Цитаты из книги «Беда», страница 5
Генри воткнул лопату глубоко в кучу, поднял ее, подошел к могиле брата и бросил на гроб первые комья земли.
Громкое, гулкое «бух». Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. Долгое замирающее эхо.
Потом он вернулся к куче и повторил то же самое. Родители наблюдали за ним.
Он накидал в яму столько земли, что она уже перестала падать с гулким стуком прямо на гроб. Но он все равно продолжал свое дело – набирал лопатой землю, относил ее к могиле и бросал в ужасную яму, закрывая своего брата Франклина Уолдо Смита, устраивая его поудобнее во владениях крылатого черепа.
Он носил землю до тех пор, пока она не превратилась под дождем в грязь, и даже тогда он продолжал ее носить, сам мокрый и грязный, а потом еще и усталый, и лицо у него было мокрым то ли от дождя, то ли от чего-то другого. И яма медленно наполнялась землей, песком и камнями, пока на ее месте не образовался низкий холмик. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху.
Его брат Франклин – единственный и неповторимый Франклин Смит – умирал в то самое утро, когда Генри греб на реке Чарльз, мать подбадривала его криками с берега, а команда камбоджийцев выкладывалась на полную катушку, стараясь обогнать команду Уитьера.
А позже, когда весь мир затаил дыхание, наступил конец – и дыхание Франклина Смита остановилось навеки.
В этот миг он был совсем один.
И никто уже не увидит никаких чудес.
Беда нашла дом Генри и никогда больше не уйдет оттуда.
По их дому разлилась глубокая тишина.
И он пошел по берегу к матери, неся на себе этот стигмат Печали, которая уже никогда, никогда его не покинет.
Но мать все же спустилась вниз – осторожными шагами, осторожно выпрямившись, осторожно глядя перед собой. Она села за стол с таким видом, будто ее побили. Улыбнулась натянутой, вымученной улыбкой и нацепила на вилку кусочек омлета.
Съела. Потом еще кусочек. И положила вилку.
– Вкусно, – сказала она. – И сытно. – Она ковырнула в тарелке ногтем. – Но скорлупу класть не надо – конечно, если ты не хочешь специально добавлять кальций.
– Слушай, – сказал Генри, – я никогда и не притворялся, что умею готовить. Но никто больше не…
– Ты прав, – согласилась мать. – Но я и не жалуюсь, Генри. Правда. – Она взяла вилку и съела еще кусочек. Генри услышал отчетливый хруст. Мать опустила вилку. И позволила своей неестественной улыбке соскользнуть с лица.
Но я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что Фрэнк – будущий великий американский герой, только ложь еще никому в жизни не помогала. Потому что он не герой. Нет, не герой. Признай это, Генри. Ты ведь и сам знаешь, что это правда.
Генри поднес руку к шее.
– Вот-вот, – сказала Луиза. И пошла наверх.
Ни Генри, ни его мать больше не прикоснулись к омлету. Не из-за скорлупы. И не потому, что он остыл.
– Слушай, Санборн, – сказал Генри на перемене в столовой, – тебе не кажется, что то, чему нас учат, никому не нужно?– А ты только что догадался? – спросил Санборн.– Да нет, правда. В смысле, не нужно по-настоящему.
И все это выглядело так нормально, так абсолютно нормально и абсолютно правильно! Словно Беда и не приходила к ним в дом и словно то, что на столе не было тарелки Франклина из лиможского фарфора, а за столом не было его самого, ровным счетом ничего не значило. И то, что тарелка Луизы из лиможского фарфора стояла пустая, а за столом не было и ее, тоже ничего не значило.
Но в наступившем вскоре молчании, которое нарушалось только звяканьем вилок о тарелки, Генри вспомнил, что Беда все же пришла. Как он мог забыть об этом, даже на минутку? Но потом он подумал: как хорошо было забыть об этом хотя бы на минутку! А потом так запутался, что просто ел кружочки желтого болгарского перца и старался вовсе ни о чем не думать.
Они медленно катили по улицам, опустив стекла и включив магнитолы на полную громкость. Они вопили и освистывали чужие запахи, одежду и музыкальные ритмы – а заодно и людей, идущих по тротуарам мимо восстановленных мельниц. И слова, которыми они осыпали этих прохожих, были такими же англосаксонскими, как их имена. Это здорово, говорил Франклин Луизе и Генри. Видели бы вы, как они драпают!
А когда глаза Луизы говорили Франклину, что она не понимает, почему это здорово, Франклин напоминал ей, что эти люди в Мертоне – непрошеные гости.
А когда глаза Генри говорили Франклину, что он не понимает, почему это здорово, Франклин напоминал ему то, о чем он уже знал: что Генри не настоящий мужик.
Они не привозили с собой почти ничего и с изумлением находили в Мертоне то, что, казалось, навсегда потеряли в круговерти войны, – надежду. А обретя надежду, они принялись строить.
– А как Франклин? Есть новости?
– У Франклина все нормально, – сказала мать Генри. – Врачи продолжают надеяться.
– Вот и отлично, – сказала мать Санборна.
– Да, отлично, – повторила мать Генри.
Генри чуть не засмеялся вслух.
Они тронулись. Опять тишина, если не считать дорожных звуков.
– Отлично? – вырвалось у Генри.
– А что я ей еще скажу? – быстро ответила мать. – Что я просидела в палате моего сына шесть часов подряд и он даже ни разу не пошевелился? Что, когда доктор Джайлз раскрыл ему веки и посветил в глаза, зрачки не расширились и на миллиметр? Что мой сын издает звуки… такие звуки, каких не услышишь ни от одного живого человека? По-твоему, я должна была сказать ей, что его культя до сих пор кровоточит? Что медсестрам приходится переодевать его каждые два часа, потому что он даже не способен воспользоваться уткой? По-твоему, я должна была сказать ей все это, да, Генри?
– Ты могла сказать, что он очнулся и произнес «Катадин».
Мать покачала головой. Она сдерживала слезы.
– Это ничего не значит, – прошептала она.
Генри замолчал, прислонив к стеклу тяжелую голову, но сердцем он все равно не мог согласиться с тем, что «Катадин» ничего не значит. У сердца своя мудрость.
