Читать книгу: «Киевский пасьянс»

Глава 1. Сухой мартини и кастинг на главную роль

ОТ АВТОРА

«Киевский пасьянс» — художественное произведение. Персонажи и сюжетные операции вымышлены. Реальные названия государств, городов, организаций и торговых марок используются исключительно как элементы художественного мира романа.

В пасьянсе нет противника. Есть только карты, которые тебе достались.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВХОД

АКТ I. ЗАДАНИЕ

Понедельник, 10:00. Москва

В десять утра генерал-майор Воронов налил в смесительный стакан джин.

Артём Куприянов посмотрел на бутылку, потом на генерала и понял, что день испорчен.

— Если это завтрак, Алексей Николаевич, у вас начались проблемы.

— Если бы у меня начались проблемы, — сказал Воронов, — пил бы ты.

— Я как раз к этому и веду.

Воронов не улыбнулся.

Это было хуже всего.

Кабинет выглядел так, будто последние сорок лет здесь меняли людей, но не мебель. Дубовый стол. Два глубоких кресла для посетителей — слишком удобных для допроса и слишком неудобных для отдыха. Кремлёвский телефон. Тяжёлые шторы. На стене — карта, которую никто из нормальных людей не стал бы держать на стене просто ради интерьера.

Артём сидел, положив ногу на ногу, и наблюдал, как его куратор готовит мартини.

Не секретарь.

Не помощник.

Сам.

Воронов добавил сухой вермут и несколько раз перемешал коктейль длинной ложкой. Затем поднял стакан к свету. Кубики льда медленно вращались в прозрачной жидкости.

Он критически оценил результат и принял решение, которое, судя по выражению лица, далось ему легче, чем решение вызвать Куприянова на Лубянку к десяти утра.

— Лимон или оливка?

— Лимон.

— Я помню.

— Тогда зачем спрашивать?

— Проверяю, не испортился ли ты за границей.

Артём посмотрел на свои брюки от Henry Poole. Они сидели ровно настолько хорошо, чтобы человек, не знающий их цены, никогда о ней не задумался.

— За границей меня портят гораздо качественнее.

На этот раз угол рта Воронова едва заметно дёрнулся.

Вот теперь становилось совсем плохо.

Воронов процедил коктейль в бокал, добавил тонкую полоску лимонной цедры и поставил его перед Артёмом.

Тот взял его.

Мартини был очень сухим, очень холодным и приготовленным безупречно.

Когда-то одна из легенд Воронова поставила его по другую сторону барной стойки. Навык остался.

У Воронова вообще была неприятная привычка всё делать правильно перед тем, как предложить что-нибудь неправильное.

— Куда? — спросил Артём.

— С чего ты решил, что куда-то едешь?

— Вы сами приготовили мне мартини.

— И?

— В прошлый раз после этого я два месяца жил под фамилией человека, которого не существовало.

— Он существовал.

— До моего приезда — только в налоговой базе.

Воронов сел напротив.

— Хорошая была легенда.

— Отличная. Особенно жена.

— У тебя не было жены.

— Вот этим она и была хороша.

Артём отпил мартини.

Воронов смотрел на него поверх сцепленных пальцев.

Артём поставил бокал.

— Насколько всё плохо?

— Почему сразу плохо?

— Потому что если всё хорошо, вы отдаёте приказ по телефону. Если всё средне — вызываете меня и предлагаете кофе. Если всё плохо — наливаете виски.

Воронов молчал.

Артём посмотрел на бокал.

— А мартини, выходит, новая категория?

— Да.

— Какая?

Генерал откинулся на спинку кресла.

— Та, в которой лучше сначала выпить.

Несколько секунд в кабинете было слышно только тихое гудение кондиционера.

Артём взял бокал снова.

— Я весь внимание.

Воронов не стал начинать с оперативной обстановки, международного положения или слов «как тебе известно».

Он просто сказал:

— Нам нужен президент Украины.

Артём сделал ещё один глоток.

Мартини действительно был очень хорош.

— Целиком?

— Желательно.

— Уже легче.

Воронов смотрел на него без тени улыбки.

Артём медленно поставил бокал на стол.

— Живым?

— Обязательно.

Вот теперь шутка закончилась.

Не потому, что задача была опасной.

Опасных задач Куприянов видел достаточно.

Проблема заключалась в глаголе.

Не устранить.

Не сорвать.

Не получить доступ.

Не завербовать человека из окружения.

Забрать.

Президента воюющей страны.

Живым.

Артём чуть подался назад и впервые с момента входа в кабинет перестал смотреть на Воронова как на старого куратора.

Теперь перед ним сидел генерал Управления «С» — подразделения внешней разведки, работавшего с нелегалами.

— Куда?

— В Москву.

— Разумеется.

— Для открытого суда.

Артём некоторое время смотрел на него.

Затем взял бокал.

— Алексей Николаевич.

— Что?

— Теперь я понял, зачем мартини.

— Наконец-то.

— Нет. Пока только половину.

— А вторую?

Артём отпил и посмотрел на генерала поверх края бокала.

— Вторую вы мне сейчас расскажете.

Воронов наконец потянулся к лежавшей справа тонкой серой папке.

На обложке не было ни грифа, ни номера.

Только фотография.

Он положил папку перед Артёмом.

Мужчина лет сорока с лишним сидел в глубоком кресле в сером спортивном костюме Loro Piana. Сам костюм стоил как чужая месячная зарплата, но выглядел так, будто хозяин спал в нём несколько суток. У мужчины было отёчное лицо и тёмные мешки под глазами. Взгляд камеры он либо не заметил, либо ему уже было всё равно.

Артём взял снимок.

Владислав Зеленин.

Президент Украины.

Человек, которого ему предстояло похитить.

Воронов сказал:

— Теперь поговорим о том, почему это вообще возможно.

И вот тогда Артём понял, что мартини был только началом.

Воронов раскрыл папку.

— Возможность появилась не вчера, — сказал он. — И не позавчера.

Артём продолжал смотреть на фотографию.

— Надеюсь.

— Почему?

— Если идея украсть президента Украины пришла вам в голову сегодня утром, я допью мартини и пойду домой.

— А если год назад?

— Тогда допью и останусь.

В папке лежала схема. Не карта операции — до неё было ещё далеко. Несколько фамилий, должностей, линий подчинения. Президентский аппарат. Служба безопасности. Протокол. Административный персонал. Медицинская служба.

Артём оставил снимок Зеленина у края схемы.

Сам лист пока не тронул.

Сначала оценил схему целиком. Потом вернулся к отдельным линиям.

— Сколько?

— Что?

— Сколько вы это готовили?

— Достаточно.

— Ненавижу генеральские единицы измерения.

— Поэтому ты капитан.

— Я думал, из-за характера.

— Характер тоже мешает.

Артём взял лист со схемой, разгладил край ладонью и положил обратно. Пальцы задержались на одной из линий — от охраны к протоколу.

Он провёл взглядом по схеме.

Если убрать фамилии, всё выглядело почти банально. Любой человек, которого охраняют достаточно долго, в конце концов оказывается внутри системы. Чем важнее человек, тем больше система. Водители, врачи, охрана, помощники, повара, связисты, протокол, технический персонал. Каждый новый слой должен был усиливать безопасность.

И каждый новый слой добавлял ещё одного человека, который однажды мог открыть не ту дверь.

— Вы искали вход, — сказал Артём.

— Мы искали возможность.

— Это одно и то же, если вход хороший.

— Поэтому ты здесь.

Воронов коснулся края схемы.

— Операция прорабатывалась давно. Разные варианты. Большинство отправили в мусор.

— Какие?

— Те, которые ты сейчас начнёшь предлагать.

— Очень удобно.

— Экономит время.

— Военная операция?

— Нет.

— Смена охраны?

— Нет.

— Маршрут?

— Ненадёжно.

Артём снова пробежал глазами по схеме и остановился на последней строке.

— Медицинский контур?

Воронов ничего не ответил.

Артём поднял глаза.

— Уже интереснее.

— Я не говорил, что медицинский.

— Вы и про маршрут не говорили. Но там вы ответили сразу.

Генерал вздохнул.

— Иногда я жалею, что тебя учили думать.

— Меня не учили. Это врождённый дефект.

Воронов достал ещё один лист.

— Нам не нужен штурм. Не нужна перестрелка в резиденции. Не нужен труп президента. И особенно нам не нужна операция, после которой весь мир увидит российскую группу на украинской территории.

— То есть президент должен сам оказаться там, где мы сможем его взять.

— Да.

— И желательно считать, что делает он это по собственной воле.

Воронов посмотрел на него внимательнее.

— Именно поэтому ты здесь.

Артём придвинул схему ближе.

Теперь она начала приобретать смысл.

Не военный.

Человеческий.

Чтобы вытащить человека из крепости, не обязательно ломать стену. Иногда достаточно убедить его, что снаружи безопаснее.

— Кто ключ?

Воронов вытащил фотографию и положил её поверх схемы — на линию между протоколом и президентом.

Женщина стояла у открытой двери чёрного автомобиля и слушала мужчину, которого снимок обрезал по плечо. Тёмные волосы. Строгий костюм. Никакой демонстративной красоты, хотя камера всё равно её заметила. Она не смотрела на собеседника прямо — взгляд был чуть в сторону, на отражение в стекле машины.

— Она видит фотографа?

— Не знаем.

— Видит.

— Почему?

— Потому что не смотрит на него.

Артём взял снимок, повернул к свету. Лицо было спокойным, даже слишком спокойным — выражение человека, который научился не показывать, что думает.

Воронов чуть прищурился.

— Алеся Полякова. Тридцать три. Капитан СБУ. Президентский протокол.

— Протокол или охрана?

— Протокол.

— Тогда почему капитан?

— Потому что протокол президента там давно перестал быть только протоколом.

Капитан Службы безопасности Украины в президентском протоколе. Этого было достаточно.

— Биографию.

Воронов перелистнул страницу.

— Руководит частью протокольной службы Зеленина. Имеет постоянный доступ. Работает с перемещениями, внутренним распорядком и допусками. В резиденции в Козине под Киевом — одна из тех, кому не приходится каждый раз объяснять охране, зачем она пришла.

Артём не сразу положил снимок.

— Умная?

— Да.

— Это плохо.

— Для кого?

— Пока не решил.

На первый взгляд в Алесе Поляковой не было ничего, что позволяло бы понять, почему вокруг неё строится операция государственного масштаба. Именно это Артёму и не понравилось.

Люди, которые выглядели ключами, редко ими являлись.

Настоящие ключи обычно лежали в кармане и ничем себя не выдавали.

— Что у нас на неё?

— Ничего.

Артём поднял глаза.

— Тогда я чего-то не понимаю.

— На неё — ничего.

Воронов достал вторую фотографию и положил её перед Артёмом.

Мужчина лет тридцати. Дорогая куртка, дешёвая уверенность. Он выходил из ресторана и улыбался кому-то за кадром так широко, как улыбаются люди, ещё не знающие точную сумму своих долгов.

— Максим Поляков, — сказал Воронов. — Младший брат.

— А на него?

— Двести пятьдесят тысяч евро.

— Уже понятнее.

— Албанцы.

— Ещё понятнее.

— «Фиса».

Артём перестал улыбаться.

Это название он знал.

Не потому, что занимался балканской организованной преступностью. Разведчику-нелегалу вообще полезно знать организации, которые способны сломать человеку пальцы раньше, чем выяснят, что перепутали адрес.

— Он у них занял четверть миллиона?

— Не напрямую. Там была цепочка. Неудачная сделка, попытка отбиться, ещё одна попытка отбиться от первой попытки. Типичная стратегия человека, который верит, что следующая ставка всё исправит.

— Игрок?

— В широком смысле.

— В узком?

— Тоже.

Артём положил фотографию Максима рядом со снимком сестры.

— И сколько времени ему дали?

— Время уже закончилось.

— Он знает?

— Теперь да.

— Она?

— Тоже.

Вот оно.

Не компромат.

Не идеология.

Не деньги.

Страх за человека, которого нельзя заменить.

Артём задержал палец на фотографии Максима.

— Вы хотите купить её братом.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Хорошо, — сказал Артём. — Тогда сформулируйте красиво.

Воронов подался вперёд.

— Мы хотим дать ей возможность решить проблему, которую она сама решить не может.

— В обмен на проблему, которую она пока не знает.

— В обмен на помощь.

— Вот теперь красиво.

— Поэтому с ней будешь работать ты, а не человек, который говорит «вербовочная уязвимость» при знакомстве.

Артём откинулся в кресле.

Фотографии остались лежать между ними.

— Она любит брата?

— Да.

— Он этого заслуживает?

— Это не имеет значения.

— Для неё — имеет.

— Тогда спросишь у неё.

Артём посмотрел на Воронова.

— Я с ней ещё не знаком.

— Пока.

— И вы уже хотите, чтобы я задавал семейные вопросы.

— Не сразу.

— Через сколько?

— Ты у нас специалист.

— По семейным вопросам?

— По тому, чтобы люди сами рассказывали тебе то, что собирались скрыть.

Это прозвучало почти как комплимент.

Артём снова перевёл взгляд на Алесю.

Капитан СБУ. Президентский протокол. Умная. Наблюдательная. Брат должен четверть миллиона албанскому синдикату.

Слишком хорошая комбинация.

Он не любил слишком хорошие комбинации. В них почти всегда находился человек, который отказывался вести себя так, как предусматривала схема.

— Что именно она должна сделать?

— Не похитить президента, если ты об этом.

— Спасибо. Я начал переживать за распределение обязанностей.

— Тебе нужен доступ к ней. Через неё — понимание внутреннего контура. Потом посмотрим.

— «Потом посмотрим» в плане операции такого уровня звучит бодро.

— План есть.

— Но мне его пока не показывают.

— Тебе показывают ровно столько, сколько нужно сейчас.

— Алексей Николаевич, вы же знаете: эта фраза всегда вызывает желание посмотреть остальное.

— Поэтому остальное лежит не здесь.

Артём улыбнулся.

Воронов — нет.

— Она должна поверить мне?

— Да.

— В кого?

Воронов закрыл серую папку и достал другую.

На этот раз синюю.

— Вот теперь самое неприятное.

— До сих пор было приятное?

— До сих пор был президент Украины. Теперь будет твоя биография.

Артём посмотрел на папку.

— Моя меня вполне устраивает.

— Этой пользоваться нельзя.

— Жаль. Я к ней привык.

Воронов раскрыл паспорт и положил его перед Артёмом.

Австрийский.

Артём не прикоснулся.

Прочитал имя вверх ногами.

THOMAS LANGE.

— Томас, — сказал он.

— Томас.

— Почему не Арнольд?

— Чтобы ты не переигрывал.

Только теперь Артём взял паспорт.

Фотография была его.

И одновременно не его.

Та же линия подбородка. Те же глаза. Волосы уложены иначе. Выражение лица чуть мягче, чем он позволял себе на российских документах. Человек на фотографии выглядел так, будто никогда не держал оружия, зато однажды уволил своего финансового директора во время десерта.

— Возраст мой.

— Почти.

— Спасибо.

— Австриец. Инвестор. Частный капитал. Недвижимость, инфраструктура, логистика, несколько технологических активов. Часть бизнеса семейная, часть твоя. Вена. Цюрих. Лондон.

Артём закрыл паспорт.

— Жена?

— Нет.

— Вы учитесь.

— Две серьёзные связи за последние семь лет.

— Я был счастлив?

— Недолго.

— Правдоподобно.

Артём повернул бокал на столе. Основание оставило мокрый круг на полировке.

Воронов толкнул к нему ещё несколько листов.

Артём просмотрел первый.

Потом второй.

На третьем задержался.

— Это настоящий счёт?

— Да.

— Деньги настоящие?

— Да.

— Наконец-то серьёзная разведка.

— Не трать.

— Тогда зачем давать?

— Чтобы тот, кто решит проверить Томаса Ланге, нашёл не папку, подготовленную разведкой, а живого человека.

Артём перестал шутить.

Он листал дальше.

Компания в Вене. Счета. Налоговые декларации. Старые сделки. Деловые конфликты. Следы жизни.

На одном из договоров стояли дата восьмилетней давности и подпись человека, которого Артём никогда не встречал.

Не легенда, составленная к операции.

Биография, которую можно было проверять в любом направлении и каждый раз находить что-нибудь ещё.

— Сколько ему лет? — спросил Артём.

— Ланге?

— Да.

— Как человеку или как проекту?

— Как проекту.

— Девять лет.

Артём поднял взгляд.

— Вы готовили его до решения по Зеленину.

— Конечно.

Вот это ему понравилось.

Не потому, что ответ успокаивал.

Наоборот.

Хорошая разведка редко создавала человека под одну задачу. Она выращивала возможности, а потом ждала момента, когда одна из них понадобится.

Томас Ланге уже девять лет жил без Артёма.

Платил налоги. Терял деньги. Знал людей, которых Артём ещё никогда не видел.

Теперь Артёму предстояло познакомиться с собственной жизнью.

— Кто вводит меня в неё?

— Управление подготовит полный пакет. У тебя будет время.

— Сколько?

— Меньше, чем тебе понравится.

— Тогда наконец узнаю, сколько мне нравится.

Воронов потянулся за фотографиями Алеси и Максима, но Артём накрыл снимок женщины пальцами.

— Оставьте.

— Уже?

— Я работаю.

— Конечно.

Воронов забрал фотографию Максима, а Артём убрал паспорт во внутреннее отделение синей папки и сунул туда же снимок Алеси.

Получилось почти неприлично символично.

Артём этого не прокомментировал.

— Когда Киев?

— Не торопись.

— Вы только что выдали мне австрийский паспорт и женщину из СБУ. Обычно после этого следует аэропорт.

— Сначала тебе надо понять, почему мы торопимся.

Артём посмотрел на мартини.

Лёд в смесительном стакане Воронова уже начал таять. Бокал Артёма оставался почти пустым.

— Я думал, потому что вы решили украсть президента.

— Решение приняли не сегодня.

— Вы это уже сказали.

— А вот время — появилось сейчас.

Воронов достал из ящика стола тонкий прозрачный пакет.

Пластик сухо хрустнул в тишине.

Внутри лежал лист бумаги.

Не распечатка аналитической записки.

Не официальный документ.

Несколько строк букв и цифр, часть которых была перечёркнута чёрным.

Воронов положил пакет перед Артёмом.

Тот не взял его.

— Что это?

— Обрывок.

— Чего?

— Сообщения из британского канала.

— Насколько британского?

— МИ6. Британская внешняя разведка.

Игра только что получила ещё одного участника.

— Источник? — спросил Артём.

— Есть.

— Надёжность?

— Достаточная, чтобы я налил тебе мартини.

— Это начинает превращаться в систему классификации.

— Такая удобная шкала.

Артём наклонился к пакету.

— Расшифровано?

— Частично.

— И что вы там увидели?

Воронов посмотрел на него.

— Резиденция в Козине под Киевом.

Артём не изменился в лице.

Только пальцы замерли на ножке бокала.

— Зеленин?

— Да.

— Когда?

— Вот это мы и пытаемся понять.

— Кто ещё видел?

— Те, кому положено.

— То есть слишком много людей.

— Поэтому ты капитан.

— Мы это уже обсуждали.

Воронов развернул пакет к нему.

— Есть ещё одно выражение. Повторяется в двух фрагментах.

Артём прочитал.

Два английских слова.

FIFTH ACT.

— «Пятый акт», — сказал он.

— Да.

— Театр?

— Возможно.

— Операция?

— Возможно.

— Название файла?

— Возможно.

— Очень содержательный источник.

— Ты сегодня капризный.

— Я сегодня трезвый.

Воронов посмотрел на бокал.

— Формально уже нет.

Артём снова прочитал две строки.

Козин.

Пятый акт.

Британский контур.

Он не любил обрывки. Обрывки заставляли людей достраивать целое, а люди почти всегда достраивали то, чего боялись больше всего.

— Ваша версия?

Воронов встал.

Подошёл к карте на стене.

Не к Украине целиком.

К Киевской области.

— Если информация верна, — сказал он, — готовится удар по резиденции в Козине.

— Чей?

— А вот тут начинаются предположения.

— Люблю версии.

— Особенно чужие.

— Свои приходится проверять.

Воронов повернулся.

— Зеленин должен погибнуть.

Артём молчал.

— После этого, — продолжил генерал, — ответственность должна лечь на Россию.

— Доказательства?

— Пока нет.

— Тогда это не версия. Это направление мысли.

— Назови как хочешь.

— Я называю вещи точно. Это экономит патроны.

Воронов вернулся к столу.

— У нас есть британский источник. Есть резиденция в Козине. Есть Зеленин. Есть признаки подготовки. Есть несколько косвенных подтверждений по другим каналам. И есть окно, которое может закрыться раньше, чем мы поймём всю конструкцию.

— Поэтому вы решили действовать.

— Нет.

Артём поднял глаза.

— Решение действовать было принято раньше. Поэтому мы теперь должны действовать.

Вот это было важно.

Артём несколько секунд смотрел на генерала.

Потом кивнул.

Россия не бросалась похищать президента из-за британской телеграммы.

Машина уже стояла заведённой.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим, ваша версия верна. Они бьют по Козину, Зеленин погибает, виновата Россия. Зачем?

— Это уже политика.

— А я её не люблю.

— Поэтому объясню коротко.

— За это я вас ценю.

— Мёртвый Зеленин в нужном месте и в нужный момент для британцев может быть полезнее живого.

— Политики часто обнаруживают это слишком поздно.

— Артём.

— Молчу.

— Его смерть создаёт международный кризис. А если ответственность убедительно повесить на Москву — тем лучше.

— Убедительно?

Воронов помолчал.

— Если Зеленина убьют по чужому сценарию, игра продолжится. Но ходить первыми будем уже не мы.

Артём посмотрел на фотографию Зеленина.

Серый Loro Piana.

Отёчное лицо.

Тёмные мешки под глазами.

На снимке президент выглядел человеком, которому трудно управлять даже собственным утром.

А вокруг него уже строили планы государства.

— И вы хотите вытащить его раньше.

— Да.

— Живым.

— Я уже говорил.

— Люблю хорошие новости повторять.

— Не привыкай.

Артём отодвинул фотографию.

— Если британцы действительно строят такую конструкцию, они будут её страховать.

— Разумеется.

— Значит, у неё есть архитектор.

Воронов ничего не сказал.

Артём заметил это сразу.

— Кто?

Генерал открыл нижний ящик стола.

На этот раз фотографии не было.

Только маленькая карточка с одной фамилией. Воронов положил её перед Артёмом.

STERLING

Артём не притронулся к карточке.

Мартини внезапно потерял вкус.

— Ричард? — спросил он.

— Да.

Пауза длилась недолго.

Для любого другого человека — почти незаметно.

Для Воронова — достаточно.

Анкоридж. Август прошлого года.

Снег на дальних вершинах, запах авиационного керосина и американский кофе, который нельзя было пить даже ради легенды. Два президентских борта на одном аэродроме. Слишком много людей, каждый из которых считал, что знает, откуда придёт опасность.

Куприянов тогда тоже так считал.

Потом появился Стерлинг.

Гостиничный коридор. Лифт. Мужчина в тёмном пальто, придерживавший дверь ровно на секунду дольше, чем требовала вежливость.

И глаза.

Спокойные. Внимательные. Слишком внимательные для человека, который оказался там случайно.

Они тогда не представились.

Имя появилось позже.

Ричард Стерлинг.

И осталось. Артём запомнил, как Стерлинг тогда прошёл мимо — и не обернулся. Но что-то в том, как он не обернулся, было хуже прямого взгляда.

— Он меня знает?

— Хороший вопрос.

— Я стараюсь.

— Мы не знаем.

— Плохой ответ.

— Другого нет.

— Тогда будем считать, что знает.

— Почему?

— Потому что обратная ошибка дешевле.

Воронов кивнул.

Вот за это он и вызвал Куприянова.

За привычку считать опасным то, что остальные пока считали вероятным.

— Если Стерлинг действительно в игре, — сказал Артём, — ваша версия может быть неполной.

— Может.

— Сильно неполной.

— Может.

— И вы всё равно отправляете меня.

— А ты всё равно поедешь.

Артём посмотрел на него.

— Это сейчас была попытка психологического давления?

— Нет. Наблюдение.

— Тогда точное.

Воронов собрал бумаги. Серую папку отложил в сторону. Прозрачный пакет убрал в ящик. Карточку Стерлинга — следом. Синяя папка осталась перед Артёмом.

— Когда? — спросил Куприянов.

— Сегодня начинаешь входить в легенду. Дальше получишь отдельно.

— Киев?

— Скоро.

— Команда?

— Есть.

— На месте?

— Часть.

— Техника?

— Подготовлена.

— Каналы?

— Подготовлены.

— Выход?

— Варианты.

— Не люблю множественное число.

— Полюбишь.

Артём достал из синей папки австрийский паспорт и положил во внутренний карман пиджака.

— Значит, пора.

— Значит, пора.

Воронов посмотрел на него так, словно собирался сказать что-то ещё.

Не сказал.

Вместо этого полез в карман.

На стол легла зажигалка.

Металл коротко звякнул о дерево.

Золотая, тяжёлая, старая. Не сувенир и не вещь, которую покупают вместе с запонками, чтобы закончить образ. На корпусе были мелкие царапины. Металл у колёсика потемнел от пальцев.

Артём знал её много лет.

— Это зачем?

— Возьми.

— Алексей Николаевич, если вы начали раздавать имущество, я всё-таки хочу знать диагноз.

— Куприянов.

— Беру.

Он поднял зажигалку.

Щёлкнул.

Колёсико высекло искру.

Огня не было.

— Очень обнадёживает.

— Ещё раз.

Он щёлкнул второй раз.

Появилось ровное жёлтое пламя.

— Кремень сменить не судьба?

— Работает же.

Артём закрыл крышку.

— Именно так обычно начинаются технические катастрофы.

— Вернёшь — поменяю.

— А если не верну?

Воронов посмотрел ему прямо в глаза.

— Вернёшь.

На этот раз Артём не нашёл шутки сразу.

Это случалось редко.

Он убрал зажигалку в карман рядом с портсигаром Morland и поднялся.

На столе остался недопитый мартини.

Воронов кивнул на бокал.

— Не допьёшь?

Артём поправил манжету.

— Теперь уже знаю, куда еду.

— И?

— Предпочитаю начать трезвым.

Он взял синюю папку.

У двери остановился.

— Алексей Николаевич.

— Да?

— Если Стерлинг действительно там, он не будет просто ждать удара по Козину.

— Я знаю.

Артём обернулся.

— Нет, — сказал он. — Пока мы оба только думаем, что знаем.

Воронов ничего не ответил.

Артём вышел.

Дверь закрылась мягко.

В коридоре было тихо, прохладно и пахло той особой государственной чистотой, которая достигается большим количеством людей, имеющих право не объяснять, чем они занимаются.

Куприянов пошёл к лифту.

Во внутреннем кармане пиджака лежал австрийский паспорт человека, которого он ещё не знал.

Во внутреннем отделении папки — фотография женщины, которая ещё не знала о его существовании.

В другом кармане — старая золотая зажигалка Воронова.

А где-то в Киеве жил президент, которого Москва решила похитить живым.

Лифт пришёл беззвучно.

Артём вошёл и нажал кнопку первого этажа.

Двери начали сходиться.

Он поймал своё отражение в полированной стали: спокойное лицо, безупречный тёмный костюм, человек, которому только что поручили невозможное и который уже мысленно раскладывал невозможное на последовательность вполне решаемых задач.

Это его успокоило.

Артём всегда предпочитал задачи людям.

Задачи, в отличие от людей, обычно вели себя так, как было рассчитано.

Двери закрылись.

Глава 2. Ложь вокруг правды

Понедельник, 07:11. Лондон

Двумя неделями ранее

Сэр Ричард Стерлинг сегодня узнал, что президента Украины не обязательно убивать сразу.

Но это была не его идея.

Пока.

Дождь закончился полчаса назад, оставив на Пэлл-Мэлл тусклый блеск мокрого камня. Из высоких окон Reform Club Лондон выглядел особенно респектабельно — так обычно выглядят места, где самые неприятные решения принимают люди с хорошими манерами.

В изолированной части библиотеки было тихо.

Настолько, что Стерлинг слышал, как сэр Майкл Реншоу размешивает сахар в кофе.

Это раздражало.

Не сахар.

Кофе.

Реншоу, когда-то начальник Стерлинга, пил кофе чёрным, крепким и в количестве, которое Стерлинг уже двадцать лет считал формой медленного самоубийства. Сегодня, впрочем, обсуждали смертность другого человека.

Третьим за столом сидел сэр Эдвард Харкорт.

Он был старше Реншоу на шесть лет, Стерлинга — почти на десять. Сухой, седой, в тёмно-синем костюме, с серебряными запонками размером меньше ногтя. В политике такие люди обычно не попадали на первые полосы газет.

Они определяли, кто попадёт.

На столе перед ним лежала тонкая серая папка.

Закрытая.

Стерлинг налил себе чай.

— Цейлонский? — спросил Харкорт.

— Ассам.

— В такое время?

Стерлинг взглянул на часы.

— Как раз в такое.

Реншоу перестал мешать кофе.

— Закончили?

— Я ещё не начинал.

— Это и беспокоит.

Харкорт едва заметно улыбнулся.

Они знали друг друга достаточно давно, чтобы не тратить время на установление отношений.

Стерлинг поднёс чашку к губам.

Чай был правильной температуры.

По крайней мере, кто-то в этом здании ещё соблюдал стандарты.

— Владислав Зеленин, — сказал Харкорт.

Стерлинг поставил чашку.

Вот теперь начали.

Харкорт пока не стал открывать лежавшую перед ним папку.

— Насколько хорошо вы его знаете, Ричард?

— Лично?

— Это имеет значение?

— Иногда.

— В данном случае?

— Нет.

— Тогда насколько хорошо?

Стерлинг задумался ровно настолько, чтобы вопрос не выглядел риторическим.

— Достаточно, чтобы не доверять его публичным заявлениям. Недостаточно, чтобы доверять частным.

Реншоу хмыкнул.

— Очень по-киевски.

— Киев к этому располагает.

Харкорт положил ладонь на папку.

— За последние восемь месяцев ситуация изменилась.

— С ним или вокруг него?

— И то и другое.

Харкорт наконец открыл серую папку.

Первой лежала фотография.

Зеленин выходил из машины. Лицо опухшее, ворот пальто поднят, за спиной двое охранников. Снимок был сделан издалека и не предназначался для публикации.

Харкорт отложил его. Под ним лежал второй.

Президент Украины сидел за столом перед открытым ноутбуком и смотрел куда-то мимо человека напротив.

— Медицинские оценки? — спросил Стерлинг.

— В том числе.

Реншоу открыл лежавшее перед ним досье и подвинул к Стерлингу несколько листов.

— Периоды тяжёлого возбуждения. Потом провалы. Нарушение сна. Скачки концентрации. Стимуляторы.

— Какие?

— Сильнодействующие.

— Это не ответ.

— Это всё, что вам сейчас нужно.

Стерлинг не стал спорить.

Если Майкл Реншоу не называл препарат, значит, либо не был уверен, либо не хотел, чтобы название прозвучало в этой комнате.

Оба варианта заслуживали уважения.

— Он функционирует? — спросил Стерлинг.

— Да, — сказал Харкорт.

— Тогда проблема не медицинская.

— Я не говорил, что медицинская.

Харкорт достал следующий лист.

— Он стал бояться.

— Президенты воюющих стран иногда этим грешат.

— Не смерти.

— А чего?

— Будущего.

Реншоу отпил кофе.

— Своего будущего, — уточнил он.

Это уже было интереснее.

Харкорт откинулся на спинку кресла.

— Пока Зеленин был уверен, что будущее Украины и его собственное будущее являются одним и тем же, он был предсказуем.

— А теперь?

— Теперь он начал подозревать, что это две разные вещи.

За дверями библиотеки кто-то прошёл по коридору.

Шаги удалились.

Стерлинг снова взял чашку.

— И что он делает?

— Ищет варианты.

— Все ищут варианты.

— Через Ватикан?

Стерлинг опустил чашку на блюдце — чуть резче, чем собирался.

— Подтверждено?

— Достаточно, — сказал Реншоу.

— Москвой?

— Не напрямую.

— Тогда кем?

— Ричард.

— Понял.

Стерлинг сделал глоток. Ассам действительно был хорош.

— Что именно он предлагает?

— Пока ничего, — сказал Харкорт. — Он выясняет, что ему могут предложить.

— Это разумно.

— Для него.

— Обычно с этого и начинают.

Харкорт отодвинул папку.

— Мы не обсуждаем его право заботиться о себе.

— Тогда что мы обсуждаем?

— Наше право заботиться о себе.

Стерлинг посмотрел в окно.

По Пэлл-Мэлл медленно прошёл красный автобус. На мокрой мостовой он отражался длинным расплывчатым пятном.

Лондон просыпался.

Зеленин, судя по всему, тоже.

— Насколько далеко он готов зайти? — спросил Стерлинг.

— Мы не знаем.

— Вот это уже проблема.

— Да.

Харкорт произнёс это спокойно.

Без нажима.

Стерлинг повернулся к нему.

— Что он знает?

На этот раз ответил Реншоу:

— Достаточно.

— Для чего?

— Чтобы после потери власти выбирать, кому продавать прошлое.

Он поставил чашку.

— Закрытые каналы поставок. Финансовые схемы. Посредники. Частные договорённости. Операции, которые никогда официально не связывались с Киевом. Люди, которые никогда официально на него не работали.

— Диверсии?

Харкорт чуть помедлил.

— Среди прочего.

Стерлинг вернул чашку на блюдце.

Теперь серая папка на столе выглядела толще.

— И вы полагаете, что он может этим торговать.

— Я полагаю, — сказал Харкорт, — что человек, уверенный в собственном будущем, хранит секреты иначе, чем человек, который ищет себе будущее.

Хорошая формулировка.

Стерлинг запомнил.

— В оптимистическом варианте несколько правительств получают очень неприятные парламентские комиссии, — сказал Реншоу.

— А в пессимистическом?

— Москва получает его живым.

В комнате стало чуть тише.

Стерлинг повернул чашку на блюдце так, чтобы ручка смотрела вправо.

— Значит, решение уже принято.

Харкорт несколько секунд молчал.

— Почему вы так решили?

— Если бы решение не было принято, здесь сидели бы люди, которым положено обсуждать варианты. А здесь сидим мы.

Харкорт посмотрел на Реншоу.

Тот едва заметно пожал плечами.

Стерлинг продолжил:

— Вы не спрашиваете меня, является ли Зеленин проблемой. Вы объясняете, почему он ею является. Значит, вопрос уже не «что с ним делать». Вопрос — как.

Харкорт закрыл серую папку.

— Зеленин не должен остаться самостоятельным политическим фактором.

— Это дипломатическая формулировка?

— Пока да.

— А недипломатическая?

Харкорт посмотрел ему прямо в глаза.

— Он должен исчезнуть.

Стерлинг кивнул.

Ни один из троих не сделал того, что делают люди в плохих фильмах, когда слышат приказ убить президента.

Никто не замолчал потрясённо.

Никто не спросил, понимают ли они, о чём говорят.

Понимали.

Поэтому и сидели здесь.

— Когда? — спросил Стерлинг.

— Вот это, — сказал Реншоу, — первый полезный вопрос за утро.

— Рад, что дождался.

— Мы рассматривали несколько вариантов. Сейчас. Позже. В момент внутреннего кризиса. После потери власти.

— После потери власти поздно. К тому времени он уже начнёт продавать то, что знает.

— Согласен.

— Сейчас?

Реншоу посмотрел на Харкорта.

Тот ответил:

— Возникнет слишком много вопросов.

— После смерти президента их обычно бывает много.

— Нам нужны правильные вопросы.

Стерлинг слегка улыбнулся.

— А ещё лучше — правильные ответы до того, как вопросы зададут.

Харкорт ничего не сказал.

Стерлинг понял, что попал в точку.

— Где он будет в ближайшие недели?

— Киев. Банковая, президентский офис. Несколько защищённых объектов. Иногда Козин.

— Резиденция?

— Да.

— Там проще.

— В этом и проблема, — сказал Реншоу.

— Объясни.

— Допустим, Зеленин погибает в Козине. Взрыв. Ракета. Дрон. Заложенная взрывчатка. Неважно.

— Важно.

— Для исполнения — да. Для следующего вопроса — нет. Кто его убил?

Стерлинг молчал.

— Украинские радикалы. Внутренняя борьба. Кто-то из охраны. Русские. Американцы. Мы. Получаем шесть версий до завтрака.

— Семь, — сказал Стерлинг.

— Какая?

— Жена.

Реншоу посмотрел на него.

— Это шутка?

— Пока да.

Харкорт не улыбнулся.

— Нам не нужна смерть, которую каждый сможет объяснить по-своему.

— Тогда вам нужна не смерть, — сказал Стерлинг. — Вам нужна история.

Харкорт медленно кивнул.

Разговор наконец подошёл к сути.

— И история должна выдержать первые сорок восемь часов, — сказал Реншоу.

— Почему только сорок восемь?

— Потому что потом все будут защищать уже не факты, а собственные первые заявления.

Стерлинг оценил прогноз.

Майкл всё ещё умел формулировать.

Харкорт сложил руки.

— Я хочу, чтобы после смерти Зеленина мир стал предсказуемее, а не наоборот.

По стеклу тянулись дождевые дорожки.

— Непростая просьба.

— Поэтому позвали тебя, — сказал Реншоу.

Это была первая реплика за всё утро, в которой Стерлинг услышал прежнего начальника.

Много лет назад Реншоу произносил примерно то же самое перед заданиями, которые обычно начинались со слов «непростая просьба» и заканчивались сменой паспорта.

— Есть ещё одно обстоятельство, — сказал Реншоу и после короткой паузы добавил: — Русские.

— Они уже были обстоятельством.

— Теперь другое.

Реншоу подвинул к Стерлингу один из листов досье.

— У нас есть основания полагать, что Москва готовит операцию по захвату Зеленина.

Стерлинг не прикоснулся к листу.

— Давно?

— Похоже, давно.

— Цель?

— Вывезти живым.

— Куда?

— Как думаешь?

— В таком случае вопрос был лишним.

Харкорт сказал:

— Если русские получат его живым, всё, о чём мы говорили, станет значительно хуже.

— Суд, — сказал Реншоу. — Публичные показания. Документы. Имена. Финансовые схемы. Всё, что Москва решит предъявить.

Стерлинг по-прежнему не брал лист.

— Насколько продвинута операция?

— Не знаем.

— Кто ведёт?

— Не знаем.

— Канал доступа?

— Не знаем.

— Срок?

— Не знаем.

Стерлинг поднял глаза.

— Приятно видеть, что разведка по-прежнему хранит традиции.

— Мы знаем главное, — сказал Реншоу. — Москва хочет получить его живым и работает над способом это сделать.

Харкорт сказал:

— Поэтому времени меньше, чем мы думали.

Стерлинг не ответил.

Москва хочет получить Зеленина живым.

Британское руководство хочет, чтобы Зеленин исчез.

Прямая ликвидация создаёт слишком много версий.

Российский захват создаёт одну.

Стерлинг поднял чашку, обнаружил, что чай остыл, и поставил её обратно.

Реншоу заметил это.

— Что?

— Ничего.

— Ричард.

— Вы сказали: если русские его заберут, всё станет хуже.

— Да.

— Нет.

Харкорт чуть нахмурился.

— Почему? — спросил Реншоу.

Стерлинг наконец взял лежавший перед ним лист.

На нём была спутниковая фотография какого-то объекта под Киевом и несколько строк машинописного текста.

Он прочитал их один раз.

Положил лист обратно.

— Потому что тогда самую трудную часть операции они выполнят за нас.

— Какую именно?

— Вытащат Зеленина из государства.

— Он останется на территории Украины.

— Территория — не государство.

Стерлинг говорил теперь медленнее.

Не потому, что подбирал слова.

Потому что проверял конструкцию на ходу.

— Пока Зеленин находится внутри президентского контура — под украинской охраной, — его смерть принадлежит всем. Киеву. Москве. Нам. Американцам. Его собственным людям. Любая версия возможна.

— Но если русские его захватывают?

— Тогда он уже не президент под охраной Украины. Он пленник российской спецслужбы.

Харкорт слегка подался вперёд.

Первый раз за встречу.

— Продолжайте.

— Русская группа выводит его. Мир узнаёт или позже узнает, что он оказался у них. После этого Зеленин погибает.

— От чьей руки? — спросил Харкорт.

— Это уже технический вопрос.

— Не для меня.

— Для вас особенно.

Харкорт выдержал взгляд.

— Важно не то, кто физически нажмёт на спуск. Важно, в чьих руках Зеленин будет находиться в момент смерти.

Реншоу первым понял следующий шаг.

— Россия.

— Да.

— Они скажут, что его убили мы.

— Разумеется.

— И?

— И будут вынуждены объяснить, почему президент Украины вообще находился в машине российской разведки.

Реншоу откинулся на спинку кресла.

Стерлинг чувствовал знакомое состояние.

Оно возникало редко.

Несколько раз в жизни — перед операциями, которые сначала выглядели набором несовместимых проблем, а потом вдруг складывались в одну прямую линию.

— Предположим, — сказал Реншоу. — Русские его захватили. Что дальше?

— Мы находим группу.

— Уже оптимистично.

— Мы работаем в Украине, Майкл.

Стерлинг руководил киевской резидентурой британской внешней разведки MI6 и имел право говорить «мы работаем» без пояснений.

— И русские тоже.

— Тем интереснее.

— Дальше.

— Зеленин не пересекает линию фронта живым.

Теперь формулировка прозвучала впервые.

Без эвфемизмов.

— Его смерть происходит после захвата. Так, чтобы её связали с российской операцией.

Реншоу медленно покачал головой.

— Ты хочешь использовать российскую операцию как доказательство российской вины.

— Я хочу использовать факт.

— Которого пока нет.

— Поэтому сначала он должен появиться.

Харкорт поднялся и подошёл к окну.

На улице снова начинался дождь.

— Вы предлагаете позволить России похитить президента Украины.

— Нет, — сказал Стерлинг.

— Разница?

— Я предлагаю не мешать им попытаться.

— Семантика.

— Разведка в значительной степени состоит из семантики.

Реншоу усмехнулся.

Харкорт вернулся к столу.

— А если они не попытаются?

Вот он.

Первый настоящий дефект конструкции.

— Насколько вы уверены, что операция существует?

— Достаточно, чтобы обсуждать её здесь. Недостаточно, чтобы знать, когда они решат действовать, — сказал Реншоу.

— Значит, им нужен повод не откладывать.

— Мы не можем приказать Москве, — сказал Харкорт.

— Слава Богу.

— И не можем создать их операцию вместо них.

— Не нужно.

Стерлинг снова посмотрел на спутниковую фотографию.

— Нам не надо заставлять их захотеть Зеленина. Они уже хотят.

Реншоу прищурился.

— Тогда что?

— Заставить их решить, что ждать нельзя.

Несколько секунд никто не говорил.

За дверью библиотеки очень далеко звякнула чашка.

— Каким образом? — спросил Харкорт.

Стерлинг посмотрел на Реншоу.

Тот ответил не сразу.

— Возможно, есть канал.

— Какой?

— Контролируемый.

— В Москве?

— Не совсем.

— Они ему доверяют?

— Они его проверяют.

— Это лучше.

— Насколько?

Реншоу посмотрел на Харкорта.

Харкорт ответил едва заметным кивком.

Реншоу закрыл досье.

— Не здесь.

Стерлинг оглядел пустую часть библиотеки.

— Вы только что двадцать минут обсуждали здесь убийство президента союзного государства.

— Обсуждали, — сказал Реншоу. — Теперь ты хочешь увидеть то, чем это собираешься сделать.

Он поднялся.

— Это разные уровни невежливости.

Помещение находилось этажом выше библиотеки и официально называлось Cabinet Room, хотя кабинета в привычном смысле там не было.

Длинный стол. Восемь стульев. Камин, который никто не зажигал. Портрет человека в красном мундире и два окна на Пэлл-Мэлл.

Если библиотека Reform Club располагала к разговорам о судьбах государств, эта комната выглядела так, будто государства после разговора приносили сюда на ремонт.

На столе уже лежала закрытая папка.

Другая.

Стерлинг заметил её сразу.

Реншоу тоже заметил, что он заметил.

— Значит, вы предполагали, что разговор дойдёт до этого.

— Я предполагал, что может.

— Иначе папки здесь не было бы.

— Иначе тебя здесь не было бы.

Стерлинг снял пиджак и положил его на спинку стула.

— Вот теперь я чувствую доверие.

— Не привыкай.

Харкорт остался у двери.

Пальто уже было на нём.

Это означало, что политическая часть утра закончилась.

— Мне действительно необходимо присутствовать? — спросил он.

— Ещё две минуты, — сказал Реншоу.

Он не открыл папку, лежавшую на столе.

— Сначала границы.

Харкорт подошёл к столу.

— Москва не должна получить оснований считать, что британское государство сознательно направляет её действия.

— Разумеется, — сказал Стерлинг.

— И мы не должны дать Москве ничего, что обойдётся нам дороже самой операции.

— Разумеется.

— И если конструкция перестаёт быть контролируемой, она прекращается.

— Вот с этим сложнее.

— Почему?

— Потому что конструкции становятся интересными после того, как перестают быть контролируемыми.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

Харкорт выдержал паузу.

— Не превращайте это в соревнование, Ричард.

— С кем?

— С Москвой.

— Уже поздно.

— Операция существует не для того, чтобы вы доказали, что умнее русских.

Стерлинг взял карандаш.

— Мне не требуется быть умнее русских. Мне требуется, чтобы они один раз сделали правильный вывод из неправильной информации.

— И вы знаете, как этого добиться?

— Пока нет.

— Обнадёживает.

— Поэтому лист пустой.

Перед Стерлингом лежали три листа бумаги.

На первом он написал:

КОЗИН.

На втором:

ЗЕЛЕНИН.

Третий оставил пустым.

Харкорт застегнул пальто.

— Майкл.

— Эдвард.

— Держите меня в курсе.

— Насколько?

— Настолько, насколько мне необходимо знать.

Стерлинг сказал:

— Это опасная формулировка.

Харкорт посмотрел на него в последний раз.

— Для вас?

— Обычно для того, кто её произносит.

Харкорт положил ладонь на дверную ручку.

— Если это дойдёт до комиссии, ни один из вас не вспомнит, что действовал по моему указанию. И будете правы.

Дверь закрылась.

Стерлинг подождал две секунды.

Потом зачеркнул слово КОЗИН на первом листе.

Реншоу поставил чашку.

Новую.

Стерлинг посмотрел на неё.

— Вы успели взять ещё один кофе?

— Да.

— Между этажами?

— Там лестница.

— Я знаю, как устроены лестницы, Майкл. Я пытаюсь понять, как устроен ваш организм.

Реншоу сделал глоток.

— Пока лучше твоего.

— Это временно.

Реншоу кивнул на зачёркнутое слово.

— Уже передумал?

— Нет.

— Тогда зачем зачеркнул?

— Слишком легко мы решили, что Козин — ответ.

— Мы уже достаточно долго обсуждаем Козин.

— В этом и проблема.

Стерлинг перевернул лист.

— Начнём сначала.

— С чего?

— С Москвы.

Реншоу сел напротив.

— Москва хочет Зеленина живым.

— Да.

— Операция существует.

— С высокой вероятностью.

— Не «с высокой». Ты сам только что строил на ней убийство президента.

— Харкорту требовалась определённость.

— А тебе?

— Правда.

Реншоу открыл досье.

— Больше восьмидесяти процентов.

— Лучше.

Стерлинг положил карандаш.

— Представим, что в Москве получают сообщение: британцы собираются уничтожить Зеленина в Козине и обвинить Россию.

— Проверят.

— На это и расчёт.

— И?

— И обнаружат, что сообщение ложно.

Реншоу чуть прищурился.

— Мы можем создать подтверждения.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда мы будем не подбрасывать информацию, а строить декорации. Русские умеют проверять декорации.

— И что ты предлагаешь?

Стерлинг посмотрел на пустой лист.

— Дать им повод искать. Человек сильнее доверяет факту, который нашёл сам. Разведка особенно.

— Это звучит как комплимент противнику.

— Это профессиональная гигиена.

— Значит, прямого сообщения не будет.

— Будет.

— Ты только что сказал...

— Прямого вывода не будет.

Стерлинг снова взял карандаш и написал на перевёрнутом листе:

НЕ УБЕДИТЬ. ЗАСТАВИТЬ ПРОВЕРИТЬ.

Реншоу прочитал.

— Разница?

— Огромная.

Стерлинг оставил карандаш на столе и поднялся.

На стене висела небольшая доска, предназначенная для записей во время заседаний какого-то клубного комитета. В левом верхнем углу кто-то до них обсуждал ремонт винного погреба.

Стерлинг стёр фамилию поставщика.

Реншоу наблюдал.

— Жалко человека.

— Почему?

— Он только что потерял контракт.

— Если хорошо работает, переживёт.

На доске появились четыре слова:

Козин. Зеленин. Окно. Россия.

Стерлинг отошёл на шаг.

— Москва не должна узнать план.

— Она должна его придумать.

— Сама.

— И придумать правильно.

— Для себя — да.

Реншоу кивнул на доску.

— Козин настоящий.

— Разумеется.

— Зеленин действительно там бывает.

— Да.

— Но мы не знаем когда.

— Время обычно появляется последним.

— Или исчезает первым.

Стерлинг ничего не ответил.

Эта фраза ему не понравилась.

Возможно, поэтому он её запомнил.

— Хорошо, — сказал Реншоу. — Что ещё?

— Настоящая британская активность.

— Вокруг Козина?

— Лучше — вокруг Киевской области.

— Почему лучше?

— Потому что если мы специально направим людей к Козину после начала операции, русские увидят начало движения. Мне нужны вещи, которые уже существуют.

Реншоу достал телефон.

Не тот, которым пользовался внизу.

Другой.

Набрал короткий номер.

— Мне нужен перечень текущей британской активности по Киевской области за последние тридцать дней. Техническая, логистическая, контрактная. Без аналитики.

Он выслушал ответ.

— Не пересылай. Принесут.

— Неплохо.

— Я тоже иногда работаю.

— Слышал об этом.

Через семь минут дверь открылась.

Вошла женщина в сером костюме и положила перед Реншоу тонкую папку, не взглянув на Стерлинга. Люди, которые не знали, кто он, обычно смотрели.

— Спасибо, Элис.

— Сэр.

Дверь закрылась.

Реншоу раскрыл папку.

Они читали молча.

Контракты.

Технические запросы.

Передвижения сотрудников.

Испытания аппаратуры.

Запрос на спутниковый снимок участка к югу от Киева.

Стерлинг положил палец на строку.

— Это.

— Снимок?

— Кто запрашивал?

Реншоу прочитал код подразделения.

— Совместная аналитическая группа.

— Причина?

— Обновление карт гражданской инфраструктуры.

— Отлично.

— Почему?

— Потому что это правда.

Реншоу пролистнул страницу.

— Этот запрос никак не связан с Зелениным.

— Ещё лучше.

Следующий лист.

Техническая группа британского подрядчика запросила документацию по устойчивости энергосетей Киевской области.

— Они проверяют резервное питание госпиталей.

— Это тоже.

— Козин там даже не указан.

— Не обязан.

Реншоу положил папку.

— Пока у нас получается довольно странное покушение: фотография местности и схема электроснабжения больниц.

— Уже лучше, чем ракета.

— Русские должны увидеть связь.

— Они её создадут.

— Ты слишком уверен.

— Тогда дадим им одну.

Они нашли контракт на испытание систем связи, устойчивых к помехам, на нескольких украинских государственных объектах. Не в самом Козине, но достаточно близко к президентскому контуру. Если Москва начнёт проверять британскую активность в этом районе, сама проверка уведёт её в сторону.

Стерлинг выписал на отдельный лист три пункта: спутниковый снимок, энергосети, системы связи.

— Это всё?

— Три будут выглядеть как совпадение. Четыре — уже как список.

— Но одного совпадения мало.

— Поэтому будет ещё шифр.

— Сначала — источник.

Реншоу открыл папку, уже лежавшую на столе, когда они вошли.

— Есть кандидат.

— Уже?

— Мы давно знаем, где у нас течёт.

— И не закрыли?

— Иногда полезнее знать место протечки, чем ремонтировать трубу.

Стерлинг улыбнулся.

— Вот за это я вас и люблю, Майкл.

— Не надо.

— Кто?

Реншоу назвал фамилию.

Стерлинг перестал улыбаться.

— Я думал, подозрение не подтверждено.

— Оно и сейчас не подтверждено. Контакты косвенные. Деньги не прослеживаются. Идеология неясна. Компромат — возможно.

— Прекрасно.

— Что именно?

— Мы не знаем, почему он передаёт информацию. Если мы сами не можем объяснить его мотив, русские тоже не увидят слишком удобной мотивации. Это делает источник настоящим.

Реншоу назвал уровень доступа.

— Достаточный, чтобы видеть отдельные элементы. Недостаточный, чтобы видеть всю картину, — сказал Стерлинг. — Идеально.

— Слово «идеально» рядом с возможным двойным агентом всегда звучит нездорово.

— Он не обязательно двойной агент.

— Тогда как его назвать?

— Человеком, который иногда рассказывает русским вещи, которые не должен рассказывать.

Стерлинг снова подошёл к доске.

— Он не должен получить готовый документ. Несколько вещей, в разное время. Спутниковый запрос. Технические материалы. Потом шифр.

— Настоящий?

— Разумеется.

— Из какой системы?

— Из той, к которой у него есть частичный доступ.

— И что он расшифрует?

— Не всё.

— Сколько?

— Достаточно.

Реншоу откинулся назад.

— Я начинаю ненавидеть это слово.

— Поэтому оно полезное.

Стерлинг вернулся к столу и разложил в ряд отобранные материалы. Теперь они уже не выглядели случайными. И это ему не понравилось. Он поменял местами два.

— Что ты делаешь?

— Убираю красивую последовательность. Настоящие утечки редко выглядят так чисто.

— Порядок?

— Сначала источник видит то, что уже существует. Спутниковый запрос. Потом технические материалы. Потом фрагмент шифра.

— И передаёт Москве.

— Если захочет, — сказал Стерлинг. — Мы не можем сделать его естественным каналом и одновременно заставить передавать каждую бумагу.

— Ты строишь операцию вокруг поведения человека, которого не контролируешь.

— Я строю её так, чтобы его естественное поведение стало полезным, если оно произойдёт.

— Семантика.

— Разведка в значительной степени...

— Не начинайте.

Реншоу вернулся к документам.

— Время.

— Самое важное.

— Когда появляется Козин?

— Когда Зеленин действительно туда поедет.

— То есть не от нас.

— Да.

— Мы можем ждать неделю.

— Значит, неделю. Или месяц.

— Эдвард будет счастлив.

— Эдвард просил результат. Расписание он не заказывал.

Реншоу не отреагировал.

— Информация должна попасть в Москву вовремя, — сказал Стерлинг, — чтобы они успели проверить, но не успели опровергнуть.

— Узкое окно, — сказал Реншоу.

— Поэтому оно и работает.

Несколько секунд они молчали.

Реншоу закрыл папку.

— Источник.

Комната стала тише.

Не потому, что изменился звук. Изменился разговор.

— После передачи русские попытаются проверить его, — сказал Реншоу. — Возможно, выйдут на повторный контакт. Если он останется на месте и продолжит обычную работу — отсутствие нашей реакции вызовет вопросы. Если арестуем — тоже.

— Тогда он должен стать недоступным.

— Насколько?

— Настолько, чтобы Москва не получила второго объяснения.

— Арест?

— Нет.

— Вывод из страны?

— Возможно.

— Добровольно?

— Лучше.

— А если не захочет?

Стерлинг не ответил сразу.

— Вот теперь мне не нравится, — сказал Реншоу.

— Мне тоже.

— По тебе не видно.

— Майкл, если бы моя работа состояла в том, чтобы выглядеть огорчённым, меня бы отправили в парламент.

Реншоу не улыбнулся.

Стерлинг продолжил:

— Мы его не убиваем.

— Хорошо.

— Если не будет другого выхода.

— Ричард.

— Ты хотел точность.

— Я хочу границу.

Стерлинг записал:

ЗАКРЫТЬ КАНАЛ ПОСЛЕ ПЕРЕДАЧИ.

— Вот граница. После передачи он должен стать для русских недоступен. Как именно — решим отдельно. Физическое устранение — только при прямой угрозе операции.

— Лучше.

— Не намного.

— Я не просил намного.

Реншоу прочитал запись.

— Его исчезновение само станет подтверждением.

— Да.

— Москва решит, что мы нашли утечку.

— Пусть так и думает.

Реншоу медленно выдохнул.

— Иногда я забываю, почему не люблю работать с тобой.

— Потому что вы меня учили.

— Это не причина.

— Это вина.

На этот раз Реншоу всё-таки усмехнулся.

На столе лежала будущая британская ложь.

Она состояла почти целиком из правды.

Настоящий Козин.

Настоящий Зеленин.