плеча. Я предложил ей вернуться к столу, пока куртка висит, и заняться вторым манжетом. Девочка послушалась, хотя до последнего оглядывалась на крюк.

Марфа сходила к себе и вернулась с хлебом и сыром. За едой портниха рассказала про эти куртки. Три зимы назад их привезли с обозом. Несколько одинаковых, разных размеров, все с одним свойством. Прогреешь у печи — до утра можно идти в холодную ночь. Создатель потом уехал на юг. Кто-то говорил, что нанялся к большому торговому дому; сама хозяйка его больше не видела.

Со временем у курток расходились швы. Детям надставляли рукава, меняли подкладку, и после некоторых переделок наречение пропадало. Эту принесли вместе с изношенной одеждой, в счет долга за шитье.

— Двум мастерам показывала, — сказала хозяйка. — Оба велели вынимать подкладку. Одну ткань оставить. Потом заново нарекать, если возьмутся.

Я посмотрел на мои неровные стежки. Она зашила бы лучше. И те мастера, вероятно, разбирались в своей работе. Только я знал, какое крепление надо сохранить, а они, судя по всему, его уже не различали.

Вот зачем оказалось нужно новое чутье.

Раньше приходилось искать неисправность по звуку, нагреву, едва заметному люфту. У меня добавился еще один способ. Пока я видел только то, что касалось пальцев, и быстро уставал от непрерывного внимания. Тем не менее плечевой шов мы нашли за несколько минут. Разбирать всю куртку не надо.

Под конец ожидания портниха дважды выходила к задней двери. Первый раз трогала только рукав, второй забралась ладонью под подкладку. Вернулась, ничего не сказала и взялась за свою работу. Начала быстрее шить.

Когда за окном стали закрывать ставни, она отложила ножницы.

— Теперь час точно прошел.

Лоскут на ведре остыл. Я приложил его к внутренней стороне запястья, потом дал хозяйке. Куртка снаружи тоже была прохладной.

Под подкладкой сохранялось ровное тепло.

Я провел рукой вдоль спины, проверил плечи. Портниха отодвинула меня локтем, сама сунула ладонь внутрь. Подержала, распахнула куртку и ощупала воротник.

— Да чтоб тебя…

Она осеклась, вспомнив про Нику, и посмотрела на меня уже совсем иначе.

Перед глазами появились строки:

Реестр создателей

Восстановлено наречение: «Теплый шов».

Прежнее имя сохранено.

Свойство: удержание накопленного тепла.

Я дважды прочитал сообщение. Вчера вернул подачу масла в фонарь, сегодня восстановил чужую работу так, что сохранилось наречение. Ничего о третьей ступени Реестр не сообщил, но теперь у меня было подтверждение: это получилось.

Снять куртку с крюка хозяйка позволила только после еще одной проверки. Заглянула в разрыв, потрогала мой стежок, затем велела Нике надевать.

Девочка просунула руки в рукава. Куртка была немного велика, зато плечи сидели свободно. Я подвернул манжеты, попросил вытянуть руки и обнять себя. Нигде не тянуло.

На второй пуговице Ника остановилась. Прижала ладони к бокам, потом спрятала подбородок в воротник.

— Теплая.

— До утра проверим. Если начнет остывать, скажешь.

Она застегнула остальные пуговицы и больше снимать куртку не собиралась.

За нитки и укрепляющий лоскут я заплатил. Хозяйка пересчитала медь, часть вернула: мы израсходовали меньше, чем она прикидывала. Саму куртку отдала по прежнему уговору. В корзине та уже числилась тряпьем.

Но у двери портниха придержала меня за рукав.

— Ярко, у сестры покрывало есть. Дорожное. В дождь заворачивались, внутри все сухо было. Теперь один угол мокнет. Она на него целый сезон откладывала.

Я спросил, что с ним случилось. Покрывало зацепили за железо на телеге, потом зашили. После стирки перестало работать. Прежде чем обещать, надо было самому посмотреть.

— Принесет — осмотрю.

Хозяйка сразу уточнила, сколько возьму за восстановление. Я подумал и назвал серебряный, если будет похожее повреждение и удастся сохранить имя. Если работа будет сложнее, сначала договоримся.

Она без торга приняла сумму.

За обычный шов столько бы никто не дал. За целое дорожное покрывало с работающим наречением — охотно. Я запомнил и это.

Мы вышли с Никой и Марфой в переулок. Девочка шла, засунув руки в карманы, и время от времени прижимала локти к бокам. На ветру ей теперь было тепло.

А у меня появился первый заказ. Странно, если честно. И мир странный, и заказ такой же.

Мы возвращались задней улицей. У лавок снимали навесы, запирали ставни. Возле одной двери хозяин собирал с прилавка железные скобы и пересчитывал, перекладывая в ящик. Небольшой обломок тоже подобрал.

После разговора об иглах я начал замечать то, на что не обращал внимания. Железа здесь хватало: на воротах, колесах, в упряжи. Только никто им не разбрасывался. У Марфы в кладовой стояла отдельная корзина для сломанных петель, гнутых гвоздей и старых подков. Грач, похоже, собирал по дворам как раз такое добро.

Руда под боком еще не означала бесплатного металла. Ее надо добыть, довезти, выплавить. Потом кузнецу расплющить заготовку, закалить, подогнать. Я прикинул, сколько рук прошло через иглу портнихи.

На Сосновом дворе пахло горячей едой. Из конюшни донеслось ржание. Сметка высунулась из стойла и потянулась к нам, раздувая ноздри. Ника подставила ладонь, кобыла обнюхала пальцы и принялась искать что-нибудь в рукаве.

— Карманы проверяет, — сказал я. — Следи за пуговицами.

Ника тихо засмеялась и погладила ее по шее.

Корма оставалось на дне. Мягкое Сметка ела охотно, на сухой овес в соседней кормушке не смотрела. Я попросил работника узнать, кто лошадям здесь зубы лечит. Он назвал человека с Нижней улицы и обещал утром передать.

Марфа дождалась, пока мы отойдем от стойла, и рассказала новости. Настоящий смотритель уже выслушал торговцев. Савр у него никогда не служил. Грачу велели принести бумагу о долге и назвать свидетелей, которые видели, как этот долг возник. Тот пошумел, затем ушел.

— Вернуться обещал, — добавила хозяйка. — Но сюда пока не приходил. Нашим я сказала: будет буянить, сразу меня звать.

Ника стояла возле моего локтя. При имени Грача лицо у нее стало неподвижным.

Я поблагодарил Марфу и повел девочку к фургону. Разговаривать о долгах посреди двора больше не хотелось. На сегодня хватило.

У подножки остановился и поднял голову. Фургон стоял на прежнем месте, подпертый под колесо камнем. Крыша, стенки, облучок. Я мог достать до карниза, если вытянуть руку. Между колесами помещалось меньше шагов, чем между кухонным столом и печью внутри.

За вчерашний вечер я уже обошел его со всех сторон, проверил окно, потрогал колеса. Толку от этого мало. Каждый раз, подходя снаружи, снова пытался мысленно втиснуть туда комнаты.

И каждый раз ничего не выходило.

Ника заметила, что я задержался.

— Что?

— Да вот смотрю.

Она тоже оглядела фургон, потом кивнула с неожиданным пониманием.

Сначала вошли в тамбур. Здесь все было обычным: тесный проход, закрепленные ящики, дорожная постель, несколько связок инструмента. Я затворил наружную дверь, освободил скрытый замок и отодвинул внутреннюю створку.

За ней тянулся коридор.

Я не первый раз его видел, но все равно задержался на пороге. Неплохая планировка. Слева находилась кухня с печью, столом и мойкой. Справа — мастерская. Дальше по коридору располагались комнаты, кладовая. В воздухе стояло оставшееся после готовки тепло. Из широкого кухонного окна было видно крыльцо Марфы, тот самый столб, мимо которого мы только что прошли.

Я зашел внутрь, закрыл проход и невольно оглянулся на стену. За ней должны были находиться заднее колесо и грязный двор. Вместо этого справа открывалась мастерская, где вдоль стены стоял длинный верстак.

— Разувайся, — сказал я Нике. — Сейчас поедим.

Она села у входа и взялась за шнурки. Я прошел к кухне, положил на стол сверток с покупками, но не стал разбирать. Достал медную мерную ленту Хорвана.

Надо было хоть понять, чем я владею.

Измерял без особой точности, прикладывая ленту туда, куда дотягивался. Кухня выходила как в приличном доме. Мастерская еще больше. Длинный коридор, две жилые комнаты, маленькое помещение рядом с кухней, кладовая — навскидку под сотню квадратных метров.

Я вернулся к входу и постоял с лентой в руке.

Сотня метров. Своя мастерская, свой стол, место под станок, отдельная постель. И все это стоит на четырех колесах, которые тянет одна лошадь.

На Земле я годами прикидывал, как бы расширить гараж. Куда поставить верстак, чтобы можно было обойти машину, где хранить длинный металл, как провести отопление. Сначала денег не было, потом свободного места. Под старость руки дошли, да только сил поубавилось.

Здесь я мог расставить инструмент и работать хоть завтра. Отъехать от надоевшего соседа. Остановиться ближе к заказу. Закрыть дверь и остаться дома, где бы ни стоял фургон.

Поймал себя на том, что улыбаюсь пустому коридору.

Потом взгляд упал на обувь Хорвана у стены. Улыбка пропала. Ленту я аккуратно смотал, убрал в карман. Про Вежень и Матвея Рудина забывать не надо. Просто впервые за весь день по-настоящему понял, что старик мне оставил.

Ника уже переобулась. Новую пару поставила рядом со старой, выровняла носки. Куртку сняла и повесила на спинку стула, подальше от печи: хотела проверить, долго ли будет греть сама.

Я показал ей маленькую комнату рядом с кухней. До сих пор туда только заглядывал. Внутри стоял пустой сундук, у стены лежало несколько свернутых кусков ткани. На единственной полке пылилось пустое глиняное блюдце.

Комната была узкой, но кровать и небольшой стол здесь поместились бы. Дверь закрывалась плотно. У окна хватало места присесть с шитьем.

Я раскрыл ставню. За стеклом оказалась конюшня. Работник как раз выносил ведро и выругался, плеснув себе на сапог. Окно изнутри было широким, светлым. Снаружи на этом месте была узкая щель под крышей фургона.

Ника выглянула, потом посмотрела на меня.

— А нас видно?

— Снаружи нас не видят. Но кричать через окно все равно не стоит. Слышно наверняка хорошо.

Она отступила, оставив окно открытым ровно настолько, чтобы проветрить.

— Здесь будешь жить, — сказал я.

Ника еще раз обвела комнату взглядом.

— А вещи?

—Ткань уберем в кладовую. Сундук можешь оставить себе.

Она осторожно приподняла крышку. Та оказалась тяжелой, я подхватил ее и придержал. Внутри пахло сухим деревом, на дне лежал кусочек мела.

— Только крышку потом переделаю, чтобы пальцы не прихлопнула. Пока сама не открывай.

Мы перенесли ткань в кладовую. Ника вызвалась вытереть пыль, и я принес ей таз с водой. Ручка насоса над кухонной мойкой двигалась туговато, но вода пошла сразу. Я подставил ладонь, умылся и вдруг представил, как выглядел бы снаружи человек, который пытался найти под нашим фургоном водяную бочку.

Опять усмехнулся.

Здесь предстояло разобраться со многим. Я еще не знал, откуда берется вода и что происходит, когда фургон едет. Но сейчас она текла из крана, печь грела, через окно проникал вечерний свет. Все это можно было проверить руками.

Ника так старательно терла подоконник, что я даже попросил не сдирать покрытие. Оставил ее обживаться и вышел к Марфе.

С кроватью хозяйка помогла. У нее в кладовой хранилась старая разборная: прежде стояла в комнатке под лестницей, потом там устроили хозяйственный угол. Кровать оказалась узкой, крепкой, с двумя спинками и веревочной сеткой под тюфяк. В одном соединении отсутствовал клин.

Я перевернул ее, проверил ножки. Сухая, без трухи. На боковине сохранились следы старого ремонта, однако держалось все хорошо. Примерил ладонью ширину — ребенку хватит, и когда подрастет, тесно не станет.

Цену Марфа назвала вполне взрослую. За две спинки и несколько продольных деталей на Земле я бы столько отдавать пожалел. Здесь вспомнил осторожность портнихи с лоскутами и начал заново считать. Ровное сухое дерево надо где-то взять, выдержать, обработать. Сосны вокруг росли, но кровать из них сама собой не получалась.

Хозяйка добавила, что новую у Радима закажут почти вдвое дороже, еще ждать придется.

Я покачал соединение, показал отсутствующий клин. Она немного уступила. На том и сошлись.

Отдельно Марфа вынесла тюфяки. Нике выбрал плотно набитый сухой соломой, себе — помягче, с добавкой растительного пуха. Молодость молодостью, а еще одну ночь на комьях я проводить не собирался.

Чистая простыня и маленькая подушка тоже стоили денег. Хозяйка разворачивала ткань передо мной, показывала швы, места, где перешивали чехол. Я купил и то и другое. На одежду второй раз тратиться не требовалось: рубаха, белье и обувь уже лежали в доме.

Когда расплатился, кошель заметно полегчал. Однако серебро еще оставалось. Еда и корм были оплачены, утром могли принести покрывало. До Веженя все равно надо было ехать с запасом, и я решил пока больше ничего не покупать.

Кровать разобрали у кладовой. Работник помог донести части до фургона, оставил на подножке и ушел. Ника принимала легкие вещи за внутренней дверью. Я переносил их по очереди, каждый раз закрывая наружную.

Дважды проходил мимо возчик. На разборную кровать он покосился, но расспрашивать не стал. В фургоне хватало места для такого груза. Куда я собираюсь ее поставить, его не касалось. Интересно, Марфа не подозревает ли меня в чем-то незаконном?

Кровать собирали уже при лампе. Потерянный клин я вырезал из подходящего обрезка. Мог бы сделать его красивее, только сейчас не до красоты, надо чтобы просто хорошо держал. Подогнал, осадил легкими ударами, натянул сетку.

Ника придерживала изголовье. Потом забралась на постель и осторожно покачалась. Веревки скрипнули, ножки остались на месте. Я сам надавил всем весом, проверил углы.

Надежно.

Сундук переставили к стене. Под крышку я подобрал подпорку с выемкой, чтобы случайно не сдвинуть. Крепление я решил пока оставить временное. В стене сохранились отверстия от старых крючков; туда и вставил два гладко обструганных колышка — нижний для Никиной куртки, тот, что повыше, для остальной одежды. Позже сделаю получше. Из кухни принёс маленький табурет и поставил у окна, под полкой. Здесь Ника могла шить при дневном свете или смотреть во двор.

От двери я ещё раз оглядел комнату. Кровать и сундук поместились, у окна осталось где посидеть. Взрослому было бы тесно, а для девочки в самый раз. Ника сидела на краю тюфяка, прижав руки к коленям.

— Сколько дней можно?

— Что можно?

— Здесь спать.

Я положил молоток на сундук. Она подвинулась к самому краю, будто уже собиралась вставать.

— Это твоя постель. Утром заправишь — и всё. Сворачивать её и отдавать кому-нибудь другому не надо.

Ника погладила чехол.

— А если люди приедут?

— Гостей устроим в другом месте. Здесь твоя комната.

Она посмотрела на крючок и полку, потом повернулась к двери.

— Закрывать можно?

— Можно, щеколда изнутри. Если одной страшно, оставляй приоткрытой.

Я показал, как поднять деревянную щеколду, и попробовал закрыть дверь. Та задевала снизу, так что пришлось подтянуть петлю и убрать сор с порога.

Ника несколько раз открыла и закрыла ее сама. Потом вынесла из кухни чистые вещи и начала складывать в сундук.

Каждую сперва расправляла на кровати.

Я не торопил. Собрал стружку, убрал инструмент. Когда вернулся, на полке уже лежали гребешок и аккуратно сложенный поясок. Куртка висела на нижнем крючке. В пустой комнате появились ее вещи.

Перед ужином мы еще раз прошли к выходу. Я дал Нике самой отодвинуть внутреннюю защелку, попасть в тамбур, открыть наружную дверь. Ключ изнутри не нужен был.

— Если задержусь, отсюда можешь выйти сама. Сперва послушай, кто на дворе. Двери открывай по очереди.

Она повторила, закрыла и открыла еще раз, осторожно выглянула наружу. Возле конюшни стоял Марфин работник, и Ника сама дождалась, пока он отвернется.

Я объяснил, что при пожаре или другой беде ждать моего разрешения не надо. Она нахмурилась при слове «пожар», посмотрела в сторону печи. Пришлось показать, где лежит совок, куда закрывается заслонка и почему вещи возле топки мы не оставляем.

Потом поели. Я разогрел кашу, добавил немного масла, нарезал хлеб. Ника свою миску опустошила и на этот раз сразу согласилась на добавку.

После ужина она вымыла посуду, а я поменял тюфяк. Старый свернул и убрал в кладовую. Новый приятно пружинил под ладонью. Я сел, снял сапоги и некоторое время просто сидел, вытянув ноги.

Из кухни доносился плеск воды. За стеной теплилась печь. В мастерской лежали мои инструменты, возле верстака оставалось свободное место, которое давно хотелось занять чем-нибудь полезным.

Под сотню квадратов.

Я покачал головой и рассмеялся вполголоса. Соседи на Земле годами выплачивали за жилье, в котором меньше места. А у меня еще и переставить весь дом можно так, как будет удобнее работать. Надо лишь о колесах заботиться и Сметку кормить вовремя.

По коридору прошла Ника. Пожелала спокойной ночи и скрылась у себя.

Чуть позже я вышел проверить печь. Новые ботинки стояли ровно у ее двери. Старые она убрала под сундук. Спать легла уже раздетой, рубаху повесила на свободный колышек. Куртку расстелила поверх одеяла.

— Все еще теплая, — сказала она, когда я заглянул.

Я потрогал подкладку. Работало.

Ника повернулась на бок. Одну руку оставила поверх починенного плеча, другую подложила под щеку. Дверь попросила прикрыть наполовину.

Я так и сделал.

Утром куртка оставалась теплой. Ника принесла ее еще до завтрака, сунула мне в руки и ждала, пока проверю.

За ночь тепло ослабло, но сохранилось по всей подкладке. Я ощупал плечо, согнул рукав. Нитка держала, возле старых проколов ткань не расползлась.

Одно свойство мы теперь знали: прогретую куртку можно надеть вечером и дожить в ней до утра. Вторая проверка будет в дороге, когда придется двигаться, попадать под ветер, может быть, под дождь. Обещать девочке вечное тепло нельзя.

— Перед выходом еще погреем, — сказал я. — Только вплотную к печи не вешай.

Она сама отнесла куртку на рамку и отмерила расстояние ладонью, как вчера делал я.

Пока завтракали, мне несколько раз хотелось попросить ее снова дать вещь. Проследить наречение целиком, сравнить крепления справа и слева, понять, откуда оно берет способность так долго сохранять тепло. На Земле я бы поискал слой утеплителя, отражающую пленку, хитрую ткань.

А здесь все щупал. Обычная подкладка.

Я отхлебнул из кружки, посмотрел на печь. Фургон у меня внутри больше, чем снаружи; детская куртка хранит жар всю ночь. При этом ложка гнется, если наступить, печная дверца провисает, а лошадь страдает от больного зуба.

Надо было выяснять по отдельности. Иначе за каждым обедом буду сидеть с открытым ртом.

После завтрака я занялся Сметкой и проверил тормоз. Временное соединение держалось, однако далеко отправляться с ним нельзя. Снял размеры, осмотрел железо. Штырь, которым спаслись на спуске, слегка погнуло. Для нового требовалась подходящая заготовка. Хорошо, что поблизости кузницы.

Радим пришел, когда я заканчивал.

В правой руке он держал сверток, левой поддерживал снизу. Два пальца поврежденной кисти оставались полусогнутыми.

— Доброго имени, Ярко.

— И тебе доброго.

Он поглядел на тормоз, спросил, что собираюсь менять. Я показал изгиб. Столяр кивнул, предложил после работы назвать кузнеца. Затем положил сверток на стол под навесом и развернул холст.

Внутри лежал рубанок.

Темная колодка, широкая задняя рукоять, гладкий хват впереди. Железко ухоженное и без ржавчины. Дерево отполировано ладонями. У основания рукояти виднелась более светлая вставка.

Радим сначала рассказал про куртку. Оказалось, портниха с утра успела зайти к его жене за пряжей. Принесла холодный лоскут, с которым вчера сравнивали, и велела расспросить Нику. Та уже была во дворе с Марфой. Жена столяра сама потрогала подкладку.

После этого Радим пошел домой за рубанком.

— Говорят, старое имя вернул, — сказал он. — Посмотришь?

Я протянул руку, но он задержал инструмент.

— Только сразу скажи, если заново нарекать надо. Я уже платил. Сам рубанок хороший, мне его жалко.

— Хорошо, осмотрю. Без тебя не буду разбирать.

Теперь он отдал.

Наречение называлось «Ровная подача». Пока работало, Радим мог вести инструмент по длинной кромке, почти не опасаясь, что поврежденная кисть подведет в конце движения. Сам рубанок стружку не снимал: нажимать и толкать все равно приходилось человеку. Но колодка ровно держала заданное направление.

За инструмент столяр отдал много, с нескольких заказов копил на такую покупку.

Потом треснула рукоять. Радим отнес ее в мастерскую. Дерево починили, рубанком снова можно было пользоваться, однако прежнее свойство исчезло. Другой мастер тоже осмотрел и признал наречение погибшим.

Я приложил пальцы к основанию рукояти.

Тусклая линия обнаружилась сразу. Короткий участок уходил вдоль колодки, другой огибал крепление. Между ними лежала новая вставка.

— Покажи, как работаешь.

Радим взял рубанок, закрепил у упора ровный обрезок и провел по нему. Вперед подался всем корпусом. Левая ладонь лежала на переднем хвате, два пальца почти не участвовали. К концу движения он немного повернул плечо, удерживая инструмент.

Второй раз получилось хуже. Стружка истончилась, оборвалась. Радим остановился и потер основание большого пальца.

— Долго еще могу. Только потом выравнивать приходится.

Я попросил повторить медленно. Смотрел, как ложится рука, куда приходится нажим, в какой момент колодка начинает уходить. Потом взял рубанок сам и коснулся того места, которое меня интересовало.

При нажиме отчетливее проступала старая связь. Возле вставки обрывалась.

Снаружи придраться было не к чему. Крепко, гладко, без щелей. Ремонт делал человек умелый. Даже направление новой детали он выбрал понятно, поперек трещины, чтобы лучше держала.

Вот только уцелевшая линия шла вдоль.

Я повертел рубанок и показал Радиму вставку.

— Чем чинили?

— Грушей.

— А рукоять?

— Низинный вяз. Из местного. Воды набирает мало, если правильно высушить.

У столяра нашелся подходящий обрезок. Он сходил за ним к своему запасу возле навеса. Пока выбирал, объяснил, что на дорогую работу держит дерево отдельно, под крышей. Свежее подешевле, только потом приходится переделывать. Для рукояти нужна небольшая часть, но взять первую попавшуюся все равно нельзя.

Я приложил брусок к повреждению. Связи через него еще не проходили. Я видел лишь уцелевшие концы и место между ними, которое можно было заполнить.

Придется сохранить старые края. Убрать здоровое дерево ради удобства нельзя, иначе лишишься остатков имени.

— Думаешь, выйдет? — спросил Радим.

— Путь вижу. За результат после проверки отвечу. Пока могу обещать, что попусту твою рукоять кромсать не стану.

Он взял рубанок, сам посмотрел в основание. Потом положил обратно.

Мы договорились, что новую вставку он вырежет по моим отметкам. За работу рассчитается, когда проверим свойство. Материал и подгонка будут с его стороны.

Меня это устраивало. Самому предстояло долго учиться различать здешнее дерево. Радим знал его, что называется, руками.

Пока столяр размечал заготовку, я принес тиски.

Ника попросилась посмотреть. Я разрешил, и она устроилась на лавке у стены. Свой гребешок уже убрала в комнату, куртку надела. Подтянула рукава, спрятала ладони в карманы и села так, чтобы никому не мешать.

Тиски закрепили на краю стола. Радим проверил, как я затянул крепления. Я его не останавливал. Сам бы тоже проверил чужой зажим, прежде чем ставить дорогой инструмент.

Из-под навеса подошел мужчина с небольшим кожаным футляром. Плотный, борода аккуратно подстрижена, кафтан добротный, с потертыми обшлагами. Марфа проводила его до соседнего стола и ушла за своей вещью.

Рубанок он заметил.

— Радим, снова рукоять?

Столяр обернулся.

— Ярко взялся имя посмотреть.

Мужчина перевел взгляд на меня.

— Норвей. Доброго имени.

Я ответил. Он положил футляр, подошел и попросил инструмент. Радим передал. Норвей провел ногтем возле светлой вставки, проверил крепления.

— После меня кто разбирал?

— Никто.

Значит, мастерская была его.

Норвей посмотрел на заготовку. Я показал отмеченное направление волокон и объяснил, что еще чувствую с обеих сторон разрыва. Он выслушал, затем коснулся основания рукояти большим пальцем.

Я ждал.

— С этой стороны осталось, — сказал он наконец. — До вставки.

Я перевернул рубанок.

— А здесь?

Он поменял хват. Несколько секунд ничего не происходило, потом Норвей чуть прищурился.

— Совсем слабо. Ты намерен через новую древесину свести?

— Вернуть прежнее положение. По возможности сохранить все, что осталось.

Норвей снова посмотрел на разметку. Он ставил деталь поперек, чтобы укрепить трещину. По обычной столярной работе решение было разумным. Я так и сказал.

Мастер помолчал, потом указал на узкую стенку рукояти:

— Здесь начнешь поддевать — отколется. Я ее стягивал, она уже расходилась.

Я благодарно кивнул, снаружи этого не было видно.

Он мог уйти, но остался возле стола. Разглядывал тиски, мои накладки на губках, зажимной винт. Потом коснулся металла и поднял брови.

— Сам нарекал?

— Вчера.

— Что держат?

Я достал из мешка легкую пластинку. Положил между губками, слегка сжал. Ника сразу придвинулась к краю лавки: знала, что будет дальше.

Радим стоял ближе всех. Я велел ему ниже подставить ладонь и развел губки.

Пластинка осталась на месте. Столяр осторожно провел пальцем под ней, затем перевел взгляд на винт. Норвей нагнулся почти до самого стола. Восемь ударов сердца прошли быстро. Металл упал Радиму на ладонь, звякнул о кольцо.

Норвей попросил повторить.

На этот раз я сам считал по пульсу. Мастер следил за промежутком между губками и пластинкой. Когда та упала, он выпрямился и взял более тяжелый кусок железа.

— Этот?

— Сразу вывалится.

Он проверил. Я успел подхватить заготовку.

— Значит, пока только легкое, — сказал Норвей.

— Да. Зато можно освободить обе руки, чтобы вставить штырь или совместить отверстия.

Я показал на разобранный рубанок. Один из маленьких крепежей как раз требовалось удержать при разборке, чтобы не потерять в стружке. Теперь Радим смотрел на тиски так, как я утром смотрел на свой дом.

Норвей еще раз тронул накладку. Потом попросил назвать предел времени, выслушал и кивнул.

— Куртку у швеи тоже ты восстановил?

Вот значит как? Слухи пошли?

Я подтвердил. Новость, выходит, уже разошлась.

— Если рубанок получится, позови. Хочу проверить на длинной кромке. Свою заготовку принесу.

— Приходите.

Он поднял футляр, но уходить не спешил.

— И старую вставку сохрани. Сравнить надо.

Он видел работающие тиски, нащупал конец старой связи и хотел понять, что из этого получится. Марфа принесла ему треснувшую застежку. Норвей отошел к соседнему столу, разложил инструмент. Первым делом подстелил под мелкие части светлую ткань. Я поглядел и тоже расправил холст под рубанком.

Разбирать начали медленно. Радим придерживал рукоять, я освобождал крепления. В месте, на которое указал Норвей, поддевать не стал: зашел с другой стороны. Один тонкий штифт вышел сразу, второй пришлось понемногу расшатывать.

Сохранившаяся связь все это время оставалась перед глазами. Я касался дерева, проверял ее и снова брался за инструмент. Радим перестал спрашивать, долго ли еще. Теперь видел, почему я останавливаюсь.

Когда вставка наконец подалась, я подхватил ее целиком и положил на холст. Старые края уцелели.

Подошел Норвей. Присел рядом, посмотрел в основание. Я дал ему коснуться обоих концов. Он медленно провел пальцем вдоль дерева, затем отступил, оставляя мне место.

Радим подал заготовку.

До посадки надо было снять еще немного с верхнего края. Я уже поднял руку, чтобы показать сколько, когда на дворе застучали копыта.

Веста остановила лошадь у конюшни и спрыгнула, передав повод работнику. На подоле плаща темнело мокрое пятно. Она нашла меня взглядом и быстро подошла под навес.

— Ярко, у канала подъемник сорвало. Человек внизу.

Я положил инструмент.

— Жив?

— Да. Ногу грузом прижало, но площадку разворачивает. Ты вчера на лебедке крепление выправил. Здесь надо хотя бы понять, за что браться.

Она говорила без уверенности, что я непременно все исправлю. Просто пришла не особо надеясь, что я пальцем пошевелю.

Норвей уже закрыл футляр.

— Я с вами.

Он спросил, какой подъемник, и, услышав ответ, коротко выругался. Там меняли одну из опор еще весной. Похоже, он знал это место.

Я завернул рубанок в холст и передал Радиму.

— Убери пока. И новую вставку сохрани.

Тот кивнул, подхватил все вместе. Ника встала с лавки. На тиски она посмотрела раньше меня.

Я снял их со стола.

Они не удержат платформу. Даже небольшой мешок не удержат. Но если придется совмещать крепление там, где невозможно подлезть обеими руками, восемь свободных ударов сердца могут пригодиться.

Тиски уложил в мешок вместе с креплениями. Добавил молоток, клещи, подходящие штыри. Каждый проверил по размеру, остальное оставил. Волочь весь запас бессмысленно, да и потерять в воде хороший металл было бы жалко.

Марфа вышла навстречу. Веста все объяснила ей на ходу. Хозяйка подозвала Нику к себе.

Я присел перед девочкой.

— Будь у Марфы. Я вернусь.

Она посмотрела на мешок.

— Долго?

— Пока не знаю.

Ника кивнула и взялась за край Марфиного рукава. Я поднялся, подхватил тиски и пошел следом за Вестой.

До канала было недалеко. За последними домами улица спускалась к каменной пристани. Вода шумела еще до того, как мы ее увидели. Мимо шли груженые телеги, у въезда ссорились возчики: проезд перекрыли, а люди все пытались подъехать ближе.

Сюда, по словам Весты, поднимали из лодок руду и тяжелый товар. На берегу перегружали в обозы. Обычный ворот, обычные цепи. Нареченным было только небольшое железное кольцо у рукояти — оно звенело, когда вес приближался к допустимому. Сейчас кольцо дребезжало почти непрерывно.

Площадка косо повисла над водой. Один угол держался выше, другой опустился и время от времени задевал поток. Несколько мешков сползли к ограждению. Большой ящик прижал человеку ногу к стойке.

Мужчина держался за верхнюю перекладину. Здоровую ногу упирал в край ящика и каждый раз подтягивался, когда площадку качало.

Под навесом у ворота трое пытались повернуть рукоять. Четвертый лез с ломом под барабан.

Норвей первым пошел к ним.

— Прекрати. Лом вынь.

Возчик оглянулся, узнал его и послушался. На меня он пока даже не посмотрел.

Я положил мешок на сухое место, присел у крепления. Одна железная полоса лопнула у отверстия. Излом светлел среди ржавчины. Барабан перекосило, зубья уперлись краями. Чем сильнее люди давили на рукоять, тем больше нагружали оставшуюся сторону.

Норвей осматривал опору. Пальцем тронул старую трещину в дереве, затем вытащил нож и проверил глубину.

— Эту тоже менять, — сказал он. — Но сегодня она еще подержит.

Я попросил никого пока к вороту не подпускать и пошел к краю. Надо было увидеть площадку целиком.

Человек внизу поднял голову. Под шапкой у него темнели мокрые волосы.

— Слышишь меня?

— Слышу!

— За верх держись. Ящик сам не толкай.

— Да я… — Он запнулся, когда площадку качнуло. — Ногу бы…

Вода ударила в низкий угол, мужчина скривился и подтянулся. Мешок возле него сполз еще немного.

Веста остановилась рядом со мной. На верхнем затворе открыли воду для прохода лодок, посланный человек еще не вернулся. Перекроют — поток все равно не сразу ослабеет. К площадке уже пробовали подвести лодку. Ее развернуло и едва не ударило о стойку.

Я посмотрел вдоль береговой стены. К опоре вел узкий брус. По нему можно добраться до высокой стороны площадки. Если закрепить угол и положить короткую лестницу, человеку будет куда выбираться.

Но сначала надо убрать перекос у барабана. Иначе при любом движении вниз будет уходить противоположная сторона.

Я вернулся к вороту. Норвей придержал меня за плечо.

— Ты куда собрался?

Я показал целую стойку, место для каната, упор под рычаг. Объяснил, что хочу сначала удержать площадку от разворота, затем освободить перекошенное крепление и завести штырь. После этого появится возможность чуть поднять край и отодвинуть ящик.

Он выслушал до конца.

— Если этот брус подломится?

— Здесь ставим второй упор. Нагрузка уйдет ниже.

Норвей присел, проверил каменное основание, затем показал место на ладонь правее.

— Сюда. В середине шов разошелся.

Я согласился.

Он еще раз посмотрел на барабан, на цепь. Потрогал страховочное крепление и только после этого подозвал двоих возчиков. Одному велел принести толстый канат, второму освободить подход к берегу.

— Сначала разгружаем эту сторону, — сказал Норвей, указывая людям на то место, которое мы только что обсудили. — Дальше Ярко покажет.

Вот значит как, меня слушались.

Веста стояла у мешка с инструментом. Когда я подошел, она подала тиски и спросила, куда их ставить. Я попросил оставить под навесом, чтобы зазря не мочить.

У крепления болталось маленькое железное ушко. Само целое, штырь наполовину вышел. Стоило чуть приподнять край барабана, отверстия можно будет совместить. Рукой придерживать неудобно: пальцы окажутся между двумя тяжелыми частями. Вот здесь «Верный хват» пригодится.

Норвей проследил за моим взглядом.

— Тиски?

— Только ушко. Когда снимем с него вес.

Он кивнул. Мы оба видели, как тяжелая заготовка выпала из раскрытых губок у Радимова стола. Объяснять предел второй раз не надо.

С берега закричали. Один мешок свалился с площадки, ударился о воду и исчез в потоке. Освободившийся ящик сдвинулся, мужчина внизу резко выдохнул и поднялся на руках.

Я невольно сжал пальцы.

Перед глазами на мгновение возник заводской проход. Ржавый рычаг, зажатый рукав, руки под решеткой. Тогда я тоже прикидывал, сколько еще выдержит крепление и как долго смогу стоять в неудобной позе.

Я поставил ногу на низкий выступ, присел и выпрямился. Колено не подвело. Спина тоже.

Страшно было все равно.

Только теперь я мог двигаться, а рядом находились люди, с которыми уже успели договориться. Норвей проверял опоры, Веста держала остальных подальше от рукояти, двое возчиков несли канат.

Со стороны улицы появился Радим. Он оставил рубанок у Марфы, а сам принес длинный крепкий брус и топор. Сначала посмотрел вниз, затем на меня.

— Под рычаг?

— Подойдет?

Он положил брус, повернул сучком наружу, надавил всем телом. После этого показал, где ставить упор. Я бы выбрал почти то же место, только у него на проверку ушло несколько секунд.

— Хорошо. Клин сможешь быстро подогнать?

Радим опустился на колено. Достал из мешка сухой обрезок, начал тесать. Норвей подошел с другой стороны, назвал нужную ширину.

Я принял канат у бородатого возчика. Попросил развернуть середину, стряхнул грязь, перегнул на колене. Потертости были, рваных прядей не нашел. На такой можно положиться, если не дергать и грамотно распределить вес.

Людей пришлось расставить. Одного оставил у стойки принимать конец, двоих — выбирать слабину, когда закреплю петлю внизу. Радим с Норвеем займутся рычагом. Весте показал штырь и молоток, которые понадобятся следом.

Она переложила их так, чтобы взять сразу, и отступила от края.

— Еще кто наверх за водой пошел? — спросила у возчиков.

Один отозвался. Веста послала его к повороту встречать посыльного, чтобы тот не искал нас среди телег. Вернувшись, сама убрала с прохода брошенный лом.

Я снова подошел к краю. Человек на площадке смотрел на берег, присматриваясь к каждому нашему движению.

— Сейчас спущусь. Сперва закрепим угол, потом займемся ногой. Руки пока держи наверху.

Он вцепился в перекладину.

Короткую лестницу принесли из складского навеса. Я проверил ступени, выбрал сторону, которой положить к площадке. Пока оставили на берегу. Свободный конец тонкого каната обвязал вокруг себя и отдал одному из возчиков.

Радим поднес готовый клин. Норвей приложил его к щели, проверил посадку. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

— Готово.

Я обвел взглядом людей. У каждого было свое место. Молоток лежал рядом со штырем, тиски — под рукой у Весты. Толстый канат обнесли вокруг целой стойки. Двое у берега освободили проход для пострадавшего.

Осталось добраться до высокого угла и закрепить петлю.

Я надел мешок через плечо, подтянул ремень. Поставил ногу на мокрый брус, ухватился за стойку. Под подошвой заскользило, пришлось сместиться ближе к железному креплению.

Внизу билась вода. Площадка вздрогнула, канат возле моего плеча натянулся.

— Ровно держите, — хрипло рыкнул я и сделал первый шаг.

Глава 5

Брус прогнулся под сапогом. Я остановился, снова положил ногу ближе к стойке и только после этого сделал еще один шаг. Канат за спиной натянулся: на берегу поторопились выбрать слабину.

— Отпустите немного. Я еще иду.

Меня перестало тянуть за пояс. Теперь можно было добраться до площадки.

Рабочий следил за каждым моим движением. Вцепился в перекладину, подбородок упер в плечо. Под ногами у него плескалась мутная вода. Ящик прижал левую ногу к стойке, а правой мужчина отталкивал груз, когда площадку разворачивало течением.

Увидев меня рядом, он попробовал подняться.

— Сиди пока. Сначала закреплю угол.

Я протянул канат вокруг целой поперечины. Под петлю попал обрывок веревки от мешка, пришлось вытащить его и заново завести конец. Мужчина дышал часто, сквозь зубы. На виске у него дрожала жилка.

— Больно?

Он осторожно кивнул.

— Терпи. Сейчас придержим, перестанет качать.

Я поднял руку. Норвей, наблюдавший с берега, сам подошел к возчикам и показал, сколько выбрать. Канат выпрямился, площадка немного повернулась. Я сразу приказал остановиться.

Рабочий выдохнул и чуть опустил плечи.

— Так лучше.

— Хорошо. Теперь держись. Я вернусь.

Он посмотрел на меня с таким испугом, что пришлось объяснить:

— Механизм наверху поправлю. Иначе ящик с ноги не снимем.

Мужчина снова кивнул. Я проверил петлю, потом по брусу вернулся на берег.

У ворота уже работали. Радим выставлял деревянную опору, Норвей придерживал рычаг. Рядом стоял незнакомый парень в закопченной рубахе. На светлой тряпке перед ним лежали скобы и несколько железных штырей.

— Из кузни прислали, — сказал он. — Илья.

Я показал на свободное место возле себя:

— Вставай сюда. Подавать будешь.

Парень сразу поближе подвинул железо, но с тряпки ничего не свалил. Скобы у него были разные: две старые, выправленные, еще одна свежая, с темной окалиной. Даже в спешке он принес все по счету. В кузнице потом спросят.

Веста отвела людей от края. Мешки, приготовленные к погрузке, уже оттащили к стене склада. Кто-то начал возражать, что товар замочат, но она сунула ему в руки свободный конец каната и велела либо помочь, либо отойти. Мужчина помог.

Я присел у сломанного крепления.

Вся задача сводилась к одному: чуть приподнять перекошенный край, совместить отверстия и поставить новый штырь. Пока мы этим занимаемся, площадку должны держать цепь, канаты и подпорки.

Маленькое железное ушко надо придержать между двумя тяжелыми частями. Если полезть туда пальцами, при малейшем сдвиге их раздавит. Тут и пригодятся тиски.

Я взялся за мешок, потом остановился и перевел дыхание. Сердце колотилось вовсю.

Норвей посмотрел на меня.

— Удержат?

— Ушко — да. Вес на них не отдаем.

Он махнул головой. Утром сам проверял предел «Верного хвата».

Мы закрепили тиски у целой стороны рамы. Илья подал скобы, помог затянуть. Радим подбил последний клин под опору и убрал руку.

На другом конце пристани дребезжало предупреждающее кольцо. Звук тонкий, надоедливый, с коротким срывом на каждом толчке площадки. До появления магии здесь, наверное, кричал смотревший за грузом человек. Сейчас-то крик все равно нужен.

Я разложил штырь и молоток так, чтобы взять не глядя. Примерил движение левой рукой, затем правой. Илья следил за мной.

— Как заведу штырь, подашь скобу. Вот эту.

Он выбрал нужную и зажал в пальцах.

Я повернулся к Норвею:

— Поднимаем.

Рычаг пошел вниз. Перекошенное крепление освободилось. Радим сразу подставил клин, а я вынул старый штырь и положил на тряпку.

Снизу закричали.

Один из возчиков дернулся, однако Норвей удержал его за плечо.

— Стоять. Держим.

Я глянул через край. Рабочий оставался на месте. Только ящик сполз еще немного, и ему пришлось подтянуться на руках.

Времени на вторую попытку могло не хватить. Я зажал легкое ушко, проверил положение и раскрыл губки. Железка осталась висеть. Первый удар сердца я услышал в ушах. Левой рукой подтянул полосу, правой взял новый штырь. Он вошел в первое отверстие и уперся.

Второй. Третий.

Полоса стояла чуть ниже. Я приподнял ее большим пальцем, надавил плечом. Отверстия совпали.

Штырь прошел.

На мгновение захотелось бросить все и перехватить железку, пока не упала. Я заставил себя взять молоток. Два удара — конец показался с другой стороны.

Илья уже держал скобу перед моей рукой.

Я вставил ее, развел концы. Ушко качнулось и повисло на новом креплении.

Тиски больше ничего не держали.

— Есть, — сказал я.

Голос прозвучал хрипло. Я только теперь заметил, что задержал дыхание.

Радим осадил клин. Норвей велел понемногу отпустить рычаг. Крепление приняло нагрузку, без рывка. Я провел пальцем вдоль опоры, проверил, не расходится ли дерево.

Держалось. Площадку совсем немного подняли, хватило, чтобы высокий край приблизился к берегу. Возчики уложили короткую лестницу, привязали верх. Я пошел вниз еще раз.

Рабочий смотрел на меня. Он попытался что-то сказать, но площадка качнулась, и он сжал зубы.

— Потом. Давай ящик освободим.

С берега спустили петлю. Я завел ее под груз, поправил на углах. По моему знаку люди наверху натянули канат. Ящик отодвинулся на толщину ладони. Я подбил клин, затем второй.

Мужчина потянул ногу. Сапог зацепился голенищем, и он застонал.

— Погоди, погоди.

Я присел, освободил загнувшуюся кожу. Нога вышла, рабочий сразу осел набок. Пришлось подхватить под мышки и посадить на край.

Тяжелый. Но поднять его я смог.

Спина выдержала, ноги тоже. Внизу было тесно, неудобно, под подошвами скользила грязь, однако тело слушалось. Мне не приходилось заранее рассчитывать, где встать, чтобы потом суметь разогнуться.

Спустился возчик. Вдвоем мы развернули пострадавшего к лестнице. Сверху подали еще один канат. Пока его подтягивали, я поддерживал здоровую ногу, чтобы не зацепилась за ступени.

Мужчина ругался, извинялся за ругань и снова ругался. Когда его подхватили на берегу, он ухватил ближайшего за шею и так и повис.

Я остался внизу.

Груз еще мог сдвинуться. Проверил петлю на ящике, забил клин глубже, убрал с прохода сползший мешок. От воды он потяжелел, но перетащить к стойке удалось.

С берега позвал Норвей:

— Теперь выходи. Остальное сверху закрепим.

Я оглядел площадку. Под ногами плеснуло. Вода добралась до нижнего края, затекла между мешками.

Можно уходить. На третьей ступени сапог скользнул. Я успел ухватиться за лестницу, подтянулся и выше поставил ногу. Я держался, до берега оставалось совсем немного.

Наверху кто-то протянул руку. Я схватил ее и выбрался.

Несколько шагов прошел сам, потом остановился возле каменной стены. Рабочего уложили на плащ. Человек с кожаной сумкой присел к его ноге, начал распускать шнуровку. Норвей стоял у ворота. Радим проверял подпорки, Илья собирал инструмент.

Все на берегу. Я тоже.

В цехе после этого уже ничего не было. Парня подхватили, я попытался вытащить ногу, сверху щелкнуло. Потом чужой мир, чужие руки, колесо возле сапога.

А сейчас можно было отойти. Сесть. Посмотреть на воду из безопасного места.

Я опустился на камень и упер локти в колени. На правой ладони содрал кожу, под ногтями набилась грязь. Сжал пальцы, разжал. Нормально. Поясница ныла от работы, но знакомого прострела не было.

— Держи.

Веста протягивала кружку. Я выпил почти всю воду, остатком смыл кровь с ладони.

Она не расспрашивала ни о чем, постояла рядом, убедилась, что я могу сам подняться, и вернулась к людям.

Я еще немного посидел. Потом встал, подхватил мешок и пошел снимать тиски.

Хозяин пристани появился, когда пострадавшего переносили на телегу. Сначала выслушал лекаря, велел работнику отвезти обоих. Потом направился к вороту.

Норвей его остановил.

— Поднимать больше нельзя. Опору менять, крепление переделывать.

Хозяин посмотрел на перегороженный спуск, на ожидающие телеги. За ними уже выстроились еще две, с рудой. Возчик на передней стоял во весь рост и выкрикивал что-то про уплаченную пошлину.

Мужчина стянул шапку, потер лоб.

— К вечеру хоть пустую площадку поднимем?

— После разгрузки и новых упоров, — ответил я. — Сейчас оставьте все как есть.

Он перевел взгляд на меня.

— Ты делал?

Норвей показал на новое крепление.

— Ярко. Мы помогали.

Хозяин еще раз осмотрел ворот, затем подозвал своего старшего работника. Велел отправлять обозы к нижней пристани. Разницу в плате обещал разобрать позже. Спуск перегородили канатом, у прохода оставили человека.

Лишь после этого нас пригласили в счетную.

Небольшая комната примыкала к складу. Стол стоял под окном, рядом — сундук. На стене висели связки бирок с зарубками, у каждой свое место. В нише лежала толстая книга, завернутая в потемневшую кожу.

Писарь сначала вытер стол. Потом достал из ящика тетрадь, раскрыл на нужной странице и придавил угол гладким камнем. Я загляделся на тесные строки: для новой записи внизу оставалась узенькая полоска, остальное исписали до самого края.

Я вспомнил пачки старых распечаток в нашей бухгалтерии. Здесь же берегли даже такую бумагу, грубую, с заметными волоконцами. Хорошая, должно быть, обходилась и вовсе дорого.

Хозяин спросил, сколько с него причитается. Я напомнил про скобы и штырь — их надо вернуть кузнецу или оплатить. Канаты пока останутся на подъемнике, так что с их хозяевами тоже придется рассчитаться. Радим принес дерево на упоры, лекарь возился с пострадавшим.

— Это запишем, — сказал хозяин. — Ты-то сколько возьмешь?

— Двенадцать серебряных на всех.

— За такую работу в самый раз, — отозвался Норвей, когда хозяин посмотрел на него. — Человека вытащили, груз удержали. Ворот еще починить надо.

Хозяин кивнул писарю. Тот сделал пометку, достал деньги из сундука и принялся отсчитывать.

Пока писарь отсчитывал деньги, я попросил назвать тех, кто помогал нам у канатов. Старший работник начал перечислять. Часть оказалась пристанскими, двое — обозными. С хозяином договорились, что им заплатят при свидетелях.

Иначе потом кто-нибудь скажет, что просто рядом стоял и платы не заслужил.

Серебро появилось передо мной. Хозяин выложил всю сумму, вместе с моими деньгами. Я пересчитал и разделил.

Норвею две монеты. Радиму две. Илье одну. Еще одну оставил для Весты.

Парень из кузни сперва посмотрел на свою долю, затем на меня.

— Это с железом?

— Железо хозяин кузни получит отдельно. Это тебе.

Илья осторожно взял монету, провел ногтем по краю. Сунул за пазуху, потом поправил рубаху, чтобы не выпала.

Радим свою плату убрал в небольшой мешочек. Норвей деньги пересчитал и тоже спрятал. Никто от заработанного не отказывался.

Мне осталась моя доля.

Хозяин заметил, как я укладываю их в кошель.

— До вечера останешься? Надо все-таки ворот привести в порядок. Сговоримся.

Вчера я бы ухватился за эту работу. Сейчас я вспомнил рубанок под холстом, Сметкину упряжь, Нику у Марфы.

— Сегодня не возьмусь. Опору нужно готовить, детали заказывать. Спешкой снова кого-нибудь придавите.

Норвей назвал людей, которые делали подъемник и смогут правильно разобрать его. Хозяин поморщился, повернулся к писарю, велел послать за плотниками.

Отказываться от денег было непривычно приятно. Особенно когда они еще могли пригодиться. Просто теперь у меня уже лежали в кошеле двенадцать монет, а к вечеру ждал другой заказ.

Я попросил свидетельство о выполненной работе.

Хозяин не сразу понял, зачем. Пришлось объяснить, что дальше поеду в Вежень, там меня никто не знает. Нужна запись с его знаком: где работал и что сделал. Насколько я знал, такое практиковалось.

Писарь поднял глаза.

— На отдельном листе?

— Да.

Он назвал цену за бумагу, письмо и заверение. Я уже полез к кошелю, но хозяин остановил.

— Мой расход. Пиши.

Из ящика достали узкий лист, сложенный вдвое. Писарь разгладил его ладонью, проверил перо. Пока готовился, расспросил Норвея: знает ли меня, действительно ли я ученик Хорвана, видел ли работу от начала до конца.

Норвей подтвердил. Радим тоже назвал себя.

Писарь записал свидетелей и прочел составленное вслух. Я попросил поправить место, где ворот назвали исправленным.

— Его только закрепили. Ремонт еще нужен.

Лишние слова он перечеркнул тонкой чертой, надписал нужное сверху. Хозяин подтвердил исправление своим знаком.

Я стоял рядом и следил за строками. Местные буквы уже разбирал довольно свободно, хотя иногда на полвздоха задерживался перед незнакомым сочетанием. В памяти Ярко находилось нужное, стоило перестать торопиться. С письмом было сложнее: пару раз в своих заметках я машинально вывел русскую букву и только потом заметил.

Здесь все написал человек, для которого это было обычной работой.

В конце хозяин приложил небольшую печать. Писарь дождался, пока чернила подсохнут, сложил лист и отдал мне. Я убрал его к документам Хорвана.

«Мастер Ярко, ученик Хорвана…»

Ни звания, ни нового умения от этих слов не прибавилось. Но когда в другом городе спросят, что я умею, будет что показать. И люди, чьи имена стоят внизу, подтвердят. Странный мир, странная бюрократия.

На выходе Илья дождался меня у телеги. Попросил еще раз посмотреть тиски. Я поставил их на борт, дал попробовать винт.

Парень сперва разглядел накладки на губках.

— Сам делал?

— Сам. Для тонкой детали понадобились.

Он провел пальцем по краю, прикинул толщину. О наречении спросил только после этого.

Мне понравился такой порядок.

— Завтра зайди на Сосновый двор, — сказал я. — Покажу спокойно. И штырь нужен.

Я объяснил размер, начертил на пыли форму концом палочки. Илья повторил вслух, уточнил длину. Бумагу ради этого он не стал доставать.

Веста стояла у отъезжавшей телеги с пострадавшим. Дождался, пока закончит говорить с лекарем, и передал ей серебряный.

— За работу у канатов.

Она посмотрела на монету, затем на меня.

— Хозяин заплатил?

— Да. Это твоя доля.

Веста убрала деньги в поясную сумку. Сказала, что проверит оставшихся людей на пристани, потом будет на дворе. Ни благодарности за благодарность, ни торга. Интересная дама.

Мы с Радимом пошли обратно.

По дороге он объяснил, сколько здесь зарабатывает хороший ремесленник на обычной работе. Выходило, что мои двенадцать серебряных — примерно за две удачные недели. Иногда дольше, если заказчик тянет с расчетом или половину платы приходится отдавать за материал.

Я еще раз ощутил тяжесть кошеля.

Вчерашняя лебедка принесла три. Сегодня двенадцать. Куртку починил, рубанок готовился, портниха собиралась прислать покрывало. Уже можно было выбирать, чем заняться завтра.

Возле шорной лавки я остановился.

Новую упряжь вынесли в несколько комплектов. На самом дорогом блестели накладки, к пряжке была прикреплена узкая пластинка с вырезанным знаком. Хозяин предложил потрогать ремень.

— Нареченный. На подъемах шею меньше трет, если подогнать.

Радим узнал знак мастера и спросил цену. Я усмехнулся, услышав ответ. За нее можно было купить две обычные упряжи и еще оставить на корм.

Шорник ничуть не обиделся.

— Для тяжелых обозов берут. Семь лет назад все одной кожей обходились, теперь кому что нужно. Только неправильно наденешь — и это натрет.

Я выбрал обычную. Кожа гнулась ровно, возле отверстий не трескалась. Крепкий шов, гладкие края, хорошо выкованные пряжки. Все осмотрел, затем договорился о примерке на Сметке.

За старую упряжь мастер предложил немного уступить. Я оставил ее себе. Целые ремни и пряжки еще пригодятся.

На еду в дорогу ушло меньше. Крупа, соль, масло в маленьком горшке, сушеное мясо. Отдельно заказал корм, который удобно размачивать. Для больного зуба Сметки твердое зерно не годилось.

У торговца попросил мешки покрепче. Он назвал доплату, и я согласился. В моем доме теперь имелась сухая кладовая. Можно один раз уложить запас и не перекладывать каждый вечер с места на место.

Возвращаясь, поймал себя на желании поскорее все разложить. Мелочь, а приятно. Заработал, купил, принес домой. Завтра не придется начинать с поисков обеда.

У ворот Соснового двора нас ждали.

Ника стояла возле Марфы. Когда увидела меня, вышла навстречу, но задержалась: Норвей догнал нас и начал договариваться о вечерней работе. Он подготовит зажимы, Радим принесет рубанок и заготовку, я посмотрю связи.

Девочка переводила взгляд с одного на другого. Потом подошла ближе и взяла меня за край рукава.

— Рука?

Я посмотрел на ссадину.

— Задел немного.

Ника нахмурилась, помогла придержать мешок, пока я открывал фургон.

Внутри дома пахло едой.

Девочка успела перенести от Марфы горшок с похлебкой и хлеб. На столе стояли две миски. Вода в умывальнике еще была теплой: Ника оставила возле печи кувшин и теперь принесла мне.

Я отмыл ладони, снял мокрую рубаху. Снаружи, за стеной, кто-то спорил о свободной койке на ночь. В общем помещении у Марфы опять не хватало места.

Я стоял босиком на сухом полу собственного дома и выбирал, где развесить одежду.

В кухне мешаться не хотелось. Перенес ее в мастерскую, где было тепло от соседней печной стены. Инструмент разложил на верстаке. Покупки убрал в кладовую, масло поставил ниже, чтобы случайно не сбить.

Все помещалось. Еще и свободные полки оставались.

Ника ждала за столом.

— Ты если опять уйдешь… вернешься?

Я перестал развязывать последний мешок.

Она смотрела на мою руку, с которой еще стекала вода. На коленях лежало полотенце, край она скручивала пальцами.

Хотелось ответить уверенно. Сказать, что всегда вернусь, что теперь все будет хорошо. Вспомнил утро, когда поехал на завод. Наверняка тоже был уверен, что к обеду освобожусь.

Я сел рядом.

— Буду говорить, куда иду и когда собираюсь вернуться. Если задержусь и смогу передать, пошлю человека. Сегодня к Марфе работника отправил.

— Он сказал, что вытащили.

— Правильно сказал.

Ника немного помолчала.

— А если никто не придет?

— Спросишь у Марфы. Она знает, где меня искать. И сама спрашивай, когда я ухожу. Даже если тороплюсь.

Она кивнула, отпустила край полотенца и подвинула ко мне миску.

После обеда я ненадолго прилёг. Сапоги поставил у кровати, сухую рубаху повесил над ними. До сих пор всё думал, как такое помещение умещается в фургоне. Теперь куда больше радовало, что за водой не надо идти через весь двор: она под рукой. Печь работает, инструмент можно оставить как удобно. У огня не приходится ждать, пока освободят тебе угол, а спать можно спокойно, не прижимая кошель к животу среди чужих людей. Я закрыл глаза и уснул.

Разбудили меня голоса снаружи. Пострадавшего рабочего привезли на маленькой телеге; он сидел, вытянув перевязанную ногу. Рядом устроился мальчишка лет семи в великоватой шапке. Когда я вышел, рабочий подозвал сына:

— Вот он.

Мальчик посмотрел мне в лицо, потом перевёл взгляд на руки. Я спросил, как нога. Лекарь велел несколько дней на неё не наступать, а после показаться ещё раз. Пальцы шевелились, и боль понемногу отпускала.

Рабочий протянул ладонь, и мы крепко пожали друг другу руки. Благодарил он коротко, а потом выдохнул и мотнул головой, будто сам ещё не верил, что сидит здесь.

Марфа принесла воды. Ника вышла следом, поставила табурет. Мужчине садиться было неудобно, и на него забрался сын.

Побыли они недолго. Перед отъездом мальчик спросил, можно ли посмотреть Сметку. Ника сама повела его к конюшне, показала, с какой стороны подходить, чтобы кобыла лучше видела.

Рабочий следил за детьми.

— Жена сказала сразу домой, — признался он. — Я только хотел показать.

Я улыбнулся.

Через несколько минут сын снова забрался на телегу. Отец придержал его за ворот, устроил рядом со здоровой ногой. Мальчик обернулся и помахал нам.

К вечеру я привел тиски в порядок. Винт очистил, вытер металл, смазал. В углублении возле основания обнаружилась мелкая каменная крошка. Выковырнул, проверил крепления.

Наречение работало.

Для пробы зажал легкую пластинку, раскрыл губки и подставил ладонь. Железка повисла в воздухе, как прежде. Я дождался, пока упадет, и еще некоторое время смотрел на раскрытые тиски.

В первый раз удивлялся самому чуду. Теперь вспоминал маленькое ушко возле барабана. Если бы пришлось удерживать его обычным зажимом, я потратил бы больше времени. Могли успеть. Могли и потерять площадку, пока возились.

Сегодня тиски помогли вытащить человека.

Я погладил большим пальцем край накладки, убрал пластинку и понес инструмент под навес.

Радим уже ждал. Рубанок лежал на прежнем холсте, все детали были разложены так, как утром. Новую вставку он почти подогнал. Рядом поставил кружку с теплым клеем, принес нож и несколько тонких прокладок.

Норвей появился чуть позже. Поздоровался, открыл футляр. Из него вынул маленькие зажимы и узкий резец.

— С этого края не поддевай, — напомнил он. — Там дерево уже расходилось.

Я кивнул. Помнил.

В старой рукояти сохранилась тонкая полоска дерева. По ней проходила часть уцелевшей связи. Если убрать ее ради удобной посадки, останутся два разрозненных конца. На куртке мне хватило одного правильно поставленного крепления; здесь пришлось бы восстанавливать гораздо больше.

Я показал полоску Норвею. Он приложил палец, долго держал, затем передвинул ближе к основанию.

— Начало различаю. Дальше у меня почти пусто.

— Здесь еще целая.

— До самой стенки. — Я провёл пальцем по дереву. Радим нагнулся поближе, тоже пытаясь что-то разглядеть, а Норвей приложил заготовку к рубанку.

— Подвести-то её можно. Рукоять чем удержим?

Я попросил Радима взяться за рубанок, как он привык работать. Правой рукой он обхватил заднюю рукоять, повреждённую левую положил впереди. От лёгкого нажима старое дерево встало на место, и я наконец отчётливо различил линию у основания.

— Подержи так, не отпускай.

Теперь было видно, где поставить временный упор. С заменой опор я возился ещё на заводе: тяжёлый узел приходилось удерживать в прежнем положении, не сдвигая остальных частей. Дашь ему осесть — потом полдня потратишь, чтобы заново всё выставить. С рубанком возни меньше, но рукоять и здесь нельзя было сдвигать.

— Когда он нажимает, мне связь лучше видно, — объяснил я Норвею, отмечая место для упора. — Здесь придержим и подведём новую деталь снизу. Старые края оставим, трогать их не надо.

Я ещё договаривал, а Норвей уже протягивал небольшой зажим.

— С этой стороны ставь, — показал он. — А то полоску сомнёшь.

Я взял зажим. Зря только растолковывал: он сам уже прикинул, как всё закрепить.

Мы закрепили рукоять. Радим убрал ладонь.

Линия осталась на месте.

Дальше работали спокойно. Столяр снимал с заготовки понемногу, я проверял посадку и уцелевшие связи. Норвей следил за тонким краем, удерживал его своим зажимом. Дважды он останавливал меня: дерево смещалось сильнее, чем казалось.

Я благодарил и поправлял.

Ника пришла с водой, поставила кувшин на свободный край стола. На рубанок посмотрела, но спрашивать не стала. Устроилась на лавке с небольшим куском ткани. Шила что-то для себя, иногда поднимая голову.

За работой Норвей рассказал, что в первые годы после появления наречений мастера ломали немало хороших вещей. Меняли рукояти, переставляли крепления, усиливали то, что казалось слабым. Изделие становилось прочнее, а прежнее свойство пропадало.

— Поздно начали записывать, — сказал он. — Каждый у себя. Кто понял что-нибудь, держал при себе.

Он открыл свою тетрадь.

Тонкая, в кожаном чехле, с зашитыми углами. Листы разного оттенка. Между короткими записями теснились рисунки, новые строки добавлены на полях. У одной страницы нижний край был подклеен полоской ткани.

Это хранили много лет.

Я вспомнил аккуратные записи Ярко в доме. Раньше я видел в них ученические упражнения, но сейчас начал понимать, сколько труда и денег заключалось хотя бы в самой возможности вести такую тетрадь.

Норвей нашел нужный рисунок. Рукоять другого инструмента, поперечная вставка, короткая пометка о том, что после ремонта имя перестало различаться.

Очень похоже на наш случай.

— Если получится, этот тебе принесу, — сказал он. — Хозяин согласится. Второй год лежит.

Мне хотелось ответить, что получится обязательно. Вместо этого я еще раз коснулся основания рубанка.

— Сначала Радим проверит.

Вставка наконец села плотно. Клей выступил узкой полоской, мы убрали лишнее. Норвей подтянул зажим, я остановил его, когда светлая линия начала слабеть. Немного отпустили. Связь снова выровнялась.

Местами она проходила так тускло, что приходилось ждать, пока различу. Но теперь соединялась через весь поврежденный участок.

Над колодкой проявилось название.

«Ровная подача».

Я медленно выдохнул.

Радим сразу посмотрел на меня.

— Есть?

— Имя вижу.

Он протянул руку, остановился и отступил. Норвей попросил проверить. Держал пальцы на дереве дольше моего, потом кивнул.

— Тоже различаю.

Столяр закрыл глаза на секунду, провел здоровой рукой по лицу. За рубанок он платил несколько лет назад, но расставаться с ним так и не решился. Хранил, ухаживал, носил к мастерам.

Мы пока вернули только возможность надеяться, что инструмент снова заработает. Это тоже было немало.

Норвей накрыл рукоять ладонью.

— До утра оставляем. Пусть крепление схватится.

Я согласился. Как бы ни хотелось снять стружку прямо сейчас, дергать сырой ремонт было рано.

Проверку обсудили тут же.

У Радима стоял заказ на оконные рамы. Дерево уже подготовлено, надо вывести длинные кромки и подогнать детали. Он выполнит всю партию сам, с обычными перерывами. Мы сравним первые детали с последними, затем снова осмотрим рукоять.

— Разок провести можно почти любым, — сказал Норвей. — Мне надо понять, что будет к концу работы.

— Правильно.

Я назвал цену: серебряный, если старое наречение выдержит проверку. Радим уже вложил свой материал и время в подгонку. Если наше крепление придется исправлять, второй раз платить он не будет.

Столяр согласился. Норвей записал условия возле рисунка, втиснув несколько строк между прежними пометками. Потом дал прочитать мне и Радиму.

Деньги не перешли из рук в руки. Но работа уже получила цену, проверку и свидетеля, который разбирался в ремесле.

Норвей убрал тетрадь, застегнул кожаный чехол.

— Когда закончите с рамами, позовете. Если все держится, я подтвержу. И заказчику скажу, кто вернул инструмент.

Я посмотрел на укрытый рубанок.

Вчера меня звали исправить перекосившиеся ворота за ужин. Теперь чужой мастер соглашался поручиться за результат, если выдержу проверку. У него имелись заказчики, имя, собственные записи неудач. Он собирался впустить меня в свою работу.

Я подтянул ремень на тисках и поднялся.

У ворот громко заговорили. Марфа вышла из кухни и остановилась на пороге, Ника отложила шитьё. Рядом с настоящим смотрителем стоял Грач. На этот раз он явился прилично одетым, в застёгнутом кафтане, с приглаженными водой волосами. Под мышкой держал свёрнутый лист, перевязанный шнурком; на шее висел плоский тёмный жетон. Савра с ними не было.

Смотритель подошёл ко мне. За день он успел умаяться: под глазами залегли тени, сапоги были в засохшей грязи. У пояса висела плоская сумка с печатью торга на застёжке. Я уже знал, что он ведает торговыми дворами и пристанью, проверяет меры и разбирает споры о найме и долгах. Большие тяжбы уходили в город, а с записью о работнике или содержании ребёнка сперва обращались к нему.

— Доброго имени, Ярко. Девочка здесь?

— Здесь.

Грач взялся было разворачивать лист, но смотритель забрал его и сам распустил шнурок.

— Завтра утром нужен разбор. Принесли запись о содержании и работном сроке.

Я поставил тиски на стол.

— Чья запись?

Смотритель повернул ко мне бумагу и указал на имя хозяина ночлежного двора у старой пристани.

По словам Грача, тот принял Нику после смерти отца, кормил, одевал и имел право требовать отработки. Затем уступил свои требования Грачу.

Я попросил дать прочитать.

Бумага была плотной, местами залосненной на сгибах. По краям оставили поля, строки вывели ровно. Внизу стояли знаки свидетелей и оттиск двора.

Это уже не походило на вчерашние крики у колеса.

Я прочитал сумму. Потом сроки. Еще раз вернулся к тому месту, где ночлежника называли опекуном.

— Кто его назначил?

— Это тоже проверим, — ответил смотритель.

— На бумаге только сказано, что он содержал ребенка.

— Я вижу.

Грач не выдержал:

— Она у него жила. Спроси! Потом у меня ела. За все платить надо.

Смотритель повернул к нему голову.

— Дашь договорить?

Тот замолчал, но подошел ближе.

Я спросил, как здесь вообще заключают такой договор. Вопрос прозвучал для ученика, наверное, странно, но делать вид, будто знаю местные порядки, было еще страннее.

Смотритель объяснил. Человека, принявшего сироту, могли признать попечителем. Срок работы за содержание записывали при свидетелях. Если возникал спор, выясняли, кто имел право договариваться, что выдали, сколько уже отработано. Одной чужой подписи для передачи ребенка было недостаточно.

В этой записи Грач утверждал, что все уже было сделано как положено.

— Поэтому девочка нужна при разборе, — закончил смотритель. — И те, кто знает, где она жила.

Я вернул бумагу.

Руки у меня были еще в мелких царапинах от пристани. На белом поле осталась едва заметная грязная точка. Я машинально вытер пальцы о штанину.

Грач заметил и усмехнулся.

Его я не трогал.

Ника стояла возле лавки. При виде Грача подобрала свое шитье и прижала к груди. Марфа подошла к ней, положила руку на плечо.

Я повернулся к девочке:

— Сегодня никуда идти не надо. Завтра сходим вместе.

Она слушала, но смотрела на шнурок у Грача на шее.

Тот заметил ее взгляд и убрал жетон под кафтан.

Веста вошла во двор, когда смотритель называл время. Вернулась от обозных, несла кожаную сумку с расчетами. Увидела бумагу, остановилась рядом с Марфой.

Ничего не сказала, пока разговор не дошел до даты.

— Можно? — спросила она у смотрителя.

Он повернул лист. Веста прочитала нижнюю строку, затем еще раз начало.

— Здесь написано, что договаривались на старой пристани шестого числа?

— Так.

— В тот день этот человек ехал с нашим обозом. Мы уже были за Северной переправой.

Грач сразу направился к ней.

— Ты бы сперва вспомнила.

Веста продолжала смотреть на смотрителя.

— У меня расчет за переправу. Он вез с нами два тюка кожи, платил отдельно. В книге на переправе тоже должна быть запись.

— Принеси свою, — сказал смотритель. — И свидетеля, кто видел.

— Принесу.

Он не порвал бумагу и не отдал ее Грачу. Сложил по старым сгибам, убрал в сумку. Веста отошла, поправила ремень.

Я успел заметить, как Грач провел языком по губам.

Это еще ничего не доказывало. В дате могли ошибиться, запись могли составить позже.

Смотритель назначил разбор чуть позднее. Велел привести Нику, позвать свидетелей с торговых рядов и взять мои документы — подтвердить, кто я и где остановился.

Я спросил, остается ли ребенок у меня до разбора.

— Остается.

Грач заговорил почти одновременно:

— Увезет он ее!

— Ярко сказал, что явится. За него здесь знают.

Смотритель посмотрел на Марфу. Та назвала мой фургон, подтвердила, когда приехал, и добавила, что торговцев позовет сама. Норвей стоял у стола, слушал. Когда его спросили, подтвердил, что работал со мной на пристани и вечером был здесь.

Никто не утверждал, будто давно меня знает. Каждый сказал то, за что мог ответить.

Я пообещал прийти и уточнил, надо ли оплачивать запись разбора. Смотритель назвал небольшую пошлину. Грач ухмыльнулся, но я спокойно кивнул.

Деньги были.

Утром, когда я думал о запасе в дорогу, они означали корм и еду, но появилась еще и возможность явиться на разбирательство с бумагами, заплатить писарю и не зависеть от того, согласится ли кто-нибудь сделать за меня одолжение.

Марфа собралась увести Нику в кухню, но девочка потянула ее за рукав и попросила меня подойти.

Я наклонился.

— Жетон, — прошептала она. — Такой у меня был.

— У Грача?

Ника кивнула.

— Всем давали. Кто у него жил.

Я не стал расспрашивать при нем. Велел побыть с Марфой, проводил смотрителя до ворот и еще раз подтвердил время.

Веста задержалась рядом.

— Поеду за тетрадью, — сказала она. — Человека с переправы до утра не привезу. Но возчик здесь, он помнит.

— Хорошо.

Она кивнула и ушла. Норвей предложил оставить рубанок у него до завтра, чтобы мне сегодня больше не отвлекаться. Радим забрал тиски и донес до фургона.

Грач остался во дворе.

Пока смотритель был рядом, он возился с ремнем на сапоге. Потом выпрямился и пошел следом за мной.

— Можно проще решить, — сказал тихо. — Сумму видел? Отдай, и забудем.

Я остановился у подножки.

— Завтра при смотрителе.

— Ты посчитай, сколько времени потеряешь. Ему еще платить, писарю…

Я повернулся. Грач осекся, однако уходить не стал.

Марфа привела Нику. Девочка держалась возле нее. Я открыл наружную дверь, пропустил ребенка в тамбур и встал на нижней ступени.

Через мое плечо Грач заглядывал внутрь. Для него там лежали обычные тюки и дорожные вещи. Ника прошла в сторону, за ящик. Скрытую дверь я пока не трогал.

— Утром, — повторил я. — С твоей бумагой и моими свидетелями.

Он посмотрел на Марфу. Хозяйка стояла у колеса, скрестив руки на груди.

Грач сплюнул в сторону и отступил.

Я поднялся, закрыл перед ним дверь и задвинул засов.

Несколько секунд мы с Никой слушали голоса снаружи. Грач еще что-то говорил. Марфа велела ему идти со двора. Затем шаги удалились.

Только после этого я открыл проход в дом.

В кухне горела лампа. В печи оставалось тепло. Из Никиной комнаты виднелся край заправленной кровати, на низком крючке висела ее рубаха.

Девочка сразу посмотрела туда.

Я поставил воду греться, подвинул к столу стул.

— Теперь расскажи про жетоны.

Она села, положила шитье на колени. Это оказался маленький мешочек из двух лоскутов. Для гребня, пояснила она, чтобы не терялся.

Я кивнул и подождал.

Жетоны выдавали всем детям Грачева двора. У каждого свой знак и зарубки по краю. Их носили на шнурке, показывали человеку, который принимал мешки с ломом.

Ника читать почти не умела, зато свой знак помнила. Наклонилась и начертила пальцем на столе.

Я принес маленькую дощечку для счета с восковой поверхностью, найденную среди дорожных вещей Хорвана. Дал ей палочку с гладким концом. Ника выцарапала знак, затем исправила одну черту.

Такой же ставили в большой тетради у приемщика.

— Он каждый раз писал? — спросил я.

— Иногда еще монету рисовал. Я смотрела.

— Тебе деньги отдавал?

— Грач забирал. Говорил, за еду.

Про эту тетрадь девочка рассказывала уверенно. Она видела ее много раз. Толстая, в засаленном чехле, нижний угол подшит грубой ниткой. Приемщик держал ее под столом, доставал после взвешивания. К вечеру относил в ящик.

Сама Ника однажды задела локтем чернильницу. За это ей досталось. Внизу страницы осталась клякса, рядом с ее знаком.

Я подождал, пока она закончит, и налил воды.

Значит, учет существовал ради железа. Грач продавал его кузнецам, приемщик отмечал вес и расчеты. В той тетради могли сохраниться дни, когда Ника приносила лом, и стоимость принесенного.

Сегодня нам показали только расходы на нее.

Я взял палочку, записал рядом несколько слов. Писать по воску было непривычно: нажал сильнее, прорезал почти до основания, пришлось загладить и повторить. Зато чистый лист тратить не требовалось.

— Тетрадь он не даст, — сказала Ника.

— Смотритель спросит.

— А если спрячет?

Я посмотрел на ее знак.

— Тогда спросим у приемщика. И у тех, кто сдавал рядом с тобой. Ты кого-нибудь помнишь?

Она назвала двоих детей, потом взрослого возчика, который иногда привозил сломанное железо. Я попросил описать, где его видела. Ника заговорила быстрее, помогая себе руками. Тут она разбиралась лучше меня: знала, кто с какой стороны двора приходит, куда ставят весы, где приемщик держит мелкие деньги.

Я слушал и записывал.

Когда закончили, вода в кружке уже остыла. Ника взяла хлеб, отломила край, но есть не начала.

— Если он все написал, меня отдадут?

Я отложил палочку.

— Завтра будем разбирать, что он написал и что было на самом деле. Я пойду с тобой. Марфа позовет торговцев. Веста принесет свои записи.

Девочка посмотрела на дощечку. На ней рядом стояли ее знак, место хранения тетради и имена тех, кого она вспомнила.

Потом обернулась к своей комнате.

— Вещи собирать?

— Нет. Утром умоешься, позавтракаем и пойдем. Вещи пусть лежат.

Она медленно кивнула и откусила хлеб.

Я убрал ее мешочек подальше от кружки, накрыл документы сухой тканью и положил рядом кошель. Завтра надо было прийти вовремя, привести свидетелей и добиться, чтобы смотритель потребовал вторую тетрадь.

На бумаге Грача стояло, сколько Ника ему должна. Теперь надо выяснить, сколько он уже получил за ее работу.

На краешке сознания вертелась мысль, что эта девочка мне близка отчасти от того, что очень похожа на мою внучку. Вот уж парадокс — сам выгляжу как юноша, а отношение к Нике как к маленькому ребенку.

Глава 6

Ника вышла к завтраку в куртке. Застегнула все пуговицы, пригладила волосы мокрой ладонью и села на край стула. Мешочек с гребнем положила возле миски.

Я посмотрел на печь. В кухне было тепло, от горшка шел пар. Девочка сидела прямо, будто боялась опоздать, хотя до колокола оставалось время.

— Расстегнись хоть. Еще поедим.

Она послушалась, но куртку снимать не стала. Хлеб взяла, отломила кусочек и положила обратно. Я придвинул к себе кашу, добавил немного масла и начал есть. Через некоторое время Ника тоже взялась за ложку.

Я собирался без спешки. Проверил печь, отнес Сметке воду, попросил Марфиного работника еще немного подержать корм в теплой воде. Кобыла потянулась к ведру, обнюхала пустые руки и толкнула меня носом в плечо.

— Сейчас дадут. Не забыл я про тебя.

Вернувшись, застал Нику у мойки. Она уже ополоснула обе миски и теперь вытирала стол. Свой мешочек убрала в комнату. Я заметил это, когда доставал Хорвановы грамоты, но ничего не сказал.

У ворот ждали Марфа и суконщик с торговых рядов. Тот самый, при котором Грач схватил девочку. Лавку он оставил на сына и несколько раз оглянулся в сторону рынка, однако идти не отказался. Мы двинулись вместе, Ника держалась возле моего локтя.

Смотритель принимал в доме у торга. Под навесом висели весы, рядом стояли мерки с выжженными знаками. Двое мужчин спорили над мешком зерна. При появлении Марфы разошлись, пропуская нас к двери.

Внутри пахло сырой шерстью. Ратич сидел за широким столом. Веста уже раскрыла перед ним свою дорожную тетрадь, рядом ждал знакомый мне возчик. Грача пока не было.

Ника отпустила мой рукав.

Мы поздоровались. Ратич указал на лавку у окна, а писарь подвинул к себе спорную запись. Попробовал перо, поморщился и взял короткий нож. Кончик подрезал двумя движениями, сделал тонкую прорезь и провел черту на обрезке бумаги.

Я следил за его пальцами. Перо было гусиное, с пожелтевшим от рук стержнем. Длинную бородку срезали, оставив немного наверху. Возле чернильного горшочка лежал лоскут, почерневший по краям.

Парень у жаровни растирал в ступке сухие бугристые шарики. Несколько таких же лежало в мешочке. Пока Ратич перечитывал Вестины строки, я негромко спросил писаря, что это.

— Дубовые орешки. Чернила готовим.

Он заметил мой интерес и повернул к свету горшочек.

— Размочат, настой сцедят. Зеленой соли добавят, камеди немного. Вчерашние еще светло идут.

На обрезке сероватая черта понемногу темнела. Я наклонился ближе, потом отодвинулся, чтобы не мешать. Писарь обтер кончик пера и принялся за работу.

У меня дома ручки валялись по всем ящикам. А здесь люди сначала готовили чернила, точили перо. Я невольно проверил, сухие ли у меня руки, прежде чем положить на стол Хорванову обложку.

Ратич слушал Весту. Шестого числа ее обоз прошел Северную переправу. Возчик подтвердил, что хозяин ночлежного двора ехал с ними, вез два тюка кожи и корзину ремней. На старой пристани в тот день его быть не могло.

Смотритель сверил число на спорном листе, велел писарю отметить сказанное. Затем просмотрел мою наследную грамоту и письмо с пристани. На последнем задержался, прочел имена Норвея и Радима.

— Это вчера было?

Я подтвердил. Ратич посмотрел на ссадину возле моего большого пальца, вернул листы и повернулся к Нике.

Ратич расспрашивал Нику об отце, о доме, о том, когда она осталась одна. Девочка говорила чуть слышно и порой искала меня глазами. Я ждал молча: о ее прежней жизни ничего не знал. Когда дошли до ночлежного двора, Ника нахмурилась.

— Мы с отцом туда ходили, когда мама умерла.

Писарь поднял голову от записи. Ратич спросил, жила ли Ника там после смерти Степана. Она покачала головой, назвала другой двор, затем угол за пекарней, где ей иногда разрешали переночевать.

Марфа стояла у двери и стискивала ручки корзины. Я достал восковую табличку с выцарапанным Никиным знаком и положил перед смотрителем.

— У Грача записывают все, что дети приносят. Ника знает, где держат тетрадь.

Ника объяснила, что мешки сперва ставили возле ворот, потом относили к весам. Приемщику на стол клали бирку со шнурка. Он смотрел на знак, записывал вес, а целые пряжки, петли и хороший металл откладывал отдельно.

Ратич спросил, кто забирал деньги.

— Грач.

— При тебе отдавали?

— Иногда. А иногда он вечером приходил.

Она показала пальцем, где стоял стол, с какой стороны открывался ящик. Сначала я понял ее неправильно, и девочка поправила: крышку откидывали к стене, сверху прижимали половиной круглого камня.

Писарь набросал несколько черточек на обороте использованного листа.

Дверь скрипнула, и Ника замолчала. Вошел Грач, стряхнул капли с шапки и начал жаловаться, что его оторвали от дела. Сесть согласился только после второго указания.

Ратич спросил о тетради приемщика. Грач сделал вид, что не понял, затем заговорил о расчетах с кузнецами и прочих делах, которые девчонку якобы не касались.

Смотритель выслушал и позвал служителя. Велел тому идти на Грачев двор, оставаться возле весов и до его прихода ничего из ящика не уносить.

Грач поднялся.

— Я сам принесу.

— Посидишь. Без тебя управятся.

Служитель задержался у двери. Грач посмотрел на него, снова сел и расправил на коленях шапку. Пальцы у него дрожали, хотя голос оставался громким.

Ратич убрал спорный лист в сумку. С Вестой и возчиком он сперва поедет к ночлежнику, затем займется счетом железа. Мне велел отвести ребенка на Сосновый двор и ждать.

Я поднялся, но не удержался и спросил:

— Ее пока никто не тронет?

Смотритель повернулся к Грачу.

— До разбора остается у тебя. Кто станет забирать, зови моих людей.

Ника слышала. Все же за рукав держалась до самой улицы.

Обратно шли медленно. Суконщик свернул к своей лавке, Марфа задержалась у пекаря. Мы с девочкой подождали возле стены. Она смотрела на воду в канавке под водостоком.

— Он теперь знает, что я сказала.

Я присел рядом, поправил ей перекрутившийся ворот.

— Знает. Но туда сейчас Ратич поедет, с людьми. Тебе на тот двор возвращаться не надо.

— А если придет спрашивать?

— Позовешь меня. Или Марфу. Одной с ним разговаривать не будешь.

Ника кивнула. Когда хозяйка вышла с хлебом, сама взяла у нее небольшой сверток и понесла до Соснового двора.

Дома она сразу разулась и сняла куртку. Долго возилась у себя, перекладывала что-то в сундуке. Я дал ей время, а сам налил воды и поставил хлеб на кухонный стол.

Из мастерской принес рубанок. Вчера мы сохранили старые края и поставили новую опору. Теперь оставалось передать ей нажим, который пока держал зажим. Клей за ночь схватился, крепление можно было заканчивать.

Я приготовил инструмент, но приниматься за тонкую работу не стал. После разговора у смотрителя все еще хотелось кому-нибудь объяснить, что именно думаю о Граче. Лучше было для начала успокоиться.

Ника вышла с шитьем. Села возле окна, вдела нитку в иглу и несколько раз посмотрела на дверь. Я устроился за столом напротив нее. В доме было тихо, только снаружи стучали по ободу колеса.

Через некоторое время пришла Марфа. Передала весть: ночлежник отказывается от записи. Говорит, что помогал Степану с похоронами жены, плату получил и больше никаких договоров не заключал. Ратич забрал его с собой.

Я вернулся на кухню и пересказал Нике.

Она положила иглу, разгладила лоскут и девочка вернулась к шитью.

После полудня за нами прислали снова.

У Ратича было тесно. Ночлежник сидел возле окна, приемщик — ближе к писарю. Веста стояла рядом с возчиком. Грача пересадили к дальней стене, у двери оставили служителя.

На столе лежали две тетради.

Ночлежник поднялся при виде Ники. Она его узнала. Мужчина снял шапку, покрутил в руках и рассказал, как Степан приходил за подводой после смерти жены. За людей и дорогу расплатился полностью, расписку получил.

Грач недавно показывал эту бумагу, расспрашивал о долге.

— Я ему сказал: заплачено, — повторил ночлежник. — Девчонка после отца у меня не жила. Как я за нее мог рядиться?

Свой росчерк на спорном листе он узнал, но ставить его там отрицал. Назвал людей, которые помнили прежний расчет. Веста с возчиком еще раз подтвердили поездку через Северную переправу.

Я слушал и посматривал на Нику. Она сидела прямо, руки сложила на коленях. Когда ночлежник сказал, что никому ее не отдавал, плечи у нее чуть опустились.

Ратич велел писарю отметить показания и взялся за тетради.

Маленькую носил Грач. В ней стояли имена детей и суммы за еду, кров, одежду, мешки. В большой приемщик вел вес и продажу железа. Нижний угол кожаного чехла был подшит грубой ниткой.

Ника подалась вперед.

— Эта.

Писарь перелистнул несколько страниц. Девочка указала на свой знак. Под строками расплывалась старая клякса, темная по краям и бледнее в середине.

Теперь я легко представлял, как это произошло. Задели глиняный горшочек, чернила потекли по столу, впитались в лист. Их пытались промокнуть, но разводы остались.

— Ты разлила? — спросил Ратич.

Ника кивнула и спрятала ладони под стол.

— Мешок поднимала. Он соскользнул.

Приемщик подтвердил ее знак. Он записывал вес, потом писал цену, когда железо уходило кузнецам. Если попадалась целая вещь, продавали отдельно.

Писарь положил рядом обе тетради. По одной называл, что Ника принесла. По другой — сколько с нее требовали. Суммы сводил на счетной табличке, передвигая маленькие костяные кружки.

Я следил, как мог. Местные сокращения медленно разбирал, поэтому дважды попросил повторить, за что прибавили. Писарь показал строки, объяснил. Ратич не торопил.

Выручка за железо превысила предъявленный Нике долг.

Грач заговорил про потери. Дети рвали мешки, прятали находки, недовешивали. Он кормил, пускал под крышу, тратился.

Смотритель повернул к нему маленькую тетрадь и попросил показать, когда именно Нике выдали новую обувь. Та же сумма стояла еще у нескольких детей. Приемщик помялся, потом признал, что обувь доставалась далеко не всем. Никину пару он помнил: один ботинок разрезали сбоку, чтобы нога влезала.

Я вспомнил старые башмаки под ее сундуком. Девочка сохранила их, хотя у нее уже была новая пара.

— Я отработала? — спросила она.

Ратич перестал листать.

— По этому счету ты ему ничего не должна. И права отдавать тебя у ночлежника не было.

Ника повернулась ко мне. Я кивнул.

Грач встал, но служитель сразу оказался рядом. Смотритель велел ему оставаться до разбора. Счета других детей тоже проверят, приемщик покажет двор и назовет каждого, кто там живет.

На ночь детей переведут к старому рынку, в приютный двор. Его содержали торговые хозяева и ремесленные старшины: давали кров тем, кто остался без семьи, кормили, потом искали родню или договаривались с мастерами.

Я спросил, хватит ли места.

Ратич уточнил у писаря, сколько постелей свободно, и велел открыть еще одно помещение. Солому привезут с пристани, за хлеб выдадут из сборов. Грачевы припасы тоже посчитают.

— Там маленький есть, — сказала Ника. — За мешками спит, под столом возле печи.

Смотритель подозвал служителя. Тот выслушал, спросил, во что мальчик одет, и повторил приметы. Ника отвечала все громче. Я видел, как она следит за человеком, который действительно собирается искать того, о ком она сказала.

Мне не надо было везти всех детей в фургоне. Здесь имелись люди, отвечавшие за приютный двор. Но прежде чем уйти, я попросил утром сообщить, всех ли нашли и разместили. Ратич согласился.

Затем занялись нами.

Смотритель спросил, готов ли я дать Нике кров и корм, пока ищут родню. Я подтвердил. Марфа поручилась, что знает, где мы стоим, и видела девочку с первого дня. Суконщик, успевший вернуться с рынка, повторил, как Грач хватал ее у рядов.

Писарь взял узкий чистый лист. Записал, что Ника остается под моим присмотром. До нового решения никто не вправе забирать ее или требовать работы по Грачевой записи.

Он прочитал все вслух. Я попросил еще раз повторить последнюю строку.

Потом поставил имя.

Перо цеплялось за волокна, пришлось сперва попробовать на обрезке. Писарь велел нажимать легче. Со второго раза получилось. Часть движений вспоминалась от Ярко, на других я задерживался, чтобы не вывести привычную русскую букву.

Ника смотрела на мою руку.

За письмо и лист я заплатил медью. Ратич поставил свой знак и приложил печать. Мы дождались, пока чернила подсохнут, затем писарь сложил лист по сгибу.

— С нынешнего часа, — сказал смотритель. — Завтра к полудню объявим при свидетелях, что установили по Грачевой записи. Остальные счета еще проверять.

Я убрал письмо в обложку.

На улице Ника попросила подержать. Взяла за края, осторожно обошла пальцем печать. Читать строки она не могла, но долго водила по ним взглядом.

— Здесь про меня?

— Про тебя.

— И он теперь не может?

— Сам прийти и увести — нет. Попытается, позовем Ратича.

Она вернула лист. До Соснового двора дошла рядом и ни разу не посмотрела назад.

Марфа уже собирала корзину для приютного двора. От смотрителя приходил человек, просил помочь с едой на первый вечер. Мы добавили хлеба и небольшой горшок масла. Ника укрыла все полотном, поправила края, чтобы не попадала пыль.

Дома первым делом убрала мешочек с гребнем на крючок. Потом принесла на кухню пустые миски и спросила, будем ли сегодня ехать.

— Завтра еще к Ратичу. А потом надо собираться.

Она посмотрела на полку с посудой.

— Это все заворачивать? На телеге ведь трясет.

Я открыл рот и закрыл.

Хороший вопрос.

С тех пор как нашел внутренний проход, фургон почти не двигался. Мы стояли на ровном дворе. Я уже привык к печи, воде, комнатам, но понятия не имел, как все это ведет себя на ухабах.

Ника тем временем сняла одну миску, примерила к ней полотенце.

— У нас отец на возу горшок сеном обкладывал.

— Пока оставь. Я посмотрю, как здесь устроено.

Я прошел по коридору. У полок имелись бортики, у части ящиков — простые запоры. Хорван явно думал о дороге. Все, что могло выпасть, закреплялось обычным способом.

Но стол в кухне стоял свободно. Табуреты тоже. Никина кровать оставалась там, где мы поставили.

Я невольно оглядел стены.

Снаружи фургон можно было обойти за несколько секунд. Внутри я уже прошел коридор, заглянул в мастерскую, вернулся к кухне и еще не добрался до дальних комнат. Почти сотня квадратов, я не уставал этому удивляться. Иногда мне удавалось забыть об этом на полчаса, потом выходил во двор — и все начиналось заново.

Сейчас к размеру добавилась тряска.

Я поставил миску обратно, достал восковую табличку и записал: «Дорога. Крепление вещей». Рядом оставались вчерашние заметки про тиски.

До прихода Радима было немного времени. Хотелось разобраться хотя бы с тем, что уже получил.

Я коснулся тисков и вспомнил их название. Перед глазами проступила знакомая запись. Ника заглянула мне через плечо, хотя знала, что ничего не увидит.

Я поднял ладонь, попытался заслонить строки. Они оставались видны. Повернул голову — тоже. От этого снова стало не по себе.

Семьдесят два года я прожил без букв перед глазами. Теперь сижу в молодом теле и читаю то, чего нет ни на стене, ни на бумаге.

Я вспомнил название умения, и строки проступили снова. Значит, прочитанное можно вернуть. Спросил, как подняться на следующую ступень, — ответа не получил.

Ника спросила, получилось ли. Я ответил, что кое-что получилось, затем убрал руку с инструмента.

Хотелось попросить сразу все: объяснить дом, магию, мое появление. Но на такие вопросы Реестр не отвечал. Полезнее было посмотреть конкретную вещь.

Я вернулся к порогу между коридором и мастерской. У самого пола проходила короткая железная планка. Раньше принимал ее за обычную накладку, защищающую дерево. Теперь провел по краю и задержал пальцы на креплении.

Под ними проступили две тонкие линии.

Одна уходила в пол, другая заканчивалась возле пустого посадочного места. Железо там было светлее, без старой грязи. Либо что-то снимали, либо готовили поставить.

Я присел. Внимательно посмотрел еще раз.

Появилась короткая запись:

Возможное улучшение: «Спокойный ход».

Назначение: смягчение дорожной тряски внутри дома.

Требуется изготовить и наречь опорный узел.

Я прочитал до конца и медленно отнял руку.

Ника стояла за плечом.

— Что там?

— Можно сделать так, чтобы здесь меньше трясло.

Она посмотрела на кухонный стол.

— И шить можно будет, когда едем?

— Надо разобраться. Сначала сделать.

Я снова коснулся крепления. Запись вернулась, но чертежа рядом не появилось. Сколько нужно железа, какое дерево годится, что именно должно удерживать пол, никто мне не сообщил.

Придется думать.

Я снял несколько размеров Хорвановой лентой. Пустое место было небольшим. Сам узел, вероятно, тоже не должен занимать много пространства, однако по двум линиям изготовить его было невозможно.

Взял табличку и зарисовал крепление. Ника принесла табурет, чтобы я не сидел на корточках. Я поблагодарил и еще раз рассмотрел посадочное место, уже без попытки выжать из Реестра все сразу.

Дом можно улучшать.

Я поднял голову, посмотрел в мастерскую. Пока мы стояли на дворе, верстак и так был неподвижен. В дороге же пришлось бы прятать мелкие детали, закреплять каждую коробку, ждать остановки, чтобы продолжить работу. А здесь обнаружилась возможность сохранить хотя бы часть привычного удобства.

И Ника сможет ехать в своей комнате. Пить из кружки, сидеть у окна, не цепляться за край постели на каждом ухабе.

Я поймал себя на улыбке.

Сначала рубанок, потом утренний разбор у Ратича. После этого надо заняться дорогой. Теперь к тормозу и упряжи прибавилось дело, за которое хотелось взяться.

Запись про «Спокойный ход» я обвел. Затем закрыл накладку и убрал ленту. Разбирать пол наугад не стоит. Начну с простого: выясню, какие опорные узлы здесь вообще делают, посмотрю обычные телеги. О доме внутри фургона рассказывать для этого никому не требуется.

Ника вернулась на кухню. Миску оборачивать больше не стала, поставила на полку и поправила бортик.

Ближе к вечеру пришли Радим с Норвеем.

Я вынес рубанок под навес, положил на светлый холст. Клей за ночь схватился, новая вставка плотно сидела. Вчерашние зажимы пока удерживали старые края в том положении, при котором связь сохранялась.

Теперь можно было закончить.

Норвей осмотрел рукоять, проверил пальцем посадку. Радим принес тонкую подкладку, вырезанную из того же дерева. Я утром снял для нее размер, и столяр успел подогнать все почти точно.

Мы примерили. Потребовалось убрать совсем немного с одного края.

Пока Радим работал ножом, Норвей спросил о разборе у смотрителя. Я рассказал коротко. Грач остался там, детей переводят в приютный двор, Ника до выяснения родни живет со мной.

Мастер кивнул, затем вернулся к рубанку.

Я коснулся старого дерева. Линия была тусклой, но цельной. Норвей находил ее начало, дальше ему приходилось искать дольше. Зато обычное крепление он проверял куда увереннее меня: сразу заметил, где маленький зажим мог смять тонкий край.

Я переставил его по подсказке.

— У тебя Реестр тоже не на все отвечает? — спросил я.

Норвей поднял глаза.

— Смотря что спрашиваешь.

— Про свое умение вспомню — показывает. А как оно вообще работает, молчит.

Мастер усмехнулся и вынул из чехла тетрадь.

Страницы были разного оттенка. На полях теснились приписки, нижний край одного листа подклеили полоской ткани. Семь лет человек пробовал, ошибался, записывал. Готового объяснения ему никто не выдал.

Первое наречение он получил на сундуке. Увидел строки, позвал жену. Она ничего прочитать не смогла. Потом оказалось, что вещи в сундуке оставались сухими даже в сыром подвале.

— Перевернул его весь тогда, — признался Норвей. — Думал, сам чего сделал и забыл. Железо снимал, щели смотрел. Чуть имя не испортил.

Я усмехнулся. Сам утром тянулся к креплениям фургона с очень похожими мыслями.

Норвей нашел рисунок рукояти другого инструмента. Поперечная вставка, несколько коротких заметок. После починки имя проявилось, но ненадолго.

— Первые проходы ровные, потом опять пусто, — сказал он. — Я с такими уже возился.

Я рассмотрел рисунок. Проверил на нашем рубанке направление нажима и движение при возврате. Старый тонкий край пока опирался на зажим. Если просто убрать его, часть усилия снова придется на поврежденное место.

Туда и нужна подкладка.

Я объяснил это без длинного рассказа: показал, куда давит ладонь, где удерживает зажим и что примет нагрузку после. Норвей попробовал рукой, затем кивнул.

Радим подал готовую деталь. Тиски поставили рядом. Им предстояло удерживать только легкий уцелевший край, пока я подвожу постоянную опору. Вес рубанка и нажим на рукоять оставались на обычных креплениях.

Ника пришла вместе с Марфой и села на лавке. Куртка расстегнута, в руках мешочек с гребнем. Показывала хозяйке шов и время от времени поглядывала на стол.

Я проверил все еще раз, приготовил подкладку и маленький прижим. Затем раскрыл губки тисков. Тонкий край сохранил положение. Под ним осталось место для моей руки. Я подвел опору, посадил ее точно по отметке и затянул прижим. Восемь ударов прошли, дерево едва заметно осело на новое крепление.

Линия осталась целой. Я положил ладонь на рукоять. Надавил вперед, потом в сторону возврата. Свет не слабел. Под пальцами стало тепло, хотя до этого дерево было прохладным.

Перед глазами появились строки:

Реестр создателей

Рубанок. Восстановление завершено.

Исходное имя: «Ровная подача».

Именованный узел сохранен.

Я прочитал и осторожно снял последний обычный зажим.

Удивление никуда не делось. Железо, дерево, клей — все знакомое. Но поверх этого существовали связи, которые я различал пальцами, и слова, доступные только мне. Хотелось поверить им.

Вместо этого я еще раз попробовал рукоять и передал рубанок хозяину.

— Реестр подтвердил. Давай посмотрим в работе.

Радим бережно взял инструмент. Закрепил короткую заготовку у упора, устроил поврежденную левую кисть на переднем хвате. Правая ладонь обхватила заднюю рукоять.

Первый проход получился осторожным. Стружка поднялась тонкой лентой и свернулась возле края.

Столяр провел пальцем по кромке, переставил заготовку. Второй раз пошел увереннее. В конце не понадобилось поворачивать плечо, удерживая колодку.

Он остановился. Посмотрел на левую руку, разжал плохо сгибавшиеся пальцы и снова положил их на инструмент.

Он улыбнулся. Ника перестала разговаривать с Марфой. Я тоже молчал, хотя хотелось попросить еще один проход, потом самому осмотреть кромку и снова дать рубанок Радиму.

Столяр поднял стружку, растер между пальцами.

— Вот так и было раньше.

Норвей проверил заготовку, коснулся основания рукояти. Спорить с короткой пробой было нечего, однако он сразу напомнил о настоящем заказе.

Наутро Радим должен самостоятельно пройти всю партию оконных деталей. Первую готовую кромку отложим, затем сравним с последними. Руку можно будет разминать и отдыхать как обычно, но за него никто работать не станет.

Я согласился. Норвей видел восстановления, которые распадались после десятка проходов. Мне казалось, здесь причина устранена: нагрузка больше не приходилась на ослабленный край. Я проверил движение, при котором связь могла растянуться, и теперь она сохранялась.

Осталось убедиться, что так будет после многих повторений.

Цена моей работы оставалась прежней — серебряный после полной проверки. Дерево и подгонка были Радимовыми.

Я смотрел на старый рубанок и понимал, что впереди у меня может оказаться вполне определенная работа. Такие вещи уже лежали у Норвея. Их хозяева успели обойти мастеров, потратить деньги и смириться с потерей. Если этот выдержит, ко мне принесут следующие.

Никаких мешков серебра я еще не заработал. Но за несколько дней перестал просить шабашку за ужин. Люди ждали, что я сумею вернуть то, от чего зависел их собственный заработок.

Радим завернул рубанок. Подготовленные длинные заготовки оставил под навесом, укрыл от сырости. Норвей убрал инструмент в футляр.

Мы разошлись до утра.

Дома я вымыл руки и положил перед собой восковую табличку с рисунком крепления фургона. «Спокойный ход» оставался обведенным. После испытания надо будет найти подходящее железо и расспросить Радима о дереве, которое выдерживает повторный нажим.

Ника поставила рядом две миски. Потом заглянула на рисунок.

— Это чтобы ехать?

— Да. Пока только примеряюсь.

Она кивнула и пошла за хлебом. Сегодня ей хватало того, что завтра мы никуда не убегаем.

На рассвете пришел Радим.

Я еще завтракал, когда он постучал. Договорились встретиться под навесом. Нике сказал, где буду, и попросил поесть спокойно. Она собиралась сначала помочь Марфе накрыть для возчиков, потом выйти к нам.

На столе уже лежал материал для всей партии. Радим поправлял упор, чтобы длинная заготовка не уходила в сторону. Рубанок держал завернутым до моего прихода.

Норвей появился следом с ровной рейкой и угольником. Поздоровался, осмотрел рукоять, передал мне.

Я коснулся основания. Связь оставалась целой. Надавил так же, как вчера, затем убрал руку. Дальше надо было дать инструменту поработать.

Во двор въехала небольшая телега. Возчик осадил лошадь, а сидевший рядом мужчина спрыгнул и направился прямо к нам. Кафтан добротный, сапоги вычищены, под мышкой длинный футляр.