Читать книгу: «Теперь ты сам»

МАЛЕНЬКИЙ ПРОЛОГ. МОСКВА 2024

Умирать в больнице - занятие неблагодарное. Ты уже никому не нужен, но вокруг тебя всё ещё много людей, которые делают вид, что ты важен. Они меряют давление, поправляют простыни, спрашивают, не болит ли. Болеть, впрочем, уже нечему - всё, что могло болеть, болело раньше.

Мне девяносто четыре. Возраст такой, что смерть уже не кажется трагедией - скорее сменой расписания. Я лежал и думал о том, что странно: всю жизнь боялся умереть, а теперь боюсь не успеть закончить одну мысль. Это не дело. Мысль должна быть завершённой, даже если тело - нет.

Москва за окном была тихая, аккуратная, почти стерильная. Такая, какой она стала за последние лет двадцать: с ровными тротуарами, правильными вывесками и людьми, которые смотрят в телефоны чаще, чем друг на друга. Я эту Москву знал, но она была мне уже чужая. Как город, в котором ты когда-то жил, а потом приезжаешь на юбилей - вроде всё знакомо, а поговорить не с кем.

Черное дуло пистолета смотрело мне прямо в переносицу. Сам пистолет я не слишком различал – старость не радость, слаб глазами стал, да еще спросонья. На душе особенно паршиво, даже по сравнению с обычным. В голове что-то бухает, в груди покряхтывает, мочевой почти лопается, но я знаю, что сам пописать (по-научному – помочиться) не смогу, придется ждать катетер. Прищурился и опознал пистолетчицу.

- Мариша, перестань пугать, дай хоть выспаться…

- Ну уж нет, Игорь Павлович, по времени Вы вполне можете быть обследованы согласно протоколу. Так что и давление зафиксируем, и общее состояние.

Мариша вообще-то медсестра, а в руке у нее дистанционный термометр, а уж что мне привиделось, вопрос ко мне, а не к ней. И вообще, все вопросы – к дежурному доктору, так положено. А я лежу в кардиологии большого больничного комплекса и, судя по моим ощущениям, и по лицам всего больничного персонала без исключения, готовлюсь в обозримом будущем покинуть эту грешную юдоль. А попросту – перейти в мир иной. Ну, столько лет оттоптал по твердой земле, пора и честь знать…

Интересно, конечно, какой он – этот иной, но я не тороплюсь – здесь, хоть и неприятно, но как-то привычнее. Делаю глубокий вдох, чтобы отпустить Марише дежурный комплимент, типа «Вы как бравая амазонка, с пистолетом в руке захватываете в плен мужские сердца». Но выдоха не получается – воздух вдруг заполняет всё тело, которое как воздушный шарик, взлетает в некие выси, не оставляя от меня ни клеточки, а только мысли и воспоминания. Ну-ка, ну-ка, по-е-ха-ли…

… И тут я почувствовал тело. Не своё.

Тело было настоящее, тяжёлое, уставшее, но живое. В нём что- то болело, но боль была не старческая - резкая, рабочая, честная. Я попытался пошевелиться - не получилось. Это меня испугало.

Я был не один.

В теле был ещё кто-то. Хозяин тела. Этого тела. Настоящий, первичный. Мужчина лет сорока с лишним. Владимир. Я ещё не знал имени, но чувствовал его - как чувствуют человека, рядом с которым сидят в темноте. Не видишь, но знаешь: он здесь.

Я понял главное почти сразу: я не могу ничего сделать. Я могу только смотреть.

Так начинается не новая жизнь. Так начинается наблюдение.

Хм, а что ж так не традиционно – ни ангелов, ни кого еще, туннеля не видно, да и тело вполне ощутимо. Мало того, тело это в центре физических воздействий – бьют меня по морде лица и пинают коленями в пах и ноги. Что за хрень? Ха, а я еще и отбиваюсь, вот кому-то кулаком в зубы угодил – самому больно.

Мотаю головой, открываю глаза (левый не очень открывается) – а на меня два бомжа или гопника, градация очень смазанная, пошатываясь, пытаются наскочить как молодые петушки.

- Сука, бабки гони!

- Убьем без жалости!

- Ты где живешь, пошли к тебе, всё сами возьмем!

Ну, и прочий классический бедлам. А я, вроде и не пьян, во всяком случае – не помню такого, рефлексы в порядке (наверно) и тело не связано алкоголем.

Да что там не связано – оно вообще как у молодого! Девяносто четыре – это почти паралич, скрипящие колени, замедленные рефлексы, не говоря уже о проблемах с почками, печенью, желудком и прочей требухой. А тут – аж молоденький и здоровенький. Чудеса…

Но какой бы здоровенький ни был, а драться я не настроен, поэтому агрессивно разворачиваюсь и мужественно драпаю, что есть сил в ногах. А сил оказалось достаточно, чтобы оставить далеко позади эту парочку, и за углом дома перейти на быстрый шаг.

Вот теперь давай-ка решим, что тут творится при моем непосредственном участии. На первый взгляд – я попаданец пока незнамо в кого и куда. Тело не слишком молодое, лет 35-40, но достаточно здоровое. И, в отличие от трафаретов попаданческой литературы (грешен, увлекаюсь), это тело не было мертвым в момент моего попадания.

- Эй, тело, - шепчу я сам себе, - слышь, ты кто?

Лучше бы я этого не делал. Или делал, но как- то понежнее, что ли… Потому что как с неба цистерна воды на меня рухнула – так и бьет по голове и плечам, не дает продохнуть, шатает и мотает. Мгновенно осознаю себя зрителем, поглощающим запоем тексты пятидесяти книг разных жанров, которые звучат одновременно через пятьдесят колонок, стоящих вдоль стены от пола до потолка.

– Эй, - кричу я, - тпру, стоять, заткнись, алярм, пошел нах, щас в морду…

И поток прекращается, словно обрезали. Кажется, в голове что- то осталось, но пока не разложилось по кучкам – если вообще когда-то разложится.

Но я словно слышу что-то, похожее на голос – незнамо чей и как:

- Пока я у руля, сиди, не дергайся. Будет время, поменяемся.

Вот это поворот! А где же выселение прежнего хозяина? Где временная симуляция амнезии? Где рояли, сверкающие свежим лаком, решающие за меня сотни проблем с прошлым и будущим? Ах, сегодня не завезли, понятно, а когда теперь новое поступление? Как, как вы сказали? Жэ Пэ? Понятно, спасибо. Жизнь покажет, значит.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Чтобы не путаться, где мои мысли, а где тоже мои, но из нового тела, буду свои изначальные, из бывшего 2024-го, обозначать так: ИП: и далее, пока не скажу, чего хотел. А то, что творит или думает это тело, будем относить на его счет – Владимира (В). Если, конечно, будут возникать непонятки с идентификацией.

Ну, погнали.

ИП: Как сказал мне мой новый внутренний голос, я сейчас на роли зрителя, который театр смотрит, но изменить не может. Ну и ладно, не очень-то и стремлюсь. Во всяком случае, пока не опознался, кто я и где, а также в какие годы. Хотя, больше всего похоже на уже пережитое – Москва, девяностые. Так примерно 94-96. Ну, кажется так. А точнее попозже пойму, это не так важно.

В: Я такой же, как вы – простой и незамысловатый. Родился, учился, пытался работать, а еще лучше – заработать. Но, как и у вас, ничего пока не получается. Может, в отличие от вас, я немного стал сдавать после 35, когда развелся, оставив Машке с Димулей и Жанночкой все, что имел. Конечно, чего считаться, мужик я здоровый, заработаю, комнатку сниму, на рынок выйду – времена были для челноков денежные. Правда, стать челноком я решился далеко не сразу, это женщины легко от профессии отказываются и переучиваются на кого хошь – хоть на бухгалтера, хоть на стриптизершу. А мальчиков советская власть воспитывала человеком мастеровым, профессия дороже всего была. Но победил я себя, сьездил пару раз в Турцию в большой компании, при своих остался, а прибыли нет.

Снова пытался, жительство сменил, друзей пройдошливых завел, но они одеяло на себя тянули, а я все при своих, а жить не на что. Потом и свои стали потихоньку таять, жил впроголодь, пообносился. На рынке стоял, тележки таскал, подворовывал помаленьку – слава богу, еще с юности учены: с работы только ленивый не носил ручки-карандашики, лампочки-мыльце. Но это и не сьешь, и не особенно-то продашь. Так, валяется дома, а прибыли никакой.

Вид у меня нынче довольно-таки бомжеватый, только без запахов. Я все-таки своей площадью располагаю, со всеми удобствами, хоть и на 3 семьи. А пить я почти не пью: с 50 грамм косею, кайфа никакого, а назавтра башка просто раскалывается. Так что, если ботинки начищу, то запросто сойду за обычного работягу, вкалывающего на заводе, а в остальном ничем от меня не отличающегося.

Хотя онто, как раз, чиститься не будет, незачем, рабочую косточку и так видно. А я с давности заметил, что люди то ли смотрят, то ли както так улавливают именно обувку, и за чистые ботинки готовы простить грязный костюмчик. А вот наоборот – чистое пальтишко и заляпанные штиблеты обязательно вызовут подозрение, какое-то внутреннее сопротивление. Поэтому в сумке, без которой я никогда из дома не выхожу, у меня, кроме документов, пары пакетов, красной лыжной шапочки (а обычно я хожу в синей), газетки и кое-какого инструмента, всегда лежит обувная щетка-губочка.

Зачем шапочка – спросите вы? Отвечу, открою душу: для маскировки. Когда стыришь что-нибудь, а уйти далеко не успел, то сменил шапку и, если тебя в лицо не приметили, то и не найдут. Никому в голову не придет, что незаметный цвет можно по доброй воле сменить на бросающийся в глаза. Меня такой стереотип мышления торговцев уже не раз выручал.

Вот и сегодня я шагаю в синей шапочке по Горбушке (кто не знает – это огромаднейший радио-видео-аудио-и-черт-знает-еще-какой рынок в Москве, где я и имею честь проживать). Делать мне здесь нечего, свои товары торговцы катают, стерегут и продают сами, все схвачено давным-давно, но чем-то нравится мне это столпотворение лохов и жуликов, контрабандистов и ментов, детишек и дедушек. И, конечно, порой можно стянуть что-нибудь, чтобы толкнуть за полцены, отойдя на 5 шагов. Товар у всех примерно одинаковый, наборы кассет, дискет и дисков тоже, разница в цене минимальная. Но завороженные огромностью пространства, покупатели шатаются часами, мечтая обрести нечто невиданное и загадочное.

Кажется, я свое уже обрел. Невзрачный лоточек, видеокассеты у которого навалены кучкой. Понятно, что только что произошла производственная авария – кто-то задел ящик с товаром, и он опрокинулся. Продукция на снегу, торговец матерится и судорожно делает три дела сразу: собирает, охраняет, следит, чтобы не свистнули то, что еще лежит на прилавке.

Ну, и дай ему Бог здоровья, а я уже приметил, что сзади, из-под полога выглядывает стопочка кассеток, аккуратненькая такая, как раз для случайного прохожего. Поэтому я непринужденно огибаю пострадавший лоток, не останавливаясь, сметаю в привычно расстегнутую сумку две кассеты (увы, одна мимо пролетела, совсем я сноровку потерял) и мерным солдатским шагом удаляюсь на соседний ряд.

Все! Теперь хоть торговец меня за грудки хватать будет, я ему невозмутимо покажу любой из сотни ларьков, где мог бы купить такую же, да нет, не такую, а именно ЭТУ кассету. Кстати, что там у нас? «Незнайка на Луне» – во влип-то! Нет, конечно, продать я ее сумею, но как-то неловко пачкаться из-за детской сказочки. Можно, однако, подарить ее детишкам, будет предлог в гости к бывшей зайти, все ж Новый год на подходе. Ну, да видно будет, а пока еще погуляю, авось, чего перепадет.

Вот ведь зараза какая, не зря говорили, что преступника тянет на место преступления – и получаса не прошло, как я опять на том же ряду оказался. Не думал, не гадал, ноги сами принесли. Однако тут дела крутые пошли: два качка как раз «моего» торговца за глотку берут. Тот и не отбрыкивается, что-то говорит, да и все, видать, действительно, виноват. Качки всю продукцию внимательно рассматривают, каждую кассету только что на зуб не пробуют, некоторые отдельно откладывают. Потом один собрал эти, отложенные и ушел куда-то, а продавец и второй качок стоят морда к морде и гость что-то такое втолковывает, что торговец на ногах не держится, так и норовит в снег присесть. Народ вокруг вначале тусовался, приглядывался, пока качки торговлю ломали, но когда явственно запахло убийством (а только так можно оценить мимику торговца), всех как ветром сдуло. Да и то верно, чего ради лезть на рожон – хоть перед качками, хоть перед ментами. Только я, дурак, хоть и поодаль, но наблюдаю, мы ж с торговцем почти сроднились – он мне подарок сделал.

Вот и второй качок вернулся, даже кассеты не принес, головой мотнул отрицательно и тоже торгаша за шкирку взял. Вдвоем они его приподняли над землей и что-то втолковывают, а тот даже кивнуть не может, только побагровел от воротника, чуть голову не отрывающего. Наконец, поставили его на кучу кассет, дружными усилиями помятых и испорченных, и один с разворота вьехал в челюсть. Если до того качки вполголоса втолковывали, то тут, на физическом усилии, автоматически и голос повысился:

- … А без кассеты сдохнешь!..

А я уже поближе стою, почти за спиной у них, только краем палатки отгорожен. Очень уж мне любопытно, как-то на душе тревожно, я ведь тоже к кассетам какое-никакое отношение имею.

А качок продолжает и, через слово вставляя два матерных, популярно обьясняет грядущую судьбу самого торговца, его жены, двоих детей, матери и даже собаки. Видать, действительно, вся троица знакома не шапочно. Но что в той кассете так и остается для меня таинственной загадкой, поскольку я очень неосторожно выглядываю из-за своего полотняного прикрытия и оказываюсь глядящим прямо в глаза самому разъяренному качку. Да, такое в кино не сыграешь: в его глазах (вообще-то мелких, свинячьих) злость сменяется остолбенением, активная работа мысли проявляет догадку, надежду, радость и снова – злость. Но это чувство теперь направлено в мою сторону, а торговец забыт, как ненужный хлам. Как танк, качок бросается ко мне, вернее, туда, где я был секунду назад. А сам я уже далеко, за два ряда и четыре палатки. И шапочка на мне красная, и вид независимый, и интересуюсь я исключительно компьютерными CD-дисками. Так что никакого отношения к детским сказкам иметь просто не могу.

Однако, скажу я вам, влип я во что-то нехорошее. То ли компромат на кассете, то ли в коробочке наркота, то ли брюлики запрятаны. Словом, вляпался по самое дальше некуда. Голову оторвут и не заметят, скажут, так и было. Но и выбросить кассету я не тороплюсь. Во-первых, при чем тут я? Может, у них свои дела, застарелые и личные. Во-вторых, сначала нужно посмотреть, нельзя ли то, что у меня в сумке греется, толкнуть быстренько, без шума и пыли. В-третьих, может там такое лежит, что, если с умом взяться, таких бабок стоить будет, что потом я себе все локти пообкусаю от сожаления. Да и не видел меня никто, а качок не запомнил, просто на мой взгляд отреагировал, может, хотел злость сорвать на любопытном. Словом, выкинуть всегда успею, а вот полюбопытствовать не помешает, из-за чего весь сыр-бор.

Подведем итоги. Я, возможно, спер нечто, из-за чего были неприятности у торговца, а могут быть и у меня. Но расставаться с предметом я не хочу, потому что порой возможность вернуть предмет ценится гораздо больше, чем его отсутствие и невозможность внятно объяснить, почему не можешь предъявить по первому требованию. Словом, если сыр-бор разгорелся из-за кассеты, то лучше ее сберечь, чем потом отбрыкиваться от вопросов серьезных людей. А уж если с этого дела можно что-то поиметь, то тем более нет резона избавляться от этой загадочной штуки.

И я поплелся домой. Завтра, если кассета имеет ценность, об этом можно будет узнать хотя бы косвенно, а то и напрямую. Вот в прошлом году один мужик посеял барсетку с какими-то сидюками, так он на уши всю Горбушку поставил, бандиты тоже со своей стороны озадачили народ – найти и вернуть. Почем мужику это все обошлось, не знаю, но, говорят, вернули уже через день. Так что время у меня есть, а там поглядим.

До родных Текстилей мне с двумя пересадками тащиться, но я время убиваю вдвоем с газеткой. Как всегда, читаю и умиляюсь, кто в этих СМИ пишет – марсиане, что ли? На земле никогда не были, жизни нашей не знают, а представляют ее по мультфильмам Диснея. Чем я живу, чем дышу, чем питаюсь – лучше бы у меня самого спросили, а не у депутатов да ученых. Нет, конечно, сами ученые порой за соседним прилавком стоят на ближайшей ярмарке, но это-то как раз и не пишут ничего, им бы просто выжить – и то хорошо. А те, которые пишут, никогда с обычными людьми не встречались, вот и выдумывают себе персонажей, как в театре марионеток – вроде и похожи на нас, но явно не живые.

Уже на Таганке я себя как-то неловко почувствовал, словно случайно в женскую баню зашел. Ощущаю себя объектом повышенного внимания, хотя и не могу понять, чьего именно. Вот просто ощущение, словно в спину снайпер глядит, естественно, через оптический прицел. Нет, раньше никто меня через оптику не разглядывал, но ощущение опасности, я думаю, примерно такое же, как если бы жена смотрела в спину, размышляя, все ли выгребла из карманов (бывало и такое в личной жизни).

Забился в угол вагона и принялся осматриваться – где он, враг? Нет, никого не примечаю: один в газету уткнулся, другой книжку мусолит, третий кемарит, чуть не падает. Никто на меня персонально не смотрит, никому я не нужен. Обидно, конечно, но я надежды не теряю, поскольку ощущение перекрестья на лбу так и не проходит. Нет, не гожусь я в шпионы, не умею ни вычислить врага, ни выпустить ему кишки незаметно для окружающих. Да и вообще, пора бросать эти детские размышления – ну кому я нужен? Даже если предположить, что что-то с кассетой действительно связано, и то никто меня проследить не мог, это уж точно. Наверно, просто в связи с виденным бзик нашел.

Ну и хрен с ёй, с ружьёй. Пора на выход. Пока протискивался к дверям, ощущение опасности исчезло и я порадовался – перестал дурью маяться.

Дорога к нашему дому перекопана – как зима, так трубы отопления лопаются и их по 3 месяца чинят, а точнее, латают 2-3 дня, а потом просто забывают засыпать канаву. Туда и старички залетают, и детишки в них играют, и водой заливает, а властям все едино – главное, раскопать, а зарывать не обязательно. Правда, лично мне эти ямины даже на пользу – одна проходит под самым окном, как крепостной ров, так что я могу форточку оставлять настежь в любое время дня или ночи.

Живу я на первом этаже, в коммуналке, которая образовалась после каких-то сложных съезов-разъездов хозяев. В трех комнатах живут 3 семьи. Мамаша с дочкой-шалавой, Лариска и Людка, старшей за 50, младшей 19. Во второй – такой же, как я, неудачник Генка с сожительницей. Он все меня соблазняет то на одну авантюру, то на другую, но я держусь, потому как сам Генка просыхает только в великую засуху, и то не всегда. С таким компаньоном сгореть – раз плюнуть. А поскольку доходов у него никаких, я каждый раз убеждаюсь, что не зря воздержался вложить в его дела последние денежки.

Ну, и в третьей комнате живу я, вернее, снимаю за смешные деньги – 500 рублей в месяц. Комната невелика, но и я же один. Окно выходит во двор и сразу за рвом начинается густой кустарник, который с весны дает отличный воздух и загородный аромат свежей зелени. Так что на жилье я не жалуюсь.

Ага, вон Людка у соседнего подъезда опять с каким-то хмырем заигрывает. Ей все равно, с кем, лишь бы лясы поточить, а то и в постель запрыгнуть. Мать и не подозревает, наверно, сколько хахалей перебывало в их комнате, пока она в своем магазинчике над кассой преет. У нас молчаливый уговор всей квартирой: о личных делах ни гу-гу! Так что ни моих, ни Генкиных девах, ни Людкиных, а то и Ларискиных хахалей мы никогда не обсуждаем, а если сталкиваемся с кем-то в коридоре, лишь вежливо здороваемся.

Блин, опять вся прихожая обувью завалена, дверь открылась едва наполовину, упершись в сапог. Никто не ставит обувку в специальную стойку, которую мы с Генкой как-то смастерили – он спьяну, а я со скуки. Да и то, стойка кривоватая, а верхняя доска еле держится, если не знаешь, можно и стукнуться.

Едва я снял обувку и пошел к себе, в дверь позвонили. Небось, Людка наболталась или вместе с хахалем пожаловала. Это я так и предвидел, а потому лишь крикнул:

- Открыто! – и направился убрать хотя бы свои ботиночки с дороги.

Дверь с грохотом швырнуло в сторону, в щель просунулась чужая рожа, по которой пришелся удар спружинившей плоскости. Когда-то и я, и Генка так же получали – обувка очень хорошо отражает удары, но потом привыкли открывать дверь чинно и медленно.

Секунду стояла тишина, потом дверь, как и положено, медленно отворилась, и в коридор рухнул здоровенный лоб, смутно мне кого-то напоминавший. Я екнул сердцем и втащил пострадавшего в дом. Перевернул на спину – е-мое, это же тот самый качок, что высмотрел меня на Горбушке. Значит, выследили, значит, я им действительно дорогу перешел. Ну, влип, ну попал…

Дверь медленно раскрывалась и я машинально потянулся затворить. Не тут-то было, она не поддавалась, а наоборот, отворялась все больше. Я поднял голову.

Черное дуло пистолета смотрело мне прямо в переносицу. Второй качок удерживал ствол крепко, но изящно. Ни малейшего колебания не читалось на злом рябоватом лице, глаза не выражали ничего – работа есть работа. Он стоял на пороге по-хозяйски, видимо, он везде чувствовал себя хозяином, а уж в моем явно безопасном жилище – тем более.

Вероятно, в этот момент и должна была пригрезиться мне вся жизнь, но в голове был только мутный страх, ломило виски, под ложечкой сосало как с голодухи, а ноги мгновенно стали ватными. Качок осклабился, с презрительным сожалением взглянул на своего подельника, опуская пистолет, шагнул через порог – видно, ничуть меня не опасался. И в этот момент совершенно бессознательно, рефлекторно и безумно я влепил ногой по двери. Хлесткий удар пришелся прямо по лбу, петли хрустнули, а через секунду раздался еще один гулкий звук от соприкосновения затылка незваного гостя с бетонным полом площадки.

Две секунды, три, четыре – снаружи тихо. Оседая на ватных ногах, я выглянул наружу – качок занимал всю площадку, раскинувшись навзничь и далеко откинув руку с пистолетом. Трясясь от тошнотворного страха, я затянул парня в коридор и уложил рядом с приятелем. Натянул сапоги, схватил сумку, захлопнул дверь и метнулся на улицу, соображая только одно – оказаться подальше отсюда, когда налетчики придут в себя.

Пробегая, крикнул Людке:

- Не ходи домой, забери мать и уматывайте куда-нибудь!

Она встрепенулась, но я не останавливался, а потому ей лишь осталась размышлять, что такое случилось в квартире, если, не пробыв там и пяти минут, я бегу оттуда, как черт от ладана.

Уже сворачивая за угол, я увидел «Тойоту», торчавшую в нашем дворе, где машин-то было штуки три, да и то у пенсионеров – такой у нас неудачливый дом. Да и машины, понятно, «Москвичи» старые-престарые. Из «Тойоты» вылезал парнишка, который при виде меня тут же юркнул обратно. Не мудрено – вид у меня был, наверняка, дикий. Но и я этого паренька тоже испугался, потому что именно он упирался мне в бок, читая какой-то детективчик, в метро. Я, дурак, искал знакомые лица, а этого стервеца и в уме не держал. Ну не шпион я, никак не шпион!

Ни секунды не сомневаясь, я дунул в сторону, противоположную «Тойоте», хотя именно в этой стороне кроме заброшенных новостроек социализма и свежих развалин демократии не было ни одного дома или мало-мальского укрытия. Уж я-то знаю, летом там и гулял, и пиво пил, и прочесывал чуть не по квадратам в поисках чего-нибудь годящегося на продажу. Нет там ничего, все бомжи подобрали или жители сперли.

Вечер, почти темно, фонари растут через два на третий, свежий снежок под ногами (кому здесь, на хрен, ходить), я ломлюсь как лось, ощущая на затылке уже привычный снайперский холодок. На повороте к развалинам бросаю взгляд за спину – все трое мчатся стаей, фиксируя меня и визуально, и по цепочке следов. Блин, куда же тут спрячешься, надо было теряться среди людей, а здесь целина какая- то, отпечатки на снегу почище визитной карточки.

Но особо раздумывать некогда, не трусцой от инфаркта бежим, от другой смерти спасаюсь. Хотя мысли в голове крутятся, куда податься, где спрятаться, да никак не находится единственный верный, а значит и правильный вывод. Правда, вот этот дворик может вывести к шоссе, там народу побольше, хотя этим качкам плевать на людей – пристрелят за милую душу и не почешутся. Нет, наверно, стрелять не будут, так скрутят и замордуют. Я бегу и наливаюсь страхом пополам со злобой.

Кто им дал право быть всегда сверху? Какая сволочь приняла как должное, что кто-то может бить меня, стрелять, взрывать, а я лишь слабо отбиваюсь, если вообще отбиваюсь? А то ведь и не сопротивляюсь, зная, что чуть пальцем пошевелю, еще десяток таких же лбов подвалит и последние печёнки вынет. Ничего у них нет, кроме кулаков и уверенности в безнаказанности, а мы почему-то идем на поводу у собственного страха, за которым и нет ничего, кроме… страха этого самого. Никто не хочет связываться, потому что чует смертный запах волчьей стаи, не щадящей ни чужих, ни своих. Будь я посильнее да посмелее, я бы их всех носом в грязь уложил и на спинах попрыгал. Но – Бог не дал, я и дрался-то последний раз в 8 классе, а с тех пор только меня били, а я - никого.

Под этот ненавязчивый внутренний аккомпанемент я сворачиваю в проходной, между двумя разваленными пятиэтажками, дворик. Блин! Дальний конец завален, арматурины так и торчат, не хуже противотанковых ежей. По инерции продолжаю бежать и останавливаюсь только перед открытым люком канализации. Две половинки расколотой ровно пополам крышки валяются рядом. Воняет из люка умеренно, но лезть под землю ужасно не хочется – там и крысы, и в тупик угодить можно, а дожидаться, когда качки догонят, вовсе никакого желания.

Я теряю драгоценные секунды, топчась около люка и случайно обращаю внимание на огромный короб из-под бетона, стоящий шагах в семи. Короб пуст, ближайшая стенка не выше пояса, с нее свешивается кусок полиэтилена. Тело само взлетает, в полете изгибается немыслимо и валится в короб, скатываясь по пленке, как по скату сугроба. На миг высовываюсь – все чисто, на снегу только отпечатки у люка, а к коробу, ко мне ни следочка. Конечно, внутри вовсе не так чисто, как кажется снаружи – в бока мне впиваются куски окаменевшего и оледеневшего бетона, руки попали в незамерзшую лужицу маслянистой жидкости, но все эти неудобства вполне компенсируются ощущением скрытости от преследователей – хоть на минуту, хоть на секунду я чувствую себя в безопасности, хотя и не позволяю себе расслабиться.

Подползаю к передней стенке, как могу, прикрываю себя полиэтиленом и вглядываюсь в дворовую темень через щелястую преграду. Преследователи влетают во двор, вглядываясь в цепочку предательских следов, потому что давно потеряли со мной визуальный контакт. Впереди несется тот качок, которому досталось дверью по голове, за ним маленький из машины, а последним, постоянно оглядываясь, поспешает третий, грозивший мне пистолетом. Правда, сейчас ствола не видно, но вряд ли паренек оставил своего кормильца на моей лестничной площадке.

Троица достигает люка и начинает вертеть головами во все стороны, то ли не веря, что я нырнул вниз, то ли высматривая случайных свидетелей. Пусто, темно, тихо, даже я, кажется, не дышу, но парни стоят, вслушиваясь и всматриваясь, минуты три. Потом одновременно заглядывают в люк, маленький становится на колени и чуть ли не свешивается в вонючую темень.

- Вперед, ребята, - качок с пистолетом делает приглашающий жест в сторону отверстия.

- Может, ну его, а, Толик? – маленькому совсем не улыбается путешествие. – Этот, небось, здесь все ходы-выходы знает, вон как чисто нас сюда привел, а мы там ни фига не понимаем. Заблудимся, а еще там крысы-мутанты… Давай его дома подождем.

- Сколько его ждать придется? Я бы на его месте вообще из Москвы рванул, а ты – подождем. – Толик настроен решительно. – Значит, вы с Гнедым вниз – и смотрите внимательно, чтобы он далеко не умотал. А я здесь посмотрю – вокруг да около, может он в этот люк сиганул, а из соседнего вынырнет.

- Так ты сам-то не полезешь?! – со слезой выкрикивает Гнедой, - тут отсидишься, а потом через нас с Седым побазланишь, свои подвиги распишешь, а нас опять побоку?

Но Толик не расположен размазывать кашу по тарелке. Он хватает Гнедого за лацканы щегольской кожанки и чуть не спихивает в люк. Гнедой не сопротивляется, очевидно, с субординацией в этой компании все обстоит как в собачьей стае – кто выше по рангу, тот всех и молотит, а отвечать ему – не смей. Парень только стягивает с себя куртку, под которой оказывается в довольно потертом свитерочке, украшенном подмышечной кобурой. Что в ней болтается, я не вижу, да мне и без разницы, но сердце успевает екнуть от враз всплывшей сцены в квартире, где Гнедой мог бы просто залепить мне пулю, а не подставлять лоб под закон физики о том, что сила действия равна силе противодействия.

- Малек? – Толик только делает движение в сторону третьего, как тот оказывается сидящим на краю люка с карманным фонариком в руке. Фонарик, конечно, дерьмо, но это парни поймут только внизу, когда разберутся, что садящаяся батарейка позволяет осветить лишь ближайшие 20 сантиметров прямо по ходу, а все, что останется за границами этого желтого конуса, будет пугать еще больше, чем если бы они шли с завязанными глазами.

Но дисциплина (надо понимать, что бандитская – она сродни военной) одерживает верх, и Малек довольно шустро скрывается в горловине люка. Гнедой тяжело вздыхая, начинает спуск, почти наступая партнеру на голову, чем вызывает протестующий шум снизу. Вероятно, качок хочет просто выместить свое раздражение и страх на безответном партнере, но направлено все это против остающегося наверху Толика. Толик, конечно, прекрасно понимает подоплеку происходящего, потому что аккуратно раскладывает на снегу кожанку и, встав на колени, угрожающе шипит вниз:

- Заткнитесь, козлы, вам же за ним дальше бежать придется, если он услышит.

Шум стихает, Толик стоит на коленях, а за его спиной уже стою я, держа в руках самый большой обломок бетона, который разыскал в коробе. Я замахиваюсь – и вот тут-то все, что нужно, промелькивает перед моим внутренним взором. Правда, не вся жизнь, а лишь этот последний эпизод, который может оказаться последним в цепи воспоминаний.