Читать книгу: «Мисс Остин»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Литературный редактор: Ирина Натфуллина

Корректоры: Зоя Колеченко, Татьяна Редькина

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Кирилл Свищев

Иллюстрация на обложке: Nicolaus Heideloff. Gallery of Fashion, vol. VIII (April 1, 1801 – March 1, 1802) / The Metropolitan Museum of Art

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Gill Hornby 2020

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Посвящается Холли и Матильде

В том, что касается изложения собственной истории, мужчины всегда имели перед нами все преимущества… перо было в их руках.

ДЖЕЙН ОСТИН. Доводы рассудка

Семьи

ОСТИНЫ

ПРЕПОДОБНЫЙ ДЖОРДЖ ОСТИН, викарий Стивентона, и его жена, МИССИС (КАССАНДРА) ОСТИН: у супругов было восемь детей, один из которых, названный Джорджем в честь отца, из-за умственного расстройства жил вдали от семьи.

Остальные:

ДЖЕЙМС сменил отца на посту викария Стивентона. После смерти своей первой жены женился на МЭРИ ЛЛОЙД. У него было трое детей: АННА, ДЖЕЙМС-ЭДВАРД и КЭРОЛАЙН.

ЭДВАРД, усыновленный богатыми родственниками, стал землевладельцем. Женился на ЭЛИЗАБЕТ, у супругов родилось одиннадцать детей. Старшая дочь, ФАННИ, была любимицей его сестер Кассандры и Джейн.

ГЕНРИ сначала служил в армии, затем стал банкиром и, наконец, священником. Самый умный и самый светский из братьев, он помог Джейн найти издателя и выступил в качестве ее агента.

КАССАНДРА была помолвлена с Томом Фаулом; позже стала распорядительницей литературного наследия сестры.

ФРЭНСИС (ФРЭНК) поступил во флот, дослужился до должности адмирала и в конечном итоге был посвящен в рыцари. После смерти первой жены, оставившей ему одиннадцать детей, женился на МАРТЕ ЛЛОЙД.

ДЖЕЙН написала шесть завершенных романов, два из которых были опубликованы посмертно. Скончалась в июле 1817 года.

ЧАРЛЬЗ также был моряком.

ФАУЛЫ

ПРЕПОДОБНЫЙ ТОМАС ФАУЛ, викарий Кинтбери, и его жена МИССИС (ДЖЕЙН) ФАУЛ имели четырех сыновей.

ФУЛВАР КРЕЙВЕН стал преемником своего отца на посту викария Кинтбери и женился на ЭЛИЗЕ ЛЛОЙД. У них было три сына и три дочери: МЭРИ-ДЖЕЙН, ЭЛИЗАБЕТ и ИЗАБЕЛЛА.

ТОМ был помолвлен с Кассандрой.

УИЛЬЯМ стал военным врачом, а ЧАРЛЬЗ – юристом. Оба умерли молодыми.

ЛЛОЙДЫ

ЭЛИЗА была женой Фулвара Крейвена Фаула.

МАРТА стала близкой подругой Кассандры и Джейн Остин. В зрелом возрасте вышла замуж за Фрэнка Остина, вдовца.

МЭРИ вышла замуж за Джеймса Остина.

– Давай пройдемся по этой дорожке.

Он прикрыл за ней садовую калитку и указал на Вязовую тропу. Она поплотнее закуталась в шаль и глубоко вдохнула свежий воздух, напоенный ароматом вешней зелени. Шел 1795 год. Прекрасный день, казалось, полагал, что он-то и есть первый весенний. Высоко в кроне дуба распевали птицы, ликующе славя обновление мира; липко поблескивала молодая листва.

Вместе они поднялись по склону за домом священника, миновали пролом в живой изгороди, и там – подальше от зорких глаз ее семейства – он остановился и взял ее за руку.

– Любовь моя, – начал Том.

Кэсси улыбнулась: наконец-то. Она заждалась этой минуты.

– О… – Он умолк, внезапно смутившись. – Думаю, ты знаешь, что я собираюсь сказать.

– Правда? – Кэсси взглянула на него ободряюще. – Однако я всем сердцем желала бы услышать эти слова от тебя, о чем бы они ни были. Прошу, продолжай.

И он заговорил. Речь эта не отличалась гладкостью, а ведь у него было достаточно времени, чтобы приготовить и отшлифовать ее. Местами объяснение в любви вышло с запинками – он любил ее с тех самых пор… даже не помнит, с каких… она единственная, кого он видел своей… гм… суженой – и тому подобное, но она все равно была тронута. Совсем в его духе, он ведь такой милый, – получилось одновременно и волшебно, и обыденно, как и надлежит таким минутам. Когда показалось, что он уже утрачивает власть над словами, даже неловкими и неподходящими, она пощадила его. Они поцеловались, и ее с головы до ног захлестнула волна – чего же именно? – да: удовлетворения. Сбывалась ее судьба. Ее жизнь устраивалась так, как надо.

Они немного прошлись рука об руку и обговорили условия помолвки. В сущности, волновало обоих лишь одно: что помолвка выйдет долгой. И эти ужасные «двести пятьдесят фунтов» и «в год», которые непременно требовалось упомянуть, – что за докука для молодых! Но не упомянуть их было никак нельзя. Он попросил ее проявить терпение; она пообещала, даже не задумываясь. Кэсси было всего двадцать два; в распоряжении четы будут еще годы и годы. А терпением Кэсси славилась наряду с прочими многочисленными достоинствами. Пара повернула домой, спеша поделиться радостной новостью с родными.

Новость эта была встречена со всеми бурными восторгами, каких только могли пожелать влюбленные, но без малейших потуг изобразить удивление. Ведь эта помолвка – между мисс Кассандрой Остин из Стивентона и молодым преподобным Томом Фаулом из Кинтбери – в местном обществе считалась свершившимся фактом задолго до того, как молодая чета дала друг другу слово наедине. Ведь они – безупречная пара, из тех, чей брак всем в радость. А потому иного будущего у них и быть не могло – лишь сей счастливый исход.

Небеса предрешили для них эту благодатную участь еще много лет назад.

Глава 1

Кинтбери, март 1840 года

– Мисс Остин, – раздался голос откуда-то сзади. – Прошу меня простить. Я не знала, что вы здесь.

Кассандра обернулась. Улыбнуться она еще смогла, однако не шелохнулась и так стояла на пороге дома викария. О, как бы ей хотелось выразить свои чувства – и она даже ощутила где-то в глубине души знакомые потаенные всплески былой экспансивности, – но сейчас просто-напросто слишком устала. Ее старые косточки растрясло после утомительного путешествия дилижансом из Чотона, где она жила, а стылый речной ветер пронизывал насквозь. Она стояла рядом со своим багажом и ждала, пока Изабелла подойдет ближе.

– Мне пришлось наведаться в ризницу, – на ходу объяснила Изабелла, шагая от церковного кладбища. Она и так всегда была незаметной и бесцветной, а теперь на ней, бедняжке, разумеется, было траурное платье, которое сидело скверно и ничуть не украшало ее щуплую фигуру. – Остаются еще кое-какие дела… – На фоне зеленого склона, усеянного примулами, она скользила как тень. – Еще столько всего переделать…

Если что-то и приковывало взор к Изабелле, то разве только гончий пес рядом. И хотя голос Изабеллы звучал донельзя виновато, но сама она шла на диво неторопливо. Даже Пирам, который вместе с хозяйкой перешел с травы на дорожку, посыпанную гравием, двигался будто неохотно, волоча лапы.

Кассандра подозревала, что ее появлению не рады, и, если это вправду было так, могла винить лишь себя саму. Одинокой женщине не пристало заживаться на этом свете, когда от нее уже нет никакой пользы. Это просто невоспитанно. Она приехала без приглашения, у Изабеллы сейчас свои заботы: положение неловкое, но вполне понятное. Хотя пес, пожалуй, мог бы и выказать радость появлению гостьи.

– Дорогая моя, вы так добры, что позволили мне приехать.

Она обняла Изабеллу – та держалась как воплощенная хладнокровная вежливость – и обласкала Пирама, хотя откровенно предпочитала кошек.

– Но неужели вас никто не встретил? Разве вы не позвонили в дверь?

Разумеется, Кассандра позвонила в дверь. Она прибыла почтовым дилижансом, и шума и суматохи было более чем довольно, чтобы ее прибытие не осталось незамеченным. Кучер дернул дверной колокольчик раз, и еще раз. Людей вокруг она успела увидеть предостаточно: мимо непрерывным потоком катились телеги, и на них ехали с полевых работ батраки, прошла стайка мальчишек, промокших до колен, с головастиком в ведре. Кассандре нестерпимо хотелось заговорить с ними – она обожала головастиков и еще больше обожала ребятишек, охваченных невинной страстью к живности, – но мальчуганы словно бы не заметили ее. А в доме на звонок так никто и не откликался, хотя эта строптивая служанка – как бишь ее? Память Кассандры, всегда поразительно крепкая, теперь начала изнашиваться, пусть лишь по краям, – служанка наверняка отлично знала, что Кассандра стоит за дверью.

– Я приехала некстати. Ах, Изабелла! – Кассандра взяла ее руки в свои, заглянула в бледное личико. – Скажите, как вы?

– Нелегко пришлось, Кассандра. – Глаза Изабеллы покраснели. – Тяжело пришлось. – Она с трудом овладела собой. – Однако скажите, как вам теперь нравятся старые места? Вы уже успели осмотреться?

– Здесь все в точности как прежде. Милый, милый Кинтбери…

Дом приходского священника целых сорок пять лет играл в жизни Кассандры важную роль – хорошо знакомый, пусть временами печальный, но неизменно любимый. Белое строение в три этажа приветливо смотрело на восток, в сторону древней деревушки; по одну его сторону сад спускался к реке Кеннет, а по другую поднимался к приземистой норманнской церкви. Дом этот воплощал все, что было дорого Кассандре: семью и труд, честную, простую, добропорядочную жизнь. Этот прекрасный образчик английского домостроения Кассандра ценила неизмеримо выше, чем строения куда более величественные – даже Годмершем, Стоунли и даже Пемберли, – и ей от всей души хотелось очутиться внутри, в кресле, у огня, в тепле. – Так мы?..

– Разумеется. Но где же все? Позвольте, я возьму. – Изабелла потянулась было к маленькому черному саквояжу в руке Кассандры.

– Благодарю, на это у меня сил достанет. – Кассандра прижала саквояж к себе. – Но мой дорожный сундук…

– Сундук? О-о-о… – Бледное лицо Изабеллы ничего не выразило, но ярко-голубые умные глаза проницательно сверкнули. – Уверена, это моя вина – так много было разных дел. – Она приподняла бровь. – А письмо от вас пришло лишь вчера… разве не странно?

Вовсе не странно и даже, по чести сказать, совершенно преднамеренно. Раньше Кассандра никогда не позволяла себе такой невежливости, как явиться без надлежащего уведомления, но на сей раз у нее попросту не оставалось выбора. Поэтому на вопрос она ответила лишь слабой улыбкой.

Не дождавшись объяснений, Изабелла продолжала:

– Я не вполне поняла, надолго ли вы прибыли. Вы намерены погостить у нас подольше?

Теперь Кассандре было совершенно очевидно, что Изабелла недовольна ее прибытием. Возможно, она вовсе не такая уж покорная и тихая и под этой обманчивой мягкой оболочкой таится характер посильнее, чем казалось. Кассандра намерена была пробыть здесь столько, сколько ей понадобится. И твердо решила не уезжать, пока не выполнит намеченного дела. Она пробормотала нечто неопределенное – что, возможно, затем отправится навестить племянника, – изображая несвойственную ей нерешительность, вызванную преклонными летами.

– Фред внесет ваш сундук в дом. Прошу. – Изабелла указала на дверь, которая тотчас отворилась изнутри. – А, вот и вы, Дина.

Ах да. Дина. Нужно запомнить. Дина, возможно, ей еще пригодится.

– К нам прибыла мисс Остин.

Дина приподняла бровь, неприветливо, будто через силу, сделала книксен.

– Прошу, входите.

* * *

Впервые Кассандра переступила порог этого дома еще молодой девушкой. Тогда она была высокой и стройной, и многие по доброте душевной даже называли ее красивой. Встречать ее вышла вся семья, и за спиной у них толпилась и жужжала прислуга, взволнованная, восхищенная. Кассандра тогда застыла и упивалась своим положением, своим могуществом. О сладкий миг!

Время ли сыграло с ней злую шутку или просто тогда на Кассандре был голубой наряд, который ей так шел? Да, сейчас она тоже порой смотрелась в зеркало, если возникала необходимость. И знала, что стройной ее уже не назовешь, скорее сухопарой. Спина, некогда прямая как струна, согнулась, укоротилась; лицо так исхудало и осунулось, что некогда гордый нос – фамильный нос Ли, наследство далеких аристократических предков, – теперь больше напоминал вороний клюв. А те, кто некогда любил ее… их уже нет – да и самой ее уже почти нет. Те же, кто встречает ее сегодня, – бедняжка Изабелла, строптивая Дина, Фред, который протопал через прихожую, с ворчанием волоча сундук, – они, разумеется, знали, какую жизнь она прожила, но не представляли себе суть этой жизни. Ибо кто, взглянув на престарелую даму, увидит молодую героиню, какой она некогда была?

Из прихожей вошли в просторный холл, обшитый деревянными панелями. Кассандра шла покорно, однако ее внезапно охватила тревога. Она поспешила к внушительному камину, оперлась на него, чтобы не упасть, и в ужасе огляделась вокруг.

Где-то совсем рядом раздалось недовольное бормотание Дины: «Господи помилуй. Да она шагнула – и чуть в обморок не свалилась. А у нас и без нее хлопот полон рот». И шепот Изабеллы: «Скорее это от огорчения или она расчувствовалась. В конце концов, она здесь наверняка в последний раз в жизни».

Кассандра благоразумно не подала виду, что слышит их. То был один из разговоров, что ведутся у тебя над ухом, будто ты глухая, – разговоров, которые молодые так часто затевают при стариках. Но разве ее – это ее-то! – могут одолеть сантименты или огорчение, если они годами были ее верными спутниками? Нет. На Кассандру подействовала вовсе не мысль о том, что она приехала сюда в последний раз, – она задыхалась, руки у нее дрожали, – ее охватил страх: вдруг она слишком долго откладывала задуманное? В доме уже воцарился хаос – от вещей начали избавляться.

– Дорогая моя, скажите, вам не дурно? – Изабелла, смягчившись, подставила ей локоть.

Сколько Кассандра себя помнила, над этим камином всегда висел портрет лорда Крейвена, благодетеля Фаулов. Теперь он исчез.

– Вас слишком утомила эта поездка дилижансом, – Изабелла говорила громко, точно с умственно отсталой, а сама тем временем развязывала ленту шляпки под подбородком Кассандры. – Такое долгое путешествие и в такую холодную погоду.

Шляпку сняли. Отсюда Кассандра рассмотрела кабинет, где книжные полки уже зияли пустотами. Какие книги убрали? Когда-то здесь имелось полное собрание сочинений Джейн. Кому оно теперь досталось?

– И к тому же она приехала одна, вы только гляньте. – Дина зашла со спины и начала снимать с Кассандры плащ.

Мебель, еще оставшаяся, выглядела жалкой и униженной, точно рабы на рыночной площади.

– Быть может, ее служанка в отъезде?

– В таком случае позволю себе спросить, кто же за ней присмотрит? – Дина перекинула плащ через руку, взяла шляпку. – Я и вся королевская рать, что ли? Вот уж напугали.

Дом приходского священника, где самого священника уже нет, – всегда прискорбное зрелище. Кассандре более чем неоднократно случалось видывать подобное, и все же каждый раз картина эта действовала на нее угнетающе. В этом доме прожило три поколения Фаулов. Дом переходил от отца к сыну, и все они были достойными священнослужителями, всех небо щедро наградило прекрасными женами – но теперь эта цепь порвалась. Отец Изабеллы умер, ее братья от дома отказались. Вне всякого сомнения, у них были свои причины растрачивать попусту фамильное наследие, и Кассандра от души надеялась, что причины эти были весомыми.

Церковный обычай давал домочадцам покойного священника два месяца на то, чтобы покинуть жилище, уступив его следующему владельцу. И, по негласному закону, церковный обычай возлагал все эти хлопоты на плечи женской части семейства. Бедняжка Изабелла. Ей предстояла горькая, тягостная и печальная задача: всего лишь в два месяца освободить обиталище, которое служило семье домом на протяжении девяноста девяти лет! Разумеется, ей пришлось взяться за дело незамедлительно. Однако преподобный Фулвар Крейвен Фаул скончался всего лишь несколько недель назад. Кассандра прибыла как только смогла. И ее до глубины души потрясло, как далеко уже успела продвинуться Изабелла.

Только подумать: путешествие – столь утомительное, изматывающее, столь безобразно дорогостоящее, – возможно, было предпринято напрасно! Только подумать: то, ради чего она приехала, быть может, уже безвозвратно исчезло!

Кассандру охватила дурнота и головокружение. Изабелла заботливо пригладила ей волосы – должно быть, прическа растрепалась – и повела через холл в глубину дома.

Гостиная в Кинтбери была воплощением красоты в простоте: идеальный куб, стены выкрашены в желтый и удерживают закатный свет. Два окна выходили на обе стороны и смотрели на воду: стой и любуйся, как рыбаки удят на реке или как баржи скользят по глади канала на запад и на восток. Прежде Кассандра из всех комнат больше всего любила эту: гостиная находила отклик в ее душе. Но нынче она вошла в гостиную, трепеща от волнения, заранее терзаемая ужасом перед тем, какое зрелище ее ждет.

Тревога оказалась напрасной. Еще с порога, даже не ступив удобной туфлей на вышитый ковер, Кассандра ощутила, что угрозы нет. В гостиной царили умиротворение и покой. Сам воздух был прежним. И мебель стояла по местам, как и раньше. Значит, она все-таки не опоздала! От облегчения колени у Кассандры едва не подогнулись. Она взглянула на Изабеллу, и в голосе ее прозвучала былая властность:

– Могу ли я привести себя в порядок перед ужином?

* * *

Кассандре и прежде нередко случалось подмечать, что когда хозяин дома умирал, вместе с ним уходил и обычай садиться за стол по всем правилам. Таков был тезис, который сегодняшний ужин обреченно и неминуемо подтвердил. Баранину подали без изысков: просто мясо, без соуса, картофеля или пудинга, и единственным, что сопровождало ее, была капуста, да и та слишком засиделась на грядке. Кассандра улыбнулась, припомнив былые трапезы, некогда так радовавшие ее в этих стенах. Отец Изабеллы всегда отличался высокими запросами и несдержанностью в проявлении чувств. Осмелься Дина подать ему подобный ужин, он не скрыл бы своего неудовольствия.

Но сегодня за столом сидели лишь две дамы, а потому они вежливо возблагодарили Господа, не без усилий разрезали баранину и принялись старательно ее пережевывать. Лишь эти звуки да громкое тиканье часов нарушали тишину. Молчание за обеденным столом оказалось еще одним удручающим нововведением и давалось Кассандре значительно труднее, чем поддавалось мясо.

– Судя по ярлычкам на вещах, я заключаю, что вы уже успели разделить большую часть имущества. – Кассандра изучила винный графин, который впервые за всю свою службу пустовал. Склонив голову набок, она удостоверилась, что права на него уже предъявил мистер Чарльз Фаул. Уж с ним-то графину пустовать не придется.

– Завещание огласили на прошлой неделе, и мои братья уже все решили. – Изабелла ничем не выдала своих чувств. Она сидела опустив голову, и ярко-голубые глаза изучали тарелку.

Кассандра, однако, вынуждена была высказаться прямолинейнее:

– И вашим братьям по завещанию достаются все без исключения предметы обихода и движимое имущество?

Она и сама услышала, как резко прозвучали ее слова, и немедля пожалела о сказанном: ей было давно и хорошо известно, что многие находили ее манеру чрезмерно резкой, и она изо всех сил старалась говорить помягче. Но на этот раз положение и впрямь было слишком досадным. Фаулы во многом походили на Остинов: два обширных семейства, богатых и сыновьями, и дочерьми, и обеим семьям улыбалась фортуна, но, судя по всему, щедро благоволила она лишь мужской части.

– Отец, правда, завещал кое-какие романы моей сестре Элизабет, – Изабелла указала на книжный шкаф с одной-единственной полкой, пустой и пыльной. – Его самые любимые, которые они читали вместе.

Кассандра оживилась:

– Так-так!

Наконец-то разговор свернул на ее излюбленную тему. Она лукаво полюбопытствовала:

– И чьему же перу они принадлежали, могу ли я узнать?

– Чьему? – Казалось, вопрос не на шутку озадачил Изабеллу, как будто книги – это просто книги, а кто их написал, не столь уж важно. – Но как же, перу сэра Вальтера Скотта, насколько мне известно.

Кассандра покрепче ухватила вилку, изо всех сил удерживаясь от раздосадованной гримасы. Сэр Вальтер Скотт. Сэр! Почему это всегда и непременно мужчина? Ах, до чего ей хотелось в кои-то веки позволить себе несдержанность в проявлении чувств. Но нет, она промолчала, размышляя о превратностях славы, о муках истинного гения, о том, как осознала – совершенно внезапно, – что никогда не питала теплых чувств к сестре Изабеллы, Элизабет.

Но тут что-то прервало ход ее мыслей. И что? У Изабеллы наконец нашлось собственное мнение.

– На мой вкус, его книги очень… – Помедлив, она огляделась, будто подыскивая точное словцо. – Очень… очень… – И вот ее каким-то чудом осенило: – Очень длинные. – Она глубоко вдохнула, готовясь продолжить. Вступив таким образом на неожиданную стезю литературной беседы, Изабелла набралась отваги, чтобы продвинуться в неизведанную область еще дальше. – В них очень, очень много слов. – И не без горечи завершила: – Они отнимали у всех слишком уж много времени.

Кассандра обыкновенно привыкла вести беседу несколько более сложную, однако сейчас не могла не согласиться. В ином обществе она, пожалуй, настояла бы, что Скотт был тонким поэтом, и пошутила, что превзойти его в искусстве очерка никому не удалось, однако почувствовала, что сейчас перед ней вряд ли достойная публика.

– А вы, Изабелла? Вы сами любите романы? Какие у вас самые любимые?

– Романы? Я? – Изабелла вновь пришла в недоумение. – Любимые? У меня? Нет. Решительно ни одного.

На том дебаты и закончились. Кассандра сдалась. В гостиную протопала Дина и неуклюже водрузила на стол компот, который они и пили в молчании, нарушаемом лишь мерным тиканьем часов.

* * *

– Прошу вас, садитесь на мамино место, – настояла Изабелла, когда они отужинали. Кассандра без промедления согласилась, ведь мамино кресло стояло ближе всего к камину.

Перед ними зиял долгий вечер в гостиной – последняя тягота этого тягостного дня. Вошел Пирам и разлегся на ковре: дом был из тех, где собакам предоставлялась полная свобода. Кассандра ничего не имела против этого пса в частности, но не совсем одобряла подобные вольности как таковые. Она поудобнее устроилась в кресле и извлекла из саквояжа рукоделие. До чего оно всегда кстати, ведь можно не поднимать глаз от иголки и стежков. Рукоделие не раз выручало ее в сложном положении, занимало и отвлекало, если собравшиеся чувствовали себя неловко. Кассандра нередко задавалась вопросом, как же обходятся мужчины, если у них подобного занятия нет. Хотя, судя по всему, они гораздо реже терялись и не знали, о чем заговорить.

Кассандра взяла с собой лишь лоскутное шитье. Зрение у нее было уже не столь острое, как прежде, и более тонкое рукоделие не далось бы ей при свете лампы.

– А у вас нет никакого рукоделия, милая Изабелла? – Она подсунула бумажный квадратик под лоскут хлопковой ткани в цветочек и принялась класть стежок за стежком, обшивая по краям изображение веточки хлопка. – Вы ничего не вышиваете, не вяжете?

Изабелла, не сводя глаз с огня в камине, покачала головой:

– Мне такое всегда скверно давалось.

Кассандра, которая могла бы шить и с закрытыми глазами, взглянула на собеседницу удивленно. До чего чуднáя эта малютка Изабелла. Кассандра знала ее с самого рождения – как быстро мелькнули и пронеслись годы! – и все же, как она сейчас поняла, на деле вовсе ее не знала. Она пристально оглядела собеседницу: фигура изящная, но траурный наряд сидит скверно; черты вроде бы и тонкие, но скорбь лишила лицо миловидности. Изабелла не унаследовала ни красоту матери, ни ум отца – хотя голубые глаза, так приковывавшие внимание, несомненно, были от него. Миновало сорок лет, и даже теперь ничего определенного о ее характере и сущности заключить так и не получается. Вряд ли удастся пожить здесь, в доме священника, не завязав хоть какое-то подобие отношений с его дочкой, но с Изабеллой она словно блуждала в полном мраке, нащупывая в толстой глухой стене потайную дверцу. И ключ было не подобрать.

Вдруг Кассандру осенило:

– Надеюсь, когда настал последний час вашего отца, смерть была к нему милосердна?

Что же еще и обсуждать с теми, кто недавно понес утрату, если не саму Утрату?

Изабелла вздохнула:

– Еще дней за десять стало ясно, что его последний час близок. После ужина у отца приключился удар, а когда Дина вошла к нему на следующее утро, он был так слаб, что и встать не мог…

Ключ подошел. Дверца наконец распахнулась, и беседа завязалась.

– …Боль, которая его мучила, которую он переносил так мужественно, наконец…

Игла так и мелькала, а Кассандра продолжала внимать рассказу о ледяных ваннах и припарках и внезапно почувствовала себя гораздо уютнее.

– …На пятый день папенька так упал духом, что нам удалось наконец пригласить доктора…

– Разве к услугам доктора до этого не прибегали?

Какое возмутительное небрежение!

Изабелла снова вздохнула:

– Мистер Лиддердейл прекрасный врач, и большая удача, что он практикует в нашем приходе. К нему охотно обращаются все – вернее, все, за исключением папеньки. Отцу казалась сомнительной сама мысль о том, чтобы в деревне имелся доктор. Он опасался, что в таком случае возьмут привычку хворать те, кто менее всех может себе это позволить. Но когда самому папеньке сделалось уже не до возражений…

Кассандре пришло на ум, что смерть, должно быть, и впрямь стала сущим мучением для доброго викария: лежать безмолвно и понимать, что твои гневные требования никто не принял во внимание.

– И, разумеется, я была так благодарна, что мистер Лиддердейл был со мной. Какое облегчение наконец стоять у смертного одра не в одиночестве!

– Но как же ваши сестрицы, Изабелла? – перебила Кассандра. – Разве они не подменяли вас?

– О, Элизабет сейчас слишком занята деревенскими ребятишками. И безусловно, они не должны пострадать. Она теперь редко сюда наведывается.

Ох уж эта Элизабет! Откровенно говоря, от нее Кассандра иного и не ожидала.

– Ну а Мэри-Джейн? Она ведь живет неподалеку, ей только церковное кладбище перейти.

– У Мэри-Джейн, конечно, свои семейные заботы и хозяйственные хлопоты.

«О, эта тирания, властвующая над замужней женщиной, – подумала Кассандра, – даже если та – бездетная вдова».

– В таком случае сестры должны быть благодарны вам за то, что вы взяли на себя всю эту ношу в одиночку.

– Мне это не составило труда, – Изабелла пожала плечами. – И уж особенно после того, как явился доктор. Странно течет время, когда рядом кто-то умирает, но точный срок неизвестен. Мистер Лиддердейл утверждает, что в этом смерть сходна с рождением.

Кассандра не раз имела дело и со смертью, и с рождением и хорошо знала, какие это испытания. У нее закончилась нитка, и она вытянула из саквояжа новую.

– А потом, уже перед самым концом, он сказал, что проголодался, и я вспомнила, что у нас есть хороший пирог со свининой. Он обожает пироги со свининой. В этом еще и яйцо было внутри, а он очень любит яйца…

– Фулвар на смертном одре пожелал пирога со свининой? – Кассандра вдела нитку в иголку и покачала головой: воистину, о покойном можно слагать легенды.

– Не отец! Мистер Лиддердейл! Ему часто случается проголодаться, даже сильнее, чем папеньке. Роста он невысокого, но сложения крепкого и так много работает. – В глазах Изабеллы заплясали отсветы огня. – Так о чем я? Ах да, и вот мы сидели по обе стороны кровати. Он все никак не мог решить, чаю ему выпить или пива. Как раз об этом у нас и шла речь. Ведь когда не ложишься всю ночь, непонятно, то ли ужин, то ли завтрак и что подавать. И вдруг он схватил отца за руку и воскликнул: «О, Изабелла!» Да, так и сказал: «О, Изабелла!» Вот тогда-то я поняла, что все кончено. Кончено. И что мне никогда больше не сидеть вот так рядом с ним.

Кассандра уже была наслышана о том, как глубоко Изабелла переживает кончину Фулвара. Домочадцы рассказали, что на протяжении отцовской болезни она держалась храбро, но, когда его не стало, была сама не своя от горя. А после похорон ее даже пришлось уложить в постель. Свидетельство было налицо – слезы в глазах Изабеллы, – и все же Кассандра находила такую скорбь поразительной. Разумеется, горевать по родителям подобает: таков долг отпрысков. Но дóлжно ли по всем родителям тосковать одинаково?

Кассандра принялась укладывать шитье. Внезапное красноречие Изабеллы помогло скоротать вечер. И наконец настал час, когда обе могли с достоинством отойти ко сну.

Изабелла первой поднялась по крутой дубовой лестнице, высоко держа лампу и освещая дорогу Кассандре, которая медленно одолевала ступеньку за ступенькой. На половине пути, на площадке, она вынуждена была остановиться и сделать передышку, и здесь ее настиг сквозняк, дувший сквозь штору из северного окна. Нелегко это будет – жить в доме, который просторнее и выше ее коттеджа в Чотоне, к какому она привыкла. Вот бы ей улыбнулась удача и не пришлось задерживаться здесь надолго.

Изабелла повела гостью по коридору. Дверь в спальню матери Изабеллы была открыта нараспашку, и Кассандра успела мельком увидеть довольно, чтобы удостовериться: и отсюда вещи еще не вынесли. Это внушало надежду. Миновали комнату, которую Кассандра до сих пор мысленно называла «комната Тома», – какое облегчение, что ей отвели другую, не эту! – и наконец достигли цели.

Эту комнату Кассандра тоже прекрасно знала: та много лет служила единственным пристанищем бедной мисс Мёрден, никому не нужной, привязчивой, одинокой, обузе для всей семьи. На двери пришпилен был ярлычок: «Отсюда все вещи назначаются в работный дом». Если Кассандра и питала какие-то надежды, что ее устроят с удобством, сейчас они вмиг рухнули.

Изабелла ввела ее внутрь, зажгла лампу у изголовья и пожелала доброй ночи. То, что Кассандру поместили сюда неспроста, от гостьи не укрылось. Воздух в комнате был холодный и застоявшийся, обстановка самая простая. Вода в кувшине на умывальнике нашлась, но и она оказалась холодной. Кассандра повела ладонью над постелью – теплом не повеяло, ни горячего кирпича, ни грелки, – и подумала: «Что ж, вот оно как. Теперь я – одинокая, никому не нужная обуза для этой семьи».

Сундук никто не разобрал, но Кассандра решила не тратить на него время. Пока что в ней еще теплились силы: не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Она немедля приступит к поискам писем.

Кассандра подошла к двери, прислушалась, выждала, пока шаги стихнут и в доме воцарится тишина, отворила дверь и выскользнула вон. В сумраке прокралась в комнату матери Изабеллы и уже едва не ступила на порог, как вдруг за спиной у нее раздался голос:

– Помочь вам чем, мисс Остин? – У подножия чердачной лестницы стояла Дина, освещенная снизу тусклой сальной свечкой. – Никак заплутали, мэм?

– Ах, Дина, прошу прощения, – Кассандра изобразила замешательство. – Вот чуднó. Не припоминаю, зачем сюда вышла.

– Это с устатку, верно вам говорю. Вам бы, мэм, лучше прилечь. Во-от туда вам, во-от туда. – Дина без улыбки следила за ней. – Вот, верно. Спокойной вам ночи, мисс Остин. – И так и караулила, пока Кассандра не вернулась к себе в комнату.

Глава 2

Кинтбери, март 1840 года

За окном бежали по небу белые облака, голые ветви бука колыхались высоко над землей. Обе дамы наблюдали эту картину, сидя за столом, Кассандра вкушала завтрак. Где бы она ни гостила, на приличный завтрак можно было рассчитывать всегда; как бы скверно ни была поставлена кухня в хозяйстве, а завтрак испортить трудно. Кассандре же для предстоящего дня требовался весь возможный запас сил.

– Этот джем варила моя матушка. – Изабелла зачерпнула ложечкой самую малость. – Она до самых последних дней много готовила. Даже сейчас ее запасы и то нас радуют.

Кассандра тоже съела еще ложечку, и Элиза возникла перед ней как живая. Она присутствовала в самом вкусе джема, и Кассандра воочию видела, как та собирает фрукты, помешивает варево в тазу, смеется, разливает джем по горшочкам: вот благодаря чему нас в большинстве и будут вспоминать – благодаря этим неприметным актам любви, единственному свидетельству того, что и мы некогда жили на этой земле. Варенья и соленья в кладовой, стежок на коврике. И след пера на странице.

– Итак, дорогая моя, чем вы намерены заняться сегодня? – Кассандра отложила кекс, аппетит у нее пропал. – Верно ли я понимаю, что мы, быть может, нынче утром повидаемся с вашей тетушкой Мэри? Я знаю, что поскольку она теперь живет поблизости, то частенько сюда захаживает.

Изабелла, которая весь завтрак была безмятежна и едва ли не радостна, снова помрачнела, как и вчера при встрече.

– Да, нередко. Уверена, она будет наведываться сюда еще чаще, когда узнает, что прибыли вы.

– По правде говоря, – Кассандра взяла чашку и как бы между прочим продолжала, – не знаю, что со мной такое творится. Я становлюсь все рассеяннее и забывчивее. Теперь я положительно уверена, что не написала ей и не предупредила о своем визите.

Изабелла прямо взглянула ей в лицо голубыми глазами:

– Да и я не успела ей об этом сказать. Ваше письмо пришло так поздно, что у меня не нашлось времени.

– В таком случае Мэри неизвестно, что я прибыла. – Кассандра вновь перевела взгляд на окно, за которым белели облака. – Какая жалость.

– И сегодня тетушка нас точно не навестит. – Изабелла вновь принялась за джем и зачерпнула щедрую порцию. – По вторникам тетушка Мэри всегда пьет чай у миссис Бенбери.

Обе дамы улыбнулись. Между ними возникло некоторое взаимопонимание. Казалось бы, Мэри Остин никогда и ни у кого дотоле не увязывалась с дипломатичностью, и все-таки именно она поспособствовала некоторой теплоте между Изабеллой и Кассандрой.

– Вот оно как! – Кассандра ощутила прилив бодрости. – В таком случае нам не стоит питать надежд увидеться с ней ранее завтрашнего дня, и это в лучшем случае. – Значит, сегодня ее оставят в покое, а именно это ей и требовалось. – Пока я гощу у вас, мне хотелось бы быть полезной. В свое время я побывала на вашем месте и хорошо представляю, сколько у вас дел. Прошу, позвольте мне чем-то помочь вам.

Есть женщины, которые, предлагая помощь, исполняют все, что потребуется, и можно быть уверенными – исполняют хорошо. Некогда Кассандра принадлежала именно к таким. Но есть также и женщины – и таких Кассандра знавала множество, – которые вроде бы так и стремятся всем во всём услужить, вмешиваются во все дела, но любые их благие намерения неизбежно наталкиваются на препятствия, отчего-то воздвигаемые только ими. Обыкновенно эти дамы бездельничают на диване, в то время как все прочие домочадцы хлопочут по хозяйству. И именно сегодня, как бы это ни грозило навредить ее репутации, мисс Остин ради исполнения своих замыслов вознамерилась побыть именно такой дамой.

– Дел так много, что я не знаю, как к ним и приступиться, – вздохнула Изабелла. – Столько всего нужно устроить… расставить… разобрать. Такие занятия в число моих талантов не входят.

Любопытно, какие же у нее таланты, спросила себя Кассандра. Пока что они оставались окутаны тайной. Однако Кассандра непоколебимо верила, что люди сотворены Господом с умыслом: каждый из нас на что-то да сгодится. И с нетерпением ждала, когда раскроются таланты Изабеллы.

– Может статься, вы будете столь любезны и поможете Дине перебрать матушкину одежду? – продолжала Изабелла. – Признаюсь, с самого дня ее смерти я так и не нашла в себе сил прикоснуться хоть к одной из ее вещей, и у отца на это тоже недостало духа.

Дина, которая как раз стояла у буфета спиной к дамам, фыркнула – громко и весьма многозначительно.

– Разумеется! – Кассандра, воплощенное рвение, выпрямилась на стуле. – Хотя, впрочем… – добавила она, будто ее только что осенило, – я не способна стоять подолгу. А чтобы разобрать одежду, понадобится именно стоять на ногах, да еще и тянуться. – Она протянула одну руку, опустила, нарочито поморщилась. Прямо как на сцене. Дина обернулась и пронаблюдала за ней с одобрением. – Давайте подумаем, чем еще я могу быть полезна?

Вот так-то завтрак и потек дальше. Изабелла подавала предложения, а Кассандра все их отвергала – колени у нее не гнутся, руки не держат, от одного упоминания о пыли она способна расчихаться, – и, наконец, салфетки были сложены, со стола убрали, и утро пошло своим чередом.

* * *

Когда церковный колокол пробил десять, Кассандра расположилась в желтой гостиной. Она устроилась в углу дивана, с саквояжем под боком – на коленях лоскутное шитье, в пальцах иголка. Все было почти превосходно, за вычетом одного: в покое ее так и не оставили, а ведь его-то она и жаждала. В доме шла суета; к несчастью, казалось, шла она только вокруг Кассандры.

Сначала Фред явился, чтобы развести огонь в камине, и вложил в эту затею много гневного пыла, но так и не извлек огня. Кассандра наблюдала, как он добился того, что несколько поленьев задымились, горячо поблагодарила его и дождалась, пока он удалится. Не отложить ли ей уже иголку? Не отважиться ли уже встать и приступить к поискам? Начать нужно прежде всего с вон того бюро в углу. Именно за ним Элиза, матушка Изабеллы и ее, Кассандры, близкая подруга, каждое утро писала письма. Уж наверно, любое важное письмо хранится именно там… Кассандра пересела на краешек дивана. Вот тут-то в гостиную и вошла Дина.

– Удобно вам, мисс Остин? – Поскольку Дина была избавлена от необходимости все утро перебирать вещи в чулане и предоставлена собственной неряшливой особе, она внезапно приметно подобрела. С ветошкой в руке служанка обтирала пыль тут и там – с канделябра, с часов, с декоративной вазы – и болтала да болтала. – Тут оно самое место. – Она выдернула подушку из-под локтя Кассандры и взбила ее. – Чем бы вы там ни были заняты, а никто вас не потревожит. – Она добралась до зеркала над камином и развезла ветошкой пыль, прибавив еще один развод, которых на зеркале и без того хватало. – Да и во всем доме теперь тишина, с тех пор как мистер Фаул скончался, упокой, Господи, его душу.

Кассандра сочувственно пробормотала нечто неопределенное и взялась за наперсток. Яснее ясного, в ближайшее время об уединении нечего и мечтать.

– И прихожане к нам теперь тоже дорогу забыли. Соседи со своими заботами и жалобами не хаживают. И господ с охоты или псарни, которые, бывало, нанесут столько грязищи на сапогах, – этих тоже не видать.

Настал черед бюро, и по нему Дина тоже бесцельно повозила тряпкой. Откроет ли она сейчас бюро, явит ли его содержимое? Кассандра нетерпеливо выпрямилась.

– Да уж, тихо мы теперь живем. Пока преподобный был жив, в доме прямо стены дрожали. Ох уж эти его вспышки! Бывало, ярится, так из деревни слыхать. – Она покачала головой, довольно улыбаясь, а сама все терла да терла крышку – хотя и без крошки пчелиного воска для полировки. Кассандра чуть не встала и не отправилась на его поиски самолично. – А уж как он напускался на мисс Изабеллу! Прямо громом гремел. – Смешок, и Дина занялась оконной рамой. – Ну а когда запустил палкой мисс Изабелле в голову, тут его удар и хватил. Сказали, переусердствовал. – Дина отступила на шаг и обозрела плоды своих трудов. – Да, страшная потеря, мисс Остин. Страшная потеря для всех нас.

Покончив с работой и наведя чистоту по своему разумению, Дина ушла. Однако не успела Кассандра поразмыслить об услышанных ужасах – о том, что хозяин, так обожавший своих собак, мог подобным образом обойтись с собственной дочерью! – как рядом с ней, вздохнув, присела на диван вышеупомянутая Изабелла. Ах, бедняжка Изабелла! Что же ей довелось пережить!

– Не дурно ли вам, милая моя? – Кассандра притронулась к ее колену.

– Полагаю, нет. – Изабелла затеребила кисточку на подушке. – Только вот я просто теряюсь, с чего начать. Заворачивала фарфоровую посуду, которая отходит брату, а потом спохватилась – может, у меня есть какие-то более срочные дела? – Она беспомощно огляделась.

– Но ведь ваши сестры уж теперь-то вам помогают? – полюбопытствовала Кассандра.

– О, Элизабет так занята своими яслями…

Кассандра подняла ладонь.

– Да, я превосходно понимаю. – Вечная, неизменная история. Как бы многочисленна ни была семья, а обязанности заботиться, улаживать и помогать всегда ложатся на плечи кого-то одного. – Природа словно бы назначает в помощь каждому поколению того, кто наиболее к этому способен. В нашей семье таким человеком оказалась я.

Изабелла была само страдание.

– Тогда мы сестры по несчастью, – произнесла она.

– Вовсе нет! – воскликнула Кассандра. – Наше счастье в том, что у нас есть близкие, которым мы нужны. Это наш долг и наша радость. Смысл нашего существования!

– Ах, Кассандра. Боюсь, от вас всегда было гораздо больше проку, чем хоть когда-либо будет от меня.

Кассандра успела не так долго прогостить в доме священника, но достаточно, чтобы оценить хозяйственные умения Изабеллы. А потому ей трудно было возразить и еще труднее удержаться от желания насадить здесь порядок в ведении дома, побороть эту удручающую бестолковость. В самых участливых и задушевных выражениях она отправила Изабеллу обратно к посудному шкафу и фарфору завершать начатое, и Изабелла с тяжелыми вздохами повиновалась.

Кассандра замерла в неподвижности и прислушивалась, пока шаги хозяйки не стихли и не закрылись дальние двери. Не теряя ни минуты, Кассандра воткнула иглу в рукоделие, не без труда поднялась с дивана и направилась к бюро.

Мисс Остин не привыкла вторгаться в чужую частную жизнь. Сердце ее колотилось о ребра. Неизведанное ранее беспокойство, причиняемое совестью, заставило ее остановиться на полпути. Миг-другой она просто рассматривала бюро. Изящное изделие орехового дерева, крышка раскладывается в столешницу, а ниже три ящика, – бюро это было единственным личным прибежищем Элизы во всех просторных и шумных комнатах. В распоряжении Фулвара, разумеется, был его великолепный кабинет, куда ни одна живая душа не осмелилась бы войти без дозволения. Хранил ли он там какие-то секреты? Свои собственные – быть может, но навряд ли его выбрали бы хранителем чужих. А вот Элиза – само совершенство – готова была посочувствовать всем. И все знали, что ей можно поверить любую тайну. Много ли советов некогда было написано за этим ореховым бюро? Много ли глубоко личных писем было за ним прочитано? Сейчас, когда Кассандра внимательно разглядывала этот изящный предмет обстановки, немыслимо было вообразить, что здесь могло храниться все известное Элизе… Кассандра усомнилась, верно ли рассудила, и в этот миг едва не вознамерилась прервать поиски, отыскать более достойное решение вопроса, такое, которое позволило бы ей по-прежнему высоко держать голову. Но она тотчас опомнилась. Ей предстояло уладить семейное дело. А семья всегда была важнее всего.

И она, и Джейн в свое время написали на этот адрес, в дом викария, множество глубоко личных писем. Возможно, они все еще хранятся здесь. По завещанию сестры Кассандра была ее душеприказчиком: поддерживала огонь в светильнике Джейн, защищала ее наследие. И была полна решимости за то время, что ей еще было отпущено, отыскать и уничтожить любые улики, грозившие скомпрометировать репутацию Джейн. Никак нельзя, чтобы эти письма попали в чужие руки.

Собравшись с духом, она шагнула вперед и выкатила крышку бюро. Но глазам ее предстали только чернильница, перо и бумага. Кассандра выдвинула верхний ящик: младенческий локон, первый молочный зубик, пачка детских рисуночков.

Послышались чьи-то шаги. Все ближе и ближе. Кассандра выдвинула следующий ящик: списки для прачки, меню на день, формуляры разъездной библиотеки. Кто-то шел через холл. В последнем ящике лежали лишь записи о благотворительности, не исключая и ту, что приходилась на долю деревни. Все бумаги были сложены в образцовом порядке; и ни одной из тех, которые Кассандра надеялась обнаружить. Она как раз успела задвинуть последний ящик, когда в гостиную вошел Фред.

– Разминаю тут бедные старые ноги.

Фред безразлично кивнул. Он не Кассандру проведать явился, а собственную работу. Огонь в очаге, который так безнадежно не разгорался все это время, по-прежнему был столь же безнадежен. Фред обозрел его с некоторым профессиональным удовлетворением, будто безнадежность и служила ему главной целью, потом неуклюже поклонился и оставил Кассандру одну в холодной нетопленой гостиной.

Она вновь села на диван, вернулась к шитью и раздумьям. Нельзя отчаиваться. В конце концов, ведь что поведала Изабелла за завтраком? С самой кончины Элизы никто так и не заставил себя прикоснуться к ее вещам. Ни к одной из них. Возможно, все так и лежит нетронутое где-то в доме: Кассандре нужно лишь разузнать кое-что получше и уж тогда продолжить поиски.

Ждать пришлось недолго. Через несколько минут порог гостиной переступила Изабелла.

– Управилась. Управилась почти со всем фарфором. – Она беспокойно сплетала и расплетала пальцы. – Скажем так, с частью фарфора. Уложила все соусники – до единого.

Всю свою жизнь Кассандра прожила в семье и в кругу сельского духовенства. Она прекрасно представляла, сколько соусников может скопиться в хозяйстве обыкновенного приходского дома, и ответ был таков: немало.

– О, это уже и правда кое-что. – Беседовать с Изабеллой было все равно что улещивать и утешать ребятишек в детской Годмершема. – Значит, остаются лишь обеденные тарелки, десертные, суповые и все блюда?

– И чайные и кофейные сервизы и так далее, – добавила Изабелла и плечики ее поникли. – Там так много посуды, – я подумала, может быть, она подождет до другого раза? – Помолчала, будто Кассандра – это Кассандра-то! – одобрит такое промедление. Затем призналась: – По правде говоря, теперь, когда пришел час все раздавать, мне так жаль расставаться с этими вещами. – На ее глаза навернулись слезы. – Я ведь пользовалась ими каждый день. И вот теперь они кажутся мне такими… – она шмыгнула носом, – такими дорогими сердцу. О, я знаю, вы сочтете меня жалкой – я и сама себе жалка, – но сердце разрывается, как подумаю, что больше никогда не увижу эту посуду.

Кассандра сжала руку Изабеллы в своей. Какую власть приобретают маленькие предметы, когда гораздо более крупные – сам дом – оказываются хрупкими! Она вспомнила, как мисс Мёрден натирала маленькую голубую фигурку пастушки и как Джейн прижимала к себе бювар, не желая выпускать его из рук.

– Поверьте, Изабелла, я знаю это как никто. Оставьте на потом, а пока посидим и немножко поболтаем. Меня терзает совесть, что я здесь прохлаждаюсь, пока вы трудитесь не покладая рук. Нет ли какого-то дела, с которым я могла бы вам помочь, но только сидя и ничего не поднимая? Быть может, нужно что-то разобрать в кабинете вашего отца? – Там ей вовсе не хотелось оказаться.

– В кабинете все приведено в порядок, насколько мне известно. За последний год папа успел уладить все свои дела, и, конечно, у него был помощник. Такой добросовестный молодой человек, вникал в каждую мелочь. – На лицо ее набежала тень задумчивости. – Как полезно, когда в доме есть помощник викария, не так ли, Кассандра? И правда, только вот поняла, что никогда не жила без помощника викария рядом. – Она снова побледнела. – Полагаю, теперь мне придется к этому привыкнуть.

Кассандра снова всем своим видом выразила сочувствие. Для семьи – и особенно для одиноких дам этой семьи – покинуть приход равносильно изгнанию из Эдема. Впереди их ожидали только испытания и лишения.

– И конечно, папенька знал, что его черед наступит скоро, что смерть его близка. Бедная мама скончалась в одночасье и не успела привести дела в порядок.

– Как прискорбно. – Кассандра склонилась к рукоделию. – А ее бумаги? Быть может, я бы помогла вам с ними? Тем самым я не вторгнусь в личные материи. Ведь нас с ней многие годы связывала тесная дружба.

– Благодарю вас, но нет. Тетушка Мэри особо попросила оставить это ей. Как я понимаю, у ее сына, Джеймса-Эдварда, возник живейший интерес к истории семьи. Он даже поговаривает о том, чтобы когда-нибудь написать об этом книгу! – Изабелла возвела глаза к потолку, поражаясь подобной глупости. – Как будто в мире без этого недостаточно книг! – Она улыбнулась, уверенная, что встретит в Кассандре полное понимание. – И можно подумать, хоть одной живой душе было бы любопытно узнать об Остинах. Право слово!

Кассандра улыбнулась в ответ.

– Дорогая, совершенно с вами согласна. Как вы знаете, мало кто предан семье и семейным воспоминаниям больше меня, однако даже я должна признать, что мы – отменно скучная компания, в чьей жизни никогда не происходило ровным счетом ничего заслуживающего внимания. – Вот оно, то, чего она так страшилась. Теперь непременно надо позаботиться, чтобы Мэри не добралась до писем первой.

Изабелла продолжала:

– Тетушка всецело убеждена, что разобрать семейные бумаги, решить, что сохранить, а что уничтожить, – ее, и только ее долг. Она все еще глубоко скорбит по моей матери. И говорит, что терять сестру неизмеримо больнее, чем родителя, но здесь не мне судить.

Кассандра с силой вогнала иглу в ткань, чтобы найти выход негодованию. Неважно, кто покоится в гробу, – Мэри Остин всегда назначит Мэри Остин главной из скорбящих.

– Она уже приступила к делу?

– Нет, еще не успела. Тетушка Мэри со всей определенностью намеревается заняться бумагами, но у нее, разумеется, неимоверное множество дел. Отчего-то у нее забот гораздо больше, чем у всех нас. Ей постоянно что-то да мешает.

Кассандра с новыми силами принялась уговаривать Изабеллу, чтобы та прогулялась в деревню – надо же отдохнуть, она ведь так потрудилась утром. Слова ее встретили лишь слабые попытки сопротивления: Дина уже ушла с поручениями, крайне невежливо оставлять гостью в полном одиночестве, – но попытки эти удалось быстро преодолеть. Вскоре Изабелла ушла за плащом и шляпкой. Неужели дом наконец-то остался в полном распоряжении Кассандры?

Она убрала рукоделие в саквояж и вышла в холл. В доме было тихо. Преодолев половину лестницы, Кассандра выглянула в окно. В саду и на склоне у реки – никого. Поднявшись на второй этаж, она вновь прислушалась – вдруг в доме есть дневная прислуга, которая до того не показывалась на глаза? Вдруг в верхних комнатах кто-нибудь трудится?

Кассандра не улавливала присутствия посторонних, хотя и ясно было, что по дому еще многое нужно сделать. Она перешла в старую детскую, выглянула в заднее окно. В укромном уголке некогда процветающего птичьего двора коротал время Фред – жевал табак и строгал палочку, а тощие птицы тем временем копошились в земле.

Кассандра издавна восхищалась приходским домом как образцово налаженным хозяйством. Велось оно всегда так, как она сама вела бы дом, будь на то воля судьбы и сложись ее жизнь иначе. А потому теперь Кассандру неприятно ошеломило, какое разгильдяйство и небрежение успели воцариться в доме за последнее время и до чего быстро попросту распался еще недавно столь строгий уклад. Она прямо-таки изнывала от желания навести здесь порядок: ради репутации Элизы не годилось передавать дом и двор преемнику в таком жалком состоянии. И она непременно наведет здесь порядок – но позже. Покамест этот хаос как нельзя лучше отвечал ее намерениям. Уже куда более уверенным шагом Кассандра направилась в комнату хозяйки.

Дверь была открыта нараспашку, будто Элиза только что ушла. Кровать была все еще застелена ее лоскутным покрывалом, у лампы на комоде поджидал свою владелицу ночной чепец. На туалетном столике у окна были разложены гребни и щетки, с полочки у зеркала струились ленты, на спинке стула висела ночная сорочка. Кассандра тяжело опустилась на резную дубовую скамью у стены – открывшаяся картина потрясла ее до глубины души: еще недавно живая жизнь застыла, словно парализованная; замерло, остановилось мгновение.

Кассандра изучила картинки, развешанные на стене, – именно они представали взору Элизы по утрам, когда она открывала глаза: незатейливые молитвы и девизы, вышитые детскими руками. «Нет места лучше дома», – прочитала она и покачала головой: такие банальные слова и так ужасно неуклюже вышиты. До чего странно, что Элиза выбрала для убранства именно их и так и не сняла со стены. Но вот вам унизительные и неизбежные издержки материнства: женщина со вкусом вынуждена бережно хранить то, что не заслуживает даже беглого внимания. В старых девах жить хорошо отчасти и потому, что, по крайней мере, стены твоего дома принадлежат лишь тебе. Эта мысль изрядно оживила Кассандру. Поднявшись, она продолжила поиски.

Под кроватью не отыскалось ничего, кроме катышков пыли. В гардеробе – ничего, кроме моли и одежды. Пуфик выглядел многообещающе, но в нем нашлось лишь постельное белье. Кассандра огляделась, и внимание ее привлекла та самая скамья, с которой она встала. До чего старая и уродливая! Уж наверно, она появилась в доме вместе с первым поколением Фаулов, но громоздкая, тяжелая, из такого грубого темного дерева – в спальне образованной современной дамы она была совсем не к месту… И вдруг Кассандру в мгновение ока озарило, почему эта скамья здесь.

Она пересекла спальню, сняла с сиденья длинную плоскую подушку, положила на пол и не без труда преклонила колени. Ей едва удалось поднять дубовое сиденье. Пришлось нажимать сильнее, еще сильнее – Кассандра даже не подозревала, что у нее найдется столько сил. Кровь прилила к голове. Сиденье с громким скрипом поддалось и явило ей содержимое ящика. Поиски были окончены. Кассандра ухватилась за гладкое дерево и заглянула внутрь.

Перед ней лежали письма всей ее жизни.

* * *

В тот вечер на ужин подали блюдо, приготовленное непонятно из чего, – бесцветное месиво, совсем не радующее вкус. Кассандра подумала, что застала последние мгновения его жизни, когда оно копошилось в грязи на птичьем дворе, но в остальном едва ли обратила внимание на то, что ест. Занимало ее лишь одно, а именно – как поскорее ускользнуть к себе в комнату, запереться и снова взяться за письма.

– Ума не приложу, отчего я так устала. – Она положила столовые приборы на тарелку, которую не вполне успешно попыталась опустошить. – Я так мало сегодня сделала по сравнению с вами, Изабелла. И все же, боюсь, мне скоро придется отправиться в постель.

Никаких возражений она не ожидала. В конце концов, когда нежеланная гостья и никому не нужная обуза молчит и уходит к себе, это воспринимается как проявление вежливости. Бедная мисс Мёрден большую часть своей жизни провела, притворяясь, будто счастлива сидеть в одиночестве у себя в комнате. Потому-то Кассандру так ошеломил отклик Изабеллы.

– О, прошу вас, Кассандра, не уходите еще! Я не скоро лягу спать, и, если вы уйдете, я останусь совсем одна! – С прогулки в деревню Изабелла вернулась разрумянившаяся и довольная и до этой самой минуты сохраняла бодрость. А теперь снова впала в уныние. – Мне так тяжело одной, когда нечем заняться.

– Простите меня, милочка. Как это я не сообразила. Разумеется, я посижу с вами, если вы того желаете. – Кассандра решила, что уж как-нибудь справится. В старости много сна и не надо; если потребуется, она просидит за чтением писем всю ночь напролет. Гораздо больше ее встревожило новое свидетельство того, как несамостоятельна Изабелла. Ей тяжело одной? Да ведь она незамужняя! Одиночество – неизбежная часть ее положения.

Они поднялись из-за стола и перешли в гостиную, где был накрыт чай.

– Я все собиралась спросить вас, милая Изабелла. Как вы намерены распорядиться собственным будущим?

– Еще не решено, что со мной делать. – Изабелла налила гостье чай и подала чашку.

– Но вы, конечно, поселитесь у одной из сестер. – Кассандра не могла не раздражаться от того, как Изабелла жалеет себя. Далеко не каждой одинокой женщине посчастливилось иметь семью, на которую можно положиться. – Я просто задавалась вопросом, у какой из них и где?

– О, полагаю, они примут меня под свой кров, если я пожелаю. Мэри-Джейн найдет для меня уголок у себя в коттедже, или мы с Элизабет подыщем себе маленький домик в деревне, где я и буду вести хозяйство, пока она целыми днями пропадает в яслях. Такова была последняя просьба отца, и он высказал ее весьма определенно. И с самыми сильными чувствами. Как вы знаете, он и в целом был склонен выражать сильные чувства, а я за всю жизнь ни разу не совершила ничего такого, что могло бы вызвать у него неудовольствие. Но в отношении этого вопроса я… как бы сказать… в кои-то веки должна прислушаться к собственным чувствам.

Кассандра пришла в ужас. Нарушить последнюю волю? И с какой целью? В конце концов, эти женщины были сестрами, и на свете нет связи более тесной, чем сестринские узы.

– И тот и другой путь, по моему мнению, прекрасное решение, за которое вы, пожалуй, должны выказать чуть больше благодарности.

– Бла-го-дар-нос-ти?

– Именно так. И если утешением вам послужит еще и то, что вы поселитесь у одной из сестер, исполняя желание вашего дорогого отца, то подобный исход для всех заинтересованных лиц будет только в радость, и никак иначе.

– Да, вот в этом-то и затруднение: какой участи желал мне мой дорогой отец. У меня нет другого выбора, кроме как подчиниться. Но, признаюсь, эта участь – вовсе не то будущее, которое способно внушить мне хоть толику воодушевления. До чего жалкое зрелище мы будем собой представлять!

Кассандра мелкими глоточками пила чай, утратив дар речи. Не в первый раз ей доводилось слышать утверждение: мол, если семья вознаграждена тем, что в ней есть высшее существо, мужчина, то благодаря этому семья неким таинственным образом поднимается на высший уровень. Но подобное высказывание от женщины, которой швыряли в голову палкой? Вот это в самом деле было в новинку. Изабелла явно так и не уяснила свое истинное положение: сестры были ее будущим, ведь у незамужних женщин только они сами и есть. Для многих взаимная поддержка служила единственным средством финансового выживания, но большинству она приносила еще и иные сокровища: драгоценный покой, товарищество и радость. Изабелле следует понять это, и долг Кассандры – объяснить ей. Вот и еще одна задача, которая ложится на плечи Кассандры, пока она гостит здесь.

– Все уладится, я убеждена. Ну а теперь, – Кассандра говорила бодро, но властно, – давайте-ка вместе почитаем и тем самым отвлечемся от забот. Мне кажется, такие долгие вечера в безделье и праздности вам далеко не на пользу. Не бывает такого упадка духа, который не удалось бы излечить хорошим романом.

– Романом? – Изабелла, звякнув, поставила чайное блюдце на стол. – По-моему, я уже упоминала, что романы терпеть не могу.

– Я не предлагаю продираться через «Певерила Пика»¹. Такая книга ни от чего не поможет. Мне пришло на ум почитать что-нибудь из моей сестры. Уверена, вы уже знакомы с ее романами.

Изабелла покачала головой – без малейшего воодушевления.

– Кажется, матушка читала их, и ей они нравились. Но папа не разрешал читать их вслух, во всяком случае, не припоминаю такого. Он откуда-то слышал, что они скучноваты. – Поразмыслив, Изабелла добавила: – Но мне и сэр Вальтер Скотт всегда тоже казался скучноватым.

– Дорогая моя Изабелла, – раскрыв саквояж, Кассандра извлекла ту единственную книгу, которую всегда и везде возила с собой. – Поскольку вашего отца больше нет, значит, некому больше предложить вам мудрое мнение по многим вопросам, в которых он так превосходно разбирался, поэтому, полагаю, вам пора начать развивать собственные предпочтения. – Она раскрыла книгу на первой странице. – Разумеется, я сужу предвзято, но уверена, этот роман вам может и понравиться. – И неважно, что ее старые глаза видели хуже, а свет от лампы шел тусклый. Кассандра знала каждое слово наизусть:

«Сэр Уолтер Эллиот из Киллинч-Холла в Сомерсете был не такой человек, чтобы…»²

Изабелла разглядывала пламя в камине – сидела и слушала, но не выказывала никакого удовольствия. Ей явно скучно было слушать про «Книгу баронетов». Она то и дело ерзала и шумно вздыхала.

Однако Кассандру это не смущало, и она читала дальше:

«Нелегко матери завещать в наследство трех дочерей, из которых старшим шестнадцать и четырнадцать лет; подлинное наказание передавать их руководству и попечениям глупого, суетного родителя».

Пирам перевернулся на спину, грея живот у огня, и захрапел. Но вот двуногая слушательница, как не без удовольствия заметила Кассандра, теперь слушала, застыв.

«Всего несколько лет назад Энн Эллиот была прехорошенькая…»

Кассандра чувствовала, что теперь Изабелла не сводит с нее глаз.

«…но красота ее рано поблекла».

Возможно, то было плодом ее благосклонного воображения, но Кассандра была почти уверена, что упрямая маленькая аудитория теперь полностью в ее власти. И все-таки выступление утомило Кассандру, а ведь еще так много предстояло сделать, прежде чем настанет час отдохнуть. Прочитав четыре главы, Кассандра отложила «Доводы рассудка» и подняла взгляд: теперь Ненавистница Романов уже не казалась такой яростно враждебной, как раньше.

– На этом и прервемся? Ах! Что ж, благодарю вас, Кассандра. Удивительно, однако мне очень понравилось. Энн такая милая, рассудительная – по-моему, такой и надлежит быть героине романа. И никаких страстей, не то что в других книгах. Я сама недолюбливаю страсти и не постигаю, зачем о них вообще писать. В конце концов, ведь в жизни-то страстей почти и нет? Прошу вас, прежде чем уйдете, успокойте мое сердце: для Энн все обернется хорошо? Нас ждет счастливый финал?

– Моя сестра не писала непоследовательных романов, Изабелла, – в этом заключалась одна из граней ее гения. – Кассандра убрала книгу в саквояж. – Но что, по-вашему, можно считать счастливым финалом?

– Разумеется, брак! – ответила Изабелла. – А что же еще?

Кассандра внимательно посмотрела ей в лицо, приподняла бровь, помолчала. Можно было бы возразить, воскликнуть: «Взгляните на меня, Изабелла! В моей жизни было счастье. Без мужчины, без брака я обрела счастье подлинное и возвышенное!» Но кто бы ей поверил? Теперь она была уже старухой – и подобные заявления были вовсе не в ее духе.

Вместо этого Кассандра заговорила мягко, а сама тем временем ухватилась за подлокотник кресла и встала:

– О, если так, то какое горе, что в мире великое множество незамужних женщин – для них нет никакого пути к счастью. – Она оперлась на подставленную руку Изабеллы, и вдвоем они двинулись к подножию лестницы. – Доброй ночи, моя дорогая. Завтра вечером мы продолжим историю Энн. И я обещаю – прежде моего отъезда вы всё узнаете.

* * *

В постели – умывшись, переодевшись в ночную сорочку и заплетя длинные седые волосы в косу, – Кассандра с облегчением откинулась на туго набитую подушку и с минуту упивалась блаженным уединением этой скудно обставленной и тесной комнатки. День утомил ее, а Изабелла так и вовсе измучила. Однако спать нынче ночью не придется. Намеченное дело необходимо выполнить.

Ранее, днем, Кассандра с облегчением обнаружила, что милая Элиза в свое время проделала за нее большую часть работы: все письма были разобраны и связаны в пачки бледно-голубыми ленточками. Сверху лежали письма от многочисленных детей Элизы. Кассандра порылась под ними. Мимоходом наткнулась на письмо от своей матери, но читать не стала – в нем, Кассандра была уверена, нет ничего важного. Она догадывалась, о чем письмо, в подробностях, даже не раскрывая его; предполагала детали, даже не глядя: заметки знатока в животноводстве, дельные советы касательно родов и последующих месяцев, драматические подробности многочисленных материнских незначительных хворей. Кассандра склонилась ниже, пошарила поглубже. Вот пухлая пачка писем от Марты – милой Марты! – мешает посмотреть, что лежит под ней. Кассандра извлекла эту стопку, отложила в сторонку; под ней показались другие письма, почерк одновременно и знакомый, и неузнаваемый. Прошла минута, прежде чем Кассандру осенило и она вздрогнула от внезапного открытия: да ведь она сейчас лицом к лицу с самой собой, но юной и счастливой. Она вздохнула: когда-нибудь надо будет прочитать и эти письма, но не в первую очередь, извлекла свидетельства своего девичества и под ними-то – Кассандру захлестнула горячая волна любви – увидела почерк Джейн.

Когда Кассандра притронулась к письмам сестры, у нее перехватило дыхание. Джейн умерла много лет назад, в Чотоне все следы ее пребывания были давно изничтожены. Было время, когда Кассандра – ее горе было еще свежо, еще мучительно саднило – натыкалась на какой-нибудь маленький след сестры, и едва зажившая рана кровоточила вновь. И тогда Кассандра часами могла лишь оплакивать и баюкать в руках какую-нибудь неодушевленную вещицу, как когда-то баюкала и оплакивала мертвое тело. Но все это прошло. Боль утихла. И сейчас ее заботило лишь практическое.

Тогда, над дубовой скамьей, Кассандра собралась с мыслями, сложила в стопку все письма, представляющие интерес, и у нее возник ясный план, что предпринять далее. Она вернулась к себе и спрятала письма под тюфяк. Ее собственные пусть еще полежат в тайнике, пока не придет время перечитать и их. Прежде всего, и как можно скорее, она займется письмами Джейн.

Но теперь, когда эта минута настала, Кассандра обнаружила, что решимость ее колеблется. Извлекла из-под тюфяка письма. Где радость, которая должна затопить ее сердце оттого, что снова предстоит провести часы в сестрином обществе? Сейчас подобная перспектива заставила ее содрогнуться. Кассандра тяжело откинулась на тугую подушку. Насколько проще было бы провести свои последние годы в настоящем, чем оказываться лицом к лицу со своей прожитой жизнью. О, если бы ей позволено было мирно увядать в Чотоне, не беспокоясь ни о чем, кроме роз, кур и церкви.

Увы, такой возможности не было. Вот он, последний долг, он же и последняя награда. Кассандра взяла себя в руки и мысленно приготовилась поплыть сквозь пелену забвения в тот мир, который они некогда делили с сестрой.

Она развернула письмо и приступила к чтению.

Глава 3

Стивентон, приходской дом,

1 мая 1795 года

Милая моя Элиза,

умоляю, найдите в своем сердце силы простить мне запоздалый ответ на ваше письмо. Причина моего промедления в том, что наш приходской дом, некогда столь мирный, в последнее время стал средоточием буйных празднеств, и оттого мне затруднительно было отыскать тихое место, где можно было бы писать без помех. Я только что прокралась в уголок гардеробной, которая – по крайней мере в эти минуты – милостиво свободна от членов моего семейства, шумно заключающих друг друга в объятия и проливающих слезы чистого счастья. А я плотно затворила дверь в тщетной надежде удержать мятежников на расстоянии. Право, Элиза: вокруг так много радости и восторга, что я чувствую себя больной и раздраженной.

Не могу ясно припомнить, как проводила время раньше, до помолвки сестры. Но похоже, отныне от меня ничего не требуется, кроме как поздравлять других так часто, как только позволяет моя слабая грудь – мать и отца с безупречной помолвкой их дочери, Кэсси – с ее безупречным будущим супругом, Тома Фаула – с его безупречной невестой. А когда я закончу, похоже, придется начинать все сначала… И у меня закрадывается мысль, что, прежде чем я умру от изнеможения, следовало бы поздравить и вас, моя дорогая Элиза.

Когда эта знаменательная свадьба наконец состоится, Кэсси станет миссис Фаул, и вы разделите со мной честь называть ее своей сестрой. Если бы вы только знали, сколько радостей и удовольствий вас ожидает! Она лучшая, самая умная, самая добрая и самая заботливая сестра на всем свете. И если вы когда-нибудь захотите сказать что-то остроумное, я обещаю – она будет смеяться до упаду.

Конечно, наша невыносимо счастливая пара должна претерпеть долгую помолвку. Священнику пристало всегда проявлять терпение; невесте священника – тем более. Экономика, по обыкновению, воюет с Романтикой. Но однажды удача непременно улыбнется Тому, и они обвенчаются. И тогда я от души порадуюсь за них – но и от души пожалею себя. Ибо если у этого безупречного союза и есть оборотная сторона – и я не посмею даже упомянуть о возможности ее в присутствии своей торжествующей семьи, – то заключается она в том, что теперь мне придется как-то жить без сестры. Так что поздравляю вас, Элиза, и всю семью Фаулов. Ведь вы – победители. Да, нас утешает твердая уверенность в том, что Кэсс всегда будет счастлива. Но теперь вы получите ее – лучшую из нас! – и она будет рядом с вами всегда.

Прошу вас, позаботьтесь о ней как следует. Она мне так дорога!

Сердечно ваша

Дж. Остин

* * *

То была самая заурядная среда в приходском доме Стивентона. Кэсси сидела за вышивкой, Джейн – за письмами за столом у окна, миссис Остин задремала над еще не заштопанным носком, и вот в гостиную без предупреждения ворвался Том Фаул.

– Радость моя, я принес новости, – едва переводя дух, объявил он своей изумленной невесте. – Превосходные новости! Явился, чтобы рассказать тебе их лично. – Том схватил Кэсси за руку, поздоровался с ее близкими, испросил разрешения уединиться с невестой и повлек ее за собой через весь дом в сад.

Уже наступил сентябрь, день был бодрящий, воздух покалывал холодком. Чтобы поспеть за размашистой походкой Тома, Кэсси пришлось бежать вприпрыжку.

– Так когда же я услышу новости? – взволнованно смеясь, полюбопытствовала она. – Милый? Что за откровение ты мне приготовил?

На деле же Кэсси вовсе не ожидала услышать ничего значительного, а просто потворствовала настроению жениха. Она знала, что ее Том больше черепаха, нежели заяц, и не выказывал склонности к потрясениям и сюрпризам – по крайней мере до сих пор.

– Подожди минуточку. – Том повел ее дальше по Вязовой тропе. – Подожди, пока не придем под наше дерево.

С тех пор как Том предложил ей руку и сердце под этим вязом, миновало шесть месяцев: и все шесть Кэсси провела на вершине блаженства. Она обнаружила, что помолвка повлекла за собой благосклонность близких и славу в округе, и теперь поистине купалась в них. Зная, что от нее требуется терпение, Кэсси проявила его без усилий. Насколько она знала, большой необходимости спешить с браком не было.

Совсем иные чувства испытывал Том. Перспектива брака пробудила в нем первые порывы честолюбия. И вот тут-то оказалось, что сам он вовсе не разделяет спокойствия и терпения Кэсси, готовой ждать сколько понадобится. Тому внезапно захотелось добиться успеха и благополучия, заиметь средства к тому безбедному существованию, которое он желал обеспечить своей невесте.

Они дошли до заветного места. Том повернулся лицом к Кэсси.

– На прошлой неделе со мной беседовал лорд Крейвен, – говоря это, Том с каждым словом будто бы делался выше ростом от воодушевления. – И он согласился – о, радость моя! – выступать моим покровителем!

Собственной семье нечего было предложить Тому. Еще на заре своей жизни он совершил смертный грех, родившись вторым сыном, и теперь жаждал искупить его.

– Том! Это и вправду замечательные новости!

Кэсси не раз уже доводилось слышать о лорде Крейвене, соседе Фаулов и даже как будто дальней их родне. Он был молод, богат, влиятелен, или, во всяком случае, так о нем говорили. Разумеется, она пока не имела счастья познакомиться с ним лично. Но одно Кэсси знала наверняка, поскольку к тому времени прочитала уже немало романов: столь величественным созданиям, от рождения так щедро награжденным судьбой, доверять следует далеко не всегда.

– И он что-то предложил тебе?

– Да, он что-то предложил мне!

Сердце Кэсси затрепетало.

– Обеспечение? – Уже! Так скоро! – Он предложил тебе обзавестись собственным приходом?

Том улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

– Да, радость моя. – Он помолчал, собираясь с мыслями. – В свое время. Но сначала он попросил меня – и я уже согласился – сопровождать его в следующую экспедицию.

– Экспедицию? – Воображение ее тотчас нарисовало несколько недель скитаний по Шотландии или, быть может, плавания под парусом в проливе Солент.

– Его светлость вскоре возглавит экспедицию своего полка на Наветренные острова. Я не вполне понял, какова цель путешествия. Как ты можешь легко вообразить, я разволновался во время беседы. Ведь никогда прежде мне не случалось оставаться наедине с лицом такого…

– Наветренные острова… Но… Том… – Кэсси объял страх. – Ведь они же в Вест-Индии.

– Да, так мне и сказали. Я буду в отъезде не более года.

– Года… – эхом повторила Кэсси и умолкла.

– Мне будут платить щедрое жалованье, гораздо больше, чем я сумею получить, оставшись здесь. И его светлость посулил мне великолепное место по возвращении из экспедиции. И мы заживем своим домом и будем обеспечены! Уже через год! Кэсси, если бы не это, мы принуждены были бы ждать намного дольше!

– Да, в самом деле. Мы давно согласились на это, мы были готовы – нам пришлось бы нелегко, но, по крайней мере, мы бы ожидали в безопасности. Разумеется, эта затея сопряжена с риском? – Том пообещал все это, не подумав? Просто потому, что в экспедицию его позвал сам могущественный и знатный лорд Крейвен?

– Я поеду в качестве его личного капеллана. Уверен, ты согласишься, обязанности не слишком обременительные!

Кэсси онемела. От природы Том не отличался тягой к авантюрам. Она заключила помолвку с приходским священником. Более того, будущий брак с приходским священником устраивал ее совершенно. Но кто этот незнакомец, романтический герой-мореплаватель?

Том поцеловал ей руку.

– Моя Кэсси! Рассматривай это как вложение в наше будущее благополучие. Корабль отходит из Портсмута через две недели. Я приехал попрощаться.

* * *

Остины с пониманием отнеслись к положению обрученных и, сколь возможно было, предоставляли им то уединение, которого они заслуживали. Утром перед отъездом жениха Кэсси, спустившись из своей комнаты, застала домашних в суматохе. Она знала, чем ей надлежит заняться сегодня, и прошла прямо в гостиную, где сидела за шитьем сестра. Фрэнк, их брат, вот-вот должен был поступить на флотскую службу, и для него требовалось нашить новых сорочек. Обе девушки спешили изо всех сил, чтобы успеть окончить работу в срок. Кэсси хотела было занять свое обычное место, но Джейн со смехом прогнала ее.

Она отправилась в буфетную, чтобы заняться следующим неотложным утренним делом: разлить по бутылкам и укупорить апельсиновое вино. Если этого не сделать в ближайшее время, то к Рождеству его не будет. Это и правда срочная работа. Мать уже трудилась вовсю – в фартуке, с раскрасневшимся лицом, волосы выбились из-под чепца. А при ней – и подруга Кэсси, Марта.

– Кэсс, мы и без тебя управимся. – Миссис Остин отмерила муслин. – Ко мне из Ибторпа явилась отменная помощница как раз для этой цели. – Она посмотрела в окно буфетной и добавила: – Сегодня такое погожее утро. Не упускайте его с Томом.

Душечка Марта, которая более всего бывала счастлива, даря счастье другим, и которая никогда не ведала радостей прогулки с молодым джентльменом свежим осенним деньком, сначала обняла Кэсси, а затем выпроводила из буфетной.

На поверку день оказался не то чтобы погожим, но влюбленные укутались и отправились на предписанную им прогулку. Сад весь раскис от сырости, по полям было не пройти, но, несмотря на вязкую грязь, им удалось прогуляться по Церковной дорожке. Кэсси кое-как удерживала равновесие в своих башмаках на толстой деревянной подметке, и, когда приходской дом скрылся из виду, Том подал ей руку.

Эта прогулка растрогала их обоих до глубины души. Шестнадцати лет Том Фаул приехал сюда и поселился у Остинов, чтобы получить образование у главы семейства. Здесь он учился, рос и со временем стал любимцем всех обитателей приходского дома. Однако с самого начала все его симпатии были безраздельно отданы Кэсси, и только ей. Много лет они прогуливались по этим дорожкам вдвоем – с тех самых пор, как она была еще девочкой, а он только-только ступил на порог возмужания. По мере того как оба взрослели, прелесть Кэсси расцвела так, что девушка выросла самой красивой из сестер; рост ее не дотягивал до его роста ровно на столько дюймов, на сколько подобает: любому стороннему наблюдателю они показались бы идеальной юной парой. Том уже считался своим человеком в семье. Стивентон стал для него почти что таким же родным домом, как и для Кэсси.

– Я буду скучать по этим местам, – угрюмо признался он.

– Ах, Том. А мы… я… буду скучать по тебе.

А потом они заговорили – как они всегда беседовали, когда оставались одни, без посторонних и их поддразниваний, – и подробнейшим образом обсудили совместное будущее. Излюбленной темой Кэсси были дети. До чего мучительно она хотела детей, как страстно жаждала взять на руки собственных малюток, ощутить их тепло и тяжесть. Ведь Кэсси знала, что для этого-то и рождена на свет: чтобы вокруг были младенцы, которых она будет пестовать и окружать заботой. Разобрали, кого и как наречь – первую дочку Кэсси назовет Джейн, в честь сестры, ведь это совершенно резонно; первого сына Том назовет Фулваром, в честь брата, и это Кэсси было не очень-то по душе; затем заговорили о том, где же обоснуются и какое место станет домом для их отпрысков. Вот тут-то разговор и принял более неловкий оборот.

– Если только мы поселимся в Шропшире, конечно, – небрежно уронил Том.

– В Шропшире! – Кэсси не сдержалась и ахнула. Небо затянули тучи, заморосил дождь. Они укрылись под дубом перед домом Дигвидов. Вода так и капала с голых ветвей и редких листьев.

– Ну да. Лорд Крейвен сам так и сказал. – Том снова приосанился. – Да есть ли пределы его власти? Он не довольствуется половиной Беркшира, у него еще имеется и поместье в Шропшире!

С самой помолвки Кэсси представляла свое будущее в Беркшире. Во всех фантазиях, которые она любовно рисовала себе – в тех причудливых картинах, какие романтичная молодая особа должна лелеять в редкие минуты дневной праздности, – всегда возникали домики из кирпича и песчаника, плавные линии холмов и сам приходской дом, прочный и основательный. А на заднем плане, где-то за пределами ее рисунка, поблизости пребывали Фаулы и – что тоже было важно – Остины, тоже неподалеку. Ведь задумано у них с Томом было именно так? Кэсси ощутила, что земля уходит у нее из-под ног.

– Там весьма приятные окрестности, – предположил Том, но тут же усомнился в сказанном. – Разве не так? Да, уверен, кто-то рассказывал мне… Только вот кто?

Кэсси знала, что Том никогда не стремился удержать в памяти подробности.

– Я почти уверен, что слышал такие отзывы.

– Да. Мне кажется, я тоже слышала нечто в этом роде. – На деле никто из круга Кэсси никогда не упоминал о достоинствах или недостатках Шропшира, ни единого раза за всю ее жизнь. Вот в этом она была уверена. – Просто… конечно. Ты предпринимаешь серьезный шаг, присоединяясь к экспедиции, и наградой должно бы послужить… Что ж, мы поселимся несколько дальше, чем я представляла, вот и все.

– О! – Лицо Тома прояснилось. – Именно так. – Он торжествовал. Его внезапно осенило. – Я совершенно убежден, что в Ладлоу нам будет удобно.

В Ладлоу нам будет удобно. Кэсси с минуту поразмыслила и попыталась отыскать в этом хоть какое-то утешение. Она всегда отличалась покладистостью и не выказывала строптивости, но даже ее Ладлоу никоим образом не утешал.

– По крайней мере, относительно удобно. – Том снова затуманился, он как будто на глазах терял уверенность в весомости своих слов. – Насколько именно удобно, я совсем не представляю.

Кэсси провела в Гэмпшире всю свою жизнь; для нее то была земля обетованная. Будущее в Беркшире она приняла храбро, раз уж такова ее участь. Разумеется, она должна выйти замуж, и именно за Тома Фаула – он назначен ей свыше; в самом деле, он – подарок судьбы, а значит, в Беркшир! Уже и эти края сами по себе в разумении Кэсси были чем-то экзотическим. Но ими и исчерпывались запасы ее авантюрности. Однако Шропшир! Да это совсем чужеземные дали.

У нее вырвался глубокий вздох.

– Я подумала о своей семье… о наших семьях – каково будет навещать друг друга.

– Да, разумеется. Да. Наши семьи… – протянул Том, а Кэсси спросила себя: неужели это соображение не пришло ему в голову раньше? – Что ж, Божьей милостью мы в скором времени обзаведемся своим семейством, оно и будет нас заботить. Где бы мы ни поселились, там и будет наш дом, верно?

– Но мы ведь все равно будем по-прежнему любить их всех! Даже если мы будем друг у друга и у нас, с Божьей помощью, появятся собственные дети. Не представляю, как нам удастся почаще видеться с нашими родными, если мы поселимся в двух-трех – а то и больше – днях пути от них. – Мысли Кэсси, как всегда, сразу же обратились к житейским вопросам. У нее был дар отыскивать решения, но сейчас она предвидела лишь трудности – или, еще того хуже, преграды, суровые и непреодолимые. А как сестра сумеет приехать навестить их? Кто из братьев согласится пожертвовать несколькими днями, чтобы сопроводить Джейн в такую даль? Неужели им с Кэсси грозит многолетняя разлука? Как они ее перенесут? Что же делать Джейн?

Том подставил ладонь под капли дождя – проверить, не унимается ли тот.

– Быть может, ничего такого и не случится, – заключил он. – Давай пока даже не будем говорить об этом. В конце концов, прежде всего мне нужно возвратиться с Наветренных островов.

Кэсси тотчас одумалась, ужаснувшись и испугавшись, до чего же она себялюбива. Как посмела она робеть перед мнимыми опасностями Англии, когда Том отправлялся навстречу подлинным опасностям бог знает куда? Том вывел ее обратно на дорожку.

– Мы не должны лишать себя радости и довольства еще прежде того, как успеем их достигнуть. И я знаю, что с тобой я буду счастлива где угодно.

Кэсси вновь повелела себе не думать о вышесказанном и не упоминать об этом Джейн. Сестре нельзя расстраивать нервы, нельзя, чтобы она впала в уныние. К чему тревожить ее слухами, пока они еще не стали фактами? Кэсси и Том взялись за руки, зашагали по дорожке, и беседа их возобновилась: в хозяйстве хорошо бы завести одну корову, а для детей – пони; Том оставит охоту, поскольку для женатого человека, зарабатывающего на жизнь, охотиться означает проводить слишком много времени вдали от службы – и от супруги. Кэсси заалелась и растаяла: о, милый душенька Том. Однако отказываться от рыбалки он не хотел бы, если она не возражает. Кэсси с готовностью согласилась, и он поблагодарил ее. Ведь на берегу реки, с удочкой в руке, на Тома снисходило особое умиротворение.

* * *

Вечером в доме собралась веселая компания. Остины всегда умели веселиться, неизменно готовые к любым испытаниям, которые ниспошлет им жизнь. Умение веселиться и шутить – вот это по-остиновски.

– Да у тебя отличные ноги настоящего моряка, Том Фаул, так что тебе не о чем беспокоиться. – Миссис Остин, которая успела угоститься полной тарелкой телячьего пирога и клецек, теперь, объевшись, благодушествовала в кресле у камина. – Я с первого взгляда пойму, моряк кто или нет. Такой уж у меня талант, и он никогда меня не подводил. Ты на судне будешь как у себя дома. Ставлю на это свою репутацию. Ты, мой мальчик, прирожденный моряк. Я это сразу вижу.

– О, уверяю вас, на сей счет я не питаю никаких опасений. – Том, ублаготворенный, тоже разрумянился после пиршества, которое ему устроили. Кэсси бросила на жениха колючий взгляд. С тех пор как Том согласился на экспедицию, в нем проступило новое для него самодовольство, какое ожидаешь от большинства мужчин, – но Тому оно совершенно не шло. – В конце концов, я всю жизнь прожил вблизи воды.

Кэсси безмолвно изводилась от досады. Сестра рядом с ней едва сдерживала смешки. А ее братья попросту громко хохотали.

– Ты живешь вблизи старой доброй речки Кеннет! – воскликнул Генри, хлопнув себя по бедру.

– А она вовсе не славится высокими приливами и бурными волнами, – добавил Джеймс.

– Братец, а ты припомни тот день, когда мы катались на плоскодонке. – Если уж Генри выпадала возможность пошутить, он всегда старался ее не упускать. – Помнишь, как мы запутались в водяных лилиях – вот уж дьявольские сети!

– Вольно вам дразниться, мальчики, – с упреком вмешалась их матушка. – Я однажды каталась на лодке по Червеллу и не на шутку опасалась за свою жизнь. И к чему я клоню, – продолжала миссис Остин, решив перевести разговор в более мирное и благостное русло, – к тому, что Том без труда доплывет туда и обратно. И не успеем мы глазом моргнуть, а наши молодые обвенчаются и заживут в собственном доме. – Она тяжело заворочалась в кресле. Кэсси заволновалась, не приключится ли у матушки несварение желудка. – Я всегда знала, что тебе не вечно служить приходским священником, Том. Судьба никогда не воздвигает преград на пути к счастью. Попомни мои слова: Господь усмотрит.

– А если не сам Господь, то мой господин – мой достоуважаемый покровитель, – гордо отвечал Том. – В самом деле, – он улыбнулся своей нареченной Кэсси, – в скором времени мы поселимся в собственном доме, в Беркшире или Шропшире.

– Шропшире? – сдавленным тоненьким голоском пискнула Джейн. Она встревожилась, тотчас смутилась и с напускной небрежностью передернула плечиками. – Но… О, да на здоровье, Том, умыкни Кэсси как хочешь далеко. Зачем довольствоваться Шропширом? Уж выбери совсем глушь и даль! Отправляйся еще севернее! Увози ее хоть в Ирландию, мне и дела нет.

– Нет-нет! – Том вскочил в тревоге. – Никак не в Ирландию! В Ирландии водятся змеи, а они мне вовсе не по нраву – я их очень боюсь…

На это даже молодые леди только и сумели, что разразиться смехом, – а поскольку их матушка считала, что девушкам в обществе не подобает смеяться слишком громко, Кэсси и Джейн уткнулись друг в дружку, подавляя хохот.

– Дражайший Том, – Генри хлопнул его по плечу. – С тобой не соскучишься. Позволь мне первым известить тебя: да ведь в Ирландии змей нет! Разве не превосходная новость?

Джеймс, теперь тоже лицо духовное, со здоровым, хотя и тяжеловесным вкусом к проповедям, прочистил горло и заунывно затянул:

– Легенда гласит, что святой Патрик…

Генри тут же прервал брата.

– Благодарим, Джеймс. Нам всем хорошо известны жития святых и их чудеса. Ха! Всем, кроме одного из нас, конечно. Кто в этой комнате отвечает за образование Тома Фаула?

Мистер Остин, сидевший у окна, оторвался от книги.

– Я сделал все что мог, – мягко сказал он. – Мы отправили тебя в Оксфорд, Том, не так ли? К счастью, тамошние преподаватели меньше учили его географии обитания рептилий и больше наставляли в латыни.

Том снова улыбнулся Кэсси.

– И ты так помогла мне с ней.

Кэсси покраснела в ответ. После того как Том все утро корпел над учебниками в классной на чердаке, они еще и вдвоем трудились часами. Тому не давался герундий, а вот Кэсси сразу разобралась. Но как трогательно с его стороны отдать ей должное. Не всякий молодой человек проявит такую душевную щедрость. Вот он, прежний Том, которого она знала.

Миссис Остин отпила еще вина, и щеки ее разрумянились.

– И вышло все великолепно, – с явственным довольством провозгласила она. – Мы не могли бы радоваться за вас обоих еще сильнее. Ты сам знаешь, Том, как мы любим тебя и твою дорогую семью. А когда отправитесь в плавание через семь морей, помни: во всем мире тебе не отыскать цветочка лучше нашей Кэсси. Она чудо, так что не ошибись. Столь прилежная и трудолюбивая юная леди, как старшая из моих дочерей, всегда будет ценным приобретением для любого молодого человека.

– Вот оно, начинается, – шепнула Джейн сестре.

Кэсси с трагикомическим смирением, подражая материнскому тону, ответила ей тоже шепотом:

– То ли дело бедняжка Джейн…

– То ли дело бедняжка Джейн, – со вздохом завела миссис Остин. Дочки прыснули от восторга. Она возвысила голос: – Что вырастет из нее, мы пока и сами не знаем.

– Мама, – мягко упрекнула Кэсси, все еще давясь смехом. – Джейн здесь. С нами. Вот она.

– Я всего лишь говорю, что когда молодая особа исключительно способна…

– О мама, – запротестовала Джейн. – Способности могут быть разными.

– Совершенно верно, Джейн, совершенно верно. Если выйти замуж за обладателя дохода в десять тысяч в год. Если же не суметь составить такую партию, то, даже выйдя, подобно Кэсси и мне, за духовное лицо с большой семьей и скромными средствами, уже не сможешь позволить себе роскошь отмахнуться от нужных качеств. Твой отец расскажет тебе, как часто я упорным трудом и стараниями сводила концы с концами.

Мистер Остин, закрыв книгу и поднимаясь из кресла, ничего подобного рассказывать не собирался.

– Нам повезло иметь двух блестящих дочерей, миссис Остин, пусть их одаренность и проявляется в каждой по-разному. И я убежден, что любой мужчина был бы счастлив заполучить любую из них.

– Благодарю, папа, за столь восторженный отзыв, – Джейн кивнула отцу.

– Уж я-то бесспорно счастлив, – просияв, заявил Том.

– А теперь, – провозгласил преподобный Джордж Остин, словно с кафедры, – у нас осталось всего несколько часов с будущим зятем. По моему мнению, настал час для музыки – что скажете?

Джейн подбежала к фортепиано, мужчины отодвинули диван. И Том с Кэсси закружились в своем последнем танце.

* * *

На следующее утро карета прибыла еще затемно. В дверях Джордж Остин пожал Тому руку, пожелал ему доброй дороги с Божьей помощью и – он всегда оставался учителем – настоятельно порекомендовал будущему путешественнику заносить в дневник все те чудеса мира, которые тому посчастливится узреть. Не мелькнула ли в стариковских глазах зависть? Кэсси показалось, что как будто бы да. Отец когда-то и сам жаждал приключений, но жизнь не захотела удовлетворить его желание. Как бы Кэсси хотелось, чтобы Том Фаул был сделан из того же теста! Да был ли на свете хоть один человек, менее приспособленный для судовой жизни, для плавания к неведомым и далеким островам, чем ее нареченный – осмотрительный молодой викарий? Как жестоко распорядилась судьба, выбрав для дальнего путешествия именно Тома, а не отца.

Мистер Остин отошел в сторонку, и, накинув на плечи шаль, Кэсси вышла на холод, чтобы распрощаться с Томом. Нежная, трогательная, горькая минута, которую оба они поклялись запомнить навсегда. Когда Том в последний раз поцеловал ее руку, Кэсси закрыла глаза. Миг – и вот он уже в карете, дверца захлопнулась, и лошади пустились рысью. Кэсси провожала карету взглядом, пока та не скрылась из вида. Да, она расстроилась. Ведь она была молодой девушкой и простилась со своим женихом. И уж конечно, в горле у нее стоял комок, а в глазах – слезы. И все же она также – к собственному немалому облегчению – ощутила прилив уверенности, на который не смела и надеяться. Кэсси уже успела повзрослеть и приобрести острое и сильное чутье. И в тот миг она почувствовала в самой глубине своего существа, в биении крови, обдавшей жаром щеки, что Том вернется к ней. Она знала, что однажды увидит его снова.

Вскоре после отъезда Тома поднялся сильный ветер. Остины наблюдали за бурей из окна своего дома и впервые представили, как юноша выходит в бурное море. Лорд Крейвен и его экспедиция Королевского восточно-кентского полка пустились в путь в назначенный день, но разразился шторм, и корабль потерпел крушение. Наутро после бессонной ночи, когда Кэсси слушала вой ветра, и терзалась сомнениями, и проклинала свою и особенно материнскую беспричинную уверенность, – наутро пришло письмо. Адресованное мисс Остин, оно было написано рукой Элизы Фаул.

Кэсси вскрыла его дрожащими пальцами.

Глава 4

Кинтбери, приходской дом

24 ноября 1795 года

Милая Кассандра,

я знаю, вас наверняка снедает беспокойство, как и нас, – о, нестерпимая мука тревоги, – так что позвольте сразу же сообщить вам: мы только что получили известия о Томе. Милая Кэсс, он жив! И сейчас уже на суше. Мы все ликуем, возносим благодарственные молитвы и вздыхаем с облегчением.

Мы наслушались таких рассказов – об урагане, обрушившемся на суда в проливе, о затонувших кораблях, о телах, выброшенных на берег, – что успели потерять всякую надежду на возвращение Тома. Но нам – и вам, и нашему Тому, конечно, – повезло. Экспедиция сумела – мы пока не знаем, каким образом и какой ценой, – добраться до Портсмута и вчера сойти на берег. Все невредимы, – хвала Небесам! – хотя бедное судно пострадало. Путешествие поневоле отменяется, пока судно ремонтируют, и в январе они снова отправятся в плавание.

А значит, нам ниспослан двойной подарок свыше! Том вернется домой в Кинтбери уже на следующей неделе. Я побеседовала с миссис Фаул, и мы уже договорились: если ваше семейство позволит, мы будем счастливы принять вас под свой кров на Рождество, если на то будет и ваше желание. Если и вы, и Том будете с нами – для нас это станет нашим собственным рождественским чудом! Пожалуйста, напишите мне и ответьте, что согласны.

С надеждой,

ваша подруга

Э. Фаул

* * *

Кэсси совсем закружилась. Еще на прошлой неделе она была в Стивентоне, а на следующей – внезапно, безо всякого предупреждения, очутилась в Кинтбери. Никогда еще жизнь ее не мчалась так быстро. Прибыв в Кинтбери, она была уже сама не своя. Не это ли принято именовать «голова идет кругом»? Никогда раньше ей не случалось испытывать ничего подобного.

Было решено, что сопровождать Кэсс должен ее брат Джеймс, что он и исполнил весьма охотно. Ведь не только Том, но и прочие мужские отпрыски Фаулов получили образование в Стивентоне и резвились в свое время вместе с Остинами, как выводок щенков. Как только карета подкатила по гравию к дому священника в Кинтбери, все Фаулы высыпали навстречу. Джеймс распахнул дверь и спрыгнул наземь, хотя лошади еще лишь замедляли ход. Начались громкие приветствия, сердечные рукопожатия и мальчишеские подначки. Кэсси наблюдала происходящее, сидя в карете, и смеялась: в обществе друг друга Джеймс и Фаулы в мгновение ока вернулись в детство, пусть даже теперь и были взрослыми.

Ожидая, пока настанет ее черед выйти, Кэсси осмотрела новую обстановку и, к своему величайшему удовлетворению, нашла обиталище Фаулов совершенно очаровательным и ровно таким, каким себе его и представляла. В стороне выстроились домики из кирпича и песчаника, за ними мягко круглились холмы, а прямо перед Кэсси предстал дом приходского священника, основательный и солидный.

– А вот и она! – Джеймс повернулся – от Кэсси не укрылась гордость, которой просияли его глаза, – и протянул ей руку. – Мистер и миссис Фаул, могу ли я представить вам свою сестрицу, мисс Остин, новую невесту Кинтбери?

– Милая вы моя, – старшая миссис Фаул выступила вперед и взяла Кэсси за руки. Маленькая, хрупкая женщина, родившая на свет четверку столь крепких молодцов, она излучала приветливость и готовность к дружбе. Мистера Фаула Кэсси уже хорошо знала – он был большим другом ее отца еще со времен их учебы в Оксфорде. И вот он здесь, как всегда серьезный, очень корректный и вежливый. Фаулы обступили ее и ввели в дом.

В холле столпилось так много народу, что Кэсси едва не растерялась. Как и Том – он застенчиво плелся позади, – Чарльз и Уильям прибыли домой на все рождественские праздники. Старший сын Фаулов, Фулвар, и его жена Элиза теперь жили в Кинтбери постоянно со своими тремя маленькими детьми. Оба мальчика были хорошенькие, сущее очарование; девочка, Мэри-Джейн, самая младшая, – вот жалость-то – вся пошла в отца, и теперь, надувшись, цеплялась за материнские юбки.

Посмотреть на Кэсси высыпали все домочадцы: приезд ее был главным событием. Кто-то снял с плеч гостьи бордовую ротонду, и Кэсси предстала перед любопытствующими во всей своей скромной красе. Поддавшись необузданному романтическому порыву, Кэсси самоотверженно облачилась в свое лучшее голубое платье – оно не вполне подходило для путешествия, а хозяйка его была барышня практичная. По кучке собравшихся прокатилась волна одобрительных восклицаний. То была торжественная минута.

Но ею дело и кончилось: эта минута стала самой торжественной и приятной для Кэсси за все последовавшие две недели. Бедняжка впервые совершала визит в одиночку – важный обряд посвящения для любой молодой героини. Однако прибыла она в дом, где сейчас царили тревога и страх.

В последний раз, когда Кэсси виделась с Томом, он отправлялся в морскую экспедицию, исполненный блаженного неведения. Одной-единственной недели в водах Ла-Манша оказалось довольно, чтобы Том предстал перед Кэсси измученным, с ввалившимися глазами, совершенно подавленным теми ужасами, которые ему довелось повидать. Его родителей, с самого начала исполненных сомнений касательно всего этого предприятия, теперь тревожил его скорый вторичный отъезд уже через месяц. Даже жена Фулвара, Элиза, на чью компанию рассчитывала Кэсси, выглядела не в пример своему обыкновению безрадостно: утомленная тремя маленькими детьми, она к тому же скверно себя чувствовала, поскольку носила под сердцем четвертого.

Рождество в Кинтбери на поверку оказалось самым невеселым во всей жизни Кэсси. Отведав говядины и пудинга – Кэсси все спрашивала себя, удался ли пудинг дома, в Стивентоне? И хорошо ли вышло апельсиновое вино? – тихой маленькой компанией собрались в гостиной. Уильям и Чарльз достали шахматы, дамы – вышивание, Том с родителями молчаливо сидели у камина и глядели на огонь.

Лишь один из домочадцев пребывал в праздничном настроении. Подобно природе – а в нем и правда было нечто от стихий – Фулвар не терпел пустоты. Он вторгся в самое сердце тишины и нарушил молчание громкими и бодрыми разглагольствованиями на единственную тему в мире, о которой никто не желал слышать.

– Право, я завидую тебе, Том. – Фулвар приподнял полы сюртука, чтобы погреть у огня свое седалище, тем самым заслоняя пламя от остальной компании. – Ох, до чего же я тебе завидую! Ты отправишься в морские просторы в мужском обществе. Корабельное товарищество – что с ним сравнится? Во всяком случае, так я слышал. – Он вперил затуманенный взор в никуда, точно перед ним уже маячил горизонт жаркой экзотической земли. – Морской воздух! Матросские песни! Мой приятель по охоте, знаешь ли, ходил в море на «Победе». Так вот он рассказывал, что веселье в плавании отменное. Затмевает пирушки охотничьего клуба. – И Фулвар гоготнул, окунувшись в чужие воспоминания.

Какая жалость, подумалось Кэсси, что сам Фулвар решил отказаться от упоений в бою и прочих радостей военной карьеры. Как прискорбно, что вместо этого именно ему выпала судьба унаследовать очаровательный деревенский приход своего отца.

Мистер Фаул вынырнул из глубин своих размышлений, чтобы возразить:

– Сомневаюсь, что Тому было хоть сколько-нибудь дела до этого самого веселья, когда корабль чуть не потерпел крушение. И морские волны пришлись ему не слишком по нраву, когда захлестывали его голову.

– Право, все было не так уж плохо, – возразил Фулвар, который испытания на своем веку видел, лишь когда прихожане Кинтбери претерпевали тяготы поста в Адвент. – А раз уж мореплавателям удалось спастись с судна, это свидетельствует о том, как серьезно лорд Крейвен заботится о безопасности своих людей. Порой я думаю, что он даже чрезмерно осторожничает.

Кэсси из-под ресниц посмотрела на своего жениха и удостоверилась, что слушает он все эти речи с самым спокойным видом. Отчего сам Том не протестовал? Конечно, ей был хорошо известен его на редкость уравновешенный нрав. Вот и в этом тоже, помимо прочего, они прекрасно подходили друг другу. Однако Кэсси никогда раньше не замечала, чтобы Том сохранял непоколебимую невозмутимость, даже когда, вне всякого сомнения, ему следовало отозваться.

Тут к ней наклонилась Элиза.

– Вероятно, вы находите, что наша семья – бо́льшая ее часть – слишком тиха по вечерам, по сравнению с вашей собственной?

– О нет! – Кэсси покраснела. Неужели все мысли так явственно отражались у нее на лице? – Что вы! Вечер удался чудесный. Позвольте одолжить у вас булавку?

Элиза с улыбкой передала ей свой рабочий мешочек и любезно спросила:

– Как по-вашему, чем сейчас заняты в Стивентоне? От сестер я слыхала, что вы большие любители игр.

– Да. – Кэсси чувствовала, как ее душевное смятение все усиливается. Она еще старательнее занялась шитьем, прячась в него. – Полагаю, сейчас они принялись за шарады. – Джейн, несомненно, слишком умничает, и загадки ее слишком тонки; отец хохочет от того, что она осмеливается сказать. Лучше было не думать об этом. – А вы в шарады не играете? Конечно, я вполне понимаю, сейчас не до них, я имею в виду, в более благополучные времена?

– У нас нет такого обыкновения, – ответила Элиза и еще больше понизила голос: – Мой супруг не любит проигрывать. Хотя, если появляется свободный час, кое-кто из нас не прочь разложить пасьянс.

В эту самую минуту подала голос миссис Фаул:

– Мне внушает опасения не столько море, сколько климат и лихорадка. – Она потрепала Тома по руке. – Говорят, там великое множество экзотических болезней.

– Пф! Дорогая матушка, да вы всегда беспокоитесь! И только поглядите на нас! На четырех крепких молодцев, которых вы вывели в этот мир. – На деле телосложением Фулвар разительно отличался от братьев. Приземистый, румяный, по сравнению с остальными низкорослый; прочие уродились повыше, а Том еще и худощавее. – Я бы на вашем месте скорее опасался за необузданных дикарей южных берегов, а не за нашего Тома, – продолжал Фулвар. – Вот уж кого я совершенно не страшусь, так это туземцев, благодарю покорно. И сейчас растолкую вам почему.

Кэсси знала, что́ сейчас неизбежно начнется, а потому собралась с духом и по мере сил сосредоточилась на вышивании.

– На всех нас сейчас неумолимо надвигается восстание во всех четырех уголках земного шара. – Оратор обвел рукой углы гостиной.

Кэсси подумалось, что у себя в доме Фулвар превращается совсем в иного человека. Конечно, с Остинами он держался совершенно по-другому, не напыщенно и не властно. В ее семье такого никогда не водилось. Попробуй только Фулвар открыть рот и сказать что-то подобное, его бы тотчас задразнили и утихомирили.

– Жизненно важно, чтобы наши люди взялись за оружие…

Чарльз и Уильям, которые молча склонились над шахматной доской, тоже были не такими, какими их привыкла знать Кэсси. В Стивентоне оба вели себя живо, озорничали, принимали участие во всех играх, желательно как можно более шумных. Здесь они все время ходили притихшие.

– Необходимо защищать интересы наших землевладельцев…

А ее Том? Разве в кругу семьи не изменился и он тоже? Должно быть, все его помыслы занимало скорое путешествие. Кэсси понимала: о том же думает и все семейство Фаулов. К тому же Том никогда не отличался чрезмерной общительностью, а это было определенно к лучшему. Кэсси взглянула на Фулвара. Кто бы выбрал столь шумного и велеречивого супруга? Однако она никогда раньше не видела Тома таким притихшим.

– Мятежникам нужно помешать заполучить эту собственность…

Кэсси не слишком вслушивалась в пространные рассуждения Фулвара. Мысли ее витали далеко: что-то сейчас творится дома? Может, уже начались танцы? Мебель отодвинута, Джейн играет на фортепиано. Кэсси снова повернулась к Элизе:

– Что вы скажете о музыке?

Уж музыка сейчас пришлась бы как нельзя кстати.

– Удается ли вам теперь выкраивать время на пение?

Элиза ответила ей удивленным взглядом, будто умудрилась позабыть, что небо наделило ее ангельским голосом.

– О, что вы, какое там! К вечеру я устаю, ведь у меня теперь дети. К тому же и фортепиано у нас тут нет.

Ни музыки. Ни игр. Ни книг или занимательной беседы! Кэсси впервые отправилась погостить в одиночку, без общества кого-либо из домашних. Она всегда знала, что у нее замечательная семья; теперь ей пришло в голову, что другой такой семьи просто нет на свете.

– Экономику нашей великой державы, власть нашего короля необходимо защищать – да, до самой смерти, если уж на то пошло. Смерть – это небольшая цена!

Должно быть, другие семьи, их устройство, уклад – одна из самых непостижимых тайн жизни, подумала Кэсси. Что проку сидеть как сторонний наблюдатель в безнадежных стараниях их познать? Невозможно даже вообразить, каково это – жить в другой, непохожей семье. Позже она непременно изложит свои соображения в письме к Джейн.

* * *

На следующее утро была назначена охота, и, когда Кэсси спускалась из отведенной ей комнаты к завтраку, дом показался ей опустевшим, точно всех мужчин внезапно призвали на войну. Минуя лестничную площадку, она увидела, что дверь в комнату Тома приоткрыта, и, даже не задумавшись о приличиях, переступила порог.

Кровать стояла незастланная; влажное полотенце свешивалось там, где его бросили на умывальнике; засохшая мыльная пена коркой пристала к внутренней стороне умывального таза. В воздухе все еще висел странный, особый, не вполне приятный запах мужчины. Кэсси оглядела имущество Тома: Библия, старые латинские буквари – и ни единого романа. Сувениров из школы или из Оксфорда – тоже ни одного; лишь гравюра с охотничьей сценой что-то говорила о личных вкусах обитателя этой комнаты.

Кэсси стояла в одиночестве, озираясь, и ее охватило ощущение, что Том ей чужд. А ведь она знала его с детства! В Стивентоне он был ей знакóм; но здесь, здесь он… кто он на самом деле? Теперь Кэсси сомневалась, знает ли его.

Она поймала себя на том, что впервые после помолвки – союза, который они заключили ко всеобщему удовлетворению, – всерьез мысленно заглядывает в их будущее, вглядывается в грядущий брак. Кэсси представила их вдвоем, наедине, в собственном приходском доме, том самом, так удобно расположенном в Ладлоу. Мили пролягут между ней и близкими, и особенно между ней и Джейн. Кэсси вынуждена будет отказаться от прав на тот единственный мир, который знала всю жизнь: на спальню, которую делила с сестрой. Больше не будет ни смеха, ни шепота, ни бесконечных откровений. Она вряд ли вновь когда-нибудь увидится с Джейн – после замужества Кэсси им придется ограничиваться перепиской. Отныне вместо сестры у Кэсси будет только Том. И вместо женской дружбы она принуждена будет довольствоваться мокрым полотенцем после бритья и безликой чужой охотничьей гравюрой…

Сердце Кэсси сжалось. В Стивентоне дома всегда звучали разговоры, звенел смех. А сколько они шутили! Сама она была не мастерица на шутки: хотя мать Кэсси по доброте своей и говаривала, что дочка у нее из самых сообразительных, но вот остроумия ей недоставало. Однако Кэсси смеялась вместе со всеми. О, как она обожала посмеяться с близкими! И Том в Стивентоне тоже делался смешлив. Конечно, он смеялся: и кто бы удержался? Но что будет, когда они с Томом останутся вдвоем, наедине? Кэсси тщилась представить эту картину, но воображение отказывало ей. О чем они станут беседовать? Будут ли играть в игры, наслаждаться музыкой? С кем будут смеяться? И над чем?

Ее замужество еще даже не началось, а Кэсси уже тосковала по дому.

– Дорогая, вы, кажется, совсем ушли в свои мысли.

Кэсси очнулась и увидела совсем рядом Элизу – с добротой во взгляде, в полном расцвете беременности, по обе руки от нее – по ребенку; и тревога ее несколько улеглась. Элиза возникла именно тогда, когда нужно, точно ангел в видении, явилась показать Кэсси, в чем смысл брака: создать семью, вместе породить новую жизнь. Вот для чего мы все приходим в этот мир.

Кэсси взяла на руки маленькую Мэри-Джейн, хотя та извивалась и протестовала, и, дружно смеясь, женщины и дети спустились к завтраку.

* * *

Визит пролетел, как и полагается визитам. В Кинтбери молодой паре лишь изредка удавалось побыть вдвоем; никто и не думал оставить их в покое. В приходском доме царила суета, какая обыкновенно и бывает в таких домах, и потому обрученным непросто было отыскать тихий уголок. Природа также им противилась: погода упорно держалась не подходящей для прогулок. А миссис Фаул – бедная миссис Фаул, как ей не посочувствовать – с каждым днем, приближавшим отъезд сына, удручалась все более и не отходила от своего мальчика.

Но в последний день Тома в Кинтбери, когда дневной свет еще не угас, они наконец остались наедине. Кэсси пыталась написать с Тома портрет на память. Задача теперь давалась ей труднее, чем раньше. Кэсси не хотелось, чтобы на портрете Тома запечатлелись мрачные складки у рта, темные круги под глазами и тот страх, который смотрел из глубины этих глаз, однако она уже едва могла вспомнить вид Тома до того, как ему на лицо легла тень.

Том принадлежал к породе мечтателей – хотя кто знает, о чем именно он мечтал? – и всегда готов был довольствоваться тем, чтобы праздно посиживать в кресле, поэтому Кэсси удивилась, когда он внезапно пошевелился.

– Довольно. У тебя было достаточно времени, чтобы изобразить мою равнодушную физиономию. – Поднявшись, он взглянул на портрет. – О, как умело. Да, превосходно. Всякий раз поражаюсь, моя любовь, как великолепно у тебя выходит все, к чему ты только не приложишь руку. – Однако это соображение как будто вовсе не приободрило его. – Мне удивительно, что столь необычайно одаренной и образованной молодой особе пришла мысль выйти за такого скучного человека, как я.

– О, Том! – Кэсси убирала кисточки. – Правду говоря, это вовсе не лучший мой рисунок. И совсем не удачный. – Она повернулась к жениху и долгим взглядом посмотрела ему в глаза. Казалось, ее ответ – неумный, поспешный, несуразный – все еще эхом отдается вокруг них. Том с хмурой улыбкой взял ее за руку.

– Давай пройдемся. Мы и так засиделись. А меня еще ждет одно последнее дельце. Прошу тебя, пойдем со мной.

Перед прогулкой оба тепло укутались – миссис Фаул суетилась вокруг них, настаивая, чтобы они не задерживались слишком долго, – и вышли пройтись в сумерках. То была короткая прогулка до церкви, по тропе между изгородями, посверкивающей от инея. Тому в сумерках на кладбище было не по себе, а потому он не глядел по сторонам и крепче сжал руку Кэсси.

– Оказывается, я кое-что напутал, когда помогал отцу. От нового викария это не укрылось. Странный он малый. Глаз как у орла. – Том поднялся на церковное крыльцо и придержал для Кэсси тяжелую дубовую дверь. – Изрядно разволновался, когда обнаружил мой промах. А мне так и хотелось спросить: неужто в этом и заключается служение Господу? Так ли уж важны какие-то мелкие даты в великом божественном плане?

Кэсси слушала вполуха; ее мысли все еще витали там, в гостиной, – она никак не могла забыть свой несуразный ответ. Отчего она высказала подобное тому, кого любила так давно и долго? Необъяснимо! И вовсе не в ее духе! Всю жизнь Кэсси, повинуясь чутью, говорила то, что следует и когда следует. Отчего же она оступилась сейчас, в последний день Тома под родным кровом?

Войдя в промерзшую церковь, они зажгли свечу и приблизились к метрической книге.

– Новый викарий поставил мне на вид, что я забыл пометить год в одном из оглашений и имя при крещении в одной из записей об упокоении. – Отыскав нужную страницу, Том обмакнул перо в чернила. Кэсси тем временем бегло читала прочие записи, сделанные его знакомым почерком.

– Вот эта запись о крещении. – Она провела по странице пальцем. – Быть может, я ошибаюсь, но не должно ли здесь быть даты рождения ребенка?

Том проследил, куда она указывает.

– Ах, и верно. Милая моя Кэсс, ты, как всегда, сама точность. У тебя взгляд поострее, чем у этого викария. До чего же лучше я буду управляться с этим и прочими приходскими делами, когда ты ежедневно станешь руководить мной.

Улыбнувшись, Кэсси двинулась по проходу в сторону алтаря, пока Том исправлял записи в метрической книге. Церковь была прелестная, маленькая и простая, однако с витражными окнами. Кэсси подняла к ним взгляд и, пока последние лучи зимнего дня вливались в окна, погрузилась в безмолвие этой минуты, вознося молитву Создателю: «Господи, прошу Тебя, сохрани его и дай мне сил», – и так она молилась, пока к ней не приблизился Том. Молча стояли они рядом перед алтарем, обрученные молодые влюбленные. Том повернулся к Кэсси, взял ее за руку.

– Милая моя Кассандра, – начал он. – Знаю, я не слишком красноречив. Но есть то, что я должен сказать, прежде чем мы разлучимся. – Лицо его было серьезным. – Я хочу, чтобы ты кое-что знала – на случай, если я никогда не вернусь.

Все эти недели, предшествовавшие его отъезду, и даже в свободные дни первого прощального визита оба тщательно избегали подобного разговора.

– Ах! – Кэсси усомнилась, вынесет ли такую беседу. – Ты вернешься. Я уповаю на это. Прошу тебя, не будем. Пожалуйста, не надо, не будем даже представлять, даже думать о… Это слишком ужасно…

Том сжал ее руки.

– Но это необходимо. Хочу, чтобы ты знала: я написал завещание и оставляю тебе большую часть своих… словом, той скромной суммы, какую мне удалось скопить.

– Умоляю, не говори мне… – Кэсси старалась не расплакаться и потерпела неудачу.

– Я хочу, чтобы деньги достались тебе. Ведь пока я в отъезде, ты будешь преданно ждать меня. И, если я… не вернусь, твое постоянство должно быть достойно вознаграждено.

– Но ведь мы уже помолвлены. Я сама так решила…

– Благодаря завещанию ты будешь обеспечена, пусть и весьма скромно, – продолжил Том. – Прошу, обещай мне, что это завещание не обяжет тебя хранить верность моей памяти. – Как настойчиво он говорил! – Обещай, что, если не выйдешь за меня замуж, ты все равно будешь чувствовать себя вправе выйти замуж за кого-то еще.

По лицу Кэсси текли слезы. А когда она заговорила, голос ее не слушался.

– Клянусь, – выдавила она. – Том, я обещаю тебе… – И, главным образом потому, что всегда верила, что Том – ее суженый, и отчасти из-за того, как повела себя часом раньше, Кэсси собралась с силами и уже тверже произнесла: – Клянусь тебе всем сердцем, здесь, перед лицом Господа. Я никогда не выйду замуж ни за кого другого, кроме тебя.

* * *

За ужином никому уже не удавалось забыть, что это последняя семейная трапеза Тома, но вместе с тем никто не знал, о чем говорить.

Фулвар, предпочитая отвлечься, пустился в воспоминания об охотничьих подвигах, в которых, казалось, герой был лишь один.

– Я выехал на Урагане. Знаете, почему я так назвал этого коня?

Все знали; никто не отвечал.

– Потому что этот гнедой мчался резво, как морской ураган! Мы с ним сразу вырвались вперед. – Фулвар предпочитал повторять рассказы, испытанные временем. – Гончие мчатся вихрем, заяц выскочил слева от меня, когда мы брали изгородь…

Даже Кэсси и то уже знала эту историю наизусть.

– Сломал левую ногу, да еще мне половину зубов вышибло!

Том даже не притворялся, что слушает.

– И что ж я, слег в постель?

Все присутствующие, казалось, погрузились в глубокую тоску.

– Как бы не так! В тот же вечер я опрокинул за ужином полный стакан вина!

Вот тут-то Элиза – деликатная умница Элиза – сумела найти безупречные слова, чтобы завести речь о предстоящем отъезде:

– Хотела бы я знать, сколько лет будет новому малютке, когда Том познакомится с ним? – задумчиво проговорила она, потупив взгляд.

При мысли о новом внуке миссис Фаул тут же просветлела лицом.

– О, надеюсь, он будет еще в колыбели. – И убежденно продолжала: – Совершенно уверена, путешествие не затянется. Лорд Крейвен возвратит тебя не позже чем через год.

– Всецело согласен, мама. Стремительно и победоносно – вот как с ними надо. Уж ты, Том, быстро расправишься с этими туземцами и отпустишь им душу на покаяние, – прибавил Фулвар.

Поскольку единственной обязанностью Тома в предстоящей экспедиции был долг духовного пастыря, Кэсси искренне надеялась и верила, что будущий ее супруг вовсе не станет ни с кем расправляться.

Фулвар осушил бокал.

– Вернешься, мы и заметить не успеем, что ты отбыл.

– Быть может, мы договоримся отложить крещение до той поры, когда Том вернется и окрестит малютку? – предложила Элиза. – Ах, Том! И, если ты окажешь любезность, мы бы хотели, чтобы ты стал крестным.

– Почту за честь, – с жаром ответил Том. – Вот у меня и цель появилась: возвратиться до того, как малютка встанет на ножки.

– И уж будь любезен, вовремя, чтобы научить его ловить рыбу, – вмешался мистер Фаул. Его попытки казаться бодрым до глубины души тронули Кэсси. Как мило с его стороны. Ведь мистер Фаул у домашнего очага и в самые счастливые минуты редко бывал весел. – Никто не умеет забрасывать удочку ловчее, чем наш Том. Вот тебе вторая причина благополучно вернуться!

– У меня имеется и еще одна, – мягко сказал Том с другого конца стола и с улыбкой взглянул на Кэсси.

Элиза просияла, обрадованная течением семейной беседы.

– Какое счастье для моих детей, что у них такой замечательный дядя. – Она сжала под столом руку Кэсси. – А скоро будет, конечно, и тетушка.

* * *

Перед самым рассветом Кэсси спустилась, чтобы попрощаться с Томом в последний раз. Воздух покалывал морозцем, карету запрягали при свете луны. Миссис Фаул, конечно, спустилась еще раньше Кэсси. И мать, и сын, и невеста были равно удручены и расстроены: нервы у них были напряжены до предела. Судя по всему, Кэсси предстояло проститься с Томом в холле. Миссис Фаул стояла тут же, терпеливо ожидая, пока влюбленные договорят, и в силу обстоятельств прощание их вышло кратким.

– Я буду писать тебе, – прошептал Том.

– Я тоже. Ты ведь знаешь, я постараюсь следить за новостями о вашем путешествии. Береги себя.

– В этом можешь быть уверена. Позаботься об Элизе, как только ты и умеешь.

Губы Тома коснулись ее руки, затем он повернулся и вышел.

Кэсси мгновение-другое постояла, глядя, как мать и сын заключают друг друга в объятия у кареты, но почувствовала себя лишней и поплелась обратно наверх. Кэсси ждала, что к ней вернется прежняя вера в лучшее, подспудная надежда на благоприятный исход, однако чутье подсказывало ей, что впереди лишь тяготы и несчастье. Горе.

* * *

Но худшее в этот день еще только предстояло.

Когда Кэсси поднялась на лестничную площадку, к ней кинулась служанка: Элизе дурно, она зовет Кассандру. Та опрометью бросилась в комнату подруги, и взору ее представилась ужасная картина.

– Я теряю ребенка! – Элиза, рыдая, скорчилась на постели. – Схватки начались слишком рано. Слишком рано.

Кэсси тут же приступила к своим обязанностям. Ей уже случалось принимать роды, пусть и более легкие, а потому она сразу поняла, что делать. Последующие часы были ужасны: нескончаемые тряпицы и горячая вода, успокаивающие капли и страх. Младенец – мальчик, как все горячо надеялись – пришел в этот мир с отстраненным видом, точно еще не решил, надолго ли тут останется.

Кэсси выпала доля выйти на лестничную площадку, где в отчаянном волнении расхаживал взад-вперед Фулвар, и сообщить ему новость. Переполняемый страхом и самой нежной тревогой о жене, он присмирел так, что даже смотреть было неловко. Тогда-то Кэсси поняла: как бы мужчины ни старались выглядеть в глазах окружающих, однако и у них тоже под этим фасадом таятся чувства.

Остаток дня Кэсси едва ли не беспрерывно кормила, нянчила и трудилась. Однако около четырех пополудни Элиза уснула, и вот Кэсси сидела в кресле для кормления, с запеленутым младенцем на руках. Крепко держа малютку, она баюкала его, всем сердцем желая, чтобы он выжил. Ведь этот маленький и слабый комочек был тот самый будущий крестник, к которому должен был благополучно возвратиться Том. А потому сын Элизы должен был жить. Должен остаться на этом свете. Разве иной исход не станет дурным предзнаменованием?

Глава 5

Кинтбери, март 1840 года

Кассандра проснулась рано, все тело у нее ныло, ведь она так и уснула, опираясь на жесткую подушку, и письма все еще лежали у нее на коленях. Что ей снилось? Вспомнить никак не удавалось, но осталось ощущение мрака и неуюта. Она встала, оделась и, не в силах избавиться от этого настроения, более того, отчего-то желая потакать ему, прошла через площадку и открыла дверь в комнату Тома.

Ее с необычайной силой захлестнула волна того смятения, которое она некогда испытала в столь давнее Рождество, стоя на пороге этой самой комнаты, содрогаясь от предстоящего замужества, негодуя от самой мысли о предстоящей разлуке с близкими. Та минута неизгладимым клеймом запечатлелась в ее воспоминаниях. Даже сейчас Кассандру терзало неизбывное чувство вины; оно удушало, оно лежало на сердце тяжким грузом. Хотя в этот свой приезд Кассандра в кои-то веки попыталась проявить доброту к себе – как будто разговаривала не с собой, а с одной из племянниц, – но разве всю жизнь она не плыла по течению, оставаясь всего лишь жертвой обстоятельств?

Случись им обернуться иначе, мрачные мысли, мучившие ее в тот далекий день, можно было бы назвать всего лишь сомнениями, понятными и безгрешными: такие могли закрасться в голову любой молодой особе на пороге замужества. Тогда, в той жизни, Кассандра могла бы сказать, что сомнения эти вполне естественны. Мы, женщины, всегда и обо всем тревожимся – особенно о браке. В конце концов, что может быть важнее? Сложись жизнь иначе, Кассандра могла бы мысленно бросить взгляд в прошлое – из своего уютного настоящего у очага, рядом с супругом, или из детской, полной их с Томом драгоценных отпрысков, – и перешагнуть ту далекую минуту как нечто несущественное. Точно крошечную, скрытую от всех запинку, не помешавшую ей на усеянной розами тропе к супружескому благоденствию.

Но жизнь не пощадила Кассандру. Жизнь ограбила ее и тем самым отняла всякое подобие презумпции невиновности. И каждый раз, вспоминая то далекое утро, – что случалось лишь изредка, – Кассандра пыталась отмахнуться от оправданий: она видела лишь собственное отступничество и могла только верить, что тогдашние ее сомнения были услышаны и восприняты как проклятия. И сурово покараны.

Она вступила в простую, скромную спальню. С тех давних пор комната эта успела послужить множеству фауловских мальчиков; в этом гнезде взросло, а затем выпорхнуло из него целое поколение. Теперь ничто здесь уже не напоминало о Томе. Впрочем – Кассандра миновала массивную дубовую кровать и подняла взгляд – да! Вот она, безликая охотничья гравюра. Возможно, Том так и не взял бы эту картину с собой в их приходской дом в Ладлоу. По крайней мере ей, Кассандре, давно уже не нужно беспокоиться о том, что придется терпеть эту гравюру у себя в комнатах.

А вот зеркало в нише сюда добавили позже: свидетельство тщеславия молодого поколения. Ее Тому оно бы точно никогда не понадобилось. Кассандра погляделась в зеркало и увидела отражение своего старческого лица. А за ее плечом щурились знающие глаза Дины.

Кассандра подпрыгнула.

– Дина! Силы небесные! – Она обернулась к служанке. – Вы застали меня врасплох!

– Мисс Остин, – снова небрежный книксен, недовольное фырканье. – Вам пособить чем, мэм? Никак опять заплутали?

Снова намек на зарождающееся старческое слабоумие.

– Вовсе нет. Я… – Легче было просто притвориться, что Дина права. – Верно. Простите. Запамятовала, зачем сюда пришла.

Вид у Дины стал довольный.

– А я-то вас ищу, мэм. Гляжу – у себя в комнате вас нет, затревожилась. – Комната! Ее комната! Ведь письма так и не спрятаны! – Значит, пособить ничем не надо?

– Нет, благодарю вас, Дина. У меня все хорошо. Собственно, полагаю, я собираюсь прогуляться перед завтраком.

– Как вашей душе угодно, мэм. – Хрустнув коленом, Дина скрылась на черной лестнице.

Кассандра возвратилась к себе в комнату и, хотя страшилась, что махать кулаками после драки уже поздно, все же собрала письма и спрятала под тюфяк. Она поняла: Дину она не обманывала, ей и правда необходимо подышать свежим воздухом. Добрая прогулка всегда поднимает дух.

Из кухни плыл бодрящий аромат выпечки, но в доме было тихо. Изабелла, без сомнения, все еще нежилась в постели. На площадке Кассандра никого не встретила, как можно тише спустилась по лестнице и обогнула Пирама, который привольно растянулся на ковре. Пес лениво поднялся. Кассандра ведь и не приласкала его, и с собой не позвала, однако Пирам решительно был настроен сопровождать ее. Они осторожно прокрались через холл, где царил беспорядок, и вместе вышли на воздух.

Справа, за церковью, была деревня, которая, конечно, уже проснулась. Там она наверняка встретит множество милых и знакомых лиц, и все они будут более чем счастливы оторваться от своих дел и побеседовать. Но Кассандра, завернувшись в шаль, тут же повернула налево, и ее спутник поплелся рядом с ней, через мост и вниз на бечевник у канала. Разговоров с деревенскими ей хватало и в Чотоне. А вот чего дома не было – пруд, хотя и очаровательный, все-таки оставался лишь обыкновенным прудом, – так это прелестей прогулки по речному берегу.

Как все изменилось с того первого Рождества, когда она гостила у Тома. Тогда здесь протекала лишь скромная маленькая река. Канал, по которому сейчас деловито сновали суда, в те времена существовал лишь в планах и спорах. Кассандре живо помнились бурные дебаты, которые они с Элизой каждый вечер выслушивали под шитье в гостиной. Фулвар, конечно, громко выступал за канал. Он расхаживал по комнате, восклицая: «Торжество прогресса! Чудеса сообщения! Новые рабочие места!» Старый мистер Фаул же, посиживая в своем кресле, беспокоился о преступности и мздоимстве, которые принесет с собой новшество. А Том?

Том горячо интересовался инженерным делом, но в остальном канал его не занимал. Хотя представлять их с Кэсси совместное будущее ему нравилось, о будущем в целом он говорил мало. Теперь, задумавшись об этом, Кассандра припомнила – он ведь ни разу не выказал любопытства ни к новому столетию, которое наступало, ни к переменам и революциям, которые мог принести новый век. Как странно, что раньше Кассандра не обращала на такое внимания.

Чумазый тощенький мальчонка промчался мимо нее, запрыгнул на угольную лодку, где ему немедленно надрали уши.

Она остановилась и некоторое время наблюдала, как играют на воде солнечные блики, обозрела островок, где утка высиживала яйца, а ее селезень суетился вокруг с клювом, полным веток. У Кассандры вырвался глубокий вздох, и, услышав саму себя, – отчего это она вздыхает? – Кассандра внезапно вспомнила, что теперь она старуха. Погруженная в воспоминания, она совсем позабыла об этом. Что за нелепая затея – разгуливать по такой утренней сырости. Если сейчас не тронуться дальше, она, несомненно, простудится, и что тогда с ней станется? Кассандра зашагала вдоль берега к пристани, но там в этот час было слишком людно. Может быть, все-таки повернуть и пойти в деревню? Взглянув на мост там, впереди, Кассандра заметила маленькую черную фигурку. Да ведь это Изабелла вышла на прогулку даже раньше нее! Значит, она вовсе не нежилась у себя в комнате.

– Мисс Фаул! – Кассандра решила, что они могли бы вернуться домой вместе. – Мисс Фаул!

Но голос ее был слишком слаб и потонул в шуме канала. Кассандра помахала рукой, но Изабелла словно бы не заметила ее.

– Мисс Фаул!

Пирам тявкнул, словно пытаясь помочь.

Изабелла попятилась, потому что к ней приблизился какой-то джентльмен. Кассандра успела подойти к мосту поближе и теперь видела обоих отчетливее. Тот, второй, был ей как будто незнаком. Да и джентльмен ли он, собственно? В точности не скажешь. Невысокий, коренастый. Между ним и Изабеллой, как показалось Кассандре, завязалась оживленная беседа. Кассандра сошла с бечевника и поспешила к проулку. Не пора ли прийти Изабелле на помощь? Ах, если бы только старые ноги Кассандры шагали хоть чуточку проворнее!

– Мисс Фаул! – Наконец она добралась до моста. – Изабелла! Я здесь!

Но вот странность: Изабелла и таинственный «джентльмен» уже исчезли.

* * *

Завтрак прошел в молчании. Изабелла ни словом не упомянула ни о встрече, ни о джентльмене и казалась удрученной и притихшей. Глаза у нее припухли, лицо пошло пятнами: явственные признаки недавних слез. Она, должно быть, скучала по отцу – который в последние годы так тиранил ее – гораздо больше, чем можно было предположить. Дина, в то утро отчего-то неестественно внимательная, суетилась вокруг молодой хозяйки. Изабелла отпила чай, который ей налили, но к еде не притронулась, а когда пробили часы, извинилась и ушла. Кассандра удивилась, что ранняя утренняя прогулка не пробудила у Изабеллы аппетита. Сама она очень проголодалась и отменно позавтракала, хотя и в одиночестве. После завтрака она вышла в холл.

Дверь в кабинет Фулвара была закрыта, но из-за нее раздавались чьи-то голоса. Удивительно, Кассандра ведь не слышала, чтобы в дом кто-то прибыл. Заинтригованная, она подошла поближе и замерла.

– Шестью семь – сорок два, – звонко чеканил мальчишечий голосок.

– А семью семь – сороку съем? – Судя по тону, Изабелла успела взять себя в руки.

– Семью семь – сорок девять!

– Молодец, Артур. На этой неделе ты выучил урок хорошо. Я тобой довольна.

Ну конечно, Изабелла взяла учеников! Мать воспитывала ее как достойную дочь прихода, и таковой она и оказалась на поверку.

Как же деревне будет недоставать этой семьи в самом центре. Потерять любимого викария – само по себе удар, но потерять еще и женщин из его семьи – удар вдвойне. Фулвар пользовался успехом у прихожан, был деятельным и в целом справедливым пастырем, но все-таки большую часть времени отводил псовой охоте. А жизненно важную помощь, в которой нуждались прихожане, обеспечивали именно женщины: варили бульон для больных, шили и собирали одежду для бедняков, учили грамоте и арифметике. Кассандра довольно улыбнулась и снова подумала, что Фаулы во многом похожи на Остинов.

Решив, что домашние вряд ли будут претендовать на ее общество нынче утром, Кассандра возвратилась к себе в комнату. Здесь успела побывать служанка: вынести ночной сосуд, налить свежую воду в умывальник. Кассандра бросилась к тюфяку, приподняла его: письма на месте, их никто не трогал. Единственным удобством, которое некогда предоставили мисс Мёрден, было изрядно потертое кресло у маленького окошка – быть может, бедняжка сама так его истерла? В этом-то кресле Кассандра и устроилась, чтобы вернуться к своим трудам.

Глава 6

Стивентон, приходской дом,

4 октября 1796 года

Милая моя Элиза,

я так рада слышать, что вы существенно окрепли – и сожалею, но не удивлена, что душевно вы все еще слабы. Конечно, мне не дано испытать ту скорбь, которая гнетет вас, однако ее восполняют глубокое сочувствие и богатое воображение. И, опираясь на них, я никак не могу согласиться с остальными членами вашей семьи. Вы понесли такую же тяжелую утрату, какой становится любая смерть, и с ее дня не миновало еще и года, чтобы вы успели оправиться. То, что ваше бедное дитя прожило всего день, нисколько не умаляет горя. Любовь не исчисляется часами, проведенными с тем, кого любим. Пожалуйста, знайте, что вы в наших помыслах и молитвах.

Высказав все это, признаюсь, что у меня не хватает духу написать письмо, от первой до последней строки выдержанное в сумрачной тональности печали и соболезнований. Раз уж я взялась за перо, мне не остается ничего иного, кроме как попытаться развлечь вас и принести проблеск света хотя бы на мгновение. Прошу вас, простите меня за это. Такой уж у меня изъян. К тому же здесь творится столько всего, что, надеюсь, как-то вас развлечет и позабавит – мне слишком трудно воспротивиться желанию пересказать эти события.

В последнее время наш тихий маленький дом поистине превратился в кипучий брачный рынок! Такой страстной любительнице домашней драмы, как я, немыслимо отвлечься от наблюдений. Глаза у меня то и дело лезут на лоб и уже едва ли возвращаются в орбиты. Стоит ли сообщать вам, что моя скромная роль – лишь восторженного наблюдателя. Деятельную же роль играют мои маменька и сестрица, и каждая из них в полной мере наслаждается собой. То, что своими фокусами занимается миссис Остин, вас не удивит – она предпочитает сватовство любым иным занятиям. Однако от кого я подобного не ожидала, так это от Кэсси. Объяснение у меня находится лишь одно, и это собственный ее высокий статус помолвленной невесты. У нее имеется жених, а потому он должен быть у всех – когда страдаешь от кашля или насморка, утешаешься, если и другие страдают так же.

Должна прибавить, что ни малейших попыток просватать за кого бы то ни было меня саму не предпринимается – или я об этом ничего не знаю. Быть может, в один прекрасный день я проснусь и обнаружу, что меня ведут к алтарю, однако я сильнейшим образом в этом сомневаюсь. Мне приятно сообщить вам, что собственную мою участь маменька и сестра оставляют совершенно без внимания. На деле, милая Элиза, главными мишенями всех этих стараний и хлопот служат ваши две сестры. Теперь, пожалуйста, признайте, что находите новости забавными! Я знала, вас они развлекут.

Позвольте начать со старшей. Наши дамы постановили, что вашей дражайшей сестрице Марте непременно надлежит выйти замуж за моего дорогого брата Фрэнка. Да, мне не хуже вас известно, что у этой затеи имеются свои препоны. Он намного моложе Марты, сейчас в далеком морском плавании и жениться сможет лишь через несколько лет – однако, по словам наших заговорщиц, все это лишь мелкие неудобства. Есть и еще одно крошечное «но»: сколько мне помнится, Фрэнк никогда не высказывал о Марте никакого мнения. Тут я тревожусь меньше, ибо кто может не любить такую добрую умницу? Я сама женилась бы на ней, если бы могла. Но, впрочем, долой рассуждения: брак непременно состоится, по крайности, так мне твердо сообщили. И как только Фрэнк прибудет в следующую увольнительную на берег – бедняжка еще не подозревает, что его ждет! – его тоже поставят в известность. Надеюсь, у него хватит здравого смысла подчиниться.

Сейчас в разгаре затея просватать вашу сестру Мэри за моего брата Джеймса. Дело идет полным ходом. По настоянию моей маменьки Мэри гостит у нас вот уже неделю, а потому Джеймсу, когда он наведывается сюда, никак не избежать ее общества. И вот совпадение – или же это не случайно – навещает он нас каждый день! Миссис Остин трепещет в пароксизмах волнения, и на сей раз мне представляется, что тут не игра ее фантазии. Даже беседуя с нами, Джеймс исподволь поглядывает именно на Мэри. Он не сводит с нее глаз; стоит ей выйти, его взгляд задерживается на двери. Насколько я умею судить, это еще не любовь, не надейтесь на это, – но горячий интерес. Медленно и серьезно, как то ему присуще, Джеймс изучает ее.

Должна предупредить вас, что в округе есть и другие молодые особы, которые положили на него глаз. Разве не занятно, что у равнодушного вдовца выбор столь велик, в то время как у ваших жизнерадостных сестер он так мал? Но не волнуйтесь. Моя мать решила, что ваша Мэри восторжествует, а, как мы хорошо знаем, если уж миссис Остин приняла решение, тогда судьбе придется отказаться от своих намерений и склониться на ее сторону. И ради всех нас – и не в последнюю очередь ради своей бедной осиротевшей малютки – Джеймс должен вскоре снова жениться.

Завтра вечером мы все едем на ассамблею в Бейзингстоке – к нам присоединится Марта! – и чутье подсказывает мне, что, возможно, там эта история разрешится. И если так, я буду радоваться наравне со своими близкими. Потому что тогда я отомщу вам, Элиза: вы заполучите мою дорогую сестру, но мне достанется одна из ваших!

Навеки преданная вам,

Дж. Остин

* * *

Гостиные ассамблеи гудели, бальный зал заполнялся, а четыре дамы – Кэсси и Джейн, Марта и Мэри Ллойд – стояли у стены одни, изнемогая от беспокойства.

– Я так и знала. Именно этого я и боялась. – Мэри Ллойд удрученно плюхнулась на стул. Остальные барышни опустились рядом с ней лишь слегка грациознее. – Он даже ни разу не взглянул на меня с тех пор, как мы прибыли.

Все четверо обшарили взглядами толпу, выискивая фигуру Джеймса Остина. Он стоял в дальнем конце зала, спиной к ним, оживленно беседуя с друзьями – точно они не приехали на один и тот же бал, точно в зале больше не было ни души.

– Уверена, он всего лишь отошел поздороваться с семейством Терри, – поспешно успокоила ее Кэсси.

– У Джеймса есть некоторые резоны проявлять общительность, – резко вмешалась Джейн, – ведь, в конце концов, он на балу, в обществе. – Она раскрыла веер. Вечер только начинался, но Кэсси видела, что терпение Джейн уже угрожающе истощается.

Марта похлопала Мэри по колену – утешительным жестом доброй и обеспокоенной старшей сестры.

Однако Мэри осталась безутешна.

– Нечего было даже и надеяться, – простонала она. – С чего бы такому мужчине, как Джеймс, обращать на меня внимание? О Кэсси, – горестно вздохнула она. – Если бы только я была такой красивой и утонченной, как вы.

Марта опустила взгляд на свои руки. Джейн подняла бровь.

– Я никогда не видела вас такой утонченной и нарядной, как сегодня вечером, – ласково сказала Кэсси. Дамы собирали Мэри на бал не один час. В аптеке куплена была особая мазь, новейший способ скрыть оспинки, доставлявшие Мэри столь ужасные терзания. Однако нанесли ее не без некоторых усилий. – Я бы даже сказала, что вы светитесь.

На деле же лицо у Мэри начало приметно шелушиться. Кэсси встревожилась, не жара ли в зале тому причиной.

– И этот бледно-голубой тебе так к лицу, – добавила Марта. – Жаль, никак не отыскать цвета, который бы так же хорошо подходил мне. Уж не ошиблась ли я, остановившись на этом розовом?

Мэри, воодушевленная похвалой, молча и довольно разгладила свое муслиновое платье, однако ответного комплимента не сделала.

Оркестр заиграл котильон, и танцоры выстроились. Джейн встала.

– Что ж, я не намерена весь вечер созерцать спину своего братца. Идемте танцевать.

Кэсси тоже страстно хотелось танцевать, но она разрывалась: ведь Мэри явно пребывала не в лучшем расположении духа, и Кэсси чувствовала, что сейчас всерьез отвечает за нее. Но не успела она принять решение, как дверь отворилась и из вечернего сумрака в ярко освещенный зал вплыла очередная компания гостей. Кэсси обернулась и увидела в их числе новую опасность – ту, которую уже не раз обсудили и которой так страшились. Сердце у Кэсси так и упало.

Поспешно встав, она заслонила новых гостей от Мэри.

– Чем танцевать, не пройтись ли нам по залам?

Но было уже поздно.

– Только не это! Она явилась! – воскликнула Мэри и вся пошла красными пятнами от волнения. – Кэсси, ведь вы утверждали, будто она в отъезде! Вот и всё. Я погибла.

– Чепуха, – твердо возразила Кэсси. Она вытащила Мэри из кресла и знáком показала остальным, чтобы помогли ей. – Нет никаких доказательств того, что Джеймс хотя бы заметил мисс Харрисон. Он никогда раньше не упоминал о ней при мне.

Дамы отправились в чинный, как они надеялись, обход зала: впереди шли сестры Ллойд, сестры Остин, взявшись за руки, – следом. Кэсси тяжело вздохнула.

Джейн наклонилась и понизила голос до шепота.

– Кэсси, твои намерения ввести Мэри в нашу семью… Ты вполне уверена, что это разумная затея?

– Ну конечно! – ответила Кэсси. – Мама считает…

– Ах, мама! – прервала ее Джейн. – О маме даже не говори. Она просто одобряет брак как таковой и ничего не может с собой поделать. Но ты сама, Кэсс? Нет, мы сами? Мы вправду хотим, чтобы Мэри стала нашей будущей сестрой?

– Джейн! – рассмеялась Кэсси. – Ллойды – наши лучшие друзья, верно? И сестры Элизы. Из нас получится один клан. Да ведь это идеально, лучше и выдумать нельзя.

Они обошли танцоров и вынуждены были вернуться на прежнее место у стены.

– Разумеется, Марта – наша близкая подруга, – сказала Джейн. – И Элиза тоже. Но Мэри… разве ты не согласишься, что у Мэри более сложный характер?

– О, Джейн. Отчего тебе непременно всегда надо быть пессимисткой? На мой взгляд, все недостатки характера, которые так проступили сейчас, всецело объясняются тем, как хрупка ее уверенность в себе. Выйдя замуж, Мэри расцветет. В этом мы с мамой единодушны. Если меня сейчас что и тревожит… – Они достигли противоположного конца зала, и Кэсси огляделась. – Так вот: нынешний вечер превращается в совершенную катастрофу. Я должна спасти положение. Где Джеймс?

Она пристальным взглядом обвела бальный зал. И увидела: Джеймс танцевал с мисс Харрисон, – он то улыбался, то смеялся, – и в нем, казалось, уже не было ничего от скорбящего вдовца. Она взглянула на Мэри и увидела, как слеза – напрасная, досадная – прочертила красную дорожку по набеленной бледной щеке.

– Вот что я придумала, – бодро воскликнула она, стараясь перекрыть шум. – Давайте-ка на некоторое время отлучимся. До ужина осталось недолго. Ненавижу являться последней – так останешься без хорошего места.

В столовой они опередили остальных гостей по меньшей мере на двадцать минут, каковые трое из девиц провели в притворном оживлении, пока Мэри сидела сморкаясь. Наконец, явился Джеймс. По счастью, он был один. Кэсси вскочила и отвела его в сторону.

– На диво удачный вечер. – Вид он имел необыкновенно оживленный. – Надеюсь, вы все хорошо проводите время. Я не видел вас с той поры, как мы вышли из кареты!

– Да, вечер и вправду, кажется, удался, – начала Кэсси с некоторой осторожностью. – Хотя я и удивлена, что ты до сих пор не пригласил Мэри на танец.

– Мэри? – Казалось, самый факт существования Мэри вылетел из головы Джеймса.

– Мисс Мэри Ллойд. – Кэсси улыбнулась. – Братец, все же со стороны это выглядит несколько странно, ведь она гостит у нас и вы в последние дни так много времени проводили вместе… Полагаю, с твоей стороны было бы уместно оказать ей сейчас некоторое внимание. – Она замолчала, затаив дыхание. Указывать старшему брату, как надлежит себя вести, было вовсе не в характере Кэсси, – а ранее в этом никогда и не возникало необходимости, – так что теперь она не была уверена, как Джеймс примет ее слова.

По счастью, вновь приобретенное доброе расположение духа укоренилось в сердце Джеймса прочно и нерушимо.

– Как скажешь, дорогая Кэсс. Конечно. – Взяв сестру за руку, он повел ее к тесному дамскому кружку. – Найдется ли за этим изысканным столом место для одного голодного кавалера? Позволено ли мне будет присоединиться к вам?

За те мгновения, которые понадобились Джеймсу, чтобы выдвинуть стул и усесться, выражение лица Мэри изменилось. Пока он еще стоял, она выглядела олицетворением Трагедии; едва сел – она превратилась в воплощенную Радость. Только тот, кто напрочь обделен тщеславием, не заметил бы разительного отличия между этими двумя Мэри или поверил бы, что преображение вызвано иными причинами, нежели его собственная персона. А Джеймс Остин при всех своих многочисленных достоинствах – уме, красноречии, верности и благочестии – был не лишен тщеславия. Перемена в Мэри не укрылась от него и явно ему польстила.

– Надеюсь, дамы, суп вам нравится. Сомневаюсь, что смогу сейчас его отведать. Мне и так жарко после танцев, а здесь к тому же – как всегда – слишком натоплено.

Мэри отставила чашку с бульоном и серьезно кивнула.

– Как вы правы, мистер Остин, и как приятно в этом убедиться. Моя сестрица ранее заметила, что здесь сквозняк. Подумать только! Сквозняк? – сказала я. Какой сквозняк? И знаете, что я ей на это ответила? Я сказала: здесь – как всегда – слишком жарко натоплено! Разве это не удивительное совпадение, мистер Остин? Мы повторили друг друга слово в слово.

Лицо Джейн озарилось веселым любопытством. Кэсси – она не запомнила никаких разговоров о сквозняке – с удивлением отметила, как доволен ее брат подобной поддержкой. Джеймс пустился рассуждать о музыке, звучавшей в этот вечер:

– Совершенно убежден, что она не в пример лучше той, которую я слышал здесь в прошлый раз.

– Вы снова абсолютно правы! – Казалось, Мэри прямо-таки ошеломлена его наблюдательностью и глубокомыслием. – Пожалуй, если бы вы об этом не сказали, я бы и не заметила. Поразительно, как это не пришло мне в голову сразу. Но музыка и вправду не в пример лучше той, что мы слышали на последней ассамблее. Не могу не согласиться.

Джейн громко фыркнула. Джеймс взбодрился еще больше.

– Как приятно соглашаться с вами, мисс Ллойд. Едва мы прибыли, я завязал разговор с молодым Терри об охоте в этом сезоне. Я всего лишь выразил надежду, что в нынешнем году охота будет лучше прошлого, поскольку предшествующий сезон выдался весьма скучным. Вообразите мое изумление, когда между нами обнаружилось несогласие. Мистеру Терри прошлый сезон запомнился выдающимся походом на фауну Гэмпшира, а я со своей стороны ничего подобного не припоминаю. Он так настаивал, что я даже начал сомневаться в своей правоте!

– О, но ведь верны ваши воспоминания, а не его, сэр! – с жаром воскликнула Мэри. – Конечно, я ничего не смыслю в охоте, но со всем возможным вниманием слушала ваши речи на сей предмет. Во всяком случае, все те, которые мне посчастливилось услышать. И ваши воспоминания были проникнуты разочарованием. Надеюсь, – искренне добавила она, – что в этом году охота порадует вас гораздо больше.

* * *

– Должна тебя поздравить, дорогая сестрица, – прошептала Джейн, обращаясь к Кэсси, когда они вернулись в бальный зал. – Победа за тобой.

– Ты полагаешь? – По неведомой причине Кэсси вмиг мучительно утратила всякую веру в собственный план.

– О, очень даже, – усмехнулась Джейн. – Мэри сыграла всеми картами в колоде. Нам больше нет нужды тревожиться, что она бесприданница или что у нее шелушится лицо. Для такого джентльмена, как наш брат, нет более веского доказательства незаурядности, обаяния, мудрости и ума, чем согласие с каждым его словом.

Вновь начались танцы, и на сей раз Джеймс пошел танцевать с Мэри, так что ее спутницы наконец-то вольны были радоваться балу – но в то же время и следили за юной особой неотступно, как следят обеспокоенные тетушки за дебютанткой. Поскольку Джеймс приглашал Мэри на один танец за другим, дамы несколько подуспокоились и даже ощутили нечто вроде уверенности.

К тому времени как Мэри наконец вернулась к ним, толпа уже успела поредеть. Теперь Мэри вся раскраснелась: раскраснелась от усилий, раскраснелась вследствие природного румянца, так как густая пудра осыпалась с ее щек по всему залу. Вдобавок ко всему раскраснелась она еще и от успеха.

– Что ж, – проворковала Марта, приглаживая ей растрепавшиеся волосы. – Ты одержала победу, Мэри. В этом нет никаких сомнений.

– Ах, Марта, – Мэри отдернула руку. – Если уж мне потребуется чье-то мнение, я спрошу Кэсси – она ведь помолвлена. Но ты, моя бедная сестричка? Что ты вообще можешь знать?