Читать книгу: «Манук»

Часть I

Сивас. Сентябрь 1903 года

Над рекой Кызылырмак, на берегах которой расположился город Сивас, мирно летали голуби. Их разведение в последние годы стало популярным у горожан. Многие жители Сивасского вилайета Османской империи были армянами, ведь когда-то эти земли входили в состав Малой Армении. В беседах между собой они продолжали использовать старинные топонимы своей Родины, поэтому в обиходе реку Кызылырмак называли Галис, а город Сивас – Себастия. Эти названия использовались в конфиденциальных беседах, так как любое упоминание о Малой Армении жестоко каралось властями.

Поскольку город располагался на высоте более чем 1286 м над уровнем моря, климат имел свои особенности – зимой температура опускалась до минус 20 градусов, зато весна была ранняя, а лето – жаркое.

* * * * *

Поднявшийся над Себастией ветер растрепал кудри мастера ювелирных дел Мовсеса Акопяна. Он стоял посередине своего двора и вытирал пот со лба. Под старой одеждой просматривалась статная фигура крепкого тридцатипятилетнего человека. Прервавшись от работы по двору, Мовсес надел на себя безрукавку-кязахик и с интересом наблюдал за игрой трехлетней дочери Анаид, укладывавшей «спать» свою тряпичную куклу. Любовь, с которой дочка относилась к кукле, умиляла родителя, и его лицо расплылось в улыбке.

– Майрам, принеси, пожалуйста, воды; что-то уморило, – громко окликнул он супругу, копошившуюся в углу двора.

Двигалась Майрам плавно, без суеты, ведь вот уж совсем скоро в их семье появится второй ребенок. Красноватое платье из недорого сатина, хорошо подогнанный кафтанчик, переливающийся богатством цвета «ковровый» передник и светло-коричневые туфли, говорили о хорошем вкусе хозяйки. Но особым изыском в ее костюме выделялась элегантная шапочка-поши из бархата, расшитая золотом и бисером.

До замужества Майрам носила провинциальные шаровары, прихватываемые у щиколоток резинками, а волосы собирала под тонкой косынкой. Мовсесу пришлось приложить немало усилий после свадьбы, чтобы убедить супругу перебороть свой страх и ложный стыд, и начать носить облегающее платье, входившее в обиход горожанок.

Утолив жажду, Мовсес продолжил начатое дело. Активно работая ураком,¹ он пересказывал супруге услышанную утром от одного из купцов историю о новых столкновениях армян Сасуна с отрядами султанских «гамедие».

– А что еще можно ожидать, – громко сокрушался Мовсес, – ведь люди доведены до отчаяния. Мы по-прежнему остаемся в положении угнетенного меньшинства «зимми». Многие уже не способны выплачивать джизию.² Мало того, что власти ограничили армян в правах, ввели запрет на владение оружием, так еще и позволили разбойничающим курдам облагать армян дополнительной данью.

Перепугавшись громких возгласов мужа, Майрам прошептала:

– Тише, тише, если тебя услышат, нам несдобровать!

Затемно, завершив свои дела, Мовсес направился в дом, где за накрытым столом его ожидали Майрам и дочка. На столе красовался глиняный горшочек с бараниной и запеченными овощами. Казалось, ничто в мире не может сравниться с запахом, исходившим от горшочка, но тут жена внесла только что испеченный хлеб…

После ужина, уложив дочку спать, супруги и сами засобирались ко сну. В дверь вдруг постучали. Это товарищ Мовсеса, сосед Мамикон Гукасян со своей супругой Бтхэм пришли в гости посудачить.

Мамикон с детства был позитивным человеком, любил веселые застолья, и в разговоре часто применял крепкие словечки. Его мягкая по характеру супруга, приветливо улыбавшаяся при встречах, на этот раз, к удивлению, была грустна и немногословна. Супруги были явно чем-то обеспокоены.

Войдя в дом, Мамикон поздоровался с соседями и, повернувшись к Мовсесу, спросил:

– Мовсес, ты слышал о событиях в Сасуне?

Не отвечая на вопрос, после продолжительной паузы Мовсес произнес:

– Надеюсь на благоразумие и властей, и армянского народа.

Затем, опустив глаза, тихо буркнул что-то про «оружие наготове» и пропустил соседа вперед, приглашая к столу.

Долго беседовали товарищи о непомерных налогах, о курдских бандах, к которым теперь прибавились и некоторые выходцы из Северного Кавказа.³

Мовсес вспомнил скончавшегося пару лет назад отца, Петика, который предупреждал, что турки, захватившие армянские земли, никогда не успокоятся, пока окончательно не расправятся с армянами.

Майрам и Бтхэм ушли в другую комнату, где пошушукавшись, стали обсуждать рецепты армянских блюд. Майрам поведала о старинном рецепте ёка,⁴ которым пользовалась еще ее бабушка.

– Приготовление ёка имеет свои секреты. В слегка подсоленную воду добавь муку и замеси тесто. Затем раскатай его и положи сушиться на горячем металлическом листе. Сухие лепешки опусти в подсоленную воду. В середину ёки можешь добавить натертый сыр, яйца, и после прожарки на топленом или сливочном масле подавай на стол.

Выслушав рецепт, Бтхэм отметила, что в ее семье больше любят беря, традиционно подаваемые трабзонскими армянами.

– Для беря нужны не сложные ингредиенты, – отмечала Бтхэм. – Из подготовленного теста раскатываются лепешки чуть толще ёка. Затем вареный рис (можно мясо, картофель или сыр) с прожаренным луком накладываем на уложенную лепешку. Накрываем сверху другой лепешкой и пальцами защипываем края. В таком виде они могут храниться долго. Перед тем, как подавать на стол, беря обмачиваем в соленой воде и обжариваем с двух сторон на сливочном или топленом масле.

Женская беседа может длиться бесконечно. Но, когда за полночь мужчины завершили общение, Бтхэм тоже засобиралась.

Воскресная Литургия

Утро в Себастии особенное. Под давлением предрассветных сумерек отступает ночь; постепенно проступают очертания зданий и деревьев, дует легкий ветерок, все более светлеет небо на востоке. Природа будто замирает и незаметно просыпается. Сонную тишину взрывает многоголосый птичий хор. Первые лучи появившегося солнца озаряют стоящий на пригорке старинный армянский монастырь Сурб Ншан. Словно играя с куполами расположенных в монастыре церквей Сурб Аствацацин, Сурб Хач и Сурб Карапет, лучи медленно опускаются и на башни османских мечетей. Стелющаяся по земле утренняя прохлада начинает отступать. Будто проснувшись, выстраиваются на перекличку волны величественного Галиса, весело играя с солнечными лучами. Петухи поют свою утреннюю «серенаду», где-то лают собаки, слышатся голоса людей, суетящихся по хозяйству. Вдалеке звучит монотонный голос муэдзина, призывающего мусульман к молитве.

Город проснулся.

* * * * *

В воскресное утро в доме Мовсеса легкая суета. Домочадцы после утренних процедур и завтрака оделись в праздничные наряды и направились в церковь на воскресную Литургию. Этот древний ритуал служения Христу не подвергается сомнению; армяне следуют ему из поколения в поколение. Опережая родителей, вприпрыжку бежит Анаид, которая нарядилась, как и мама, в платье с кафтанчиком, разноцветным «ковровым» передником и ярким поши на голове. Но особая гордость Анаид – простенькое ожерелье, изготовленное папой.

Так уж повелось, что семья Мовсеса для участия в воскресной Проповеди выбрала церковь Сурб Аствацацин. Святость и теплота, исходящие от церкви и священнослужителей, подталкивали людей посещать ее и в будние дни. В церкви имелось хранилище средневековых армянских рукописей, соприкосновение с которыми одухотворяло армян, отличающихся своим уважительным отношением к книгам.

Примечание: фото «Сурб Ншан» взято из свободного доступа в интернет

Мовсес с семьей вошли в церковь и зажгли свечи. Майрам с Анаид проследовали к женщинам, стоящим отдельно, Мовсес – к мужчинам. Внутреннее оформление армянских храмов, как и внешнее, традиционно аскетичное, ведь и сам Иисус Христос был аскетом.

В зал вошли священник Тер Вардан и дьякон. Благословив прихожан, они со смиренным видом проследовали к алтарю. Началась Святая Литургия.

Голоса священника и паствы как никогда слились воедино в своем воззвании к Богу:

Айр мерь, ворь Еркинс ес! Сурб егици анун ко, Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое,

Екесце аркаютюн ко, Егици камк ко Да придет Царствие Твое. Да будет воля Твоя как на небе,

Ворпес Еркинс ев Еркри. Зеац мер анапазорд Так и на земле. Прости нам долги наши,

Тур мез айсорь ев тох мез зпартис мерь, Как мы прощаем должникам нашим.

Ворпес ев мек тохумк мероц партапанац. И не введи нас во искушение,

Ев ми танир змез и порцутюн, Но избавь нас от лукавого,

Айл пркеа змез и чарэ. Ибо твое есть Царство

Зи ко э аркаютюн ев зорутюн И Сила, и Слава вовеки.

Ев парк авитеанес! Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого!

Амен! Аминь!

Произнеся «Анун hорь, ев ворду, ев hогу, српой! Амен!»⁵, прихожане покрыли себя трехкратным Крестным Знамением.

Последовавший молебен священника восхвалял Творца. Казалось, на этот раз он звучал более проникновенно и таинственно. В сложные времена призывы к Господу особенны, ведь они всегда исходят из глубины души.

Общение с Богом через произнесенную молитву утешило людей, лица разгладились и просветлели. Твердый голос Тер Вардана, перешедшего к чтению Проповеди, призывая к вере, надежде и любви, придавал прихожанам уверенность и спокойствие.

Несмотря на то, что после Проповеди наступило относительное умиротворение, на душе у Мовсеса все равно было неспокойно. Он решил пойти в церковь Сурб Хач, в которой хранился царский трон последнего правителя Васпураканского царства Сенекерим-Ованесса Арцруни и Святой Крест Варага.⁶ Мовсес часто приходил в этот храм и подолгу стоял у реликвий, мысленно беседуя с усопшими правителями исчезнувшего государства.

Попрощавшись с прихожанами, он предложил супруге идти с дочерью домой. Сам же направился в Сурб Хач.

* * * * *

После Литургии холостые парни собрались во дворе церкви и, согласно установившейся традиции, пошли купаться в Кызылырмак. Лет десять назад они ватагой мчались в сторону реки. Но повзрослев, остепенились и не позволяли себе мальчишеских выходок.

Впереди шел садовник Барсег по прозвищу «Молочник» - долговязый молодой человек с впалой грудью и крючковатым носом. Когда-то в детстве его приводили в пример, как строго чтущего пост. Однако, вскоре вскрылась его хитрость - в период поста он тайком пробирался в погреб, наклонял бидон с мацуном⁷, не повреждая пенку съедал часть содержимого, доливал воду и ставил емкость в исходное положение. Пенка прикрывала съеденное и скрывала следы чревоугодия. С тех пор за ним и закрепилось это прозвище.

Следом за ним следовал двадцатилетний двоюродный брат Мовсеса – балагур Давид, со своим неразлучным другом Хачатуром. За ними, подшучивая друг над другом, шла основная масса ребят. А замыкали группу садовник Овсеп, каменотес Петрос и Ованес, который, работая в торговой кампании дяди, объехал всю Османскую империю, Персию и Индию.

Подойдя к месту, ребята разом попрыгали в прохладную воду горной реки. Спокойное течение Кызылырмак подталкивало их к излюбленным водным состязаниям. На протяжении последних лет лучшим пловцом становился Ованес. Вот и этот раз не стал исключением – он уверенно обогнал товарищей. После него практически одновременно к финишу приплыли трое, что вызвало ожесточенные споры. Так и не определив второго и третьего «призера», молодежь пошла в сторону больших камней, на которых были разложены домашние припасы.

Но тут случилось непредвиденное: находившийся все это время на берегу бродячий пес медленно подошел к штанам «Молочника», обнюхал их, схватил и стал убегать, энергично размахивая пушистым хвостом. Барсег и трое ребят кинулись вдогонку, крича и швыряя вслед убегающей собаке палки, валявшиеся на берегу.

– Эй, Молочник, опять что-то съестное хотел утаить от коллектива?! - раздавался хохот парней.

Пес и не думал останавливаться. Он добежал до глубокой расщелины и исчез в ней вместе с унесенными брюками. Все попытки выманить его оттуда оказались тщетными.

– Что там у тебя в карманах, Молочник? – пытаясь дотянуться до собаки, вопрошал Хачатур.

То ли от бега, то ли от стыда Барсег раскраснелся, и не отвечая товарищу, с истошными криками носился вокруг расщелины, пытаясь выманить собаку. Но пес, не обращал никакого внимания на развернувшуюся вокруг суету. Он разорвал ткань, добрался до чего-то съестного, и аппетитно чавкая, пережевывал добычу.

Наконец-то Хачатур дотянулся до брюк, и под уже безразличным взглядом пса вытащил их наружу. Натянув на себя рванные штаны, Молочник в сопровождении ребят поспешил к начинающемуся застолью.

Подтрунивая над Барсегом, неоднократно попадавшемся на утаивании еды, молодежь продолжила трапезу.

* * * * *

После обеда ребят разморило, они расслабились и попримолкли. Только плескавшиеся волны реки продолжали монотонно нарушать тишину.

Первым молчание прервал Овсеп: он громко запел популярную среди сивасцев песню «Тамам ашхар» Саят-Новы. Его поддержал Хачатур, мелодично подпевая:

Ты - дивный жемчуг. Счастлив тот, кому судьба отдаст тебя.

Не пожалеет, кто найдет, но горе - обронить тебя.⁸

Мелодичная песня неслась над водной гладью, извещая округу о празднике жизни. Казалось, природа замолкла, и слушает молодые голоса, полные надежд на лучшее будущее.

После песни на душе парней стало спокойно и тепло, они опять примолкли, и стали мечтательно наблюдать за рекой, уверенно несущей воды в сторону далеких морских просторов. Каждый думал о своем, о чем-то хорошем и добром.

Затянувшуюся тишину на этот раз прервал голос Хачатура. Он тихо стал выводить мелодию «Зейтунского марша»:

Зейтунцы в путь! Уже светло.

Бери ружье, садись в седло,

Пойдем вперед!

Патриотическая песня всколыхнула ребят, лица стали серьезными. Последние слова куплета они уже пели вместе:

Доколь, доколь хребет склонять,

Тирану шею подставлять?⁹

Сразу после завершения песни вдруг распалился Петрос:

– Мы не можем сидеть, сложа руки, и спокойно наблюдать как султан расправляется с нашими братьями в Сасуне и Муше!

– Они хотят расправиться с нами поодиночке, – донесся чей-то голос.

– Незачем ожидать благосклонности султана, – произнес отличавшийся рассудительностью Ованес. – Турки умело усыпляют бдительность. Не зря ведь наши предки говорили: «Имеешь дело с турком – не выпускай палки из рук», а греки замечали: «Если турки говорят о мире, готовьтесь к войне». Мы должны надеяться только на себя.

Молодежь шумела, предполагала различные варианты развития событий. Были и такие, которые считали, что султан смилостивится и остановит злодеяния. Однако их голоса оказались в меньшинстве.

Распаленная молодежь еще долго не расходилась, пытаясь найти какие-то приемлемые варианты участия в разрешении проблем своего народа.

* * * * *

Осеннее солнышко ласково прогревало землю, а порывистый ветерок уже срывал с деревьев листву и гонял ее по улицам Сиваса. Мовсес не спеша добрел до Сурб Хача и вошел внутрь церкви.

Просторная с высокими потолками, она казалась еще больше из-за простоты интерьера. Рисунки со святыми ликами под потолком поблекли; краска на стенах потрескалась и обсыпалась, пол при ходьбе громко скрипел. Зданию требовался ремонт, но из-за отсутствия средств и необходимого разрешения властей, восстановительных работ давно не проводилось. Несмотря на это, в помещении сохранялась атмосфера духовности и величия.

Подойдя к царскому трону, Мовсес замер. Сюда он неоднократно приходил с отцом и старшим братом Карапетом. Подолгу они стояли, вслушиваясь в многовековую тишину. Знавший множество историй от отца и деда, Петик рассказывал их сыновьям. Вот и теперь Мовсес вспоминал историю родного города, служившего с древних времен важным звеном Шелкового пути.

– Наверное, именно из-за своего удобного месторасположения он столько раз подвергался атакам алчных племен и народов? - задавался вопросом Мовсес.

Вспомнились ему и запечатлевшиеся события октября 1895 года. Тогда в Сивасе начались погромы армян. Особенная жестокость была проявлена исламистами в районе базара. Разгромив лавки, погромщики окружили постройку «Новый хан», за стенами которой забаррикадировались более 400 армян. Пробив отверстие, разъяренная толпа при поддержке солдат и жандармов ворвалась внутрь... Зверства завершились лишь под утро, когда к толпе обратился заместитель губернатора: «Вчера долг мусульманина обязывал убивать неверных и награбленное было наградой правоверным. Сегодня все должно прекратиться».¹⁰

Стоя у трона, Мовсес всякий раз мысленно обращался к последнему царю Малой Армении Сенекериму-Ованесу: «Как же так получилось, что мы отдали свою страну на растерзание кочевникам?»

Промышленник Карапет

В связи с тем, что султан Абдул-Гамид II налаживал тесные контакты с европейскими странами, он был вынужден пойти на ряд мер, смягчающих отношение имперских властей к различным западным веяниям. Коснулось это и моды: в элементах мужского костюма все больше стали встречаться рубашки французского покроя, да и немецкого фасона брюки начали теснить традиционные шелковые штаны «дзагшин».

Старший брат Мовсеса, Карапет, пошел по стопам дяди и стал промышленником, специализируясь на пошиве мужской одежды. Уловив новые веяния, Карапет сумел сориентироваться и наладил производство мужских рубашек и брюк европейского покроя. Под его непосредственным началом работало уже более 150 человек и еще около 30 разнорабочих временно привлекались со стороны. Выпускаемые изделия хорошо раскупались, производство росло, и вскоре его продукция стала продаваться за пределами родного вилайета. Но основная часть товара отвозилась в столицу империи, где сразу же раскупалась местными модниками. Карапет стал подумывать о расширении производства.

В один из сентябрьских дней 1903 года, когда уже не так сильно допекал зной, Карапет засобирался в Константинополь. Он давно мечтал поставить производство в столице, где, по его мнению, развитие бизнеса будет динамичней, да и жизнь поинтересней.

Одевшись в темный костюм и светлую рубашку модного покроя, попрощался с женой - Гаянэ, сыном Акопом, дочерьми Ахавни и Астхик, и с утренним экипажем тронулся в дальнюю дорогу. В Константинополе он планировал пару дней провести с партнером по бизнесу - молодым турком Фаридом, владевшим магазином по продаже одежды. Фарид долгое время прожил в Европе, поэтому несколько отличался от обычных турок, выделявшихся своей фанатичностью и подозрительностью. Карапет именно с Фаридом и намеревался открыть новое производство в столице, о чем давно поделился с бизнесменом и получил его согласие. Эти перспективы манили обоих, так как за счет снижения расходов, в первую очередь, на транспортировку товара, должна была понизиться себестоимость продукции, а это в конечном счете сказалось бы на увеличении сбыта товаров и прибыли.

Прихватив гостинцев для детей партнера, Карапет тронулся в путь. Дорога была не близкой, пролегала через Ангору,¹¹ в которой он планировал походить по знаковым местам и переночевать. Большую часть времени Карапет намеревался посвятить изучению достопримечательностей старой крепости Хисар в центре Ангоры, на камнях которой оставались «следы» хеттского, римского и византийского периодов. Его также интересовал и Храм Августа и Рима в Улусском квартале города.

Прибыв в Ангору, Карапет проследовал в район Хамамону, где снял комнату в небольшой гостинице. Поужинать он решил в уютной чайхане, располагавшейся рядом с гостиницей.

Просторное помещение, обставленное в узбекском стиле, было застлано множеством ковров, и наполнено ароматом восточных специй. В углу сидел бродячий музыкант и наигрывал заунывную музыку на сазе.

К вошедшему гостю подбежал официант и поинтересовался его предпочтениями. В дороге Карапет немного простыл, поэтому заказал себе прогревающий суп «шифа чорбасы» из чечевицы, сельдерея и перца, подаваемый с хлебной лепешкой «пита». Также он попросил запеченную морскую рыбу, поставляемую местными рыбаками.

Насытившись, Карапет заказал чашечку кофе с пахлавой, и с любопытством стал разглядывать посетителей.

У окна сидит турок средних лет и раскуривает кальян наргиле, заправленный высококачественным курдским гашишем, запах которого не возможно спутать ни с каким другим.

За соседним столиком расположился седовласый старик в кавказской папахе и о чем-то расспрашивает подошедшего к нему официанта.

За другим столом сидят колоритно одетые четыре курда, отличающиеся от других посетителей национальными головными уборами Servin и жилетками Selte. Оживленно беседуя и агрессивно размахивая руками, они ни на кого не обращают внимания. Карапет, знавший кроме армянского, турецкого, французского и итальянского языков, еще и курдский, решил прислушаться к их беседе. Вначале он думал, что речь идет о неоплате поставленной партии высококачественного гашиша, коим по всей империи помышляли курды. Однако выяснилось, что двое курдов, прибывшие издалека, по заказу своих собеседников привезли на продажу крупную партию мяса и шкур. Покупатели, осознав, что продавцы сбыть столь большую партию в иное место не смогут, решили снизить закупочную стоимость. Не согласные на понижение цены, курды-продавцы, упоминая Аллаха, пытались призвать к совести покупателей, однако, те стояли на своем. Договориться явно не получалось. Неожиданно один из них подскочил, взялся за рукоятку кинжала и пригрозил убить хитрецов на месте. В этот момент в чайхану зашли четверо жандармов, предусмотрительно вызванные служащими заведения. Завидев стражей порядка, курды поприумолкли. Посидев еще немного, они рассчитались и ушли.

К жандармам вышел хозяин заведения и долго благодарил. Затем он сунул в руку одного из стражей сверток с деньгами, после чего блюстители порядка, довольные случайным приработком, удалились.

Сидя за столиком в тишине, Карапет расслабился. Но какой же кофе без хорошего собеседника?

– Koçum,¹² - подозвал Карапет официанта, – кто тот седовласый человек в папахе и чем он обеспокоен?

– Эфенди, это черкес-мухаджир, переселившийся к нам из Российской империи, – быстро отвечал официант. – Он следует в Сивас; интересовался предстоящей дорогой.

– Передай этому эфенди, что я только что приехал из Сиваса и могу рассказать и о дороге, и о городе, которым он интересуется, – предложил Карапет.

Официант передал черкесу слова Карапета. Тот обрадовался и пересел за стол к Карапету.

Поинтересовавшись длительностью пути, черкес рассказал, что едет к своему родственнику, которому власти Османской империи предложили поселиться в Сивасе. В ходе завязавшегося разговора собеседник представился Ахмедом и сообщил, что когда-то жил в Причерноморском ауле Тхагапш, расположенном у подножия хребта Бгышу; выходец из шапсугского рода хакучей. С его слов, он «участвовал в войне против русских».

– Несмотря на превосходящие силы русских, мы могли бы выстоять, – сокрушался старик, – однако оказались несплоченными и не смогли договориться друг с другом о совместных действиях. Мой род, не желая сдаваться русским, долго скрывался в верховьях реки Аше, однако, особая военная экспедиция русских нашла нас в 1866 году и на заранее подготовленных турецких лодках выпроводила в Османскую империю. Казалось, распалившийся Ахмед решил выложить всю свою боль, накопившуюся в его душе за десятилетия.

Увидев перед Карапетом тарелку с остатками еды, черкес сказал, что уже много лет не ест рыбу, пойманную в Черном море, так как она вскормлена телами погибших в море десятков, а то и сотен тысяч его соотечественников.

– Доверившись единоверцам, мы потеряли бдительность, – продолжал старик. – Турецкие моряки грабили и топили несчастных черкесов, вывозя их в море. Затем возвращались за следующей партией ничего не подозревающих беженцев, и весь ужас повторялся.

Узнав, что Карапет армянин, Ахмед, понизив голос, чтоб не слышали окружающие, произнес:

– Бежав от агрессивных русских, мой народ попал в руки кровожадных турок.

Карапет с большим вниманием слушал черкеса, поведавшего ему о страданиях своего народа. А в голове у него никак не укладывалась мысль черкеса об «агрессивных русских». Ведь в сознании всякого армянина упоминание о русских вызывало ассоциации лишь с такими понятиями, как свобода, честь и порядочность.

Размышляя об этом, Карапет поспешил защитить русских в глазах Ахмеда. Но лицо старика помрачнело, и, уставившись в упор на собеседника, он парировал:

– Если русский царизм так любит армян, то почему же на протяжении вот уже двадцати лет он пытается закрыть ваши школы и церковь?¹³

Желваки Ахмеда заходили, воцарилась пауза, после чего старик продолжил:

– Я был из числа последних адыгов, покинувших свою родину в качестве мухаджира. Старый контрабандист, на корабле которого я перебирался в Османскую империю, поведал, что в Константинополе слышал от высокопоставленного турецкого жандарма о договоре между султаном и русским царем, решившими обменяться непокорными народами. Царь, уставший от бесконечной войны на Кавказе¹⁴, согласно договору, любыми удобными ему способами выдавливал в Османскую империю черкесов, а султан должен был сделать то же самое с армянами, выдавив их на территорию России.

Карапет с сомнением слушал черкеса. В его голове никак не укладывалась мысль: «Каким образом можно выселить многочисленный армянский народ с родных земель?»

Ахмед внимательно посмотрел на Карапета и продолжил:

– Сразу после того, как русские выгнали нас, по указу царя была создана специальная комиссия по обследованию опустевших территорий Черкессии. Входивший в эту комиссию высокопоставленный агроном Хатисов впоследствии был направлен в Османскую империю, чтобы уговорить армян переселиться на наши опустевшие территории. Миссия Хатисова провалилась, так как желающих среди армян оказалось совершенно немного. Как будет султан переселять армян в Россию одному Аллаху известно.

Сказав это, Ахмед резко поднялся и двинулся в сторону выхода. Затем вдруг, развернувшись, возвратился, в упор уставился на Карапета своими налитыми кровью глазами и произнес:

– Армянам, несомненно, уготована такая же судьба, как и черкесам!

Долго в задумчивости и недоумении Карапет смотрел вслед удалившемуся черкесу, размышляя о сказанных им словах. Посидев еще немного в чайхане, он проследовал в свой номер.

* * * * *

Рано утром Карапет наскоро позавтракал и проследовал к ожидавшему его экипажу. Навстречу ему попадались лишь сырьевщики с корзинами, доверху наполненными старым тряпьем.

Покатавшись по утренней Ангоре, Карапет проехал к крепости Хисар, построенной хеттскими племенами еще до нашей эры.

Подойдя к цитадели, он поздоровался со стоящими у входа жандармами, произнеся принятое в этих случаях «Да здравствует падишах» и прошел в ворота. Позади остались величественные башни крепости и Карапет оказался на площади, где местные жители, несмотря на раннее утро, уже приготовились вести торговлю. Скучающие в отсутствии покупателей, торговцы не теряли время даром: они разложились под раскидистыми деревьями и стали играть в нарды, периодически громко проклиная зары, не приносившие желаемую комбинацию цифр.

Взгляд Карапета остановился на ковре из верблюжьей шерсти. Изделие было украшено светлым орнаментом, по краю которого красовалась зеленоватая полоска. Карапет пощупал ковер, убедился, что изделие приятное на ощупь, поинтересовался структурой ворса и ценой.

– Могу ли я приобрести ковер через десять дней когда буду ехать обратно? – спросил он у хозяина товара.

– У меня в продаже еще два таких ковра. Один могу попридержать для вас, эфенди, – ответил тот.

Оставив залог, Карапет продолжил экскурсию.

За воротами Зиндан он попал во внутреннюю часть крепости, изобиловавшую старинными полуразрушенными постройками с колоннами и саркофагами. Далее он поднялся на самую высокую точку - башню Ак Кале, где с высоты полюбовался открывающимся видом. Потратив на просмотр крепости больше времени, чем планировал, Карапет на этот раз не стал посещать Храм Августа и Рима, а поспешил в гостиницу. Впереди был неблизкий путь, который предстояло проделать уже по железной дороге Ангора - Константинополь.

Повитуха. Декабрь 1903 года

Все сроки беременности Майрам уже прошли и Мовсес, на всякий случай, старался поменьше отлучаться из дома. Накормив дочку и уложив ее спать, мастер целиком углубился в работу.

Вдруг он услышал голос супруги, доносившийся из комнаты:

– Мовсес, кажется, у меня началось. Скорей сходи за повитухой.

Быстро подойдя к супруге, Мовсес уложил ее в постель и побежал за известной в городе старушкой повитухой, проживавшей недалеко от них. К большой радости, он застал ее у крыльца дома; та разговаривала с соседкой. Повитуха сразу засобиралась, и они пошли к роженице. Несмотря на свой преклонный возраст, женщина очень быстро передвигалась. Ее крепкие ладони придавали Мовсесу уверенности, что роды пройдут успешно.

Войдя в дом, старушка повернулась к уголку с иконкой, перекрестилась и проследовала в комнату, в которой, кроме роженицы ожидала дальняя родственница Мовсеса.

– Ну, родной, – обратилась она к Мовсесу, – тебе за мной нельзя. Стой и жди: если надо будет, позову.

Сказав это, повитуха закрыла за собой дверь. Казалось, Мовсес прождал целую вечность. Слыша за дверью крики супруги, он несколько раз порывался вбежать туда, но какая-то неведомая сила удерживала его и успокаивала. Эти крики разбудили Анаид, и она подошла к отцу.

– Папа, папа, мне страшно. Мама заболела? – забеспокоился ребенок.

– Нет, доченька, все нормально. Видишь, бабушка пришла, она поможет, и все будет хорошо, – как мог успокаивал Мовсес дочку.

Но вот раздался детский крик. Мовсес поневоле присел на стул. В голове пронеслось: «Как там моя Майрам? Мальчик или девочка?» Не понимая, что происходит, Анаид все смотрела на папу и ждала, когда тот что-нибудь прояснит.

В это время повитуха стала обмывать младенца, взяла заранее приготовленную соль, обмазала ею ребенка для удаления неприятных запахов и смазала рот новорожденного медом, чтобы речь в будущем была сладкой и красивой; перерезала пуповину и завернула дитя в пеленку. После чего, толкнув дверь, старушка торжественно произнесла:

– Мальчик у тебя, мальчик! Радуйся, отец! Радуйся, Анаид, братик у тебя!

Не чувствуя под собой ног, Мовсес забежал в комнату. Майрам устало посмотрела на супруга, затем перевела взгляд на повитуху, на руках которой ребенок, завернутый в пеленки, криком извещал мир о своем рождении. Поцеловав супругу, Мовсес потрепал через пеленку ребенка и произнес: