Цитаты из книги «Беда», страница 4

Почему большие города ночью так прекрасны? – подумал он. Может быть, все дело в огнях, внезапно появляющихся из темноты? Они сияли недалеко от шоссе в зданиях, которые, наверное, были заняты страховыми или бухгалтерскими фирмами, но сейчас благодаря желтому, оранжевому и белому свету внутри выглядели чудесными и экзотическими. В них было столько роскоши и тайны, словно они только что возникли здесь по мановению чьей-то волшебной палочки.

– Откуда ты знаешь, как плакала моя мать?

– В Камбодже мы три года провели в лагере беженцев.

– И что? – спросил Генри.

Чэй перевел взгляд на него, потом обратно на дорогу.

– Когда наши отцы были в поле, в лагерь пришли красные кхмеры. Они стали отбирать к себе в отряд мальчиков старше двенадцати. Моего старшего брата тоже взяли, потому что он выглядел большим. Но ему было всего десять. Мать старалась им объяснить. Умоляла их, но они не слушали. А когда им надоело, что она не отстает, один солдат застрелил мою сестру. Мать побежала к ней. А солдаты утащили брата. Он кричал, звал ее.

Генри вспомнил предварительное слушание. «Многие ли из ваших учеников были свидетелями расстрела своей сестры? А может быть, у них на глазах вооруженные люди забирали их брата?» Как это он забыл?

– Вот откуда я знаю, как плакала твоя мать, – сказал Чэй.

Они ехали дальше. Проехали маленький городок с кинотеатром. Скоро люди выйдут оттуда и отправятся в кафе-мороженое. Будут обсуждать фильм. Говорить о том, понравился он им или нет. О том, подходящая ли в нем музыка. О том, что местами он, пожалуй, слегка скучноват. Будут жалеть, что в их молочном коктейле маловато карамельного сиропа.

Генри чувствовал, как его затягивает в воронку усталости – такую темную, такую глубокую, что бессмысленно даже пробовать из нее выбраться.

Он перевел взгляд вниз, на Чернуху. Как было объяснить родителям, что в походе на Катадин есть что-то необычайно важное? Такое важное, что это было последним словом, произнесенным Франклином до того, как тьма в мозгу накрыла его целиком? Такое важное, что теперь у Генри все время пекло в животе?

– Катадин, – прошептал Генри.

Однажды Генри чуть не предложил отцу подняться на гору. Он зашел в библиотеку и увидел, что на отцовском столе нет никакой работы. Его трубка валялась там холодная – ясно было, что ею давно не пользовались, – а сам отец сидел у эркерного окна, сложив руки на коленях, и глядел на Бухту спасения с остовом разбитого корабля. Тогда-то Генри и захотелось спросить его насчет горы. Но он не был уверен, что вообще получит хоть какой-нибудь ответ: слишком уж навязчиво преследовал отца другой вопрос. Вышел бы из Франклина хороший человек? Генри видел, как он размышляет над этим и над прочими сопутствующими вопросами: что могло бы сложиться иначе? Почему он не попытался сделать что-нибудь раньше, когда Беда уже тайком прокралась в их дом?

Поэтому Генри промолчал, но бывали дни, когда он вставал рядом с отцом у эркерного окна и они вместе смотрели на разбитый корабль. Тогда Генри чувствовал, как жар Катадина припекает его изнутри все сильней и сильней. Он поднимется туда в одиночку; он справится сам. Но отец тихо сидел около него, и Генри уходил из библиотеки, оставляя отца вести свою жестокую беззвучную битву и глядеть из окна как одинокое привидение в старинном доме, которое чересчур поздно осмыслило свою жизнь и теперь лишь беспомощно наблюдает за тем, чего не в силах изменить.

Примерно этим же занималась и Луиза. И тоже одна.

Вечерами он подолгу изучал найденные у Франклина схемы горных маршрутов и представлял себе, как взбирается вверх, как у него захватывает дух, когда склоны становятся все круче и круче, и как он наконец выходит на вершину и, оглядевшись по сторонам, убеждается, что между ним и космосом нет ничего, кроме голубой атмосферы – да и ее не так уж много, – а потом смотрит вниз и видит, как ястребы шинкуют облака своими жесткими крыльями.

– Ну да. – Отец сунул руку в карман халата. Прежде чем заговорить снова, он некоторое время просто шевелил губами. – Генри, – сказал он наконец, – как ты думаешь, из Франклина вышел бы хороший человек?Это так изумило Генри, что он даже отступил на шаг.– Да-да, знаю, – сказал отец. – Как можно о таком спрашивать? Но в последнее время меня почему-то мучает один только этот вопрос. Я не спрашиваю: «Почему Франклина у нас отняли?» Или: «Как следовало бы поступить с Чэй Чуаном»? Но: «Вышел бы из Франклина хороший человек»? И я не уверен, что мне хватит мужества услышать в ответ правду.– Пап…– Вот я и брожу ночью по этим коридорам, смотрю на старые ружья и думаю, стараюсь разобраться, стараюсь понять: а может, все время, пока я думал, что Беда никогда к нам не явится, она уже была здесь, и я знал это, да только не хотел признавать. А потом, Генри, потом я спрашиваю себя, а не было ли то, что Франклина у нас отняли, скорее… если бы Франклин вырос таким… Ох, Генри!Он протянул к сыну руки. И Генри обнял его.

Беду, обнаружил Генри, практически невозможно удержать на одном месте – в этом смысле она ведет себя примерно как Чернуха в ясное июньское утро. Беда имеет свойство расползаться, что она и доказала в первые же дни после похорон Франклина, просочившись из дверей погруженного в молчание дома Смитов на подъездную аллею, оттуда на Главную улицу и дальше, в Блайтбери...

Генри очень хотелось не чувствовать на языке вкуса земли, пепла и праха.

В самом центре участка высилась двойная каменная арка с надписью SMITH, и высеченный на ней крылатый череп, слепой и беззубый, казался полновластным хозяином этого молчаливого, насквозь промокшего клочка земли.

Когда-нибудь, словно говорил он Генри, здесь очутишься и ты. Еще один мертвый Смит. И я стану твоим повелителем.

До сегодняшнего дня Генри никогда по-настоящему в это не верил. Но сейчас – поверил.