Читать книгу: «Фальшивое солнце»

© Сорокин Г., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть первая. Ниигата

Глава 1

В конце апреля 1977 года в коммерческий порт японского города Ниигата прибыл советский сухогруз «Академик Васильев». После разгрузки экипаж стал готовиться к выходу в город. Замполит судна составил списки увольняющихся на берег, разбил моряков на несколько групп под командованием одного из офицеров судна. По одному советским морякам в заграничном плавании на берег сходить было запрещено. Руководство «Совторгфлота» опасалось провокаций со стороны зарубежных спецслужб или антисоветски настроенных граждан. В одну из групп, уходящих в увольнение, вошли механик, боцман, молодой палубный матрос по фамилии Иванов и еще трое членов экипажа. Механик был старшим группы. В Ниигату он прибыл в третий раз, а боцман – в шестой.

Здание пограничной службы и таможенного контроля находилось в левой части порта. Это было кирпичное сооружение с высокими потолками, построенное еще до Второй мировой войны. Новое здание таможни строилось рядом. Над входом в пограничную зону висел приветственный плакат на английском и японском языках. Сразу за входом в здание начиналась пограничная зона. Территория порта заканчивалась за красной полосой на полу перед кабинками с пограничниками. А за ними была уже Япония, далекая и загадочная. Моряки с «Академика Васильева» выстроились в очередь для прохождения пограничного контроля, достали паспорта. Японские пограничники к советским гражданам не придирались, но работали неспешно – количество людей в очереди их не волновало. Все изменилось, когда в зале появился японский сотрудник службы безопасности. Он жестом велел пограничникам ускорить проверку документов и приготовиться к серьезной работе: в порту Ниигаты закончил разгрузку теплоход из ФРГ. Немецкие моряки уже сошли на берег и направились к пограничному посту.

Сотрудник службы безопасности и японские пограничники знали, что в экипаж советского судна, выходящего в загранплавание, случайный человек не попадет. Советские моряки были проверенными товарищами, членами коммунистической партии или комсомольцами, положительно характеризующимися по месту службы и жительства. Все они перед зачислением на судно проходили проверку в КГБ. Малейшее сомнение в надежности моряка закрывало ему выезд за границу навсегда. С немецкими моряками было по-другому: в экипаж сухогруза из ФРГ мог попасть случайный человек или даже террорист. 1970-е годы в Западной Европе были непростым временем. Леворадикальные террористические группировки начали беспощадную борьбу с буржуазным обществом. Они поджигали крупные универмаги, похищали государственных и политических деятелей, взрывали бомбы около американских военных баз. Самой известной террористической группировкой ФРГ была Фракция Красной армии (РАФ), возглавляемая Андреасом Баадером. В апреле 1977 года Баадер и многие другие руководители РАФ уже сидели в тюрьме, но сотни их сторонников оставались на свободе. Кто-нибудь из них мог завербоваться на торговое судно, прибыть в Японию и установить связь с японскими левыми радикалами из Красной армии Японии или аналогичной группировки. Пограничникам порта Ниигата предстояла нелегкая работа – по внешнему виду и паспорту определить, является ли немецкий гражданин обычным моряком или он скрытый террорист, прибывший обучать японских товарищей обращению со взрывчаткой.

После прохождения пограничного контроля советские моряки вошли в зал таможенной проверки. Это было просторное помещение со стеклянной будкой в углу. Посреди зала стояли шесть длинных столов, сваренных из металлических уголков, с оцинкованными гладкими столешницами. Советские моряки выложили на столы имеющийся при себе багаж и стали дожидаться проверки. Вещи моряков проверялись таможенниками вручную. Проверка носила поверхностный характер, так как список запрещенных к ввозу в Японию товаров и предметов был ограничен. В него входили все виды оружия, запрещенные международными конвенциями вещества, подрывная литература и продукты переработки диких животных. Оружия и наркотиков у советских моряков не было, пронести избранные сочинения Ленина на территорию Японии никто не пытался. К специфическим продуктам дикой природы относились шкуры диких животных и переработанные или засушенные части их тел. Среди японских знахарей, например, очень ценился детородный орган амурского тигра, из которого делали настойку, повышающую мужскую силу. Стоила такая настойка безумно дорого, но популярностью у пожилых японцев пользовалась небывалой, во много раз большей, чем продукция самых известных японских или американских фармацевтических фирм.

Контрабанды у советских моряков с «Академика Васильева» при себе не было, японских таможенных законов они не нарушали, а если и нарушали, то так, по мелочи. Например, превышали число разрешенных к ввозу в Японию табачных изделий. По японским законам на территорию страны можно было ввезти 200 сигарет или папирос. У боцмана в багаже было десять пачек папирос «Беломорканал». В каждой пачке находилось по 25 папирос. Таким образом, боцман привез в Японию 250 папирос, что превышало разрешенный лимит, но таможенники не стали придираться к нему. Они знали, для кого предназначены эти папиросы. Для стариков! Старость надо уважать, иначе не будет преемственности поколений.

Папиросы в багаже советских моряков выглядели на первый взгляд странно. Зачем нужны низкокачественные табачные изделия в стране, где в каждом табачном киоске продаются фирменные американские сигареты по умеренной цене? Таким вопросом мог задаться только человек, не знакомый с историей Второй мировой войны и менталитетом японцев. В 1945 году после разгрома Квантунской армии в Маньчжурии в плен к советским войскам попало свыше шестисот тысяч японских военнослужащих. До 1956 года они содержались в специальных лагерях для военнопленных на территории СССР. Курили японские пленные или махорку, или папиросы, если повезет. Прошли годы. В Японии выросло поколение, которое стало пренебрегать традиционными ценностями: преданностью императору и готовностью к самопожертвованию ради поставленной правительством цели. Грубая папироса в скрюченных артритом пальцах морщинистого старика говорила разболтанной молодежи и их безмозглым родителям, что перед ними бывший солдат императорской армии, выполнивший свой долг до конца. Перед стариком с дымящейся папиросой надо было почтительно склонить голову и проявить к нему высшие знаки уважения.

За крайним слева столом встали боцман, механик и молодой матрос. Боцман обернулся на стеклянную будку и тихо сказал:

– Нынешняя красотка худовата! Вот до нее была деваха так деваха! Один раз взглянешь – всю неделю сниться будет. Как эту зовут? Миа? Прошлогоднюю тоже как-то на букву «М» звали.

Механик кивком головы согласился с ним. Он не понял, о ком идет речь, посмотрел в сторону будки и обмер: за стеклом сидел сотрудник спецслужб Японии, а за ним на стене висел календарь в рост человека, на котором была изображена очень симпатичная девушка в открытом ярко-красном купальнике. Она стояла на берегу моря и скромно, по-азиатски не размыкая губ, улыбалась. Ей была чужда голливудская вульгарность, когда американские красотки улыбались так, словно рекламировали отбеливающую зубную пасту или приглашали любого желающего пересчитать у них зубы во рту. Японка на календаре была стройной, с развитой грудью, узкой талией. Для азиатки у нее был необычный разрез глаз, почти как у представительницы европеоидной расы. Советские моряки догадывались, что с разрезом глаз у японских манекенщиц что-то не то, что в нем кроется какой-то подвох, и они были правы. Для рекламных плакатов и календарей снимались филиппинские девушки, которым пластические хирурги немного подправляли веки и уголки глаз, потому что узкоглазые худосочные японки для европейской мужской аудитории в качестве манекенщиц не подходили.

Пройдя таможню, моряки вышли в город. Лидером группы вместо назначенного замполитом механика стал боцман. Он уверенно повел товарищей извилистой дорогой через склады, вдоль пропахшей креазотом подъездной железнодорожной ветки на пустырь, где их уже поджидал микроавтобус «Ниссан». При приближении русских боковая дверь микроавтобуса отъехала в сторону, приглашая гостей Страны восходящего солнца войти внутрь. Первым в него забрался боцман. Японец-перекупщик тепло поприветствовал его на ломаном русском языке, и начался торг. С собой на продажу боцман привез две баночки черной икры, две бутылки водки «Столичная» с винтовыми пробками, десять пачек папирос, сувениры, три банки консервированных говяжьих языков. С шеи боцман снял золотую цепочку с кулоном, а с пальца – обручальное кольцо. Носильные вещи из золота таможенному декларированию не подлежали, а стоили они в Японии гораздо дороже, чем в СССР. С рубашки под пиджаком он отцепил три значка: октябрятский, пионерский и комсомольский. В качестве сувениров их ввоз был запрещен, а как показатель преданности делу Коммунистической партии Советского Союза – разрешен. Япония была забюрократизированной страной, где один закон противоречил другому. Ввозить с собой томик трудов Ленина на русском языке запрещалось, это считалось коммунистической пропагандой, но в любой университетской библиотеке труды Ленина на японском языке выдавались студентам по первому требованию. Октябрятский значок в багаже был запрещенным товаром, а на груди у моряка – нет. Когда у фрондирующей японской молодежи вошли в моду советские значки, советские моряки тут же нашли способ их провозить. Боцман в свой первый приезд в Ниигату заявил при прохождении границы, что он как патриот Советского Союза считает своим долгом носить на груди все знаки отличия, полученные им с детского возраста. Последовательно указывая пальцем на значки, он через переводчика разъяснил таможенникам, что вначале был октябренком, потом подрос и стал пионером, в старших классах вступил в комсомол, а после службы в армии – в партию. В подтверждение своих слов боцман достал партбилет и ткнул пальцем в столбец с отметкой об уплате партийных взносов. Крыть японским бюрократам было нечем. Партийные взносы – вещь серьезная, с ними не шутят!

Ассортимент товаров, привезенных боцманом, был заранее оговорен с местным перекупщиком. Русская водка в Центральной и Южной Японии популярностью не пользовалась, зато ценилась среди жителей самого северного японского острова Хоккайдо. Черную икру можно было сдать в любой ресторан, а сувениры выставить на продажу на лотках в людном месте. Октябрятские и пионерские значки носили протестующие против всего на свете студенты. Особой любовью у них пользовалась пятиконечная звезда с юным Лениным в центре значка. Если сотрудник спецслужб, присматривающий за университетом, начинал задавать студенту неприятные вопросы, то тот всегда мог сказать, что октябрятская звездочка – это никакая не советская пропаганда, а обычный сувенир. Всем же известно, что Ленин был лысым, а на значке изображен кудрявый мальчик, похожий на известного российского поэта Александра Блока в детстве. Стихи Блока в Японии не запрещены, так какие могут быть вопросы к значку?

Проверив товар, перекупщик отсчитал боцману пачку иен, посоветовал, что лучше привезти в следующий раз. За боцманом в микроавтобус залез механик, за ним – остальные моряки.

Продав все привезенные с собой вещи, моряки пошли в банк, где обменяли на японские иены доллары США, полученные ими в качестве зарплаты за время рейса. Богатые и довольные жизнью, они пошли в центр города, где располагались крупнейшие в Ниигате универсальные магазины, в том числе недавно построенный огромный торговый комплекс «Плат Хончо».

Глава 2

– Так вот ты какой, загнивающий капитализм! – воскликнул Иванов, как только моряки вышли из припортовой зоны. – Разруха, ничего не скажешь! А какие тут иномарки! Жаль, фотоаппарата нет, щелкнули бы вы меня рядом с вон той «Тойотой», мне бы все знакомые завидовали до конца дней своих. Это же не машина, это мечта!

Перед советскими моряками простирался шестиполосный проспект с левосторонним движением, по обочинам которого были припаркованы сверкающие на солнце шикарные иномарки. Газоны рядом с ними были аккуратно подстрижены, высаженные деревья выглядели ухоженными, а тротуары – чисто выметенными. Ни одного окурка на асфальте не валялось. Цивилизация, порядок! Сплюнуть захочешь, так постесняешься. Высоченные здания из стекла и бетона вдоль проспекта уходили ввысь. Между ними архитекторы оставили старые постройки, использовавшиеся как сувенирные лавки и магазины бакалеи.

Бывалым морякам была понятна реакция молодого коллеги, в первый раз попавшего в крупный город за границей. Они тоже когда-то восхищались иномарками и небоскребами, потом привыкли. Действительно, чему удивляться в Ниигате? Что тут «Тойоты» и «Ниссаны» вдоль обочины стоят? А что должно стоять, автомобили «Москвич», что ли?

До торгового центра «Плат Хончо» добраться можно было на автобусе, трамвае или на такси, но моряки были вынуждены экономить валюту, поэтому пошли пешком. Благо идти было недалеко, не более километра. Японские архитекторы, проектируя новые кварталы Ниигаты, специально разместили торговые центры недалеко от коммерческого порта. По их замыслу, иностранные моряки и туристы должны были больше времени проводить за покупкой японских товаров и как можно меньше бесцельно слоняться по городу в поисках приключений.

На входе в торговый центр размещались лотки с полиграфической рекламной продукцией. Боцман уверенно взял с прилавка каталог японских автомобилей за 1976 год.

– Буду возвращаться – принесу! – сказал он невозмутимому охраннику торгового центра. – Пока почитаю, приценюсь.

Японец не понял ни слова из сказанного, но препятствовать боцману не стал, хотя знал, что русский моряк каталог назад не вернет. Рекламную полиграфическую продукцию в крупные магазины бесплатно поставляли производители автомобилей и электроники. Отвечать за сохранность бесплатных каталогов охранник не был обязан.

В торговом центре моряки разделились. Наступил священный момент покупки товаров, мероприятие в высшей степени интимное, требующее внимания и сосредоточенности. Тут каждый был сам за себя.

Боцман, ориентируясь по указателям на английском языке, прошел сначала в магазин джинсовой одежды. Услужливые продавцы быстро подобрали ему джинсы фирмы «Ли Купер». Он покрасовался перед зеркалом, оценил обновку и вторые джинсы этой же модели взял без примерки. У боцмана была стандартная, если можно так сказать, фигура: что подошло по размеру ему, то должно было подойти каждому второму мужчине во Владивостоке. Еще одни джинсы боцман взял другой фирмы и на два размера больше. С их реализацией проблем возникнуть не должно – во Владивостоке мужчин с крупной фигурой хватало.

По советским таможенным правилам ввоз в страну вещей, предназначенных для продажи, был запрещен. Ввозить разрешалось только аппаратуру и вещи, предназначенные для личного пользования. Пару джинсов пронести на берег было нельзя, так как считалось, что советскому моряку одних джинсов за глаза хватит. Моряки легко обходили этот запрет: пару джинсов надевали на себя – одни джинсы поверх других, – а третьи джинсы представляли таможенникам в качестве покупки для личного использования.

После отдела джинсовой одежды боцман пошел в секцию, торговавшую часами. Еще перед отправкой в рейс он изучил ассортимент заграничных товаров в комиссионных магазинах и пришел к выводу, что популярностью начинают пользоваться наручные электронные часы в пластмассовом корпусе. Такие часы смотрелись на руке стильно. Сразу было видно, что это заграничный товар, а не советская «Электроника» в металлическом корпусе. Часы в пластмассовом корпусе в Японии не носили даже нищие. Японские предприятия выпускали их исключительно для иностранцев, в основном для туристов и моряков из стран социалистического блока и развивающейся Азии.

Приценившись, боцман купил десять наручных электронных часов фирмы «Омакс» в пластмассовом корпусе. Также для продажи он взял неплохие механические часы фирмы «Ориент». Для себя он еще в прошлый рейс присмотрел дорогой наручный хронометр «Сейко» с тремя дополнительными циферблатами. На него боцман истратил примерно четверть всей имевшейся у него валюты, но часы того стоили! Шикарная вещь, статусная. Носить их боцман собирался исключительно у себя на родине, в рейсе же пользовался обычными советскими часами «Ракета».

После магазина с часами боцман пошел по привычному кругу: купил двухкассетный стереомагнитофон фирмы «Сони» для продажи, десять солнцезащитных очков неизвестного производителя и три блока жевательной резинки. Истратив почти все деньги в японских иенах, он спустился к другому выходу из торгового центра и на стойке с рекламными буклетами взял два каталога: электронной продукции и фотоаппаратов и в условленное время встретился у входа с остальными моряками, наполнившими просторные спортивные сумки товарами для продажи. Моряки посчитали оставшуюся валюту и решили зайти в кафе, попробовать что-нибудь местного, экзотического. Они заняли отдельный столик в углу, подозвали официанта. Блюда и их стоимость в меню были написаны по-японски и по-английски. Каждое блюдо сопровождала его фотография. Это было сделано для удобства иностранцев, не владеющих ни японским, ни английским языками. Моряки заказали по одному роллу и по чашечке саке – на большее денег уже не хватало. Саке подали в чашечках, формой напоминающих пиалу. Роллы были с рисом, морской капустой и рыбой. Моряки выпили, закусили крошечными роллами и отправились на теплоход, по дороге привычно недоумевая, как японцы могут есть сырую рыбу с водорослями, когда прилавки в магазинах ломятся от отборных морепродуктов?

Перед прибытием во Владивосток в экипаже началось перераспределение товаров для прохождения таможни. Боцман раздал друзьям часы и очки, оставив себе пару часов и одни очки. Взамен получил фотоаппарат, кинокамеру, несколько виниловых пластинок с записями популярных западных исполнителей, женские сапоги, мальчиковый комбинезон и болоньевую куртку, произведенную в городе Осака. Перед выходом на берег каждый член экипажа «Академика Васильева» имел при себе строго ограниченный перечень товаров, который укладывался в понятие «для личного использования». После таможни произошел обратный обмен товарами, и боцман, получив свои часы и очки, поехал домой. Жена и сыновья обновок от него не ждали. Боцман был заботливым отцом семейства и готов был отдать на сапоги или куртку для жены последние иены, но его супруга была категорически против такого расточительства. «Вещь нужно покупать только после ее примерки!» – считала она.

Узнав, что боцман прибыл из рейса, к нему заглянул перекупщик-спекулянт и по хорошей цене купил пару джинсов и все очки. На полученные от него деньги супруга боцмана приобрела на вещевом рынке у спекулянтов модные курточки сыновьям. Для себя выбрала импортный кримпленовый костюм кремового цвета – писк моды 1970-х годов.

Магнитофон, часы и каталоги продукции японских фирм боцман отнес в комиссионный магазин. Знакомому товароведу он презентовал несколько пластиков жвачки, чтобы она оценила товары по высшей расценке. Жвачка с вкладышем внутри как предмет для мелкого подношения была очень популярна во Владивостоке. Дети у всех были, а они любили вкус иностранной жвачки и еще больше любили похвастаться вкладышами с изображением героев американских мультфильмов.

Боцман сдал в комиссионный магазин три каталога. Первый – легковых автомобилей, предлагаемых для продажи на территории Японии в 1976 году. Во втором каталоге были представлены магнитофоны, транзисторы и видеомагнитофоны. В третьем – фотоаппараты и кинокамеры. Товаровед оценила каждый каталог в десять рублей, но усомнилась, что их быстро купят. Спрашивается, зачем вообще советскому человеку надо покупать каталог товаров, которые никогда не сможешь купить? Все дело в престиже. Каталоги были изданы на глянцевой бумаге и выглядели нарядно. Внутри них было полно рекламы с японско-филиппинскими красотками, сфотографированными или на фоне дорогих автомобилей, или с магнитофонами в руках. Такой каталог перед приходом званых гостей выкладывался на журнальный столик. Гости в ожидании угощения листали каталог, восхищались «Тойотами» и стереомагнитолами «Сони», обсуждали фигуры и разрез глаз манекенщиц. Хозяин каталога на вопрос: «Где взял такой журнал?» обычно небрежно бросал: «Друзья из Японии привезли». Иметь друзей, между делом наведывающихся в Японию и интересующихся японскими автомобилями и видеомагнитофонами – это серьезно. Такие друзья не у каждого человека есть.

На следующий день боцман узнал, что его теща тяжело заболела. Помочь победить опасный недуг старушке мог дорогостоящий препарат, приобрести который можно было только через знакомых в Москве. Лишних денег в семье не было, но помочь теще боцман был обязан. Скрипнув от злости зубами, он отнес в комиссионку наручный хронометр «Сейко», который даже поносить не успел.

Буквально через день в столицу Приморья приехал азиатского вида студент из Хабаровска. С 1956 года Владивосток был закрытым для иностранцев городом, а студент был гражданином Монголии. Для въезда в главный порт Дальнего Востока он должен был иметь разрешение от пограничной службы КГБ СССР. Студент с разрешением не мудрил, дожидаться проверки паспортов в поезде не стал, просто вышел из вагона на станции Угольная, пересел в пригородную электричку и доехал до города без проблем и проверок.

Во Владивостоке он прошелся по комиссионным магазинам и, оказавшись в том, куда боцман сдал свои товары, полистал каталоги продукции японских фирм, купил их, потом долго присматривался к часам «Сейко» и приобрел их по баснословной цене. Теща боцмана была спасена, а безвестный студент сделал еще один шаг к предстоящему преображению.

Глава 3

21 октября 1979 года каталог японских автомобилей, «позаимствованный» на время боцманом в торговом центре «Плат Хончо», лежал на циновке в квартире на первом этаже дома по улице Герцена в сибирском областном центре. На каталоге и вокруг него валялись осколки стекла от разбитого журнального столика. Циновка под каталогом пропиталась кровью, набежавшей из головы девушки, не подающей признаки жизни.

– Ну, что тут у нас? – недовольно спросил Агафонов, войдя в квартиру. – Труп? Потерпевшая сама упала или ей кто-то помог?

– Она же не припадочная, чтобы самой на журнальный столик падать, – ответил Абрамов, приехавший на место происшествия раньше начальника.

– Откуда ты знаешь, припадочная она или нет? – окрысился на коллегу Агафонов. – Она что, твоя знакомая? Одета-то она как, прости меня, господи!

В этот вечер к Агафонову на работу заглянули бывшие одноклассники. С собой они принесли бутылку водки и кое-какую закуску. Стоило мужикам выпить по первой рюмке, как Агафонова вызвали на происшествие. Посиделки пришлось прервать, вечер воспоминаний закончить.

– Я ничего не пойму, – сказал Агафонов, не подходя близко к девушке. – Почему она так причудливо одета? Вроде бы не Новый год, не время маскарад устраивать.

– Она гейша! – с уверенностью знатока японской культуры заявил Сизиков.

– Кто гейша? – раздраженно переспросил Агафонов. – Ты в своем уме? Какая гейша в Сибири, откуда она здесь возьмется? У нас в областном центре неандертальца реальнее встретить, чем гейшу на улице увидеть.

В прихожую вошел сотрудник уголовного розыска, опрашивавший соседей.

– Я выяснил, – сказал он. – Эта девушка – служанка профессора из Японии. Он снимал эту квартиру на время работы в нашем университете.

– Силы небесные! – взмолился Агафонов. – Что за театр абсурда, что за идиотизм! Откуда бы у нас взялся профессор из Японии? Кому бы он здесь японский язык преподавал и зачем? Вы хоть раз в жизни японца видели? До наших дебрей марсиане на летающих тарелках чаще долетают, чем японцы появляются.

– Серега! – перебил его Абрамов. – Мы понимаем, что тебя оторвали от «дела», только ты посмотри вокруг: здесь не зубоврачебный кабинет и не притон, в котором, кроме матрацев на полу, больше ничего нет, здесь, как ты видишь, Япония!

– Ладно, проехали! – отмахнулся от него Агафонов и, вмиг став серьезным, спросил:

– Когда судебный медик приедет? Прокурора вызвали?

– Все сделали. Едут. Ждем.

Агафонов осмотрел комнату, прикинул, какие события могли в ней развернуться совсем недавно, не более суток назад. Квартира, в которой произошло убийство, была двухкомнатной, нестандартной планировки. В ней имелась большая прихожая, напротив которой располагалась гостиная. Вторая комнатка, площадью не больше, чем кухня в панельной пятиэтажке, была расположена за плотно прикрытыми дверями слева. Напротив входа в нее находилась кухня. Главная комната в квартире была обставлена очень необычно. Пол покрывали грубые циновки из бамбукового волокна. В углу стоял топчан на очень коротких ножках. Сидеть на таком топчане наверняка неудобно – слишком уж низким он был. Рядом с топчаном стоял довоенный потрескавшийся комод, оставленный хозяевами квартиры в пользование квартирантам. Каркас журнального столика был перевернут, стеклянная столешница разбита. На стене напротив входа висели широкие матерчатые ленты, исписанные иероглифами. Между ними был закреплен большой раскрытый веер. Вместо плафона под потолком лампочку освещения скрывал круглый бумажный фонарь кремового цвета. В углу комнаты у окна было что-то напоминающее верхнюю часть ученической парты для начальных классов с отрезанным сиденьем и укороченной высотой. Писать за этим приспособлением можно было, только поджав под себя ноги. Рядом с этой странной конструкцией стояла тумбочка, на которой были аккуратно сложены в стопочку тетрадки и в пластмассовом стаканчике ручки. У тумбочки было два выдвижных ящика, на момент осмотра закрытых. Противоположная от окна стена задрапирована тканью, на которой вручную краской были нарисованы драконы, цветы, птицы и ветки деревьев. Центральное место на этой стене занимал висящий в ножнах самурайский меч катана. На полу у стены лежала книжная стойка, опрокинутая во время борьбы. Книги из нее выпали, сувениры разлетелись в разные стороны. Плотные шторы на окне в комнате были задернуты. В этой странной комнате не было ничего, что являлось обязательным атрибутом любой советской гостиной: ни дивана, ни кресел, ни большого стола, за который по праздникам усаживали гостей. Не было также ни телевизора, ни магнитолы на высоких ножках, ни мебельной стенки с посудой и книгами, ни одежного шкафа.

– Экспозиция: жизнь и быт самурая XIX века, – не обращаясь конкретно ни к кому, сказал Агафонов. – Я не представляю, для чего эта комната предназначена. Профессор нормального роста был или карлик? Как можно за этим огрызком парты сидеть? Где в этой комнате можно одежду оставить? Где в ней стол, черт подери?

– Рядом есть еще комната, – напомнил Абрамов.

– Дойдем до нее, а пока ответьте мне на вопрос: у этой красавицы лицо выбелено или здесь просто тусклое освещение?

– Я тоже так решил, – подтвердил догадку начальника Абрамов. – На кой черт она на лицо белила нанесла как актриса в японском театре?

Девушка с белилами на лице лежала посреди комнаты. У нее были длинные иссиня-черные распущенные волосы, тонкие изящные руки, кукольное личико. Слева на виске виднелась рана, кровь в которой успела запечься и почернеть. На ней было надето традиционное японское женское кимоно красного цвета с большими белыми цветами. Рядом с девушкой лежал предмет, напоминающий трезубец с сильно вытянутым вперед центральным зубом.

– Кто-нибудь знает, что это такое? – спросил Агафонов, показывая на странный предмет.

– Это сай! – уверенно заявил Сизиков.

– Ваня, дай ему подзатыльник! Пусть по-человечески заговорит, – велел Агафонов.

Сизиков не стал дожидаться физического воздействия и поспешно объяснил:

– Сай – это старинное японское холодное оружие колющего типа. Девушки-ниндзя носили заколки в виде сая в прическе. Удобно! Всегда можно незаметно достать сай из прически и заколоть врага.

– Если тебя послушать, то тут прошлым вечером разыгралась средневековая драма: служанка-гейша хотела заколоть хозяина, но он опередил ее и… Меч на стене висит, колотых ран на девушке не видать… Судя по столику, профессор просто врезал ей так, что она упала, ударилась головой об угол столика и испустила дух. Кстати, где этот профессор? Кто-нибудь узнал?

– Его никто не видел со вчерашнего дня, – ответил Абрамов.

– Пошли, посмотрим, что в соседней комнате, – предложил Агафонов.

Маленькая комнатка была обставлена так, что в ней с трудом можно было развернуться. Японско-самурайская тематика в ней отсутствовала. Двуспальная кровать, письменный стол, одежный шкаф и трюмо в углу у окна. Кровать была не заправлена, дверцы шкафов открыты. Мужская одежда на плечиках в шкафу отсутствовала.

– Как я понимаю, – сказал Агафонов, – эта комната была у них жилой, а та, большая, предназначалась для медитации и приема гостей, так, что ли? Теперь введите меня в курс дела: что известно об этом профессоре и его служанке на данный момент? Как обнаружили ее тело?

– Сегодня днем какой-то нерусский парень несколько раз стучал и звонил профессору в дверь, требовал открыть. Вечером он впал в ярость и с одного удара вынес косяк. Соседи вызвали милицию. Наряд приехал, вошел через выбитую дверь в квартиру, обнаружил труп и сообщил дежурному по городу.

– Куда делся человек, который выбил дверь?

– Убежал. Судя по всему, он вошел в квартиру, увидел труп и поспешил скрыться.

В подъезде хлопнула дверь, а через пару минут в квартиру вошли судмедэксперт с санитаром.

– Что тут у нас? – с порога спросил судмедэксперт и сам же ответил: – Опа! Девица в костюме гейши на циновке! Месть самурая. Она ему подала остывший саке, а он такой обиды не стерпел и разбил об ее голову стеклянный столик. Кстати, мужики, дорогая ведь вещь! У меня родственник за таким столиком полгода гонялся и приобрел его через пятого знакомого на промтоварной базе за девяносто целковых. Надо будет сказать ему, что столик этот довольно хрупкий. Если придет пьяный домой, то от него надо будет подальше держаться… Опа, что я вижу! Каталог японских автомобилей за 1976 год! Закончим с трупом, надо будет полистать… А это что валяется? Нэцке? – поднял он миниатюрную фигурку толстого божка из дерева и сказал:

– Штучная вещь! У нас такую не купишь.

– В какое культурное общество я попал! – воскликнул Агафонов. – Вы, мужики, часом, не знаете, что тут на стене иероглифами написано? Нет? А чего тогда выделываться? Мы, мол, знатоки японской культуры! За обедом саем пользуемся вместо вилки…

Договорить он не успел. Дверь в подъезде снова хлопнула. Приехали следователь прокуратуры и эксперт-криминалист. Начался осмотр места происшествия.

Часть вторая. Монгол

Глава 1

17 августа 1976 года поезд Улан-Батор – Москва прибыл в Улан-Удэ с небольшим опозданием. Из вагона в середине состава на перрон сошел молодой человек азиатской внешности с большим чемоданом. По национальности он был монголом. Его звали Арасен, что переводится с монгольского языка как «шкура». Долгое время живя среди русских, молодой человек сократил свое имя на русский манер, избавившись от средней буквы «а» и стал именовать себя Арсеном Григорьевичем, хотя отца его звали не Григорий, а Чой. Настоящая фамилия молодого человека не столь уж важна – в анналы советской криминалистики он вошел под другим именем.

Арсену было двадцать три года. В 1972 году он приехал из Монголии в СССР, успешно сдал вступительные экзамены и стал студентом филологического факультета Хабаровского государственного университета. Через четыре года, в конце лета, он возвращался с каникул, которые провел в окрестностях Улан-Батора с родителями. Арсен был хорошо сложенным молодым человеком ростом 178 сантиметров. В отличие от соплеменников, у него была более светлая кожа, овальное, а не круглое, с выступающими скулами, лицо, большие миндалевидные глаза. Студент был черноволосым, с узкими губами и тонким носом. По внешнему виду его национальность трудно было определить. Сам Арсен никогда не задумывался, на кого он похож – для монголов он был монголом, а для русских – не русским.

Первым делом Арсен решил приобрести билет до Хабаровска. Отстояв в кассе небольшую очередь, он узнал, что на ближайший поезд остались билеты только в купейный вагон. Поморщившись от досады, студент вынужден был раскошелиться, так как следующий поезд до Хабаровска шел только через сутки. Обычно Арсен, возвращаясь с каникул в университет, ехал от Улан-Удэ до Хабаровска в плацкартном вагоне, что было ощутимо дешевле комфортного места в купе. Каких-то особенных неудобств путешествие в плацкартном вагоне не создавало, он был человеком, привыкшим ко всему: к спартанским условиям на пастбище в Монголии, к отсутствию бытовых удобств в доме родителей, к вечному шуму и суете в студенческом общежитии. Желудок его унаследовал от предков-кочевников способность переваривать любую пищу: от заплесневелого черствого сыра до очень жирного бараньего бульона. Он даже мог пить коровье молоко, которое у всех его родственников мгновенно вызывало расстройство желудка. Впрочем, с молоком студент не экспериментировал и по доброй воле пить бы его не стал. Вследствие какого-то генетического отклонения организм Арсена был более устойчивым к воздействию спиртных напитков, чем у большинства монголов. С русскими он тягаться, конечно, не мог, но выпить триста граммов водки был в состоянии. Правда, наутро после выпивки мучился от жестокого похмелья, но не умирал, в буквальном смысле слова, как его отец или старшие братья после пары стопок «Столичной».

После приобретения билета Арсен сдал чемодан в камеру хранения, достал привезенную из дома еду, поел в вокзальном буфете на втором этаже. До прибытия поезда погулял по городу в районе железнодорожного вокзала, но далеко ходить не стал – ничего интересного в Улан-Удэ, по его мнению, не было. В десять часов вечера Арсен занял место в зале ожидания, достал книжку и попробовал почитать, но, как всегда в поездке, книга не читалась, а текст ее не усваивался. Засыпать, даже на время, опасно – можно было пропустить прибытие своего поезда, что стало бы катастрофой: деньги за билет ему бы не вернули, а следующего состава пришлось бы ждать целые сутки. От нечего делать Арсен стал рассматривать пассажиров на соседнем ряду сидений и вход в ресторан. В одиннадцать вечера ресторан закрылся. Через несколько минут из него вышли последние посетители: трое небритых мужчин с рюкзаками за спиной. Их появление в зале ожидания смотрелось сюрреалистически. Казалось, что где-то с тыльной стороны ресторана к нему примыкает тайга, из которой прямо в обеденный зал вышли геологи, выпили, закусили, закинули рюкзаки на плечи и пошли дальше – искать другой вход в тайгу.

«Все свое ношу с собой, – оценил поклажу незнакомцев Арсен. – Улитка носит на спине свой домик, а геологи – целую компактно упакованную квартиру, в которой хранят нательное белье, кружку, ложку, еду, одеяло, свитер и накомарник. Они не могут расстаться со своими рюкзаками даже в ресторане, потому что не мыслят жизни без «домика» за спиной».

Геологи шумной компанией расположились в самом конце зала ожидания и сбросили рюкзаки на пол. Милиционер, патрулирующий внутренние помещения вокзала, подошел к мужчинам, попросил вести себя тише. Геологи согласились, выждали момент, когда милиционер уйдет, и послали гонца за водкой. Гонец, молодой мужчина лет тридцати, вернулся на удивление быстро. С собой он принес неизвестно где добытую бутылку и граненый стакан, «позаимствованный» в автомате по продаже газированной воды на первом этаже. Автоматы по продаже газировки стояли на многих улицах Улан-Удэ. Стаканы из них пропадали не чаще чем раз в неделю, а вот в автомате на вокзале заменять стаканы приходилось по несколько раз в день. Вокзал – место расставания, где было принято выпить «на посошок». С собой из дома стаканы никто не приносил, вот и приходилось буфетчицам раз за разом приносить в автомат новые стаканы.

Выпив еще, мужчины стали вести себя очень шумно. Они еще не привыкли к тому, что из девственной тайги вновь вернулись в цивилизацию, где надо соблюдать правила приличия и не мешать другим пассажирам. Патрульный милиционер вновь приструнил их и велел вернуть перед отправкой поезда стакан на место. Геологи заверили его, что стакан привезли из экспедиции, но парни они не жадные и готовы пожертвовать стаканом для обустройства улан-удинского железнодорожного вокзала.

За ночь ожидания студент несколько раз выходил покурить на привокзальную площадь, оставляя на сиденье в зале ожидания книгу, чтобы его место никто не занял. Геологи тоже выходили покурить. По их разговорам Арсен понял, что они возвращаются из экспедиции в Благовещенск, где была их центральная геолого-разведочная база.

Отупев от бессонной ночи, студент в пять утра забрал багаж из камеры хранения и вышел на перрон дожидаться поезда на свежем, бодрящем воздухе. Скорый поезд «Россия», следующий по маршруту Москва – Владивосток, прибыл точно по расписанию. Арсен нашел свой вагон, занял место в пустом купе. Ему досталась верхняя полка по ходу движения. Через несколько минут после него в купе вошли геологи. Как только поезд тронулся, они получили у проводника постельное белье и завалились спать. Познакомиться с попутчиками студент не успел, да и не особо стремился. По натуре своей он был малообщительным молодым человеком, не стремящимся расширить круг знакомства при каждом удобном случае.

Арсен заплатил проводнику рубль, получил постельное белье, заправил спальное место, переоделся в трико и футболку, сходил в тамбур покурить и лег спать. Под стук колес он мгновенно уснул и проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

– Эй, япошка, вставай! – будил его рыжий бородатый геолог. – Пора к столу, а то не по-человечески получится: ты спишь, а мы обедаем.

Студент взглянул на наручные часы. Время давно перевалило за полдень. В животе Арсена урчало от голода, во рту пересохло.

– Меня зовут Арсен, – представился он, взял полотенце, умывальные принадлежности и пошел в туалет, чтобы привести себя в порядок.

А когда вернулся в купе, стол был уже накрыт. Из вагона-ресторана геологам доставили жареную по-домашнему картошку, свиные отбивные и хлеб. Проводник принес стаканы с фирменными подстаканниками с изображением Кремля. Рыжий геолог достал из-под стола бутылку водки, разлил по стаканам.

– Я ничего не заказывал, – поспешил откреститься от угощения Арсен. – Я студент, у меня с деньгами не очень.

– Вот поэтому и садись к столу! – велел рыжий геолог. – Все мы были студентами, все голодали! Помнится, когда после войны я жил в студенческом общежитии в Свердловске, за тарелку наваристого борща был готов любой бабе в любви признаться. Вот время было! В карманах – ни шиша, вечно голодный, зато веселый, беззаботный, и красивые девки всегда рядом! Ты, япошка, садись к столу. Давай вздрогнем за знакомство.

Арсен сел рядом с молодым геологом, выпил, поморщился с непривычки, закусил. А рыжий геолог продолжил свои воспоминания:

– У меня в институте от голода как-то видения начались. Смотрю на лектора и вижу, что рядом с ним стоит мой отец, которого я видел только на фотографиях. Я его совсем не помню, он ушел на войну, когда я был еще совсем маленьким. Но я на вас, япошек, зла за это не держу. Каждый в те годы свой приказ выполнял.

Как известно, трезвый пьяному не товарищ, пока сам не выпьет и не дойдет до соответствующей кондиции. Студент не стал спорить с геологом и объяснять ему, что он вовсе не японец, а монгол, а про себя подумал:

«Мели, Емеля! Твоя неделя».

– Вот там, – продолжил рыжий, – там находится Монголия, – показал он рукой направо по движению поезда, где действительно начиналась территория Монгольской Народной Республики. Даже выпив, геолог точно ориентировался в пространстве.

– Мой отец воевал на Халхин-Голе и сложил там голову в боях с японцами в сентябре 1939 года. У тебя отец воевал с нами?

– Чего ты привязался к парню! – вступился за Арсена широкоплечий чернявый геолог. – Его отец по годам не мог на войне быть.

– Значит, его дед с нами воевал, – не унимался рыжий. – Они все с нами воевали, никто дома не отсиживался. Самурайский дух и все такое. Твой дед был самураем?

– Пошел к черту! – послал товарища здоровяк и спросил у Арсена: – Ты сам откуда будешь?

– Из Хабаровска, – не задумываясь ответил студент.

– Это понятно, а в Хабаровск откуда приехал?

Арсен решил подыграть геологам и сказал:

– Из Осаки. – К своему стыду, он знал только три японских города: Токио, Осака и Саппоро.

– По студенческому обмену приехал, что ли? Сейчас модно стало студентами обмениваться. Разрядка напряженности, мир, дружба, жвачка! Как там у вас жизнь, в Осаке? Безработные на каждом углу не стоят?

Арсен вспомнил репортажи из Японии в программе новостей «Время». Операторы советского телевидения если снимали улицы японских городов, то обязательно отыскивали нищих и бездомных, чтобы картинка соответствовала тексту диктора.

– Безработные есть везде в капиталистическом мире. Но у нас бичи по вокзалам пустые бутылки не собирают. У нас нет бичей, а есть бездомные. Они на государственное пособие живут.

– Вы зря полезли в политику! – вмешался в разговор молодой геолог. – Везде хорошо, где нас нет! Давайте лучше о женщинах поговорим. Как вам наша проводница? Смогу я ее за ночь уболтать или нет?

Разговор тут же перешел на женщин. Геологи стали вспоминать, где и при каких обстоятельствах им удавалось соблазнить проводниц железнодорожных составов, официанток, стюардесс и просто случайных попутчиц. Потом от хвастовства разговор перешел к деньгам. Как понял Арсен, мужчины были в геологической экспедиции три месяца. Искали в Забайкалье месторождения ториевых руд. Слово «торий» студенту ни о чем не говорило. Он был гуманитарием, далеким от точных наук. Зарплату геологи получали на сберегательную книжку, так как в экспедиции деньги тратить было негде – в забайкальской тайге магазинов нет. Часть зарплаты они после окончания командировки получали наличными деньгами, на которые кутили уже второй или третий день.

– Ты не подумай, что мы какие-то алкаши, – объяснил рыжий Арсену. – Как приедем домой, так жена отберет все деньги, только на сигареты оставит. Ни выпить, ни закусить! В дороге жены нет, по карманам у тебя лазать некому, и ты можешь по-человечески отдохнуть, пообщаться с друзьями, приврать им, как все встречные бабенки к тебе в кровать прыгали. Дома все по-другому будет! Жена, дети, соседи. В первый день за стол посадят, а потом на мичуринский участок погонят, теплицу ремонтировать, землю копать. Мне эта сельская жизнь даром не нужна, но жена считает, что, если у нас своего участка нет, соседи будут косо смотреть. Они все летом на грядках горбатятся, а мы что, по курортам разъезжать будем? Вот и приходится ездить на этот клочок земли, изображать крестьянское трудолюбие, а потом – в Сочи, на море, косточки под жарким солнцем погреть! Ты, студент, не стесняйся! Денег на угощение хватит. Допьем-доедим и еще закажем! Благо вагон-ресторан от нас под боком.

После третьей порции водки в голове у Арсена зашумело. Он извинился, что вынужден покинуть компанию, полез на свою полку и в полудреме услышал, как рыжий сказал:

– Япошки – слабый на водку народ! Парень вроде бы здоровый, молодой, а сил только на сто пятьдесят граммов хватило.

– Они же нашу водку не пьют, – заметил здоровяк, – только саке. Рисовая водка, она, говорят, слабенькая, вот они и пьют ее подогретой, чтобы градусов больше было.

– Зря вы о политике заговорили, – напомнил молодой геолог. – Ему что, приятно ваши вопросы выслушивать? Нашли о чем спросить, о безработных! Представьте, что вы попали в Японию, и у вас местные буржуи спрашивают: как часто вы автомобиль меняете, сколько комнат в вашем загородном особняке?

– Тут ты прав, – согласился рыжий. – С машиной ты нас четко подловил. Наши самые новые «Жигули» в Японии будут выглядеть как запряженная дохлой клячей телега на улицах Благовещенска. Япошки умеют машины делать. Видел я микроавтобус «Тойота» в Сургуте – японцы местным нефтяникам подарили. Что сказать, вещь! С нашими «рафиками» ни в какое сравнение не идет.

«У русских всегда так, – засыпая, подумал Арсен. – Сначала ляпнут что-то, не подумав, потом мучаются, начинают осуждать себя, что зря человека обидели. Почему они меня за японца принимают? Неужели я на японца похож? Вот бы никогда не подумал!»

На следующий день до самого вечера геологи вновь пьянствовали, спали, ели и покупали водку в вагоне-ресторане по заоблачным ценам. Арсен пить остерегался. Если попутчики настаивали, он делал пару крохотных глоточков и забирался наверх, чтобы послушать их разговоры.

В семь вечера поезд прибыл на станцию Белогорск. Геологи покинули состав, чтобы сделать пересадку на поезд, идущий в Благовещенск. Арсен вышел на перрон проводить новых знакомых, имен которых не запомнил. Геологи тепло попрощались с ним, закинули рюкзаки за плечи и пошли в здание вокзала покупать билеты до дома. По громкоговорящей связи дежурный по вокзалу объявил отправление скорого поезда Москва – Владивосток. Арсен в последний раз вдохнул свежего воздуха и пошел в свое купе. Его новыми попутчиками были старушка с внуком лет десяти и пожилой мужчина.

Поезд тронулся, набрал ход.

– Мы тут вашу одежду перевесили, – сказала старушка, показывая на куртку, оставленную рыжим геологом.

Арсен хотел возразить, сказать, что это вовсе не его куртка, но промолчал. Что-то подсказало ему, что спешить с признанием не стоит. Куртка была сшита из грубой материи. От времени она вытерлась местами, после странствий по тайге была грязной, пропахшей дымом полевых стоянок и ночевок.

«Пригодится, – подумал он. – На субботники в ней ходить буду, если проводник себе не заберет».

Глава 2

Двухдневные возлияния не прошли даром. Ночью монгол почувствовал, что его желудок взбунтовался и готов извергнуть содержимое немедленно, прямо в купе со второй полки. Допустить этой катастрофы было нельзя, и Арсен, спрыгнув на пол, накинул первую попавшуюся куртку с вешалки и поспешил в туалет. По пути он машинально хлопнул ладонью по груди и почувствовал, что во внутреннем кармане куртки что-то лежит. Ни в коридоре, ни в тамбуре около туалета никого не было. Ночь! Пассажиры спали под стук колес и видели приятные сны.

Заскочив в туалет, Арсен закрыл за собой дверь, достал из нагрудного кармана куртки портмоне. Открыл его и ахнул от изумления: в портмоне, судя по куртке, принадлежащему молодому геологу, было полно денег. В глаза сразу бросились три купюры по сто рублей. Невиданное для студента богатство! На сто рублей, плюс стипендия, он мог припеваючи жить целый месяц, а тут… В портмоне оказались 430 рублей и фотография геолога с симпатичной девушкой.

Скорый поезд «Россия» мчался на восток по Транссибирской магистрали через мосты и тоннели, мимо поросших тайгой сопок, едва просматривавшихся в ночной темноте. В туалете тускло светила лампочка под потолком, окно закрашено белой масляной краской, с крана умывальника капала вода. Поезд мчался, колеса стучали на стыках рельс. Надо было делать выбор.

Арсен набрал в ладонь воды из умывальника, освежил лицо, еще раз пересчитал деньги. Время поджимало! В любой момент в туалет могли постучаться проснувшиеся среди ночи пассажиры. Что делать с портмоне?

Как честный гражданин, он должен был передать куртку и кошелек проводнице, чтобы та сдала находку в штабной вагон. Вариант второй: оставить деньги себе и обеспечить достойное проживание в студенческом общежитии в течение нескольких месяцев. При разумной экономии можно было выкроить сотню-другую и обновить гардероб.

Арсен долго не сомневался, переложил деньги в потайной карман в трусах, портмоне спрятал в наружный карман куртки. Вышел в тамбур между вагонами и бросил портмоне с фотографией любимой женщины геолога в проем между вагонами.

Никем не замеченный, он вернулся на свое место в купе, повесил куртку на место, запрыгнул на полку, лег на спину и прикрыл глаза.

Мать у него была осторожной, никому не доверяющей женщиной. Четыре года назад, когда сын поехал сдавать вступительные экзамены в Хабаровск, она пришила с внутренней стороны трусов потайной карман, закрывающийся на пуговицу. Возмущенному сыну она объяснила, что осторожность никогда не помешает. Особенно в чужой стране.

– Уснешь – соседи по купе обворуют, и ты останешься без денег! – безапелляционно заявила она.

С тех пор в каждый приезд домой Арсена ждали новые трусы с потайным карманом, застегивающимся на пуговицу.

Лежа на полке, он размышлял о многих вещах одновременно.

«Когда молодой геолог заметит пропажу? На вокзале в Белогорске они всей толпой пошли в ресторан. А там? Геологи были выпившими, от них несло спиртным за версту. Пойдут ли они в таком состоянии заявлять в милицию о пропаже или будут ждать утра? На маленьких станциях скорый поезд не останавливается, но машинист по радиостанции поддерживает связь с близлежащим диспетчерским пунктом. Когда ему передадут сообщение о забытых в купе вещах? Кто будет их искать: проводник или милиционер из наряда, сопровождающего поезд? Что я сообщил о себе геологам и что они обо мне подумали? Почему-то они решили, что я японец, а не представитель другого азиатского народа. Думают, что я учусь в Хабаровске по программе обмена студентами. Я же никогда о такой программе не слышал и иностранных студентов в Хабаровске не видел. Геологи были так уверены в своих предположениях, что не спросили у меня, какого черта я еду в Хабаровск не с востока на запад, а наоборот. В Хабаровске мои следы затеряются, так как они не знают, где именно я учусь. Иными словами, как только я сойду с поезда, так тут же буду в полной безопасности. Что делать с деньгами? Попробовать возобновить отношения с Лолой? Нет, это дохлый номер, ее мамаша не даст нам больше встречаться. К черту эту Лолу! На ней свет клином не сошелся».

Незаметно под стук колес Арсен уснул…

Пассажиры в купе проснулись рано утром от властного стука в дверь. Проводница открыла купе своим ключом и осталась стоять в проеме. Внутрь шагнул милиционер, сопровождавший поезд. Студент взглянул на часы: половина седьмого утра.

– Доброе утро, товарищи пассажиры! – сказал милиционер. – Извините за раннее беспокойство.

Арсен спрыгнул вниз, сел рядом с внуком старушки. Старушка села напротив него. Со второй верхней полки, скрипя суставами и покряхтывая, с трудом спустился старичок, познакомиться с которым Арсен так и не успел.

– В купе нет посторонних вещей? – спросил милиционер. – Пассажиры, сошедшие в Белогорске, ничего не оставили?

– Куртка висит, – ответил за всех Арсен, показав на верхнюю одежду молодого геолога.

– Разве это не ваша куртка? – удивилась старушка.

– Не моя, – ответил он. – Это вы перевесили куртку с места на место, чтобы освободить крючок для вашей одежды. Я к этой куртке отношения не имею.

Милиционер проверил карманы одежды геолога, портмоне в них не нашел и спросил:

– Вы ничего отсюда не забирали?

Арсен отрицательно помотал головой: «Нет». Старушка даже отвечать не стала, а старичок, нехорошо ухмыльнувшись, показал пальцем на студента:

– Он врет! Ночью он надевал куртку, в тамбур выходил. Я еще не спал и все видел.

– Да, все так! – подтвердил Арсен. – Ночью у меня от угощения геологов скрутило живот, и я побежал в туалет. Чтобы не бегать полуголым по вагону, схватил первую попавшуюся куртку на вешалке. В ней ничего не было. А что случилось, товарищ милиционер? Что-то пропало?

– Ваши документы! – властно потребовал милиционер.

По его виду было понятно, что в краже портмоне он подозревает молодого человека. Больше некого, не старушка же его украла!

Арсен, по-восточному невозмутимый, с достоинством достал паспорт. Милиционер, увидев герб Монгольской Народной Республики на обложке, нахмурился. Молодой пассажир азиатской внешности безупречно говорил на русском языке, но оказался иностранцем! К иностранцам требовался другой подход.

Монголию настоящей заграницей никто в Советском Союзе не считал. С 1920-х годов она была ближайшим союзником СССР, оказавшим огромную поддержку Советскому Союзу во время войны. Но дело было не в советско-монгольских отношениях! Иностранец – он и есть иностранец. За его спиной стоят консульство, посольство. Любая жалоба иностранца породит разборки на межгосударственном уровне. За неосторожно сказанное иностранцу слово вылететь со службы было плевым делом.

Как и у Арсена ночью, перед милиционером встал нелегкий выбор. Он мог потребовать у иностранца выложить все предметы из карманов на стол и приготовить вещи для досмотра, но проведение личного досмотра гражданина можно было совершить только с санкции транспортного прокурора при наличии возбужденного уголовного дела. Просто так потребовать вывернуть карманы милиционер не мог. Тот же транспортный прокурор, узнав о вопиющем беззаконии, совершенном в отношении иностранца, мог своей властью возбудить против милиционера уголовное дело по факту превышения служебных полномочий. Милиционер даже представил, как это будет: прокурор, которого он видел один раз в жизни, покраснеет от ярости, стукнет кулаком по столу и завопит на начальника милиции:

– Вы что себе позволяете, сволочи? Вы решили бросить камень в советско-монгольские отношения? Кто вам позволил измываться над иностранным гражданином? Что будет, если этот инцидент попадет в западные газеты? Вы представляете, какой ушат грязи на нас выльют в Лондоне или Париже? Где это видано, чтобы без моей санкции ваши держиморды иностранцев обыскивали? Да я лучше весь наряд милиции из этого поезда за решетку отправлю, чем прокурору СССР объяснения писать буду!

Нарываться на неприятности с иностранцем милиционер не хотел и поступил так, как должен был поступить любой представитель власти на его месте: вернул паспорт студенту, пожелал всем в купе счастливого пути и ушел с курткой геолога в руках в штабной вагон – писать два рапорта. Первый был о контакте с иностранцем.

До 1990 года любой милиционер был обязан письменно доложить непосредственному начальнику о состоявшемся контакте с иностранным гражданином. Доходило до абсурда. Иностранцы спрашивали в Москве у милиционеров, как пройти на Красную площадь, стражи порядка объясняли, а вечером письменно излагали начальству сущность состоявшейся с иностранцами беседы.

Во втором рапорте милиционер, проверявший сообщение о пропаже куртки и крупной суммы денег, написал, что, по имеющимся сведениям, геологи беспробудно пьянствовали всю дорогу, состав покинули в нетрезвом состоянии. Портмоне заявитель мог потерять на перроне или в другом месте.

Во время проверки документов Арсен был готов к любому развитию событий. Ночью он продумал ответы на любые вопросы, которые могли возникнуть у милиции.

«Почему у вас с собой такая крупная сумма денег? Где вы их взяли?»

«Мои братья – известные в Монголии скотоводы, передовики производства. Они пасут стада овец в тысячи голов. Часть сдаваемой государству продукции обменивают на товары народного потребления. Перед моим отъездом братья продали овечьи полушубки, обменяли тугрики на рубли и дали мне с собой пятьсот сорок рублей, чтобы я за полгода учебы с голоду не протянул. Название колхоза, к которому прикреплены братья, назвать?»

Братья Арсена действительно были пастухами, получавшими часть зарплаты овчинными полушубками. С этой стороны его позиция была неоспоримой. Даже не разбираясь в тонкостях международных отношений, студент знал, что из-за какого-то портмоне шум на межгосударственном уровне поднимать никто не будет.

Он достал сигарету, спички и пошел покурить. Выходя из купе, обернулся и с насмешкой сказал старику:

– Говорят, что раньше, при Сталине, во всех парках культуры и отдыха гипсовые статуи Павлику Морозову стояли. Сейчас их нет. Все снесли и на свалку отправили.

Как только он вышел, старичок со злостью пожаловался соседке по купе:

– Вот ведь, нахал узкоглазый! Я лично видел, как он эту куртку надевал.

– Ничего не знаю! – отказалась разговаривать с доносчиком старушка. – Ночью спать надо, а не за соседями подглядывать.

Старичок обиделся и замолчал. Весь дальнейший путь до Хабаровска прошел в купе в напряженной обстановке. Пассажиры не разговаривали друг с другом, если не считать указаний, которые старушка давала внуку.

Глава 3

Монгольский студент сошел на перрон в Хабаровске в десять часов утра. До открытия вокзального ресторана оставался час. Арсен сдал чемодан в камеру хранения, поднялся на второй этаж, купил газету и сел в зале ожидания почитать.

Его действия напоминали поведение человека, который бросил курить, но попал в стрессовую ситуацию и подсознательно потянулся к сигарете. Такой человек, проходя мимо киоска «Союзпечать», в котором продаются табачные изделия, оказывается в ситуации выбора: можно проявить силу воли и пройти мимо, а можно повернуть к киоску и возобновить пристрастие к вредной привычке. Один шаг в сторону решает все. Он отражает истинный внутренний настрой человека и алгоритм его последующих действий.

За четыре года учебы в университете Хабаровск стал для Арсена по-настоящему родным городом, а студенческое общежитие – вторым домом. Даже не вторым, а первым. С каждым годом он чувствовал, как все больше и больше отдаляется от родительской семьи и монгольского быта. Родители с удивлением посматривали на сына, который перенял менталитет русских и стал непонятно кем: то ли русифицированным монголом, то ли русским с монгольскими корнями. До встречи с геологами Арсен, едва сойдя на перрон, тут же мчался в общежитие, к себе домой. В своей комнате он чувствовал себя хозяином, хотя и делил ее с тремя другими студентами. Геологи и портмоне изменили его привычный порядок действий. Еще в поезде он решил кое-что проверить, чтобы понять, может ли преобразиться и стать другим человеком. Он еще толком не знал, зачем ему это нужно, но что-то подталкивало его сойти с прямой дороги на извилистую тропинку криминальных приключений. Одно Арсен знал точно – в Монголию он возвращаться после окончания университета не собирается. Среди русских ему жилось лучше и комфортнее, чем среди соотечественников, бодро перешагнувших из века феодализма в социализм.

В одиннадцать часов Арсен спустился в туалетную комнату, осмотрел себя в зеркале, остался недоволен своим внешним видом, но решил не отступать. Если его замысел не удастся, то не беда! Отрицательный опыт тоже бывает полезным. Он помогает выявить ошибки, чтобы не допускать их впредь.

Арсен вошел в обеденный зал вокзального ресторана, сел за столик. Официантки никак не отреагировали на его появление. Они что-то оживленно обсуждали около стойки администратора, вполголоса посмеивались. Он не собирался ждать, когда девушки снизойдут до него, постучал вилкой по столу и громко сказал:

– Любезнейшие, долго я буду так сидеть? Где официант? Где метрдотель ресторана?

Официантки разом замолчали и уставились на странного посетителя с таким изумлением, словно увидели говорящую гориллу, неизвестно как пробравшуюся в обеденный зал. После короткого спора, кому обслуживать столик, к Арсену подошла дородная женщина лет сорока пяти в плохо простиранном передничке. Она явно злоупотребляла косметикой. На ее ресницах тушь была наложена толстым слоем, щеки нарумянены, полные губы ярко накрашены. Фирменный головной убор у официантки отсутствовал. Работницы ресторана надевали его только по вечерам или к приезду проверяющих из главка.

– Что кричать-то так? – неприязненно спросила официантка. – Ты же не в лесу.

Арсен выпрямился на стуле, презрительно посмотрел на глупую женщину и заявил:

– Я – гражданин Японии. Если я говорю на хорошем русском языке, это вовсе не значит, что вам кто-то дал право называть меня на «ты». Это понятно? Будьте любезны обращаться ко мне на «вы». Где меню?

Сбитая с толку официантка принесла меню, которое обычно посетителям не давали, и стала называть блюда, которые есть на кухне. О стоимости блюд спрашивать было не принято. Считалось, если человек зашел пообедать в ресторан, деньги у него есть. Для тех, кто считает каждую копейку, на вокзале был буфет с вареными яйцами и заветрившимися бутербродами с колбасой.

Арсен бегло просмотрел меню и спросил:

– Саке у вас есть?

– Простите, что? – не поняла официантка.

– Саке – это традиционная японская рисовая водка. Ее подают в пиалах подогретой.

– Нет, такого нет, – нахмурилась женщина. – Простой водки могу подать, а саке – нет и никогда не было.

– Я не пью русскую водку, – ответил иностранец и сделал заказ.

Пообедав, Арсен потребовал счет, чем повторно поверг коллектив ресторана в небывалое изумление. Обычным посетителям ресторана официантка называла сумму, которую они должны за обед, и рассчитывала их тут же, около столика. Специальный счет с указанием стоимости каждого блюда в привокзальном ресторане Хабаровска не выписывали.

Арсен пообедал на один рубль шестьдесят копеек. Официантке он подал три рубля одной купюрой. Та, порывшись в кармашке передника, дала сдачу в один рубль и пошла к стойке администратора.

– Одну минуту! – остановил ее Арсен.

Женщина вернулась и недовольно спросила:

– Что еще?

Он показал на итоговую сумму в счете и сказал:

– Вы должны мне еще сорок копеек сдачи!

Официантка вспыхнула, мгновенно стала пунцовой от унижения и злости. Это надо же, потребовать сорок копеек сдачи! Что за наглость, черт подери! Задыхаясь от негодования, она сунула посетителю полтинник одной монетой и сквозь зубы процедила:

– Держи!

Арсен достал кошелек, нашел в нем десятикопеечную монету и сказал:

– Минуточку! Мы, потомки самураев, подношений от чужеземцев не берем! Вот ваши десять копеек. Желаю вам всего наилучшего!

Он почти дошел до выхода из обеденного зала, когда впавшая в кратковременный ступор официантка пришла наконец в себя.

– Да он жлоб какой-то, а еще иностранец! – сообщила она всем гостям ресторана. – За три копейки удавиться готов. Саке ему подавай! Ага, сейчас все бросим и водку ему кипятить начнем. Было бы для кого стараться…

Продолжения хулы Арсен не слышал. С гордо поднятой головой он вышел из ресторана, получил в камере хранения багаж и пошел на остановку такси.

Поездку на такси монгол позволял себе два раза в год – когда возвращался после каникул в общежитие. Машин всегда не хватало. Чтобы сесть в заветный автомобиль с шашечками на борту, надо было отстоять большую очередь. Независимо от времени суток, очередь была одинаково длинной: что днем, что ночью. Около ограждения, за которым начиналась посадка в такси, к Арсену попросились в попутчики женщина с двумя детьми, потом девушка в красной курточке. К неудовольствию таксиста, студент всем отказал, услышав в ответ, что он хам и было бы лучше, чтобы он убрался туда, откуда приехал.

По дороге таксист поинтересовался, в первый ли раз пассажир в Хабаровске и откуда он прибыл.

– Я – японский студент из города Осака, – объяснил Арсен. – Буду делиться с вашими студентами опытом написания программ для ЭВМ. У нас, в Японии, это сейчас самое перспективное направление в прикладной математике.

– Вы хорошо говорите по-русски, – похвалил таксист.

– У меня няня была русской.

Водитель не стал больше задавать вопросов и довез пассажира до места назначения в полном молчании.

Придя к себе в комнату, Арсен плюхнулся на кровать, скинул обувь и закурил. Его соседи по комнате еще не приехали с каникул, так что пару дней он должен был пожить один.

«Откуда во мне взялась чужая кровь? – рассматривая дым, уходящий к потолку, подумал монгол. – Я не похож ни на отца с матерью, ни на братьев. Кто согрешил в моей семье? Бабушка всю жизнь прожила в степи среди овец и пастухов, мама по-русски ни слова не знает. Быть может, мою прабабушку соблазнил заезжий молодец? Кто он был? Русский купец или английский этнограф, изучающий монгольские сказки и легенды? Столько людей не могут ошибаться. Во мне гуляет чужая кровь, и я обязан, просто обязан это использовать. С чего начать? С изучения Японии, а то я про нее ничего толком не знаю».

Если бы в 1979 году повесть Булгакова «Собачье сердце» не была под негласным запретом, то Арсен смог бы ее прочитать и уловить знакомые мотивы в рассуждениях Шарика, лабораторного пса профессора Преображенского. «Окончательно уверен я, что в моем происхождении не чисто. Тут не без водолаза. Потаскуха была моя бабушка, царство ей небесное».

В дверь комнаты постучали. Вошла студентка четвертого курса исторического факультета Ида. По национальности она была буряткой из восточной ветви этого народа, и полное имя ее было Идаган. Как многие нерусские студенты, она для удобства общения сократила свое имя до Иды, что звучало для русского уха привычнее. Ида давно положила глаз на Арсена, но все никак не могла добиться взаимности. Монгол упорно предпочитал азиаткам русских студенток, с одной из которых, Лолой, имел долгую связь. Перед сессией по общежитию пошел слух, что Арсен с Лолой расстались. Такой шанс упускать было нельзя.

– Как отдохнул? – спросила Ида.

Арсен, не поднимаясь с кровати, осмотрел гостью с ног до головы. Ида была девушкой среднего роста, с иссиня-черными блестящими волосами ниже плеч. Она была типичной бурятской внешности, не красавица, но и не дурнушка. Ее изюминкой была тяжелая грудь, выпирающая из-под домашнего халата. Как-то Арсен попытался подобрать слова, в точности описывающие грудь Иды, и ничего, кроме прилагательного «тяжелая», не нашел. Он давно знал, что Ида, мягко говоря, неравнодушна к нему и втайне мечтает отбить его у более удачливых соперниц.

– Как отдохнул, говоришь? – Арсен сел на кровати, затушил сигарету. – Был у старшего брата на дне рождения. Мой брат – пастух, вернее, бригадир пастухов. У него своя большая юрта, жена, двое детей, десять верблюдов, кони и несколько помощников, присматривающих за овцами. Овец в его стадах – видимо-невидимо. Больше, чем студентов в нашем университете. Брат около юрты постелил на землю ковры, выставил богатое угощение. Гости сели вокруг большого домотканого ковра, заменяющего стол. Руки перед едой мыть никто не стал. В степи руки никогда не моют, вода на выпасах на вес золота, на такую ерунду, как мытье рук, ее расходовать никто не станет. Кстати, ты знаешь, что Чингисхан запретил монголам мыться под страхом смертной казни? Он считал, что мытье в реке оскверняет воду. Представляешь, какой запах был от его воинства? А ты как отдохнула?

– Скучно было. Мои родители в небольшом поселке живут, там с развлечениями негусто.

– Ида! Давай сегодня сходим в ресторан, отметим окончание каникул, отдохнем, потанцуем.

– У меня денег нет, – поспешно, словно оправдываясь, ответила девушка.

– Разве я предложил скинуться на ресторан? – сказал Арсен. – Если я приглашаю, то это значит, что деньги у меня есть.

– Мне надеть нечего, – ответила гостья.

– Ида, что за детские отговорки! Походи по этажу, поскреби по сусекам. У Маши одолжи на вечер туфли, у Даши – кофточку. Все студенты так на выход собираются.

– Я… – растерянно протянула девушка.

Арсен вдруг проворно вскочил, обнял ее, чмокнул в губы и улыбнулся:

– Такой красавице, как ты, наряды не нужны. Как бы ты ни оделась, мне все мужчины в ресторане завидовать будут.

Ида покраснела от смущения, уточнила время встречи и ушла в свой корпус, соединенный с общежитием Арсена надземным переходом.

«Загадочная женская душа! – подумал после ее ухода монгол. – То она мне на шею при всем честном народе броситься готова, то ей надеть нечего!»

До прихода Иды Арсен в ресторан ни с ней, ни с другой девушкой идти не собирался. Он планировал отдохнуть, поваляться бесцельно на кровати, помечтать, но какая-то неведомая сила повелела ему сблизиться с Идой и для начала повести ее в ресторан.

«Это карма! – понял он. – Мое будущее перерождение предопределено свыше, и я не могу ему противиться. Надо просто плыть по течению и делать то, что подсказывает мой внутренний голос. Он не зря проснулся именно сейчас. Если я буду следовать его советам, то успешно преодолею все препятствия и больше не вернусь в степь, где главным показателем ума и богатства является количество верблюдов в личном стаде».

В ресторане Ида ограничилась бокалом шампанского, от которого немного захмелела. Пока она рассказывала Арсену забавные случаи из студенческой жизни, он осматривал зал, наблюдал за посетителями ресторана.

«Погодите, ребята! – мысленно поклялся он. – Скоро я буду здесь как рыба в воде. Змея меняет кожу, а я сменю биографию и буду шампанским ваших лучших красоток угощать».

Вернувшись из ресторана, они пошли в комнату к Арсену, где и остались до утра…

Глава 4

Первое сентября прошло в университете в торжественной обстановке. Преподаватели поздравляли учащихся с началом нового учебного года. Представители студентов в ответном слове клялись грызть гранит науки, пока не прогрызут его насквозь или зубы не источат. На следующий день учебные аудитории университета опустели, зато общежития стали гудеть как растревоженные пчелиные ульи: студенты готовились к отъезду на полевые работы в подшефные совхозы. Третьего сентября несколько колонн автобусов выехали в сельскую местность, и там, практически в полном составе, все отправились копать картошку – студенты с первого по третий курсы. Четвертый курс отправили на овощные базы, перебирать и сортировать овощи перед закладкой их на длительное хранение. Пятый курс к сельскохозяйственным работам не привлекали.

Приезжая домой на каникулы, Арсен пытался объяснить ровесникам, как классно жилось в колхозе на картошке, но они его не понимали. Чего, спрашивается, хорошего – весь световой день работать в поле, не получая за свой труд ни копейки? Работа за еду – это что, прообраз грядущего и в Монголии развитого социализма?

Арсен вспоминал, как однажды в пионерском лагере, где в сентябре жили студенты, он и девушка Лена встретились после отбоя у здания столовой. Их отсутствие заметили преподаватели, стали искать, но так ребят и не нашли. В другой раз они были осторожнее и уходили целоваться на берег реки, где никто не мог помешать их ночному уединению.

«Дикие люди! – думал о своих монгольских друзьях Арсен. – Им не понять, что выезд на картошку – это не только отупляющий труд в поле, это еще и свободное время после ужина. Танцы, конкурсы, рискованные встречи с девушками после отбоя. Ради одной такой встречи можно целую неделю на грядках не разгибаться».

Сентябрь 1976 года Арсен назовет репетицией семейной жизни. Утром он шел на занятия в университет, потом обедал, готовился к следующему учебному дню, а вечером с овощной базы приезжала Ида. Часов в шесть они шли ужинать в столовую. Заказывали самые простые и дешевые блюда. Потом немного гуляли по городу и встречались в общежитии около комнаты второкурсниц, оставивших Иде ключ от своей комнаты. Рано утром Арсен покидал подругу, чтобы с нетерпением встретить ее вечером. Их отношения перестали быть секретом для окружающих. «Скоро поженятся!» – перешептывались оставшиеся в общежитии девушки.

Но Арсен жениться не собирался. В самый разгар «семейной жизни» он сказал Иде, что пару дней они не смогут встречаться.

– У тебя появилась другая женщина? – заподозрила неладное девушка.

– Она не появилась, – холодно ответил Арсен. – Она никуда не девалась. Я встречаюсь с ней два раза в месяц. Если тебя что-то не устраивает, то мы можем расстаться.

Ида поплакала, потом успокоилась и попросила рассказать, кто ее соперница, сколько ей лет и чем она занимается. Арсен ласково погладил девушку по голове. Он знал, что такой разговор состоится, и приготовился к нему.

– Моей любовнице сорок пять лет, – сказал он. – Она некрасивая, толстая и глупая, как курица-несушка. Эта женщина мизинца твоего не стоит, но я вынужден с ней встречаться, потому что от нее зависит моя дальнейшая судьба.

– Это как? – не поняла Ида.

– Ты, по-моему, забыла, что я – монгольский гражданин. Никто толком не знает, что со мной делать после окончания учебы, куда меня направить по распределению: учителем в школу в Советском Союзе или в школу в Монголии. Эта женщина может мне помочь остаться в СССР. У нее большие связи, блат, и муж – высокопоставленный чиновник. Посмотри на меня. Ты – единственный человек, которому я доверил эту тайну.

Ида хотела заверить его, что будет молчать, независимо от того, как дальше сложатся их отношения, но Арсен не стал ее слушать и продолжил:

– Когда я поступил в университет, то купил себе костюм-тройку, который надеваю только по торжественным случаям, но не чаще чем пару раз за семестр. Каждый раз, уезжая на каникулы, я беру костюм с собой, не потому, что боюсь, что его украдут, а потому что надеюсь в нем покрасоваться перед знакомыми. Тщетно! Мне некуда в Улан-Баторе его надевать. Мои родители живут в частном секторе. На улице летом пыль по щиколотку, а если пройдет дождь, то грязь по колено. Я даже не могу выйти в этом костюме в центр города. Пока выберусь с нашей улицы на остановку автобуса, мой шикарный костюм превратится в наряд трубочиста. Только в этом году я задумался: на кой черт я вожу этот костюм туда-сюда, с какой целью? Показать родителям, на что израсходовал их деньги? Поверь, родителям безразлично, во что я одеваюсь. У них другие представления о престижности одежды.

– Эта женщина действительно может тебе помочь? – спросила Ида.

– Она сделает так, чтобы я остался отрабатывать в Хабаровске. Как только я получу распределение, тут же распрощаюсь с ней.

Ида чмокнула возлюбленного в губы:

– Встречайся. Если надо, то надо! Я не буду тебя ревновать.

«Знала бы ты, с чьей мамашей я встречаюсь, наверняка по-другому бы запела», – подумал Арсен.

Монгольский студент нравился женщинам. Он был по-восточному привлекателен, начитан, недурен собой. Девушки из общежития охотно шли на сближение с ним, но эти связи были недолговечными. Встречаться студентам было негде. Арсен, как и другие парни в общежитии, иногда по выходным оставался на ночь в женских комнатах, но особой радости это ни ему, ни другим парням не доставляло. Соседки возлюбленной по комнате на ночь никуда не уходили и, как бы ни притворялись спящими, все равно становились невольными свидетелями охов, вздохов и скрипа кровати.

Среди парней в общежитии считалось большой удачей заполучить девушку, живущую в городе с родителями или вовсе одной. К такой подруге можно было сбежать с лекций и, пока родители, если они были, отсутствовали у себя на работе, предаться любви во всех ее красках и разнообразии. Арсену долго не удавалось завязать отношения с «городской» девушкой. Студентки боялись приглашать его к себе домой – слишком уж приметная внешность у него была. Заметят старушки у подъезда, к кому он зачастил, наверняка родителям сообщат из самых «благих побуждений»!.. «Тут какой-то нерусский мужик к вашей дочке повадился ходить. Смотрите, как бы чего не вышло».

Удача пришла нежданно-негаданно. Лола, самая красивая девушка с факультета иностранных языков, сама попросила Арсена проводить ее до дома. Лола и Арсен учились на четвертом курсе. В университете они практически не пересекались. Несколько вечеров провели вместе: ходили в кино, гуляли по городу, заглядывали в кафе. После двух недель знакомства Лола пригласила Арена вместе отпраздновать наступление нового 1976 года. На вечеринке, проходившей у школьной знакомой Лолы, было шумно, весело. Под утро гости разошлись. Лола на правах близкой подруги хозяйки отвела Арсена в свободную комнату и стала его любовницей. Они начали встречаться в основном у Лолы дома, когда ее мать уезжала по вечерам к подругам или отправлялась культурно отдохнуть в кино или в театр. Вскоре Арсен догадался, что мать Лолы прекрасно знает о характере их отношений и специально уходит из дома, когда дочь собиралась привести гостя. У Лолы была интересная семья! Монгольскому студенту было чему удивляться.

Полное имя новой подруги Арсена было Лолита. Имя новорожденной девочке придумала мать. Где она услышала такое необычное имя, осталось загадкой. Владимир Набоков опубликует свой роман «Лолита» только через три года после рождения Лолы. Но даже если бы он познакомил мир с девочкой Лолитой году, так, в 1950-м, это ничего бы не изменило. Роман Набокова «Лолита» в Советском Союзе был запрещен.

Маму Лолы звали Марина. Впервые увидев ее, Арсен тут же подобрал определение, одним словом характеризующее эту женщину – апломбистка. Слово это было выдумано Арсеном, но оно идеально подходило к матери Лолы, женщине заносчивой, излишне самоуверенной, амбициозной. В начале 1950-х годов она вышла замуж за простого инженера, но уже тогда верила, что сможет воспитать талантливого руководителя, который со временем пробьется в элиту общества. Так оно и вышло. Отец Лолы стал начальником машиностроительного управления Хабаровского крайисполкома. Ему подчинялись все машиностроительные предприятия края, как военные, так и гражданские. Непосредственно к выпуску оборонной продукции он отношения не имел, но любой завод состоит не только из конвейера, на котором собирают самолеты, но и из сопутствующей инфраструктуры. Инфраструктура оборонных предприятий входила в сферу ответственности отца Лолы.

Марине было сорок пять лет. Невысокого роста, полноватая, с чувственными, всегда ярко накрашенными губами, она следила за своей фигурой, часто сидела на диетах, делала зарядку. У нее были темные волосы до плеч, развитый бюст, широкие бедра, карие глаза. А муж, в противоположность ей, был высоким, худощавым, светловолосым. При этом замкнутым, нелюдимым, вечно погруженным в производственные проблемы. Единственной его отдушиной была игра в волейбол с друзьями. Потом, правда, выяснилось, что жизнь его была более насыщенной, но это будет потом, а когда он познакомился с Арсеном, то показался парню ученым, ежесекундно бьющимся над решением теоремы, которую еще никому не удалось доказать.

После того как муж перешел работать на высокую должность, мама Лолы уволилась с работы и из плановика переквалифицировалась в домохозяйки. Была такая женская «профессия», позволявшая при советской власти избежать уголовной ответственности за тунеядство. Пенсию домохозяйкам назначали мизерную, но Марину это не волновало. Она знала, что муж и на пенсии сможет обеспечить ей достойный уровень жизни.

Отец Лолы имел допуск к военным секретам. Как представителю высшей краевой номенклатуры, ему выделили пятикомнатную квартиру в доме для ответственных работников. В подъезде, где жила Лола, сидела консьержка – невиданное дело при советской власти, когда все трудящиеся были равны, а подъезды не закрывались на кодовые замки. Они вообще никаких замков не имели – заходи, кто хочет и когда хочет.

Став домохозяйкой, мама Лолы перестала заниматься бытом. Обеды и ужины готовила приходящая повариха, убиралась в квартире специально нанятая женщина. Иногда на служебном автомобиле мужа Марина ездила по магазинам и рынкам, выбирала продукты. Но в основном ее время было посвящено общению с подругами, женами высокопоставленных партийных или хозяйственных чиновников, посещению концертов и театральных постановок. Она не пропускала ни одной новой экспозиции в картинной галерее, была знакома с режиссерами-постановщиками в Хабаровском музыкальном театре. Если бы кто-то спросил Марину, чем она занималась на прошлой неделе, то она бы в точности не смогла сказать, когда ходила в театр, а когда просто болтала с подругами за чашкой чая в отдельном зале кафе на улице Серышева.

Отец Лолы по делам службы в конце каждого квартала надолго уезжал в город Комсомольск-на-Амуре, где находились промышленные гиганты оборонного комплекса СССР. В один из его отъездов Лола вскользь упомянула, что папа в длительных командировках не скучает.

– У него там есть постоянная любовница, – как о чем-то само собой разумеющемся сказала она.

Арсен был поражен, что дочь осведомлена о тайной жизни отца и ничего не имеет против того, что тот изменяет ее матери. Потом он узнал, что мама Лолы в отсутствие мужа тоже не скучала. Не зря же она сидела на диетах! Внешняя привлекательность с годами проходит, так что пока на Марину обращали внимание молодые мужчины, этим надо было пользоваться.

Любил ли Арсен Лолу? Он много раз задавал себе этот вопрос, и каждый раз ответ был другим. Иногда ему казалось, что он не может без нее жить и готов пойти на все, лишь бы быть с ней вечно, а иногда здравый рассудок подсказывал ему, что девушка из обоймы золотой молодежи никогда не свяжет свою судьбу с безродным чужеземцем.

К концу четвертого курса отношения между влюбленными охладели. Лола наигралась новой игрушкой и стала присматривать мужчину для более серьезных отношений. Арсен знал, что рано или поздно они расстанутся, и был готов навсегда забыть Лолу. Но судьба распорядилась иначе. В конце апреля она пригласила его к себе домой. Дверь открыла ее мама в провокационно коротком домашнем халатике. Она провела гостя на кухню, достала маленькие рюмочки, налила в них по глотку коньяка. Лолы в квартире еще не было.

– Надеюсь, ты никаких планов на будущее с Лолитой не строил? – спросила Марина. – Лола – современная, свободная в своих поступках девушка. Я не могу осуждать ее за поведение, которое может показаться легкомысленным или даже ветреным. Вводить запреты и ограничивать личную жизнь дочери – это ошибочный путь, ведущий к непониманию в семье. Мать и дочь должны быть откровенны друг с другом. Ты нравился Лолите, ей было интересно с тобой, но всему хорошему приходит конец. Ей сделал серьезное предложение молодой человек из известной у нас в крае семьи. Она пока ничего не ответила, взяла паузу, чтобы все обдумать…

Марина посмотрела в глаза Арсену, но всплеска эмоций в них не заметила. Он оставался невозмутимым, как если бы она сообщила ему не о предстоящем расставании с любимой девушкой, а о подорожании картошки на колхозном рынке.

– Я больше не увижу Лолиту? – спросил Арсен.

– Мы решили, что вам больше не стоит встречаться. Делить вам нечего, так что вы можете безболезненно забыть друг о друге. Ты не обиделся?

– На что? – удивился парень. – На то, что она не решилась сама сообщить о расставании, или на то, что мы с ней не дошли до загса? Я реалист, Марина.

Мама Лолы сама настояла с первого дня знакомства, чтобы Арсен называл ее по имени.

– Я не о том хотела сказать… – начала хозяйка.

Но Арсен перебил ее:

– Марина! Надо быть самонадеянным глупцом, чтобы тешить себя мыслями о несбыточном. Я не могу изменить свою карму и родиться в семье знатного монгольского партийного работника, а не скотовода. Карма решает все.

Мама Лолы обожала разговоры про карму и предопределение судьбы. Как-то Арсен подумал:

«Сидит маманя Лолы с рюмкой коньяка на кухне и думает: «Я не могу противиться судьбе. Вчера я изменила мужу, но это же не моя вина! Это карма. То, что я лягу в кровать с мужем подруги, было предопределено высшими силами заранее, еще до моего рождения». Кармой при желании можно все оправдать».

Убедившись, что гость спокойно отнесся к неприятному известию, Марина перешла к следующему этапу встречи: перекинула ногу на ногу так, что бедро под коротким халатом оголилось. Арсен намек понял… Когда он уходил, Марина сунула ему десятку:

– Выпей пива с друзьями.

Бывший возлюбленный дочери от денег отказываться не стал.

С тех пор после каждой их встречи Марина давала Арсену то десять, то пять рублей, неизменно напоминая, что это деньги на пиво, а не плата за постельные развлечения с немолодой женщиной. Но для нее Арсен был лишь временным увлечением. Он должен был исчезнуть из жизни Марины, как только надоест ей или как только получит диплом. Арсен на помощь Марины не рассчитывал. В сентябре 1976 года она стала ему нужна совсем для других целей.

Глава 5

В 1921 году войска белогвардейского генерала барона Унгерна выбили китайских оккупантов из Монголии и захватили ее столицу Ургу, ныне город Улан-Батор. Барон был психически неуравновешенным человеком, витавшим в облаках собственных грез. Став фактическим правителем Монголии, он вознамерился воссоздать империю Чингисхана и сделать буддизм единственной религией на всей территории Сибири и Дальнего Востока. Советское правительство не могло смириться с тем, что на южных границах РСФСР возникло белогвардейское государство. В том же 1921 году части Рабоче-Крестьянской Красной Армии вошли на территорию Монголии, разгромили барона Унгерна и обезопасили советский Дальний Восток от угрозы вторжения. При поддержке РККА в Монголии к власти пришло просоветское правительство. В 1924 году в результате бескровной революции в Монголии была ликвидирована монархия и образована Монгольская Народная Республика – второе социалистическое государство в истории человечества.

Создание МНР вызвало яростные споры среди теоретиков марксизма. Маркс в свое время утверждал, что к социализму нельзя прийти, минуя стадию капитализма. Движущей силой социалистической революции может быть только промышленный пролетариат, которого в Монголии не было. Чтобы исправить это противоречие, бросающее тень на учение Маркса, Троцкий и другие сторонники всемирной революции предложили присоединить Монголию к СССР. Сталин был категорически против такого решения. Он обоснованно указал приверженцам перманентной революции, что независимая Монголия будет более выгодна для СССР на внешнеполитической арене, чем еще одна союзная республика. Троцкисты упорствовали. На специально созванном тайном совещании СНК¹ Сталин, занимавший должность Народного комиссара по делам национальностей РСФСР, разложил перед соратниками карту республики и обвел карандашом территории Бурят-Монгольской автономной области ДВР² и Монголии.

– Мне довелось пожить в Сибири, – с усмешкой сказал он.

Не побывавшие в ссылках и на каторге члены СНК почувствовали себя оскорбленными, но возмущаться не стали. Правда была на стороне Сталина. Многие из руководителей РСФСР до революции находились в эмиграции в Европе, где наслаждались комфортной жизнью, склочничали, создавали фракции и объединения, писали заумные статьи о политической обстановке в России. Сталин же с 1913 по 1916 год отбывал ссылку в Туруханском крае, где зимой мороз достигал пятидесяти градусов.

– Для тех, кто не знает, я могу разъяснить, – продолжил будущий вождь народов, – что монголы и буряты – это, по существу, одна нация. Язык у них совсем немного отличается. Если мы присоединим Монголию к РСФСР, то после победы советской власти в ДВР к Монголии надо будет присоединить и Бурят-Монгольский автономный округ ДВР. Что получится? На территории РСФСР образуется огромное автономное объединение, в котором главенствующую роль будет играть буддизм, а не пролетарский интернационализм. За короткий период времени вы из монголов атеистов не сделаете, а вот они смогут распространить свое учение на другие народы советской Сибири. Одно декларативное провозглашение социализма в Монголии еще ничего не значит. Наши монгольские товарищи контролируют сейчас обстановку в стране только в городах, а в степи власти никакой нет. Там как был феодализм, так и остался. Чтобы выдернуть всю Монголию из феодализма в социализм, понадобятся титанические усилия. Мы должны будем направить туда войска, учителей, промышленных рабочих, специалистов сельского хозяйства. Где мы возьмем такую армию военнослужащих и работников, когда у нас у самих на носу восстановление народного хозяйства и ликвидация разрухи? Настоящий переход МНР в социализм должен совершаться постепенно, с учетом местной специфики. Логичнее всего поручить его монгольским революционерам, знакомым с обстановкой в стране.

Ленин, присутствовавший на совещании, поддержал Сталина. Менее чем через год Ленина сразил тяжелый недуг, и он фактически отошел от руководства партией и страной. Троцкисты, воспользовавшись болезнью вождя, вновь подняли вопрос о присоединении Монголии к РСФСР, но было поздно. Сталин уже взял власть в свои руки и без труда отверг их предложения.

С первых дней прихода к власти руководство МНР стало копировать советскую систему управления государством, армией, образованием, сельским хозяйством. Советизация Монголии не затронула все стороны жизни вновь образованного государства. Борьбы с буддизмом там не было, имущество колхозников не обобществлялось. Кочевые скотоводы только формально числились в колхозах, на практике они были самостоятельными хозяйствующими субъектами, больше похожими на американских фермеров, чем на бесправных колхозников в СССР.

В 1930-х годах советские войска вновь вступили на территорию республики. В 1939 году начались бои между частями РККА и Квантунской армией Японии, закончившиеся разгромом японских войск. После победы на Халхин-Голе основные силы РККА были выведены в СССР.

В 1960-х годах резко обострились отношения между Советским Союзом и Китаем. В 1967 году части Советской армии по согласованию с монгольским правительством вошли в МНР и остались в республике на постоянной основе. Советские войска, дислоцированные за пределами СССР, имели особый статус и собственное наименование. В ГДР стояла Группа советских войск в Германии, в Польше – Северная группа войск, в ЧССР – Центральная, в Венгрии – Южная. Военнослужащие Советской армии относились к группе советских военных специалистов в Анголе. Свое наименование имели части Советской армии в Йемене, в Египте, Сирии, в Африке, на Кубе. Советские войска в Монголии отдельной войсковой группировкой не являлись. Они были составной частью Забайкальского военного округа. Продиктовано это было внешнеполитической обстановкой. Китай, отношения с которым скатились до пограничных конфликтов и взаимных угроз, был социалистической страной. Образование против социалистического государства отдельной группы войск означало признание раскола в международном социалистическом движении. Наличие в Монголии войск внутреннего советского военного округа ни о каком расколе не говорило.

Советские войска в Монголии пользовались экстерриториальностью. Их военнослужащие не попадали под юрисдикцию властей МНР. Жалованье солдатам и офицерам в Монголии выплачивалось в монгольских тугриках, которые свободно можно было обменять в банке на рубли. Так как в МНР стояли части внутреннего военного округа, в них действовал особый порядок приема на вольнонаемные должности гражданского персонала. В ГСВГ начальников котельных частей, учителей в школы для детей военнослужащих, машинисток и других гражданских служащих нанимали в СССР. В Монголии разрешалось нанимать местных жителей.

При вводе войск в Монголию законодательство о медицинском обслуживании находящихся за границей военнослужащих, членов их семей и гражданского персонала менять не стали. Формально монгольские вольнонаемные специалисты имели право получить квалифицированную медицинскую помощь в военных госпиталях как на территории МНР, так и в СССР.

В 1949 году страны социалистического блока создали Совет экономической взаимопомощи, призванный расширить экономическую интеграцию труда и экономик стран – членов Совета. На практике вместо интеграции произошло отраслевое разделение экономик. Венгрия стала основным поставщиком автобусов для стран – членов СЭВ. В Болгарии стали развивать производство плодоовощной продукции, в Польше – судостроение. ГДР, витрина социализма, развивала машиностроение, СССР – все отрасли сразу. Монголия в рамках СЭВ развивала только пастбищное животноводство. Если в Восточной Европе высокий уровень образования был необходим для развития промышленности, то в Монголии высшее образование требовалось немногим. Пастуху знать, чем отличается интеграл от дифференциала, ни к чему. Для него важнее помнить, на какие выпасы перегонять скот во время кочевья и как лечить животных, если те заболеют.

С момента образования СЭВ в Монголию из стран Восточной Европы и СССР поехали специалисты различного профиля. Немцы из ГДР считали русских варварами, которым в силу обстоятельств удалось победить в войне. К монголам они относились как к дикарям, не продвинувшимся в своем развитии дальше первобытно-общинного строя. Русские относились к монголам как к младшим братьям, которых надо постоянно учить уму-разуму, иначе греха не оберешься. Монголам такое отношение к себе не нравилось. Кому охота на законодательном уровне быть записанным в вечные младшие братья? В семье дети вырастают и становятся взрослыми. Деление на младших и старших становится условным. В рамках СЭВ монголам было предписано быть пастухами, то есть младшими братьями навсегда. Скрытая фронда против «старшего брата» в Монголии крепла год от года. Как только в Советском Союзе началось брожение и подули ветры перестройки, так монголы тут же вспомнили о национальном самосознании и объявили, в пику «старшему брату», главным национальным героем Чингисхана. С 1991 года Чингисхан появился на денежных банкнотах, а количество переименованных в честь него улиц и площадей не поддается исчислению. «Вот вам, выкусите!» – был общий посыл от монгольского народа бывшим старшим и восточноевропейским братьям. Русские, свернувшие сотрудничество с МНР, в ответ только посмеялись: «Эх, вы, недоучки! Чингисхан Русь не завоевывал. Это его внук Батый прошелся по русским княжествам огнем и мечом. Историю учить надо!»

Но это будет потом, а пока, до перестройки, советско-монгольское братство казалось нерушимым…

Глава 6

Отец Арсена Чой родился в семье кочевников-скотоводов. В восемнадцать лет его призвали в армию. Службу он проходил в окрестностях Улан-Батора, где познакомился со своей будущей женой. Во время службы в армии он приобрел специальность машиниста котельных установок, проще говоря, кочегара, способного самостоятельно следить за температурой и давлением пара в котлах. Отслужив три года, Чой осел в Улан-Баторе. Первое время он подрабатывал разнорабочим, потом устроился по специальности в дислоцированную рядом с его домом воинскую часть – отдельный мотострелковый полк Советской армии. Вскоре в семье Чоя родился сын, через два года – второй. Арсен был третьим из сыновей. За ним последовали две девочки. После рождения второго сына мать Арсена оставила работу в прачечной и стала заниматься домашним хозяйством.

В 1959 году командиром мотострелкового полка стал Чащин. Он был страстным любителем верховой езды. В Монголии Чащин мог позволить себе завести собственную конюшню, в которой содержались восемь жеребцов местных пород. Кони достались ему даром. Чащин активно посылал солдат на строительство гражданских объектов в «подшефные» животноводческие совхозы. Директора совхозов в знак благодарности снабжали офицерскую столовую полка мясом и преподнесли командиру полка в дар коней из табуна колхоза «Красный богатырь». Табуны в этом совхозе были такими огромными, что даже пастухи точно не знали, сколько голов пасется у них в степи. Подарить «старшему брату» десяток жеребцов для директора совхоза было так же просто, как для директора советской птицефабрики выпустить на волю десяток кур. Чащин не был хорошим наездником, и ему требовался инструктор по верховой езде. Узнав, что истопник Чой родился в степи, он пригласил его на совместную верховую прогулку, которой остался настолько доволен, что предложил Чою стать конюхом, с сохранением зарплаты и места работы. Отец Арсена согласился. Его место в котельной заняли два солдата срочной службы, до армии успевшие поработать в кочегарках. Чащин и Чой подружились, часто вместе совершали длительные конные прогулки, заканчивавшиеся пикниками на природе.

Арсен вырос при воинской части. В детский сад он не ходил. Чтобы мальчик не мешал матери заниматься домашними делами, отец стал брать его с собой на работу в полк – сначала в кочегарку, потом в конюшню. Арсен целыми днями общался с русскими солдатами, а по вечерам играл с мальчиками из русских и монгольских семей. В детских играх ребята были равны независимо от национальности, но с одним исключением: во время игры в войну монгольские ребятишки всегда были «немцами», которые неизменно проигрывали. К первому классу Арсен сносно говорил на русском языке.

Беда подкралась незаметно. Перед тем как Арсену пойти в пятый класс, у него диагностировали туберкулез костей левой ноги – сложное заболевание, требующее длительного лечения в стационаре. Чой был наслышан о качестве лечения в монгольских детских противотуберкулезных диспансерах и рисковать жизнью ребенка не стал. Он помчался к Чащину и стал умолять его о помощи. Командир полка вызвал начальника медицинской части и спросил, чем они могут помочь монгольскому ребенку.

– Давайте отправим его в госпиталь в Иркутске как члена семьи гражданского служащего Министерства обороны СССР, – предложил начмед.

За несколько дней в штабе полка подготовили документы, и Арсен в сопровождении двух нуждавшихся в сложном лечении солдат отправился в свое первое дальнее путешествие. До этого он дальше кочевьев родственников отца не выезжал, пассажирский поезд видел только на картинке в книге. Родители не могли сопровождать сына, так как у них не было ни денег на дальнюю поездку, ни документов, разрешающих выезд за границу.

В иркутском госпитале удивились необычному пациенту и направили его в областной детский противотуберкулезный диспансер. Главврач диспансера не был в восторге от неизвестно откуда свалившегося пациента без роду и племени, но отказать ребенку в лечении не мог. В иркутском диспансере Арсен прожил год. Вначале он плакал по ночам, хотел домой, потом обвыкся и стал чувствовать себя в больнице как дома.

Советские дети, находящиеся на длительном стационарном лечении, учебу в школе не прерывали. Арсен, прибывший в Иркутск без каких-либо документов, подтверждающих, что он окончил четыре класса монгольской школы, мог остаться вне учебного процесса, но директор школы, за которой был закреплен диспансер, решила, что ребенок не виноват в том, что его не снабдили соответствующими выписками, и взяла его в пятый класс. После ознакомительной беседы она велела старшеклассникам взять шефство над монгольским мальчиком и подтянуть его по русскому языку. Арсен оказался старательным учеником. К концу пятого класса он уже свободно говорил по-русски.

Жизнь монгольского мальчика в чужой стране была полна трудностей. Во-первых, он посещал занятия, на которых преподавали на неродном для него языке. Во-вторых, учебные программы в Монголии и СССР отличались. Арсену не давались точные науки. По математике он был самым слабым учеником в классе, зато историю России знал на «отлично». За год жизни в Иркутске родители не смогли ни разу проведать сына. Связь с ними он держал по почте, но и тут было не все так просто. Родители посылали ему письма через воинскую часть, иначе отправлять их пришлось бы из главпочтамта в Улан-Баторе за соответствующую плату, а письма с воинским штампом на конверте шли к сыну бесплатно. Для того чтобы написать ответ, Арсену нужен был конверт с марками. За конверт надо было платить, а денег у него не было. Родители не могли выслать ему денежный перевод. Они один раз попробовали выслать на адрес тубдиспансера перевод в рублях, но на главпочтамте принять его отказались, так как получатель перевода был ребенком и самостоятельно прибыть на главпочтамт Иркутска не мог. Доверенности на получение денег медперсоналом тубдиспансера у родителей Арсена не было. За год в Иркутске Арсен смог ответить только на пять писем из дома. Писать ему особо было не о чем: «Жив, лечусь, учусь».

Главврач иркутского диспансера уже сталкивался с детьми, у которых не было родителей или те были не в состоянии материально помочь ребенку. У Арсена не было с собой зимней одежды, посылку ждать было неоткуда, и чтобы не оставить ребенка без прогулок на свежем воздухе, главврач велел сестре-хозяйке подобрать ему одежду, которую оставили в диспансере выздоровевшие дети. Целый год Арсен ходил в одежде с чужого плеча и не очень-то интересовался, откуда взялись эти вещи. Со школьными принадлежностями была та же история. Тетрадки и авторучки для него закупала завхоз школы, к которой был прикреплен диспансер. По праздникам, чтобы Арсен не чувствовал себя ущемленным, медсестры и врачи приносили ему сладости, которыми он делился с друзьями по палате.

Советским врачам удалось победить тяжелый недуг, но для полного восстановления монгольскому мальчику требовалось пройти курс санаторно-оздоровительного лечения в специализированном детском санатории. Со слезами на глазах Арсен попрощался с друзьями и врачами диспансера и поехал долечиваться в Челябинск. Там он прожил еще год, окончил шестой класс и настолько ассимилировался в русское общество, что по возвращении в Монголию затосковал. Ему захотелось вернуться в пригородный санаторий в сосновом лесу, в свою палату, в которой по ночам друзья рассказывали «страшные» истории и всякие небылицы. Жизнь в диспансере и санатории была проста и понятна: лечение – учеба – лечение – свободное время. Выбившись из этого ритма, Арсен не знал, чем ему заняться и с кем поговорить. У его бывших друзей появились другие интересы, родители отвыкли, что в их семье есть еще один сын, солдаты, с которыми он общался перед болезнью, демобилизовались и разъехались по домам. Не сказать, что, вернувшись в Монголию, он стал изгоем, но и былой веселой искорки в глазах у него больше не наблюдалось.

С возвращением на родину настоящие трудности для Арсена не закончились, а только начинались. Директор средней школы, в которой он раньше учился, был скрытым националистом, не любившим всех, кто поддерживал тесные отношения с русскими. В те времена он был не просто руководителем учебного заведения, а относился к партийно-хозяйственной номенклатуре районного звена и имел такой же вес в обществе, как заведующий районо в Советском Союзе. Едва взглянув на документы Арсена, директор заявил, что принять мальчика может только в пятый класс.

– Не надо мне ничего рассказывать о том, что ваш сын учился два года в Советском Союзе! – сказал он родителям Арсена. – Он учился в российской школе по российским учебным программам. В Челябинске не изучают ни монгольский язык, ни историю монгольского народа. Я смогу взять его только в пятый класс.

– Вы хотите сказать, что наш сын просто-напросто потерял два учебных года? – спросил отец Арсена.

– Именно так, – подтвердил директор школы. – Если хотите, ведите его в русскую школу.

– Мой сын может сдать экзамены за шестой класс и подтвердить полученные в СССР знания.

– Экзамены после шестого класса не предусмотрены школьной программой, утвержденной Министерством образования Монгольской Народной Республики. Я как директор школы не намерен заниматься самоуправством и выдумывать какие-то экзамены, которых в школьной программе нет. Если вы не согласны с моим решением, ведите его в русскую школу, к себе я его возьму только в пятый класс, – повторил он.

Жаловаться на директора было бесполезно. Бюрократы из улан-баторского гороно наверняка поддержали бы его и были бы по-своему правы.

Отец Арсена решил попытать счастья в русской школе, но и там получил отказ.

– Поймите правильно! – объяснила сложившуюся ситуацию директор школы, где учились дети военнослужащих Советской армии. – В Иркутске и Челябинске вашего сына не могли оставить без школьного образования. Его заставили бы посещать уроки, даже если бы он ни слова не понимал по-русски. Если бы ваш мальчик доучился в Челябинске до восьмого класса, то к экзаменам бы его не допустили и вместо аттестата за восьмой класс выдали бы справку, что он прослушал учебный курс средней школы с пятого по восьмой классы. Аттестат о советском восьмилетнем образовании подразумевает, что ученик начал учебу по российским программам с первого класса, а не с пятого.

– Черт возьми! – вспылил Чой. – А как же тогда быть с законом о всеобщем восьмилетнем образовании?

– Этот закон на территории Монголии действует только в отношении детей, имеющих советское гражданство. Монгольского ребенка мы на обучение взять не можем.

Арсен, присутствовавший при этом разговоре, всхлипнул. От обиды у него появились слезы на глазах.

– Что с тобой? – встревожилась директор школы.

Мальчик заплакал и сквозь слезы сказал:

– Я в СССР два года прожил, ни разу в Монголии не был. Я даже на каникулах в Иркутске жил. Я за два года ни одного слова на монгольском языке не слышал. Я бы остался в Челябинске, но меня привезли сюда, а здесь я никому не нужен. Пошли, папа, домой! Я Брежневу письмо напишу. Пускай меня назад заберет.

Чой испугался таких речей и поспешно увел сына домой. А первого сентября Арсен пошел в пятый класс монгольской школы.

Глава 7

«…Ты должен пройти этот путь мучений и страданий!» – прочитал Арсен в одной книге.

«Блин, это про меня, что ли? – подумал мальчик и тут же осекся, осознав скрытый смысл своих собственных мыслей. – Монголы не говорят слово «блин» для придания эмоциональной окраски сказанному. Я думаю, как русский, или я уже наполовину русский?»

Арсен не был набожным мальчиком ни в силу своего возраста, ни в силу воспитания, но, как каждый человек в трудную, минуту искал благоприятные знаки, посланные свыше. В свой день рождения, когда ему исполнилось четырнадцать лет, он вышел во двор и посмотрел на небо. По буддистским верованиям, в день рождения звезды складываются в фигуру, которая подскажет, правильным ли путем ты идешь и соответствует ли твой нынешний путь предписанной судьбой карме. Яркие звезды на черном небе в ту ночь сложились в стрелу, указывающую на север, в сторону Советского Союза.

«Это судьба! – понял Арсен. – Несмотря на все трудности, я должен пройти предписанный кармой путь».

Нельзя сказать, что путь складывался для него как-то особенно тяжело, но и легкого в нем было мало. Он стал одиночкой, человеком, ориентированным на свой внутренний мир.

Перейдя второй раз в пятый класс, Арсен лишился общения с ровесниками. У него не складывались отношения с учениками седьмого класса, так как дружба – это не только возраст, но и общность интересов. С ровесниками он мог общаться только на переменах, на которых ни о чем толком не поговоришь. Со своими одноклассниками вне стен школы Арсен не общался. Разница в два года между двенадцатилетними детьми и четырнадцатилетним подростком – это пропасть, через которую не перешагнуть.

С первых дней учебы «по второму кругу» между Арсеном и учителями был заключен негласный договор: он не мешает вести уроки, а они не интересуются, чем он занимается на занятиях. Монгольские учебные программы были калькой с советских программ, так что с успеваемостью у Арсена в первые два года проблем не было. Заново изучая математику и физику, он выбился в хорошисты по этим предметам, по русскому языку, обязательному для изучения в Монголии, был отличником. Чтобы не сходить с ума от безделья на уроках, Арсен начал читать книги на русском языке. За два года он перечитал всю художественную литературу в библиотеке воинской части, записался в районную библиотеку. На лето отец отправлял его к старшему брату в степь, где мальчик занимался верховой ездой и помогал брату пасти скот. Занятия физическим трудом на свежем воздухе закалили его. Арсен окреп, от былого недуга не осталось и следа. С седьмого класса, в котором он в Советском Союзе не учился, у Арсена начались трудности в учебе. Он опять стал худшим учеником в классе по математике, но его это не волновало. Он твердо решил, что после школы отправится учиться в Советский Союз, будет изучать русский язык и литературу. Будущему учителю русского языка математика была не нужна.

Отличное знание русского языка, подкрепленное советским дипломом, открывало путь не только в школу или Министерство народного образования, оно открывало вообще все двери в системе монгольского управления государством и народным хозяйством. Ежегодно по специально выделенной квоте лучшие ученики монгольских школ направлялись в Советский Союз, чтобы изучать русский язык. А для того чтобы попасть в число кандидатов на поступление в высшие учебные заведения СССР, надо было быть активистом ревсомола³, общественником и, самое главное, нужно было родиться в семье влиятельного чиновника, заранее готовящего «тепленькое местечко» для любимого чада. Высокопоставленных родственников у Арсена не было, но парень не отчаивался. Он верил: если карма предписывает ему путь на север, то все сложится само собой, надо только действовать так, как подсказывает сердце.

В девятый класс его не взяли без объяснения причин. Чой хотел было пойти разобраться, что за препятствия возникли у его сына на этот раз, но Арсен не пустил его в школу.

– Это карма! – сказал он. – Я должен сам пройти свой путь.

В девятый класс Арсен пошел в вечернюю школу и оказался самым младшим в классе. Учебная дисциплина в вечерней школе была на низком уровне. Ученики прогуливали уроки, а учителя закрывали на это глаза. Педагоги знали, что молодые рабочие и работники сферы обслуживания населения пришли к ним не за знаниями, а за аттестатом о среднем образовании. Аттестат им выдали бы в любом случае, независимо от посещаемости и успеваемости. У вечерней школы был план по выпуску учеников – руководство Монголии стремилось повысить уровень образования населения.

Освоившись на новом месте учебы, Арсен пошел на штурм главного препятствия на этом этапе пути своей жизни. Он пришел на прием к директору русской школы, где учились дети военнослужащих Советской армии и гражданских специалистов, оказывающих практическую помощь в развитии народного хозяйства МНР, и сказал:

– Я прошу вас принять меня в школу на правах вольноопределяющегося.

У директора школы, сорокалетней жены замполита полка, глаза на лоб полезли от такой просьбы.

– Кем принять? – переспросила она. – Вольноопределяющимся? Ты где такое слово услышал?

– «Похождения бравого солдата Швейка», – бодро отрапортовал Арсен. – Автор – Ярослав Гашек. Я хочу приходить на уроки русского языка и присутствовать во время учебного процесса. Я никому не помешаю, во время урока ни звука не издам.

Изумление директора школы было настолько велико, что она пошла навстречу и разрешила монгольскому пареньку посещать уроки.

В девятом классе Арсен стал посещать предметы гуманитарного цикла: обществоведение, русский язык, литературу, историю – математика и химия его не интересовали. Арсен приходил в школу на выбранные уроки, садился за последнюю парту с дочкой прапорщика Серегина Наташей, доставал тетрадки и на время превращался в обычного ученика, отличающегося от одноклассников только тем, что первые полгода его письменные работы учителя не проверяли. Конец этой вольнице положила завуч школы. Она сказала, что, если Арсен посещает уроки, как обычный ученик, он обязан сдавать письменные работы на проверку, иначе смысла в его учебе не будет. Арсен с легкостью согласился перейти на новый уровень обучения. Ему начали ставить оценки за письменные работы, но никуда их не заносили. Новому повороту в его учебном процессе больше всех была рада соседка по парте Наташа.

В русской школе Арсен легко сошелся с новыми одноклассниками, хотя и был старше их на два года. С ними-то ему было о чем поговорить, тем более что он уже учился в русской школе в Советском Союзе. Но его общение с русскими детьми ограничивалось стенами школы. За ее пределами он становился монгольским подростком, которому в жилой части военного городка делать было нечего. Его даже на школьные дискотеки не приглашали, так как местным подросткам на них вход был запрещен.

В ноябре, когда Арсен «перешел» в десятый класс, в школе появилась новая учительница русского языка и литературы Елена Ивановна, жена помощника начальника штаба полка. Об «особенном» ученике она не знала. Начав урок, она обратила внимание, что ученик за последней партой сидит не в школьной форме, а в обычном свитере.

– Это что такое? – удивилась учительница. – Ты почему не в форме? Как твоя фамилия?

Арсен встал, представился.

– Если ты у нас самый умный, то иди к доске, проверим, как ты подготовился к занятиям.

К доске вольноопределяющегося ученика еще ни разу не вызывали. Арсен не стал ничего объяснять новенькой учительнице и пошел отвечать урок. Как только он вышел к доске, все в классе тут же понурили головы. Елена Ивановна решила, что ученики плохо подготовились к уроку и теперь каждый из них не желает встречаться с ней взглядом, боясь стать следующим, кого вызовут отвечать. На самом же деле школьники едва сдерживались от смеха, представляя, чем закончится ответ Арсена.

– Ну что же, – сказала Елена Ивановна, выслушав ответ ученика с восточной внешностью. – Я вижу, что ты хорошо подготовился, новый материал изучил. Но я бы посоветовала тебе отвечать поживее, а то медлишь, словно каждое слово обдумываешь. Надо увереннее быть… Напомни, как твоя фамилия?

Она раскрыла классный журнал, посмотрела на ученика у доски и повторила вопрос:

– Как твоя фамилия?

– Меня нет в классном журнале, – извиняющимся тоном сказал Арсен.

– Как нет? – удивилась Елена Ивановна. – Тебя забыли вписать в журнал? Такого не может быть!

Класс, терпеливо ожидавший развязки, взорвался от хохота. Таких курьезов в школе еще не было! Толком не разобравшись в том, что происходит, Елена Ивановна прервала урок и повела Арсена к директору.

– Вот тут… тут… какой-то хулиган в класс пробрался…

– В чем дело, Арсен? – строго спросила директор.

Юноша объяснил, что произошло.

– Елена Ивановна, все было так, как рассказал ученик? – спросила директор у ничего не понимающей учительницы. – Я что-то не пойму, в чем, собственно говоря, проблема?

– Мне же никто не объяснил, что он не совсем ученик, а как бы совсем не ученик, или как сказать-то, наполовину ученик, что ли?

– Елена Ивановна, вернитесь в класс и продолжите занятия, – велела директор.

– Я тоже могу идти? – спросил Арсен.

– Иди, только в другой раз не доводи дело до разбирательств в моем кабинете.

В коридоре по пути в класс Елена Ивановна остановила Арсена.

– Ты в свободное время по доброй воле приходишь в школу изучать русский язык?

– Ну да. А что такого? – подтвердил юноша.

– Обалдеть! – непедагогично выразилась Елена Ивановна. – Скажи кому, никто не поверит.

В этот же день в учительской, обсудив забавный случай, педагоги и руководство школы решили, что нечего Арсену просто так штаны просиживать. Учиться так учиться! – и его стали вызывать к доске наравне с остальными учениками.

Перед новогодней дискотекой к директору пришла делегация учеников девятых и десятых классов. Ребята обратились с просьбой: разрешить Арсену участвовать в мероприятии. Директор, подумав, согласилась.

На дискотеках для старших классов веселились и танцевали только учащиеся этих же самых старших классов, посторонних на них не было. Выпускники школы, как только получали аттестат о среднем образовании, тут же отправлялись в Советский Союз. Родители выпускников оставались в Монголии, а их дети обязаны были покинуть территорию иностранного государства и вернуться на родину. Монгольских юношей на дискотеки в российские школы не пускали, а местные девушки сами бы не пошли, даже если бы их позвали. Восьмиклассникам на увеселительные мероприятия старшеклассников путь был заказан, так что на дискотеках парни и девушки видели те же самые лица, что и во время занятий. Появление Арсена на дискотеке должно было внести хоть какое-то разнообразие.

Слухи! С помощью различных слухов власти могли управлять обществом. Слухам, какими бы чудовищными они ни были, в Советском Союзе доверяли больше, чем официальной информации. Советские школьницы в Монголии верили: если кого-то из них уличат в связях с местными парнями более тесных, чем просто дружеские, то в качестве наказания последует немедленная высылка в Советский Союз. Арсен знал об этом слухе и ожидал, что от него девушки на дискотеке будут шарахаться как от прокаженного, но все прошло благополучно. Он танцевал медленные танцы с одноклассницами и какого-то откровенного отчуждения не чувствовал.

После дискотеки школьники разошлись в разные стороны – советские дети в свой городок, Арсен – на окраину Улан-Батора. Придя домой, он вспомнил, с каким недовольством Наташа Серегина смотрела, когда он приглашал на танец других девушек.

«Она меня ревновала! – догадался Арсен. – Она считает меня своей собственностью. Полтора года за одной партой – это не шутка! Вот бы жениться на ней! Тогда двери в Советский Союз были бы для меня открыты. Наплевать, что у нее папаша всего-навсего прапорщик. Советское гражданство мне после женитьбы хоть как бы дали».

Это были несбыточные мечты. Как бы ни декларировали официальные советские власти дружбу народов СССР и братских социалистических стран, выйти советской школьнице замуж за монгола никто бы не дал.

В апреле 1972 года Елена Ивановна, озабоченная дальнейшей судьбой вольноопределяющегося ученика, завела о нем разговор с директором школы.

– Он несчастный ребенок, – сказала директор. – Жизнь в Советском Союзе сделала его «белой вороной» в монгольском обществе. Арсен мечтает вернуться в СССР и продолжить учебу в институте, но у него ничего не получится. Как только он окончит вечернюю школу, так его тут же заберут в армию. В монгольский вуз он идти не хочет, а в Советский Союз ему не попасть. Он не пройдет по квотам на обучение в СССР, там очередь уже на годы вперед расписана.

– Он может поступить в советский вуз в индивидуальном порядке?

– Кто его из Монголии выпустит? Он призывник. Если не поступит в монгольский вуз или техникум, то его заберут в армию. Откупать его от армии некому, он из бедной семьи. Его старший брат смог увильнуть от армии – женился на дочери богатого скотовода, и тот заплатил за его службу в казначейство, а средний брат Арсена такого богатого тестя не нашел и сейчас служит в армии.

Елена Ивановна знала, что Монголия была единственной социалистической страной, где от службы в армии по призыву можно было официально откупиться, внеся крупную сумму на счет Министерства обороны МНР.

– Если Министерство образования Монголии официально разрешит Арсену выехать в СССР для сдачи экзаменов, мы сможем помочь ему с аттестатом?

– Я не представляю, с какими документами он может поехать в Союз. Вы хотите через отца попробовать пробить ему разрешение?

Отец Елены Ивановны учился в одной группе в институте с министром народного образования Монголии. Дочь позвонила ему, попросила помочь. Отец связался с бывшим одногруппником, и тот пошел навстречу. Оставалось решить вопрос с аттестатом. Монгольский аттестат о среднем образовании для поступления в советский вуз без квоты не годился.

– Сдавай экзамены в вечерней школе, а там что-нибудь придумаем, – сказала Елена Ивановна Арсену.

Аттестат монгольской вечерней средней школы поверг педагогический коллектив русской школы в шок. Средний балл у Арсена был 4,8.

– Так ты практически отличник! – изумилась Елена Ивановна. – Как ты успел в двух школах одновременно учиться?

– Уметь надо! – засмеялся Арсен. – Шучу, шучу! В вечерней школе есть план по успеваемости среди выпускников. Отличницей решили сделать девушку с маслобойного завода, у нее отец – начальник цеха. Меня, как самого молодого, выдвинули на второе место по оценкам. Директор вечерней школы вызвал меня и спросил, по каким предметам мне поставить оценку «хорошо». Я выбрал алгебру, геометрию, химию и физику. По остальным предметам я отличник! У меня даже грамота от Министерства образования есть за успехи в учебе.

– Грамоту надо перевести на русский язык, – автоматически заметила Елена Ивановна. – Пригодится.

– Грамота на русском языке. Я ее сам с монгольского перевел.

Не зря звезды для Арсена складывались в стрелу, указывающую на север! Все получилось даже лучше, чем он мог пожелать. В русской школе ему выдали аттестат о среднем образовании. Директор школы издала приказ о допуске монгольского гражданина к сдаче экзаменов экстерном. Приказ остался в школе. На руки Арсен получил обычный аттестат, как если бы он десять лет учился в русской школе. Отец Елены Ивановны лично по телефону разъяснил директору, что ничего противозаконного в экстернате нет.

– Здесь все будет очень просто, – сказал он. – Если мальчик поступит в институт или университет, то его аттестат будет храниться в его личном деле, и никому не будет дела, сколько лет он учился, чтобы его получить. Если же провалится на экзаменах, то вернется в Монголию и ваш аттестат положит в сундук как артефакт бурной молодости.

В июле Арсен получил разрешение Министерства образования Монголии на сдачу экзаменов в Хабаровский университет в индивидуальном порядке, вне выделяемых министерством квот. Военкомат дал ему отсрочку от призыва на время сдачи экзаменов. Арсен не подвел педагогический коллектив русской школы. Экзамены в университет он сдал на «отлично» и был зачислен на филологический факультет.