Читать книгу: «Небесный Технарь 3»

Глава 1

Подъемник на Рудной Гряде встал на четвертое утро, ровно в тот час, когда я решил, что ничего интересного на этом пирсе уже не увижу.

Три дня мы с Ургом жили под навесом среди пустых рудных корыт, пока мастера Гряды латали «Шустрому» корму. Спали на мешках с ветошью, ели из общего котла рудокопов. За котел Ург расплачивался тем, что по вечерам правил им кирки и ругал за кривую заточку. Чинил я все, до чего дотягивались руки, лишь бы за работой самому не думать о гильдейском складе.

Склад стоял на том же пирсе, шагах в сорока. Я выучил его дверь лучше, чем лица людей вокруг. Дверь не открывалась. За ней остывала батарея. Четыре дня назад я держал ее ремнями в трюме. Цилиндр под рубахой остыл еще в первую ночь вдали от батареи. Я чувствовал его холод у ребер и каждый раз вспоминал о складе. Лишний раз трогать его я себе запретил.

Подъемник я до этого утра видел только издали. Он поднимал вагонетки с рудой с нижней площадки на верхние уступы, где били молоты. Всякий раз, проходя мимо, я невольно замедлял шаг: площадка ходила между двумя каменными направляющими, уходившими вверх по скале, без каната и барабана.

Площадка просто шла, ровно, без рывка, с тем тихим гудением, какое я слышал в трюме «Шустрого» от эфирного узла.

Камень направляющих отличался от местного. Серый, слитный, без швов, он был прорезан гладкими ложбинами, словно отлитыми сразу вместе с ним. Следов рубки или истирания я не видел. Мостки и навесы вокруг сколотили из досок лет десять назад, а этот камень стоял тут раньше досок, раньше рудокопов и, похоже, раньше всех, кто мог бы мне объяснить, кто его ставил.

В то утро площадка остановилась на середине хода.

На застывшей площадке стояла полная вагонетка. Руда в ней лежала с горкой. С горки сыпалась мелочь, звонко прыгая по камню вниз. Рудокопы на верхней площадке заорали так, будто у них отняли хлеб, что, если подумать, было недалеко от правды. Снизу им отвечали те, кто ждал своей очереди с полными тачками.

Ург сидел рядом на перевернутом корыте и правил чью-то кирку. Он поднял голову, посмотрел на застывшую площадку и опустил голову обратно.

— Опять встал, — проворчал Ург, продолжая править кирку. — Ну, теперь до обеда орать будут. Глотки у них здоровые, не то что подъемник.

Через четверть часа к подъемнику пришли трое с гильдейского склада: мастер в сером плаще и двое рабочих с носилками. Груз принимал другой мастер; этот был помоложе, с ровно подстриженной бородкой. Под мешковиной на носилках лежало что-то длинное и тяжелое. Я узнал форму раньше, чем сдернули ткань.

Цилиндр под рубахой начал нагреваться.

В этот раз тепло прибавлялось понемногу, будто озябшую руку сунули под мышку. До жара, вспыхнувшего тогда в трюме, было далеко, но я уже вскочил с корыта, еще толком ничего не сообразив. Ург остался сидеть, перестав править кирку.

Батарею несли ту самую. Темный бок, перегретый нашей кустарной перемычкой, тусклые прорези, содранный край ремня, за который я сам тянул в трюме, все это я узнал бы и с закрытыми глазами.

Ее несли прямо к гнезду подъемника. Ни продажи, ни отправки в Семь Причалов на разбирательство, о котором так много говорил серый представитель, ждать больше не приходилось. От его разговоров сытым все равно никто бы не стал. Со складом тоже было кончено: батарею уносили на работу.

Гнездо открылось в основании подъемника, за железной решеткой. Мастер отпер ее ключом на шнуре. Внутри стояла каменная ниша с ложем под цилиндр и двумя медными зажимами, похожими на те, что я видел у Игната на узле. На дне ниши лежала другая батарея, потемневшая сильнее нашей. Прорези у нее погасли совсем. Рабочие вынули ее равнодушно, будто сгоревшую вставку из фонаря.

Ург все-таки подошел и встал рядом, оставив между нами и нишей достаточно места. Единственным глазом он придирчиво осматривал ее, как чужую сварку.

— Третью за год. Батареи жрет как боров, а гильдейские только успевают ему корыто подставлять.

Рабочие положили нашу батарею в ложе. Мастер встал над ней, снял перчатки, сунул их за пояс и взялся за зажим. Зажим состоял из двух медных полуколец на двух винтах. Один из винтов упирался в камень.

Устройства я не знал, но порядок затяжки был понятен: первым надо тянуть винт с упором. Иначе полукольца сходятся криво, и батарея ложится с перекосом. Мастер начал с другого винта. Край батареи уже приподнялся на палец, а он продолжал затяжку, глядя на свои руки. По усилию перекоса он, похоже, тоже не чувствовал.

На заводе за такую затяжку я бы отобрал ключ. Здесь ключ был не мой, батарея не моя и даже пирс не мой.

— Зажим тянете не тем краем, — сказал я все равно. — Она у вас встает с перекосом. Вон, край пошел.

Мастер повернул голову и оглядел меня: куртку с портовой заплатой, обожженные пальцы, мальчишеский рост.

— Мальчишка, отойди. Гильдейскому мастеру под руку не говорят, а портовой мелюзге и рот раскрывать не положено.

Затем снова взялся за винт и продолжил тянуть с того же края.

Ург молча положил мне руку на плечо, как тогда, на пирсе, когда уносили батарею. Подержал чуть-чуть, дав почувствовать вес ладони, и убрал. В этом коротком прикосновении было больше поддержки, чем приказа. Шаг назад дался легко, молчание труднее.

Батарея села в ложе криво. Мастер закрыл решетку и повернул ключ. Прорези батареи за решеткой слабо засветились, отзываясь на что-то в камне. Площадка подъемника вздрогнула, гудение вернулось, и вагонетка с рудой поползла вверх под хриплый одобрительный рев с обеих площадок.

Цилиндр под рубахой медленно остывал, как кружка, отставленная от огня. Пока подъемник набирал ход, тепла у ребер становилось все меньше. Казалось, от батареи мне больше ничего не доставалось.

Теперь батарея лежала в каменном ложе под решеткой. Пока она остывала за дверью склада, я еще надеялся ее выкупить. Здесь подъемник израсходует весь запас, и довольно быстро, если верить Ургу, а Ургу я верил. Третья за год. Две прежние лежали где-то в сарае мертвыми цилиндрами. Хоть складывай их там, хоть отдавай за них тысячу серебром, хоть затевай разбирательство, заряд от этого не появится.

Я снова посмотрел на направляющие. При всей своей древности камень сохранился удивительно хорошо. Изношенную направляющую я бы узнал где угодно: выработка ложится неровно, с заусенцами по кромке, с выкрошенными местами там, где площадка била при остановках.

Здесь ничего такого не было. Ложбины шли ровные, гладкие, как русло под водой. Площадка в них ходила без люфта. Гудение, пока оно было, звучало чисто.

Механическая часть подъемника выглядела целой. Остановки начинались после того, как заканчивался запас источника в ложе под решеткой. До этого он работал исправно. Потом люди в сером приносили следующий источник и затягивали зажим не тем краем.

Я не знал, от чего работал этот камень, пока сюда не стали носить батареи. Не знал даже, положено ли подводить к нему что-то извне. Зато я видел станки с целыми шестернями, вставшие из-за недостатка подачи. К ним просто подвели тонкую трубу вместо толстой. Каждый раз после этого кто-нибудь говорил «износ» и выписывал новые шестерни.

Подъемник оставался исправным. Для работы ему не хватало питания.

К этому выводу я возвращался, глядя на батарею за решеткой. Выкупать ее я больше не собирался. Я прикинул остаток: через несколько недель от нее останется столько же, сколько от двух предыдущих. Гордиться тут было нечем. Мастер с бородкой скажет «износ».

Ург сунул чужую кирку под мышку.

— Пойдем. Капитан ждет. А на гильдейскую работу ты еще насмотришься, ее на твой век хватит.

* * *

Капитан «Шустрого» стоял у трапа. Выглядел он под стать своему судну. Корму залатали. Свежие доски на ней белели среди обугленных, как новые зубы в старом рту.

Обшивку по левому борту закрыли внахлест кусками кровельного железа. Мастера Гряды, видимо, считали его подходящим материалом для летающего корабля. Мнение у меня на этот счет имелось, но его никто не спрашивал. Стабилизирующая плита левого борта осталась голой рамой. Полотно на нее не нашли.

Капитан смотрел на нас без улыбки, но и без той усталой серости, с которой встречал серого представителя.

— Мастер Ург. Кир. Судно к отходу готово, ждали только вас.

— Капитан, — сказал Ург и поглядел на корму. — Залатали, я гляжу.

— Довезу вас до Семи Причалов, как уговаривались здесь же, на Гряде. Мой экипаж помнит, что вы для нас сделали.

Больше капитан ничего не сказал. Ург кивнул. Вопрос о плате за проезд закрылся еще в тот вечер. Открывать его заново не стоило ни мне, ни ему.

Мы поднялись по трапу. На подходе к Гряде рулевой был бледный до синевы, пальцы у него не разжимались на штурвале. Теперь он стоял у колеса с цветом на лице и кивнул нам как своим.

Прокл улетел накануне. Пузатый рудовоз, уходивший к Семи Причалам с вечерним ветром, взял его вместе с мешком. Мешок Прокл привязал к поясу двумя шнурами и напоследок крикнул мне с борта:

— Начнет Фома с мешком спорить, я мешок ему на стол положу. И Фому сверху, для весу!

Теперь он был уже где-то впереди нас с моей тысячей, а его дощечка лежала у меня под курткой. Впервые за много дней я подумал о Фоме без того, чтобы у меня свело живот.

«Шустрый» отошел от пирса на малом ходу. Снизу гудел эфирный узел на своих старых кристаллах, которые мастера Гряды все-таки перебрали. По указаниям Игната у узла работал матрос: обожженными ладонями Игнат пока ничего удержать не мог.

В корме дважды раздались перебои, затем винт набрал обороты. Рудная Гряда осталась позади со своими навесами, молотами, цепями и подъемником, который снова шел вверх ровно, тихо, после очередной замены батареи. А причину остановок мастера так и оставили без внимания.

У борта я простоял, пока гряда не ушла в серую полосу облаков, а потом пошел вниз. На судне, где пассажиры становятся ремонтниками, стоять у борта долго не получается.

Мастерам Гряды заплатили за корму, ее они и сделали. За остальное им не платили, и до остального они даже не дотронулись. Вскоре мне представился случай в этом убедиться.

Первым мне попался неисправный водоотливной насос, ручной, в кормовом отсеке. В шторм до него ни у кого не дошли руки, воду тогда черпали ведрами.

Теперь насос сухо стучал. Матросу поручили откачать то, что натекло за стоянку. Качал он с остервенением, а вода из рукава шла плевками. Каждый плевок давался ему, судя по лицу, дороже, чем мне доставалась тысяча.

— Погоди, дай я попробую, — сказал я, принимая у него рукоять.

Рукоять ходила легко в обе стороны, без привычного упора на рабочем ходе. Так ходит насос, когда клапан под поршнем перестал держать и всасывание уходит обратно в трюм. Я снял крышку с четырех барашков. Внутри стояло то же, что в любом ручном насосе, где бы его ни строили: две тарелки клапанов на кожаных лепестках, поршень с набивкой, шток.

Нижний лепесток задубел и встал торчком. Кожаная манжета на поршне высохла до звона и уплотнять больше не могла. За четыре дня стоянки на сухом ветру Гряды вода из насоса ушла, кожа высохла. Мастерам платили за корму. Замечать это они не сочли нужным.

Манжету я снял, вымочил в ведре, отмял пальцами и поставил обратно, подмотав под нее прядь пеньки. Пеньку я промазал смолой из бочонка, который у Урга в сумке лежал всегда и везде. Лепесток размял, смазал и уложил на место. Поставил крышку. Качнул.

Насос всосал с первого хода и на втором выдал полный рукав. Матрос посмотрел на меня так, будто я при нем вытащил монету из уха.

Я постучал пальцем по крышке.

— Кожа высохла. Сухая кожа воду не держит, а ветер на Гряде сухой.

— Ветер тут ни при чем. На Гряде мастера, — сказал матрос с таким чувством, что я понял, сколько серебра они взяли за корму.

Дальше я занялся фитильными масленками на подшипниках кормового кольца и осях стабилизаторов. Фитили стояли сухие. В половине масленок масло вытекло на пол через треснувшие стаканы; заменить их никто не удосужился. Скрежет подшипников кольца я слышал еще из коридора.

Пришлось пройти по всем масленкам. Заправил их, подрезал фитили, два стакана обмотал тряпкой на смоле. Других стаканов на судне не было, а кольцо без масла могло не дотянуть до порта. Работу я делал привычно, почти не задумываясь. Правая кисть после шторма еще не разгибалась до конца, пальцы дрожали, но промазать тряпку я мог и так. Вот считать с такой дрожью было бы куда труднее.

Ург прошел мимо, глянул на масленки, на тряпку, на мою кисть.

— Стаканы тряпкой обмотал, как рудокопы сапоги латают. Держит?

— Держит. До порта дотянет, а там стаканы надо менять. Тряпка на смоле долго не простоит.

— До порта хватит. А в порту пусть капитан стаканы покупает. Я их тебе из рукава не достану.

Ург пошел к пневматике стабилизаторов, которая после шторма держалась на его собственных заплатах. К эфирному узлу его все еще не пускали, да он туда и не рвался.

Мне остались масленки и кольцо. После смазки скрежет затих; теперь из подшипников доносилось ровное шелестение железа. Я поймал себя на том, что стою в полутемном коридоре с масленкой в руке и улыбаюсь ей, как родной. Нормальный человек с тысячей серебра улыбался бы иначе. Но тысячи у меня больше не было, а масленка была.

* * *

Игната я нашел на палубе ближе к вечеру.

Он сидел на ящике у правого борта спиной к ветру. Обе руки бережно уложил на коленях ладонями вверх, стараясь держать неподвижно. Ладони были замотаны чистой тряпкой; поверх нее темнели пятна от мази. Судя по запаху, портовый лекарь Гряды отпустил ее из бочки с дегтем.

Значок висел у него на груди. Разорванную цепочку я тогда связал узлом; теперь узнал свою работу по криво легшим звеньям.

Он поднял на меня глаза. Лицо у него за четыре дня стало старше, чем за весь рейс.

— Садись, не стой над душой. Надо мной и так весь рейс стоят, кто с мазью, кто с жалостью.

Соседний ящик подошел. Между нами лежал моток троса. Игнат положил на него замотанную руку, чтобы не держать на весу.

— Как руки? Пальцы хоть немного слушаются?

— Пока гнутся два, указательный и средний. С остальными приходится ждать. — Он взглянул на повязку. — Поработал на совесть, теперь отдыхаю за собственный счет.

Он ответил без жалобы, деловито, словно перечислял повреждения узла. Я кивнул. У меня на правой кисти плохо гнулись два пальца из пяти. Из наших рук вышла бы одна хорошая на двоих, если бы кому-то понадобилась такая рука.

Игнат посмотрел мимо меня, на корму, где за облаками осталась Гряда.

— Гильдия мне этого не забудет. Память у нее длиннее, чем было мое жалованье.

Спрашивать, чего именно, не было нужды. Сорванный значок. Батарею, подключенную к узлу через кустарную перемычку, собранную мастером без клейма и мальчишкой без ничего. Руки, которыми он держал поток, когда по всем гильдейским правилам должен был стоять в стороне и записывать нарушителей. Все это уехало в Семь Причалов с серым представителем и его папкой на несколько дней раньше нас.

Игнат помолчал.

— Причалы мне закроют. За то, что стоял с вами у одной перемычки. В Гильдии это называется дурным обществом.

— Значок-то при тебе. Пока он на шее, ты гильдейский, что бы они там про тебя ни записали.

— Значок при мне, Кир. Только причалами распоряжаются они, и цепочка на моей шее им ничем не помешает.

Он посмотрел на замотанные ладони.

— «Шустрый» теперь месяц будет ждать груза. Без гильдейского груза курьер стоит у стенки, а гильдейского после Гряды нам не дадут. Капитан это знает лучше меня.

Ветер гудел в снастях. Голая рама левого стабилизатора дрожала на своих тягах. Я машинально прикинул, сколько она продержится без полотна, если нас опять тряхнет. Прикидка вышла не веселая, но до порта ее хватало. Игнат на раму не смотрел.

— Пока судно будет стоять, открою двор на нижнем уступе. Надо же рукам привыкать к чему-нибудь, кроме мази.

— Какой двор? При Гильдии, под чужим клеймом?

— Хочу работать в своем дворе, за своим верстаком. Консоли, узлы, возьму все, что принесут. Гильдия на нижние уступы смотрит редко и свысока, а сверху плохо видно.

Слово «двор» прозвучало у него давно принятым решением, которому только не хватало повода. Повод у него висел на груди на связанной цепочке.

— Впрочем, обещать тебе пока нечего. Самого двора у меня еще нет.

Он шевельнул рукой на тросе, будто взвешивал ее.

— Есть долг за него да подвал с водой под полом. Вот с этого и начну. Как видишь, хозяйство богатое.

— Ты меня зовешь? Говори прямо, намеки я разбираю хуже, чем чертежи.

— Хочу, чтобы ты знал, где меня искать. А придешь или нет, решишь сам, тут уже твой расчет.

Он поднял руку с троса, посмотрел на нее и положил обратно.

— Ург тебя назад возьмет, у него для тебя койка есть. У меня пока подвал. Я тебе рассказал, что могу предложить, а выбирать тебе: ты мастер.

Мастером он назвал меня спокойно, без усмешки. На пирсе Гряды он подчеркнул: «у этой перемычки три мастера». Теперь произнес как само собой разумеющееся. Я так и не нашелся с ответом. В начале рейса этот человек бил меня по рукам за приближение к узлу, а теперь говорил, где будет, на случай, если мне понадобится место.

— Подумаю. Сначала дойду до Урга и посмотрю, что стало с двором без нас.

— Думай. Это у тебя выходит лучше, чем у многих со значком.

Он откинулся спиной к борту и закрыл глаза. Разговор на этом закончился. Раньше Игнат на любой вопрос отвечал лекцией, а тут ни одной не прочел. Я подумал, что ожоги учат экономить не только движения.

Цилиндр под рубахой совсем остыл. Я опять полез под куртку потрогать его сквозь ткань, как снова и снова касаешься языком больного зуба. У ребер лежал гладкий металл, согретый лишь моим телом.

Четыре дня назад он гудел от батареи через две переборки. Сейчас батарея лежала, криво зажатая, в каменном ложе на Гряде и питала подъемник, одинаково быстро расходовавший запас каждой новой батареи.

Если вещь существует, к ней можно искать путь.

Эту мысль я унес с пирса Гряды. Она никуда не делась, но за эти дни к ней добавилось кое-что. Батарея существовала. Путь к ней существовал тоже, но путь этот шел через мастера с бородкой, через серый плащ, через зажим, затянутый не тем краем. Приводил он к ложу, где ее оставшегося запаса хватило бы всего на несколько недель. Этот путь был не мой.

Если мне нужен был источник, он должен был лежать где-то еще. Где, я не знал. Но подъемник на Гряде стоял на камне, который кто-то поставил раньше всех этих людей. Камню этому требовалось питание, которое кто-то когда-то сюда подавал. Батареи на таком расходе быстро кончались. Должно быть, первоначально питание здесь было устроено иначе, с расчетом на долгую работу подъемника.

До конца я этого не понимал, но запомнил все, что видел. Половина моих ремонтов на заводе начиналась так же: заметишь странность, а объяснение найдешь позже.

* * *

Семь Причалов показались из облаков на закате.

Сначала сквозь облака проступили огни. Облака внизу разошлись, открыв скальную гряду, облепленную уступами, как старый причальный камень ракушками. На каждом уступе горели фонари. За все недели в порту я ни разу не видел их сверху.

Семь громадных причальных уступов шли по скале кольцом, один над другим, со сдвигом, так что с высоты они напоминали ступени винтовой лестницы, брошенной в небо. На уступах чернели сухие доки с поднятыми лапами. Между уступами ползли грузовые площадки. У нижних балок, как мошкара у лампы, толклись малые суда.

Я прожил в этом городе уже несколько недель и впервые видел его целиком. С койки нижней палубы, из дока, со двора Урга мне открывались отдельные места, знакомые на ощупь: лестница, переулок, ворота, рынок. Теперь, с высоты, я увидел, как они соединяются. Город оказался куда больше, чем я себе представлял.

«Шустрый» снижался кругом, заходя на четвертый нижний причал, откуда мы уходили с клеткой. Рулевой вел судно по дуге. С каждым витком уступы поворачивались, показывая причальные стенки, кнехты, цепи и людей. Люди на закате казались темными запятыми на светлых досках.

Тогда я и увидел шнуры.

На трех причалах из семи, на верхнем, втором и пятом, поперек швартовых стенок висели черные шнуры. Толстые, провисшие, натянутые от столба к столбу над самыми причальными лапами, так что судно не могло подойти, не задев их. У шнуров никого не было. Просто черная линия через весь причал, а за ней пустая стенка, к которой никто не швартовался.

Игнат встал рядом и тоже посмотрел на закрытые причалы. По его лицу я понял: такого он ожидал, хотя до последнего надеялся обойтись без этого зрелища.

— Что это за шнуры?

— Гильдейские шнуры. Увидишь такой поперек причала, хорошего не жди.

Он помолчал. Голая рама стабилизатора дрожала над нами, а внизу, у нижнего причала, уже бежали к кнехтам люди с концами.

— Черный шнур на причале значит, что консоль закрыта. К стенке не подходи, лапу не трогай, пока Гильдия шнур не снимет.

— Какая консоль? Я на причалах только лапы да кнехты видел.

— Лапа ходит на консоли. Под причалом стоит узел, у каждой лапы свой; его так и называют.

Он кивнул на ближний шнур. Тот медленно проплывал под нами.

— Видишь, перегородили подход. Пока шнур висит, узел считается гильдейским, и лезть к нему никому не позволят.

На трех уступах из семи висели черные шнуры. За ними тянулись пустые причальные стенки.

— Когда мы уходили, всех этих шнуров еще не было, — проговорил Игнат, продолжая смотреть вниз.

«Шустрый» коснулся кранцев четвертого нижнего. Даже смазанное кормовое кольцо заскрипело так знакомо, что я уже не вздрогнул. Матросы бросили концы, люди внизу их подхватили.

На причале пахло солью, смолой и горячим железом. Знакомый будничный запах я почувствовал еще до того, как ступил на доски. Три черных шнура над нами висели в закатном свете, как три метки на чужом чертеже, где кто-то уже начал вычеркивать то, что ему мешало.

Глава 2

Ворота двора Урга открыл Кош. На пороге он насторожился, словно ему сейчас предстояло сдавать работу мастеру.

Уже стемнело. Ржавый Базар за спиной гудел вечерними голосами, у водяной лавки на углу стояла очередь с ведрами. Фонарь над аркой двора горел ровным синеватым светом. Когда-то я принял этот свет за газовый.

Кош посмотрел на меня, на Урга за моим плечом, на сумки у нас в руках и ушел в глубину двора, не сказав ни слова. Через минуту оттуда вышла Нера с жаровней в руках, поставила жаровню на землю и вытерла ладони о фартук.

— Ну, явился наконец. Рассказывай, как слетал. Держит? — Нера оглядела меня с головы до ног.

Что именно должно было держать, Нера предоставила решать мне: рука, весь рейс или я целиком. Вместо ответа я показал ей правую кисть. Три пальца согнулись сразу, два остальных удалось согнуть с задержкой и не до конца.

— Держит. Ложку удержу, ключ тоже, а на большее пока не проверял.

— Еще рано радоваться, — сказала Нера, но лицо у нее все-таки дрогнуло. — Завтра на свету покажешь.

Ург прошел мимо нас в подсобку, бросил сумку на верстак и сел. Гнат вышел из-под навеса, где у него в свете фонаря стоял зажатый в тиски кусок трубы, посмотрел на Урга, на меня и сказал единственное, что, по его мнению, требовало слов.

— Насос вернулся? Я думал, на Гряде оставят, у них там насосы вечно текут.

Так он звал меня с первого дня, после портового насоса. За рейс он, видимо, ничего нового не придумал.

— Вернулся, — донеслось из подсобки. — Куда он денется, у него мой огнерез.

— Хорошо. А то Лой его уже оплакал, каждый вечер у ворот вздыхал.

— Никого я не оплакивал! — возмутился из темноты Лой. — Я спросил только, когда вернется. Спросить уже, что ли, нельзя? Как спросишь, так сразу оплакал…

С этого начался спор. Длился он, пока Ург не стукнул ладонью по верстаку.

— Тихо! Развели поминки по живому. Кому язык девать некуда, у меня кожухи нечищеные стоят.

Двор затих. Ург посмотрел на меня.

— Койка за тобой, та же самая. Завтра отоспишься, потом за работу.

Кивнув, я снял с плеча жесткую сумку с малым огнерезом и положил на верстак перед ним. Инструмент вернулся целым: сопло я вычистил еще на Гряде, фляги не помял, шланги в оплетке проверил дважды. Новых царапин почти не прибавилось. Была одна, на сопле: в шторм я уронил огнерез в трюме «Шустрого», а потом полчаса искал под водой на ощупь. Ургу про нее знать было не обязательно.

Ург открыл сумку и повернул к фонарю. Долго разглядывал сопло, потом встал и отнес огнерез к стене, где на крюке висели шланги большой горелки. Повесил сумку рядом и молча сел обратно. Вот и вся приемка.

— Игнат звал? Или ты сам к нему напросился? — Ург смотрел на сумку на крюке, а не на меня.

— Он сам заговорил об этом. Сказал, где его искать, когда устроится, а дальше мне решать.

— Пусть сначала двор поставит. Звать к себе без двора всякий умеет.

Больше про Игната он не говорил.

Нера сунула мне миску крупы, еще теплой с жаровни, и ложку.

— Ешь. Ложку, говоришь, удержишь, вот и проверим.

Ел я стоя, у верстака. Крупа была та же, что до рейса, пресная, с дымком. Миска кончилась раньше, чем я это заметил.

Подсобка с узкой доской вместо койки пахла по-прежнему сухими водорослями, хомутами и мышами за стеной. Доска оказалась короче, чем я ее помнил, хотя за рейс я вряд ли вырос. Холодный цилиндр я завернул в рубаху и положил под голову.

Снаружи во дворе Нера гасила жаровню, Лой что-то рассказывал Кошу, а Кош, судя по тишине, спал стоя. Лежать и слушать двор, как слушают цех после смены, оказалось привычнее, чем я ожидал. Уснул я раньше, чем успел решить, рад я этому звуку или нет.

* * *

На третий день Ург послал нас с Гнатом на третий уступ.

Доковые с водяного причала третьего уступа привезли во двор ржавый блок от водяного желоба. Ург за два дня его перебрал и заменил ось.

— Отнесете, поставите, проверите под грузом. При доковых, — велел он утром. — Чтоб потом не пели, что мы им дрянь вернули. — Он перевел глаз на меня. — А ты вперед Гната не лезь. Там своих умников хватает.

Гнат понес блок на плече. Мне достались ведро с инструментом и наказ.

Водяной причал я до этого видел только снизу, с четвертого, когда мы грузили клетку. Теперь мы вышли на него с лестницы. Он открылся весь, широкий, мокрый, заставленный бочками и желобами. По желобам воду с барж гнали к водяным лавкам и цистернам города.

Своей воды у Семи Причалов не было. Ее привозили снизу, с дождевых островов, в тупых пузатых баржах без своего хода. Буксиры приводили их и оставляли у причала в лапе. Камень под днищем удерживал порожнюю баржу; у полной его подъемной силы едва хватало, и оставшуюся нагрузку принимала лапа.

Лапа стояла в дальнем конце. Громадные захваты из темного кованого железа плотно охватывали борт баржи. С внутренней стороны были кожаные накладки. Получалось похоже на человека с тяжелой бочкой: обе руки вокруг, лишь бы не выскользнула.

Из-под нее, из самой стенки причала, выходил низкий гудящий звук. Когда мы подошли ближе, Гнат кивнул на железный кожух в основании лапы, вделанный в камень.

— Консоль. Ты к ней не лезь, гильдейское это. Тронешь, потом не отмоешься.

Слово я уже знал от Игната: так звали узел, что держит лапу. Подходить я не стал, но смотреть мне никто не запрещал. Кожух был старый, с рунными вставками по краю, темными от окислов.

Гудение я узнал: так же низко и ровно гудел подъемник на Гряде. Здесь, однако, в ровном звуке возникали короткие провалы, на полвздоха, будто в мотор попадала вода. Гул проседал и возобновлялся, а люди на причале занимались своими делами. За ежедневной работой они, похоже, привыкли к этому звуку.

От баржи к кнехту на причале тянулась цепь со звеньями в мою ладонь. Она выходила из клюза в борту, провисала до досок и лежала у кнехта кольцами, без единого шлага вокруг тумбы. При работающей лапе доковые обходились без крепления. Цепь оставляли про запас, на время подхода и отхода буксира.

Баржа была полная. Темная тяжелая вода стояла под самые борта, по поверхности от гудения лапы шла мелкая рябь. Человек семь на палубе качали насосы, гнали воду в желоба и перекрикивались с доковыми. Один стоял у самого борта со шлангом в руках.

Мы поставили блок. Гнат надел его на ось желоба, я подал клинья, он вбил, мы вместе пустили первую воду по желобу, проверяя блок под нагрузкой. Вода пошла ровно. Гнат вытер руки о штаны.

— Ось не бьет, клинья сели. Пойдет.

Слово он перенял у Урга. У Гната оно значило почти похвалу.

Гудение под лапой провалилось и не поднялось.

Понял я это раньше, чем увидел. Звук шел все утро и вдруг кончился, весь сразу. Стало тихо. Сразу послышался плеск воды в барже. Кто-то на палубе ругался на шланг.

Потом лапа дрогнула. Темное железо разжалось и пошло от борта в сторону, свободно, как пустая рука. Баржу больше ничто не держало. Она просела на ладонь, на две. Цепь у кнехта зашевелилась.

Цепь побежала.

Кольца у кнехта дернулись, встали и пошли в клюз одно за другим. Такого рева я не слышал со дня, когда на мостовом кране у нас оборвался трос. Баржа сползала бортом вдоль стенки, еще касаясь причала. Под уступом был воздух, между баржей и кнехтом оставалась одна цепь. Ее никто не закрепил: ведь до сих пор держала лапа.

Я кинулся к кнехту, едва успев сообразить, что еще можно сделать. Возле него оставалась слабина. Последнее кольцо, не успевшее уйти в клюз, я подхватил и бросил на тумбу. Один раз вокруг. Цепь рванула за руки так, что я ударился грудью о кнехт, но кольцо село на чугун. Бег цепи на миг замедлился.

Второй раз вокруг. Цепь завизжала по тумбе, с чугуна полетела ржавая пыль, и сквозь рукавицу, ту самую, с заплаткой на разрезе, звенья пошли по ладони, как по терке. Третий раз.

Три шлага.

На заводе это знал каждый, кто хоть раз работал со шпилем или с канатом на барабане. Основную нагрузку принимает тумба благодаря трению. С каждым витком оно растет куда быстрее, чем вдвое. После третьего витка одному человеку хватает силы удержать свободный конец, хотя без витков тот же груз сорвал бы с ног десятерых.

Я помнил это еще с училища, а теперь впервые испытал на собственных руках. После третьего шлага цепь перестала рвать и потянула тяжело, ровно. Я удерживал баржу с водой и семью людьми на ней, сам оставаясь на причале.

— Гнат! Хвост! Навались!

Гнат уже был рядом. Он схватил цепь за мной, за свободный конец, и повис на ней всем весом. За ним наваливались доковые. Они бежали к кнехту со всего причала, бросив ведра и желоба. Цепь дымилась. От чугуна тумбы шел запах горелого железа и паленой кожи. Я не сразу сообразил, что кожа моя.

Баржа не встала. Она продолжала сползать, но медленно, шлаг за шлагом, звено за звеном, с тем скрипом, с каким груз сходит по тормозу. Я травил ей цепь, насколько хватало рук, чтобы она не оборвалась от рывка.

Кормой баржа села на край четвертого причала и накренилась. Вся вода хлынула через борт, темным водопадом накрыв четвертый причал, пятый, шестой, все, что было под нами. Люди на нижних террасах заорали, закрывая головы: на них с неба обрушился дождь из целой баржи.

Семеро на палубе уцепились кто за что. Один повис на шланге. Доковые уже бежали вниз с сетями. Снизу ругались мокро и живо, а значит, никого не убило.

Пальцы я смог разогнуть только левой рукой, по одному, и стянул рукавицу. На правой ладони кожа была содрана полосой от мизинца до запястья, в том самом месте, где ее уже драл канат на «Седой Сети». Левой досталось меньше: ею я держал свободный конец цепи.

Гнат сидел на досках, привалившись к кнехту, смотрел на цепь и головы не поднял.

— Три раза ты ее обмотал. Я думал, утащит тебя в клюз вместе с рукавицей. А она встала.

— На тумбе ее затормозило. Три витка легли, и я смог удержать хвост. Без них меня бы туда и утащило.

— А ты откуда про это знаешь? Я у Урга цепи таскаю давно, он их сроду так не клал.

— С канатами приходилось работать, еще до Урга. Тяжелый груз так и берут: обводишь канат вокруг барабана и держишь конец. Здесь с цепью вышло то же самое.

Он долго молчал, потом потер затылок ладонью, черной от цепи.

— Вот ведь, сколько тут цепей перетаскал, а этого не знал. — Гнат еще раз посмотрел на витки. — Сам руками держал, только тогда и поверил.

Гнат ничего нового не признавал, пока сам не услышит, что пила зазвучала иначе. Признать при мне, что чего-то не знал, стоило для него целой речи. Он поднялся, подошел к цепи, потрогал кольцо на тумбе, горячее, и отдернул руку.

Со второго раза я встал и пошел осматривать лапы. На водяном причале их было четыре, по одной на каждую баржу. Остальные три стояли пустые, с опущенным железом, и гудели. В основании первой находился старый кожух консоли с рунами по краю, такой же, как под заглохшей лапой. Здесь гул оставался ровным, без провалов.

Я снял с пояса ключ Мирона. Он дал мне его под слово; с тех пор этим ключом я делал половину работы. Теперь постучал им по кожуху.

Под ключом раздался звон.

Так звенит труба под напором. У второго кожуха звук оказался таким же. Третий стоял в ближнем конце причала, у лестницы; лапу над ним почему-то давно не занимали. Под ударом он звучал глухо, как труба, набитая илом. Гул шел с теми же провалами, что я слышал утром под баржей. Я приложил ладонь к кожуху и почувствовал неровную дрожь. Рукой эти перебои различались еще лучше.

— Эта к вечеру встанет, — сказал я.

Сказал я это себе. Но причал был полон людей. Один из них стоял за моей спиной так близко, что я почувствовал его раньше, чем обернулся.

Передо мной стоял широкий человек с седой щетиной, в кожаном фартуке докового и с медной бляхой на поясе. Глядя на его лицо, я легко представлял, как он двадцать лет перекрикивал цепи. Сейчас он пристально смотрел на кожух.

— Что встанет к вечеру? Ты про какую?

— Про эту, у лестницы. Заглохнет. Послушайте, как она гудит: с провалами. Под баржей с утра гудело точно так же, а потом замолчало совсем.

Он прислушался, затем снял с пояса свой ключ, тяжелее моего, и сам стукнул по кожуху. Получился глухой звук. От соседнего кожуха раздался звон. Старшина медленно ударил по первому еще раз, проверяя разницу.

Он сунул ключ обратно за пояс.

— Тишко меня зовут. Старшиной тут служу, на третьем причале.

Говорил он так, будто цепь все еще гремела и ее надо было перекрикивать.

— Кир. С двора Урга, мы вашим доковым блок для желоба принесли.

— Знаю, что от Урга. Как ты цепь на кнехт клал, весь причал видел.

Он посмотрел на мои руки. Правую я держал ладонью вверх, потому что опускать ее было больно.

— Три шлага положил, один за другим. У нас я такого не видал. Кто тебя учил так цепь держать?

— Здесь никто не учил. Я знал, что так цепь на шпиле держат. Когда лапа отпустила, оставалось только цепь закрепить.

— У нас баржу лапой держат, до такого с цепью не доходило. — Тишко оглянулся на кнехт. — Я и сам на лапу полагался.

В голосе его было удивление. Тишко снова посмотрел на глухо звучавший кожух, потом на заглохшую консоль под пустой лапой в дальнем конце причала. Возле нее двое доковых стояли без дела, избегая прикасаться к железу. Я видел такую растерянность возле станка после несчастного случая. Здесь, к счастью, все остались живы.

Лапа висела раскрытая. Час назад это железо держало полную баржу так, что цепь при нем была лишней. Теперь оно не удержало бы и ведра. А в нем не изменилось ничего, ни одной трещины, ни одного сорванного болта. Железо оставалось целым. Перестало работать то, что под кожухом. Я не знал, что это. Я только слышал его гудение с провалами, прежде чем оно замолчало.

— Давно она так гудит? — Я кивнул на кожух у лестницы. — Лапу над ней, я смотрю, давно не занимают.

Тишко пожал плечами.

— Сколько я тут старшиной, столько этот гул слышу. Привыкли к нему, по работе и слушать некогда. Гудит себе под лапой, да и гудит.

Сказал он это по привычке и сам себя на этом поймал. Посмотрел на кожух у лестницы еще раз, уже по-другому, и ничего не прибавил.

Гильдия пришла на причал через час.

На причал поднялись пятеро. Два мастера в серых плащах бережно несли кожаные сумки с инструментом, придерживая их на ходу. Рядом шли двое широких мужчин без плащей, с тупыми лицами. Дубинки у них висели за поясом на виду. Пятый держался впереди остальных.

Этот был среднего роста, сухой, гладко выбритый. Возраст по лицу определить было трудно. Серый плащ того же покроя, что у остальных, сидел на нем точно по фигуре, словно сшитый на заказ. Тонкие светлые перчатки оставались чистыми до неприличия на причале, где все, что можно было запачкать, уже запачкали.

Он остановился у мертвой лапы, посмотрел на цепь, на шлаги на кнехте, рыжие от сорванной ржавчины, на баржу внизу, на краю четвертого, и сказал негромко, не поворачивая головы.

— Кто трогал консоль?

Он спросил ровно и спокойно, без ругани и нажима, произнеся все три слова на одном вдохе. Люди на причале притихли еще сильнее, чем при реве цепи.

Никто не ответил. Тишко стоял у кнехта и молчал. Доковые, что держали со мной цепь, смотрели в доски.

Мастер двумя пальцами подцепил перчатку за кончик и аккуратно снял. Затем приложил ладонь к кожуху заглохшей консоли, как ко лбу больного.

Он надел перчатку обратно, палец за пальцем.

— Износ. Старые узлы, они стояли здесь задолго до нас с вами и свое отработали. Гильдия поставит батарею.

Только тогда он оглядел людей: Тишко, доковых, Гната. На мне задержался, заметив содранную ладонь. Спрятать руку я не успел.

— Чей это мальчишка, позвольте узнать?

— Урга, с Ржавого Базара, — сказал кто-то из доковых. — Подмастерье его.

— Мальчишка Урга струнил цепь на мертвом узле, — обратился мастер к Тишко, оставив меня стоять рядом. — От цепи рывок передался лапе, от лапы консоли. Узел был изношен и этой нагрузки уже не выдержал. Теперь он мертв, господа. Это порча.

«Порчу» он произнес так же ровно, как «износ». За его спиной стояли двое с дубинками, и смотреть на них было достаточно, чтобы понять, чем нам грозят.

Я открыл рот возразить и заставил себя промолчать.

Консоль умерла раньше, чем я тронул цепь. Гудение кончилось, лапа отпустила, и только потом цепь пошла в клюз. И шла она от баржи к кнехту, мимо лапы, лапы она не касалась вовсе. Это знал я, это знал Гнат, это, наверное, знал Тишко. Он ведь слышал провалы в гудении кожуха.

Но стоял я на чужом причале, с содранными руками, без значка, без клейма, без права трогать гильдейское, а у человека в чистых перчатках было ровно столько слов, сколько нужно, чтобы любой из этих фактов перестал что-то значить.

Ург пришел раньше, чем я придумал первое слово.

Он поднялся по лестнице с четвертого, куда, видимо, сбежал весь Ржавый Базар смотреть на баржу, прошел через причал, не ускоряя шага, и встал между мной и серым плащом. В руке у него, как обычно, был молоток. Ург держал его свободно, никому им не угрожая.

Ург на меня не оглянулся.

— Ты моего ученика в порче обвиняешь. Я правильно тебя услышал?

Мастер был выше Урга и попробовал взглянуть на него свысока. Но, оглядев его широкие плечи, быстро отвел глаза. Ответа мы так и не услышали.

Ургу этого хватило.

— Ты видел кнехт и мальчишку. Ты не видел, как узел сдох. Баржу держал мой ученик, когда твоя консоль ее бросила. Если бы не он, у тебя на четвертом лежала бы баржа, семь человек и баронский иск, а ты бы стоял здесь и говорил «износ» над ними. Хочешь порчу, иди на верхнюю линию и пиши. Здесь причал, а не Палата.

Слов пятьдесят, не меньше. У Урга такое сходило за речь на площади. Во дворе он орал на нас по десять раз на дню. Тут он не повысил голоса ни разу. По этому я и понял, насколько плохо дело. Потом он замолчал. Все, что собирался, он сказал, а прибавлять Ург не любил.

Мастер в перчатках ничего не ответил.

Мастер еще мгновение смотрел на Урга, затем повернулся и пошел вдоль причала к своим мастерам. Те уже раскладывали инструмент у заглохшей консоли. Оба человека с дубинками двинулись следом. На ходу он поднял правую руку поправить перчатку; та на секунду съехала, открыв большой палец.

Под ногтем у него было синее.

Мелкая синяя пыль, стеклянная на вид, была вбита под ноготь, как металл у токаря. Кожа вокруг оставалась обычного цвета, без синяка. Такую пыль никаким мылом не вымыть. Я пока не понимал, откуда она взялась, но запомнил. В чистых перчатках ее никто бы не увидел.

* * *

Третья консоль заглохла на закате.

Мы с Гнатом к тому времени давно ушли: Ург увел нас с причала, не оглянувшись. На чужой территории после такого разговора задерживаться не стоило.

Во дворе Нера посмотрела на мою ладонь и пошла за банкой.

— Держит, говорил. А я тебе в первый же вечер сказала, что рано радоваться. Ложку теперь в левую бери.

Змеиная мазь жгла так, что я на минуту забыл про Гильдию.

Вечером, когда фонари на уступах уже зажглись, с ведрами вернулся Лой. Его посылали за водой.

— На третьем гильдейские опять у лапы возятся! — крикнул он еще от ворот. — В очереди у лавки только про это и говорят. Про баржу, про цепь, кто ее держал…

— У какой лапы? Их там четыре.

— У той, что у лестницы, где пустая стоит. Говорят, сдохла. Сам я не видел, меня ж за водой посылали, а не глазеть.

Ург на мой взгляд не ответил. Он смотрел на жаровню.

Гнат не отрывался от трубы в тисках, только напильник у него пошел медленнее.

— Ты ведь утром сказал, что она к вечеру встанет.

— Сказал. Ошибся бы, было бы спокойнее.

— А старшина слышал. Теперь весь третий будет болтать, что мальчишка Урга знал раньше Гильдии.

Тряпка на ладони сбилась. Я поправил ее зубами, потому что вторая рука держала миску с крупой.

— Пусть болтают. Когда гильдейские в следующий раз скажут «износ», хоть кто-то вспомнит, что узел заранее было слышно.

— Гильдейские тоже вспомнят. — Гнат сдул опилки с трубы. — Только не про узел, а про тебя.

Он помолчал. Напильник пошел прежним ходом. Лой стоял с ведрами и ждал, что ему объяснят, а никто не объяснял. Он ушел ставить воду, обиженный на весь двор сразу.

Ург так ничего и не сказал. Единственный его глаз блестел в свете углей. Тот же взгляд был у него перед грязным резом, когда он решал, давать мне баллон или нет.

Ночью я лежал на доске в подсобке и сопоставлял все, что видел за эти дни.

Подъемник на Гряде расходовал батареи одну за другой, хотя его каменные направляющие были ровными и целыми. Ему не хватало питания. Консоль под баржей гудела с провалами и замолчала. Третья, у лестницы, гудела так же и замолчала тоже, ровно тогда, когда я сказал. Все три узла останавливались при целых наружных частях. Над каждым люди в серых плащах говорили «износ» и ставили батарею.

Удобное слово. Им можно закрыть любую поломку, не открывая кожуха.

На заводе, если три станка в одном пролете встают за неделю с одной и той же жалобой, прежде замены шестерен проверяют общее: подводящую трубу, питание, условия в самом пролете. Что связывало консоли третьего уступа с подъемником на Гряде, я пока не знал. На глаза попадались лишь гильдейские мастера в одинаковых серых плащах возле каждого из них. Но три случая уже стоило рассматривать вместе.

Наутро доковый с третьего уступа принес во двор свой ключ на ремонт. Пока я осматривал инструмент, он буднично рассказывал о вчерашнем, словно речь шла о погоде.

— Вчера на закате гильдейский у той консоли стоял, у лестницы. При нем она и легла. А Тишко рядом был. Тишко ему вслух и говорит: эту, мол, мальчишка Урга еще днем назвал.

Он подождал, пока я подниму глаза.

— После слов Тишко он твоим именем поинтересовался. Спросил, как мальчишку зовут.

— Кто спросил? Тот, что у консоли стоял?

— Он самый, в чистых перчатках. Тишко твое имя назвал, скрывать не стал. Гильдейский кивнул и ушел, больше ничего не спросил.

Я зажал ключ в тисках: у него была согнута ось. Руки болели, правая ладонь под мазью и тряпкой горела, как будто я все еще держал цепь.

Мастер с синей пылью под ногтем знал теперь мое имя.

Имени его я пока не слышал. Зато уже понимал причину отказа консолей: с износом она не связана. Кажется, мастер догадался, что я успел это выяснить.

Глава 3

При мне доковые ни разу не назвали громилу у трапа по имени. Обходились и так.

Он стоял на верхней ступени лестницы, ведущей на пятый причал, широкий, в кожаной безрукавке, с дубинкой за поясом. По тупому, неподвижному лицу трудно было понять, о чем он думает. Мы с Лоем несли наверх перебранный Ургом насос для шаланды у пятого. Насос был тяжелый, лестница длинная. Лой всю дорогу рассказывал про верхние уступы.

— Там воздух другой, — говорил он на каждой площадке. — Я туда однажды поднимусь. Со своим инструментом, а не с чужим насосом. Вот увидишь, Кир, со своим.

Громила выслушал его до конца: Лой договорил уже перед самым трапом. Затем коротко сообщил:

— Вольным мастерам на причал нельзя.

Лой открыл рот. Насос пришлось поставить на ступень.

Я придержал его коленом, чтобы не поехал вниз по лестнице.

— Насос заказан. Для шаланды «Ровная», хозяин Патер. Он его с утра ждет, без насоса шаланда не выйдет.

— Сказано вам, вольным на причал нельзя. И с насосом тоже.

— А насос ему кто понесет? — Лой уже держался за ручку так, будто громила собирался насос отнять.

Громила помедлил, глядя на насос. Лицо у него чуть оживилось, затем снова стало безучастным.

— Тут поставь, у лестницы. Кому надо, сами заберут.

Мы поставили насос у его ног. Я окликнул Патера внизу, на шаланде, и тот махнул с палубы: заберет. Лой собирался добавить что-то еще, но я взял его за локоть и повел вниз. На лестнице он высвободил руку.

— Так нельзя! Ург с нас шкуру снимет. Насос неделю работы стоит, неделю! А хозяин «Ровной», я сам видел, чуть не плакал от счастья, когда Ург за него взялся. И что теперь, он свой насос у громилы из-под ног забирать будет?

Слушал я молча. Лой был прав во всем. От этого не становилось ни на ступень легче. Мы шли вниз, а насос оставался наверху, у ног человека без имени. Кто его заберет, когда и за сколько, знали теперь только серые плащи.

За неделю после баржи это повторилось на всех причалах, где у двора Урга была работа.

После случая с баржей Гильдия постепенно заняла уступы. Прежде черные шнуры висели на трех причалах из семи, возле давно замолчавших консолей. Теперь шнуром перегородили и третий, у лапы, отпустившей баржу. Вслед за этим у трапов встали люди с дубинками, а по причалам прошли мастера в серых плащах с кожаными сумками.

От каждой лапы, от каждого желоба и цепи, хоть краем касавшейся консоли, вольных мастеров вежливо отводили за локоть. Драки не потребовалось. Объяснение у гильдейских было готово: узел принадлежит им, лапа соединена с узлом, к лапе идет цепь, а цепь лежит на причале. Так право чинить на всем причале осталось у людей со значками. Остальные могли ставить свои насосы у ног громилы и ждать.

Ург ругался. Он ругался три дня подряд, с утра до вечера, на весь двор и не останавливаясь, так что к третьему дню Кош засыпал под эту ругань, как под грозу за стеной.

— Значок им подавай! — гремело от верстака. — Я ихним лапам цепи правил, когда ихние мастера еще под стол пешком ходили. А теперь мне на причал нельзя, потому что у меня на груди железки нет!

На четвертый день Ург перестал ругаться. Собрал бригаду у верстака, посмотрел на всех по очереди и сказал то, что в каждый плохой квартал говорил наш начальник цеха.

— Берем, что есть. Мимо ворот ничего не пропускать, хоть ржавый гвоздь несут. Двор стоять не будет.

Заказов было немного: кирки с рудных складов, блоки от желобов, к консолям не относившиеся. Приносили насосы с малых судов у нижних балок, куда Гильдия пока не добралась, и ржавые цепи. Доковые сдавали их на правку, чтобы потом сдать на лом. Двор работал, жаровня горела, но без причальной работы стало тихо, будто в мастерской, где сняли половину станков.

* * *

На четвертый день после нашей встречи с громилой во двор пришел Игнат за козлами.

Повязки с рук он уже снял. Ладони блестели новой розовой кожей, такой же, как у меня под тряпкой на правой. Он по-прежнему берег их и осторожничал, когда нужно было что-нибудь взять. Значок на связанной цепочке оставался у него на груди. Игнат дождался у ворот, пока Кош откроет. Ург вышел к нему сам, что делал редко.

Игнат кивнул ему вместо приветствия.

— Мне нужны козлы, мастер. Пара, и такие, чтобы не разъезжались под весом. И дверь, если найдется лишняя.

— А дверь тебе на что? Ворота нечем закрыть?

— На верстак. Положу ее на козлы, и будет на чем работать, пока не заведу лучше. А заведу, боюсь, не скоро.

Ург оглядел его розовые ладони и значок на связанной цепочке.

— Причалы, значит, закрыли? Быстро у них бумага ходит, быстрее «Шустрого».

— Все до единого. Шнур мне на ворота повесили. Я его сорвал, другого ответа у меня для них не нашлось.

Сказал он это тем же ровным голосом, что и про дверь.

— За то, что со «Шустрым» вышло, тебе причалы закрыли?

— За то, что стоял с грязью. Именно так и написали, этим словом все объяснили.

Ург хмыкнул. Слово «грязь» он слышал от Игната еще в трюме. Теперь оно вернулось к Игнату с верхней линии, уже написанное на бумаге. Игнат это, видимо, тоже понимал. Он не улыбнулся.

Ург дал ему козлы и тяжелую дубовую дверь, снятую с какой-то кладовки, со следом от замка. Денег не взял, Игнат их не предлагал. Оба, судя по лицам, сочли это справедливым расчетом, хотя за что именно рассчитывались, я не понял. Затем Ург повернулся ко мне.

— Отнеси с ним. Одному ему не дотащить, а ты все равно без дела стоишь.

Двора Игната я до этого не видел и не знал, где он. Он оказался на нижнем уступе, в самом низу, где причалов уже не было, а были только балки для малых судов, лотки с жареной крупой и ряды лавок. Сверху на лавки стекала вода с желобов, так что под ногами здесь всегда стояла лужа.

Игнат шел впереди с дверью на плече, придерживая ее локтем, а не ладонью, я нес козлы. Дорога вниз заняла столько, что я успел пожалеть о каждой ступени на обратный путь.

Ворота собрали из двух листов разного железа, старого и поновее, неровно склепанных между собой. На правом листе, у самой петли, темнела свежая короткая полоса от привязанного, а потом сорванного шнура. Игнат толкнул ворота плечом. Двор за ними был вдвое меньше Ургова и пуст; только ветер гонял по земле стружку чужой работы.

Козлы мы поставили у стены, Игнат уложил на них дверь. Теперь у него был верстак. Он провел по дубовой поверхности ладонью с новой розовой кожей и, кажется, остался доволен: рука выдержала.

— Слышишь? Погоди, не шевелись, сейчас сам поймешь.

Я прислушался. Из-за ворот, мимо лужи, доносились крики с лотков. Под ними различался другой звук: внизу, под утоптанной землей и досками в углу у верстака, ровно текла вода. Так негромко шумит труба за стеной цеха. Отдельных капель я не слышал.

— Вода. Под тобой целая речка, Игнат.

— Хозяин говорит, старая галерея под уступами. Все, что сверху стекает, сходится сюда. Он подал это как главное достоинство двора.

— Глубоко там? Сам спускался или хозяину на слово веришь?

— Сам еще не спускался, с такими руками по люкам полазишь. Вон он, в углу. Пока приходится верить хозяину.

В углу был квадратный дощатый люк с кольцом и грязью по краям. Из щелей тянуло сыростью и старым кирпичом. Присмотревшись, я заметил следы прежней работы во дворе: у стены темнела копоть от жаровни, в земле остались ямы от столбов навеса. Возле люка из стены торчали два кованых крюка. Когда-то на них что-то подвешивали над самой водой.

Ворота висели криво, правый лист на палец выше левого. Переставить нижнюю петлю, и створки закрывались бы легко, без ударов плечом. Я уже прикидывал, как взяться, но удержался: двор принадлежал Игнату. Люк тоже оставил в покое. Хозяин, судя по голосу, пока собирался обходиться без него.

Я отвел глаза от петель.

— Что здесь чинить собираешься? За консоли возьмешься или пока за работу попроще?

— Буду брать то, с чем придут. Консоли гильдейские, ко мне их никто не понесет. Придется устраиваться с тем, что достанется.

Он спокойно перечислял доступную работу. Я привык так же обозначать на чертеже границу детали перед резкой: сразу видно, до какого места можно дойти.

— Ург тебя у себя оставил?

— Держит. Койка та же, работа найдется, хоть и без причалов.

— Ну и хорошо, что оставил. У него ты при деле, а мне пока даже предложить тебе нечего.

Он оглядел верстак из двери, козлы под ним, люк в углу. В пустом дворе слышался только шум воды под полом.

— Верстак теперь есть. С водой под полом тоже повезло. На этом мое богатство кончается, Кир. Больше ничего не обещаю, — повторил он свою оговорку, уже второй раз за месяц.

— Я помню. Ты и в первый раз ничего не обещал, а двор вот он.

Обратно я шел без козел. Лестницы оказались длиннее, чем я их помнил.

* * *

Мастер в сером плаще пришел во двор Урга в полдень, когда я шабрил направляющую.

Длинная чугунная направляющая от трубореза Урга служила опорой каретке с резцом. За последние недели ее выбило на волос. На этом месте каретка закусывала, рез уходил в сторону, и Гнат ругался всякий раз, когда брался за труборез. Ург дал мне шабер, плиту и велел не возвращаться, пока каретка не пойдет по всей длине как по маслу.

Шабрение я любил еще на заводе. Результат тут сразу виден по краске. Плиту мажешь тонко, на просвет; у Урга краской служила сажа на масле. Кладешь направляющую, притираешь и снимаешь. Высокие места окрашиваются, по ним проходишь шабером и снова прикладываешь к плите. Проверяешь, снимаешь очередной бугорок, проверяешь заново. Спрятать плохую работу при такой проверке невозможно.

Правая ладонь под рукоятью тянула, новая кожа на ней была тонкая, не толще, чем у Игната. Пальцы гнулись уже все, но держали хуже левой. Я подкладывал под рукоять тряпку. Со стороны это похоже на то, что человек весь день гладит железо тупым ножом, а руками чувствуешь каждый снятый бугорок, потом проверяешь по краске и всякий раз находишь место, где немного ошибся.

Голос я услышал раньше, чем шаги.

— Хорошая работа. Шабрить на просвет в этом порту умеют немногие.

Он стоял у ворот. Кош открыл их ему. Кош был единственным, кому можно было простить такую ошибку, потому что Кош открывал ворота всем, кто стучал, а стучал этот человек, видимо, вежливо.

На нем были все тот же серый плащ и чистые перчатки. По гладкому лицу я опять не смог определить возраст. Пришел он один. Без четверых спутников его появление встревожило нас еще сильнее; во дворе сразу стихли.

Ург вышел из подсобки и молча встал у верстака с молотком в руке. Гнат остановил пилу. Нера у жаровни продолжала смотреть на работу, но замерла со щитом в руках.

Мастер подошел к плите и остановился в шаге от нее. С этого расстояния он мог разглядеть пятна краски на чугуне.

— Направляющая от трубореза, выбита на волос. Каретка на ней закусывала, и рез уходил в сторону.

Он уверенно назвал причину, тем же голосом, каким объявил «износ» у заглохшей консоли. Здесь он был прав. Направляющую от трубореза отличит не всякий, а такую малую выработку заметит человек, который сам работал у плиты с шабером. При всей чистоте его перчаток опыт у него был настоящий. Я вспомнил синюю пыль под ногтем, однако рассматривать его пальцы не стал.

Он перевел взгляд с плиты на меня.

— На Гряде мне написали. Мальчишка Урга лез к зажиму батареи, когда ее ставили в подъемник.

Шабер в моей руке не дрогнул. Это стоило усилия. Мастер дождался, пока я доведу шабер до края плиты.

— И зажим, полагаю, тянули не тем краем?

Вывод о затяжке он, должно быть, сделал сам, узнав из письма про перекос. На Гряде этого так и не поняли бы. Опытному мастеру следа на детали достаточно, чтобы найти причину.

— Сначала взялись за винт без упора. Край батареи сразу поднялся, я им показал.

— С таким умением тебе пора носить значок. Гильдия берет учеников твоих лет. Работу ты уже знаешь, осталось найти ей достойное место.

Он говорил ровно и спокойно, сохраняя серьезное лицо. Я слышал деловое предложение и понимал: повторять его человек в чистых перчатках не станет.

Со значком я получил бы доступ ко всем семи причалам, к консолям, лапам, цепям и желобам. Мы с Лоем сами донесли бы насос хозяину, миновав громилу. Поднимайся на любой уступ, запрет для вольных тебя больше не касается. И все же у заглохшей консоли от меня ждали бы такого же жеста ладонью по кожуху и такого же слова: «износ».

Когда-то на заводе мне тоже предлагали перейти в контору. Сидеть в тепле, подписывать наряды, ходить по цеху с папкой и говорить людям, что они сделали не так. Отказался я тогда по простой причине: с папкой в руках быстро отвыкаешь чувствовать волос на направляющей. Мне это умение было дороже теплого места в конторе, и своим отказом я особенно не гордился.

— Я у Урга работаю. Вот этой направляющей еще заниматься и заниматься, — я оставил шабер на чугуне. — Руки у меня заняты.

Я ответил так же ровно, как он спрашивал. Мастер посмотрел на мои руки, на шабер, на краску на пальцах. Впервые за все наши встречи он улыбнулся, едва заметно, краем рта. При такой сдержанной улыбке перчатки казались еще безупречнее.

— Что ж. Хорошо, когда руки заняты делом.

Он кивнул Ургу и направился к воротам. Кош выпустил его и закрыл створки. Еще мгновение все молчали; затем Гнат снова взялся за пилу, Нера повернула щит. Лой, все это время просидевший в углу с ведром, наконец выдохнул. Так громко, что Кош вздрогнул.

Ург подошел к плите и рассмотрел пятна краски.

— Этот не забудет. Он твой отказ в папку подошьет и на каждом причале ее раскроет.

— Я знаю. Ему про меня даже с Гряды пишут.

— Раз знаешь, шабри. Каретка сама не пойдет, хоть ты тут до ночи гильдейских поминай.

Шабер пошел по чугуну. Под лезвием снимался тонкий слой, и по свежим пятнам краски я видел, где еще немного ошибся. Это успокаивало лучше, чем любой разговор.

* * *

Консоли гильдейские мастера будили руной. Так говорили доковые.

Видел я это один раз, издали, с четвертого нижнего, куда Ург послал меня к шаланде за старым насосом. На четвертом шнура не было и громилы у трапа тоже. Там стоял «Шустрый». Гильдия, видимо, считала, что курьер без груза никому не нужен.

На третьем, над нами, у лапы, бросившей баржу, стояли двое в серых плащах. Один держал открытую сумку. Другой стоял на коленях у кожуха, с рукой внутри, и что-то делал там, долго, с тем сосредоточенным лицом, какое бывает у человека, нащупывающего в темноте нужную гайку.

Наконец он вынул руку. Под кожухом появился ровный гул без провалов, такой же, как на Гряде после установки батареи. Самой работы я с четвертого причала не видел, да и вряд ли сумел бы разобраться, заглянув внутрь. По движениям мастер напоминал человека, заводящего остановившиеся часы.

Старой детали он наружу не вынул, за новой к сумке не потянулся. Судя по движению плеча, повернул что-то внутри, хорошо зная, за что браться. Консоль заработала. Похоже, он знал и то, на сколько хватит такого завода. Доковые закричали от радости. Мастера собрали сумку и ушли к следующей консоли.

Через неделю консоль под лапой снова затихла. Гул прекратился так же тихо, как в первый раз; видимых повреждений я по-прежнему не заметил. На этот раз лапа была пустой. Впрочем, после падения баржи никто больше не ставил сюда суда без трех шлагов на кнехте. Тишко следил за этим, его окрики доносились до лестницы.

— Три шлага! Кто без трех шлагов баржу в лапу заведет, тот у меня сам под ней ночевать будет!

В его крике три шлага звучали как молитва, которую он выучил с одного раза.

Мастера в серых плащах вернулись и снова запустили консоль. Через неделю она опять остановилась.

Тогда на третьем появились ящики. Длинные, узкие, из темного дерева, с медными углами. Их несли по двое, с той осторожностью, с какой на Гряде вынимали из клетки батареи. Несли их к консолям, к трем сразу.

Мастер в чистых перчатках стоял на причале и смотрел. Когда Тишко подошел к нему, я с четвертого слышал каждое слово, потому что говорил мастер ровно, но причал был тих.

— Старшина, Гильдия осмотрела узлы под вашими лапами. Они старые, причина остановок в износе. Будем ставить батареи.

Тишко ответил, стоя ко мне спиной. Голос у него был такой, что я расслышал каждое слово.

— И надолго ваших ящиков хватит, мастер? Говорите как есть, мне людей на лапу ставить.

— На месяц, старшина. Потом привезут новые. Гильдия не оставит причалы без хода.

Тишко отошел, носильщики понесли ящики к кожухам. Один прошел совсем рядом с лестницей, по которой я спускался. На медной окантовке, как раз там, где за угол берутся руками, блестела мелкая синяя пыль, стеклянная на вид. Такую я заметил у мастера под ногтем. В медь она въелась крепко; так забиваются углы ящиков, если годами носить в них одно и то же.

На четвертый меня в тот день снова послали к шаланде, теперь с цепью. Обратно я нес ее старый насос: Ург брал его в перебор. Насос был тяжелый. Думать с тяжелым насосом в руках удобнее, чем без него, потому что ноги заняты и голова свободна.

Батареи носили в ящиках, на ящиках оставалась синяя пыль. Та же пыль была под ногтем у человека в чистых перчатках. Значит, он брал батареи голыми руками и делал это часто. После остановки консоли говорил «износ» и предлагал замену. По его словам, батареи хватит на месяц. Потом весь запас израсходуется, как на Гряде, и он поставит следующую.

Он понимал, что дело тут вовсе не в износе. Эта мысль пришла ко мне на лестнице, и я чуть не оступился с насосом в руках. Мастер, с первого взгляда опознавший направляющую трубореза, должен был расслышать и провалы в гудении. Объяснять их он не собирался. Произносил «износ» и приносил батареи, которые у него всегда находились.

* * *

Пояс я сделал из ремня, снятого с причального механизма.

Когда серые плащи прошли по причалам, во двор Урга потянулось снятое. Доковые сдавали на лом все, что Гильдия вынула из-под лап и бросила на причалах негодным. Ург брал. Железо есть железо. В плохом квартале двор живет на том, что принесли.

Среди ржавых тяг, сорванных штырей и погнутых хомутов попался вал со шкивом от ручного подъема лапы, запасного, на случай, когда консоль встанет. На шкиве остался кожаный приводной ремень. Значит, консоли вставали и раньше. Кто-то это предусмотрел.

Ремень был толстый, из шкуры какой-то небесной твари. За годы под лапой он впитал столько масла, что не гнил. Латунные скобы на сшивке были целы.

Ремень я снял со шкива и обрезал по себе. Промасленная кожа не брала шило, пришлось греть его на жаровне и колоть по горячему, а дратву Нера дала свою, смоленую.

Пряжку я сделал из латунной скобы, развальцевав ее на оправке, а из обрезка той же скобы выгнул язычок. Пояс вышел широкий, тяжелый, с латунью. На нем помещались сумка с инструментом, ключ Мирона и рукавицы. Впервые за все время здесь у меня был собственный ремень, сделанный под себя.

Нера посмотрела на пояс.

— Вылитый доковый, который решил податься в пираты. Серьгу в ухо, и хоть сейчас баржи грабить.

— А мне такой? — Лой потрогал латунь пальцем. — Я себе тоже сделаю, только пряжку двойную. Двойная крепче, это все знают.

Ург даже не поднял головы от верстака.

— Этот ремень из-под лапы. Кто лапу держал, тому и носить, — сказал Ург, продолжая работу.

Больше он ничего не сказал, но я понял, что пояс принят.

На третий день с поясом Ург подозвал меня к верстаку и положил на доску сточенную втулку.

— Нужна такая латунная втулка. Сходи на Базар к скупщику с весами, у него бывают. Да гляди, чтоб не обвесил.

— Какого размера? Вала-то я не видел.

— По этой и смотри, в меньшую сторону не бери. Больше можно, лишнее сточишь, а недостачу не нарастишь.

Он сунул мне в руку медяки, ровно столько, сколько стоила втулка у человека, с которым Ург торговался много лет. С ними я и пошел.

Ржавый Базар к вечеру гудел. Лязг ставен, мокрый дым от жаровен, поденщики у досок с красными нитками, запах кислого травления из подвалов. Лавка скупщика стояла в глубине, под навесом, среди куч снятых труб, обрывков цепей и треснувших оправ. Перед ней на двух бревнах стояли весы. Большие, с коромыслом в мой рост, с медными чашами для всего, что приносили на лом. Коромысло стояло не по уровню даже пустое.

Сам скупщик, тощий человек с лицом, которое, кажется, никогда не удивлялось цене, сидел на табурете за весами и курил трубку.

Перед ним, по другую сторону чаш, стоял старик. Сгорбленный, в куртке из сшитых кож, с широким ремнем на тяжелой пряжке, он кашлял в кулак, долго, с хрипом. После кашля он вытирал кулак о куртку. Скупщик ждал, когда он докашляет. Так ждут, когда знают, что торговаться с кашляющим легче.

На одной чаше лежал мешок.

Мешок был грязный, с мокрым дном, перевязанный бечевкой. Бечевка лопнула, и на чашу высыпались куски латуни: трубки, что-то вроде пластин. Из разорванной горловины торчала круглая голова величиной с кулак, с пластинчатыми щеками и двумя неподвижными глазами.

Стеклянные глаза были разного цвета: зеленый с трещиной и желтый. Голова лежала лицом к небу над Базаром, в стекле отражался фонарь.

Медяки так и остались у меня в кулаке.

Я пришел всего лишь за втулкой. Пора было отмерить нужную, расплатиться и уйти, но теперь разглядывал голову на весах. Ее стеклянные глаза словно встретились с моими. На шее я с трех шагов различил шарниры.

Таких шарниров на лом не сдают.