Читать книгу: «Герилья против Франко. Антифашистская борьба в Испании 1939-1981 гг.»

© Мартинес Лопес Ф., 2025

© Катайцева Э.С., пер. на рус., 2025

© Нигматулин М.В., пер. на рус., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

* * *

Моим товарищам по партизанским отрядам Леона, погибшим за свободу и лишенным памяти.

Часть первая
Партизан против Франко

Я был антифранкистом в Леоне с 1947 по 1951 год, приговорен к смертной казни франкистским режимом, находился в изгнании – как и многие другие – в течение двадцати семи лет, я прожил во Франции эти годы изгнания, в течение которых по причинам, которые мне до сих пор неясны, не было отведено места ни партизанскому прошлому, ни истории. Память обо всех тех, кто с оружием в руках или без него участвовал в партизанских действиях, имевших место после гражданской войны.

В регионе Бьерсо значительная часть населения была вовлечена в партизанскую войну против режима Франко. Смерть партизана Мануэля Хирона второго мая 1951 года и изгнание остальных партизан положили конец пятнадцатилетней антифранкистской борьбе в Эль-Бьерсо. После окончания вооруженной борьбы историю тех пятнадцати лет и ее главных героев закрывала стена молчания. Несмотря на падение диктатуры, долгое время сохранялась тишина. Только сегодня приходит время осознания и публикации воспоминаний.

Отказываясь с тоской смотреть в прошлое, я подготовил к публикации это свидетельство, касающееся событий, произошедших более пятидесяти лет назад. Но как рассказать о коллективной борьбе из личного опыта? Я прошу своих друзей и читателей извинить меня, если я не всегда мог найти лучший ответ на этот вопрос.

Рис. 1. Испанское издание книги (на обложке портрет автора)

В течение долгого времени я не мог внести свой вклад в то, чтобы нарушить молчание, и это главный упрек, который я могу себе поставить: я не отреагировал эффективным образом, чтобы спасти своих товарищей по партизанам, их связи, их народную поддержку от забвения, и осудить недостаток храбрости у партизан. Испанская демократия не хотела реабилитировать их и почитать как борцов с фашизмом.

Прошло двадцать пять лет со дня смерти диктатора, и настало время это сделать.

Глава первая. Республиканское детство

Я родился здесь, в 1925 году в коттеджах Раре, деревне в Бьерсо, провинция Леон. На момент моего рождения мои родители были простыми крестьянами и оставались ими на протяжении всей своей жизни.

Расположенный на северо-западе полуострова, Бьерсо образует залив Хойя, защищенный с севера и запада горами Кантабрийской цепи и Монтес-де-лос-Анкарес, закрытый с юга также гористым регионом Кабрера. Ко времени моего рождения в Эль-Бьерсо велось как традиционное сельское хозяйство (огороды, виноградники, крупный рогатый скот и зерновые), так и разработка угольных шахт (в Фаберо, Бембибре, Вильяблино и т. д.), В конце тринадцатого века сформировалось новое направление в сельском хозяйстве: горнодобывающий пролетариат, сильно отличающийся своим крестьянским происхождением. Эти сельские пролетарии по сравнению с некоторыми рабочими-иммигрантами из других регионов Испании менее четко осознавали свой социальный статус. Многие жители этого района совмещали работу на земле с работой на шахте или связанной с ней деятельностью, в результате чего они становились «крестьянами-шахтерами». Очаги рабочих организаций, впервые возникшие на шахтах, постепенно распространились по деревням через этот одновременно крестьянский и рабочий пролетариат: так были организованы рабочие союзы, CNT и UGT. Политические партии, слабо внедренные, по-видимому, полагались на профсоюзы, по крайней мере, до 1936 года.

Моя деревня, Редкие хижины, – это деревня на равнине с тысячей жителей, разбросанных по четырнадцати разным кварталам; отсюда и его название. Семейные и общественные традиции деревни не были нарушены развитием горнодобывающей промышленности. Несмотря на то, что многие жители стали шахтерами-крестьянами, обязанности были распределены внутри каждой семьи. Чувство солидарности, более укоренившееся, чем у более крупных групп населения, было еще сильнее, поскольку семьи были связаны друг с другом брачными узами. Распределение по разным районам также способствовало этому настроению, и взаимная помощь была постоянной, особенно при выполнении сельскохозяйственных работ, таких как сбор урожая или обмолот.

Мой отец происходил из скромной крестьянской семьи, проживавшей в Посуэло-дель-Парамо (Ла-Баньеса). Мои бабушка и дедушка по отцовской линии, верующие и практикующие католики, жили в подчинении диктату Церкви, твердо придерживаясь смирения и не обращая внимания на любое восстание против своего социального статуса. Спасаясь от голода и этой ужасной обстановки, мой отец уехал в возрасте 14 лет в сопровождении моего деда Хосе, и они оба нашли работу в Бильбао, на доменных печах, после чего стали частью промышленного пролетариата города. После того, как мой отец вступил в ряды профсоюзов, в 1918 году он вступил в PSOE vizcaíno, где он служил до своего отъезда из Бильбао в 1923 году. В те годы в России шел бурный революционный процесс, который для многих означал «пламя, озаряющее угнетенных всего мира». Движимое коллективным энтузиазмом, то поколение рабочих-активистов, к которому принадлежал мой отец, искало формы борьбы, которые позволили бы ему сделать возможным в Испании торжество идеалов, которые, казалось, воплотились в создании нового советского государства. Мне до сих пор кажется, что я слышу, как мой отец говорит о Пабло Иглесиасе, основателе PSOE, который для него был настоящим символом. Он также ценил лидера социалистов Индалесио Прието за его лидерские таланты, и, с другой стороны, чувствовал себя очень близким к политическим тезисам Гарсиа Кехидо и Анкиано, двух основателей Коммунистической партии Испании. Тем не менее мой отец претендовал на членство во II Интернационале и оставался в этом до самой своей смерти: он был привержен идеалу социализма, преобразующего капиталистическое общество.

В 1923 году мой отец покинул Бильбао и переехал в Бьерсо, провинция Леон. Там он выучился ремеслу сапожника, которым занимался попеременно, работая на ферме в небольшом поместье, унаследованном от моих бабушки и дедушки по материнской линии. Вместе с другими соседями он внес свой вклад в создание небольшой структуры PSOE в этом районе. В то же время он оставался критически настроенным по отношению к реформистским позициям партии, испытывая определенную ностальгию по своему раннему периоду воинственности в Бильбао, когда он больше сталкивался с социальной борьбой.

В Редких хижинах он женился на той, кто станет моей матерью: крестьянке, такой же, как он, чья сильная личность оставила след в истории деревни и в моей собственной жизни. Я был старшим из шести детей: Пилар, Тоньо, Невадита, Элой и маленькой девочки, которая умерла в возрасте двух лет в 1935 году, и моя история связана с семейными традициями, поскольку и короткая революционная история моего отца, и влияние моей матери, а также история моей семьи, социальная среда, из которой я родом, способствовала раннему осознанию этого. И если мои родители взяли на себя обязательство помогать партизанам, то это было не ради меня; напротив, именно они открыли мне двери для политического компромисса, который неизбежно привел меня к участию в партизанском движении.

Глава вторая. Годы Республики

Мне было всего шесть лет, когда демократические устремления испанцев, подавляемые диктатурой Примо де Риверы с 1923 года, материализовались с приходом Республики 14 апреля 1931 года. Я помню, прежде всего, праздничную и восторженную атмосферу в моей семье, а также комментарии, напоминающие о восставших капитанах Хаки Фермине Галане и Гарсии Эрнандесе, расстрелянных незадолго до падения монархии и память о которых вдохновила строфы популярной песни, в которой отражены чаяния народа, социальная справедливость и свобода, воплощенные в Республике:

 
В торжественную и славную дату
дня 14 апреля
Республика, уже победившая
навсегда в Испанию служить.
 

Так началось мое детство; погруженный в народное движение, в повседневные конфронтации, вопросы и ожидания меняющейся Испании.

Республика вскоре разбила надежды, которые возлагали на нее рабочие. С июня 1931 года полицейские репрессии были направлены против народных движений, которые, в свою очередь, становились все более многочисленными. Конфликты стали более радикальными и в конечном итоге привели к октябрьской революционной забастовке 1934 года в Астурии и горнодобывающем регионе Леон. С этого года у меня самые яркие воспоминания. Мне было тогда девять лет, но, несмотря на свой детский возраст, я чувствовал себя причастным к событиям из-за твердой приверженности моих родителей поддержке повстанческого движения астурийско-леонских горняков. С другой стороны, мой школьный учитель также был республиканцем и проявлял ко мне определенную симпатию из-за моей принадлежности к семье с левыми традициями и моего любопытства к политическим вопросам. Такое соучастие подстегнуло меня в моем желании учиться, и я стал хорошим учеником. Мое окружение, как семейное, так и социальное, было одновременно глубоко католическим и глубоко республиканским: то, как происходит встреча этих двух культур, для меня все еще неясных, оставляет еще много нерешенных вопросов.

Поэтому с 1934 года я участвовал в спорах и заговорах старших и считал себя взрослым. Постепенно я начинал оценивать политические или профсоюзные позиции тех и других и формировал «левое» мнение и идентичность. Поскольку я видел, что все рабочие объединились против одного врага, для меня не было большой разницы между тем, чтобы быть членом CNT, UGT, PSOE или PCE, и я думаю, что и для других, более взрослых, тоже.

Подготовка к выборам 1936 года подтверждает, несмотря на некоторые расходящиеся лозунги, это единство действий. Я хорошо помню период подготовки к выборам; несмотря на то, что мне было всего десять лет, я участвовал в избирательной кампании, расклеивая плакаты и распространяя агитацию. Среди воспоминаний об этой кампании я храню великолепный образ моей матери, который больше, чем что-либо другое, символизирует женщину-борца, которой она была на протяжении всей своей жизни. Я до сих пор вижу ее во главе группы республиканских женщин, выступающих против правых, консервативных, реакционных женщин, возглавляемых народным священником и лидерами CEDA, которых не пугает это воплощение чистейшей реакции.

О моей матери у меня остались глубокие воспоминания; ее подлинный характер борца, ее смелость и природная живость, а также ее искренность в демонстрации своего мнения о вещах и идеях. Она никогда не ходила в школу и с трудом научилась читать, но я очень полюбил чтение. Она также обладала замечательным чувством юмора. Тот факт, что она была женщиной религиозных убеждений, не помешал ей осознать свой социальный статус и связанные с ним реалии, и поэтому она умела сочетать свои религиозные убеждения с социальной борьбой. Мне очень запомнилась активная роль, которую она сыграла во время революционной забастовки в Астурии в 1934 году, которую я также наблюдаю в нашем горнодобывающем районе Бьерсо: мои родители организовали несколько комитетов помощи бастующим и борющимся шахтерам, и моя мать руководила этой акцией вместе с другими деревенскими женщинами. Эта же воинственность заставила ее проявить себя на выборах 16 февраля 1936 года в борьбе за амнистию всех осужденных за события 1934 года и за победу Народного фронта. Ее пыл остался неизменным в борьбе с фашистским восстанием 18 июля 1936 года и в течение многих лет, пока длился франкистский террор. Непоколебимая решимость, которую она сохраняла в послевоенные годы, с 1940 по 1951 год, в течение которых сотрудничала с партизанским движением. Преданность моей матери, ее сила характера и ее жизнерадостность сплели между нами узы, которые еще больше усилили естественную нежность, которая связывает мать и ее ребенка: доверие и дружбу, которые укрепили мое восхищение, мое уважение и мое абсолютное доверие, даже в худшие времена.

Борьба моей матери не закончилась в 1951 году, когда я спас свою жизнь, отправившись в изгнание во Францию. Через два года после окончания партизанской войны в Бьерсо моя мать поехала в Париж, чтобы навестить нас, выживших партизан, особенно своего сына. Там она вступила в контакт с PCE и поставила себя на службу борьбе на этом новом этапе. Ее попросили поехать в Мадрид, чтобы связаться с подпольной организацией, доставить пропаганду и документы в Мадрид, а другие – в Бьерсо с целью перезапуска организации PCE. Неудивительно, что в 1977 году, во время легализации КПЭ, и в возрасте восьмидесяти лет, она потребовала от местной организации партийный билет, что стало для нее символом части ее личности, который в глазах молодых коммунистов деревни, не знавших лет диктатуры Франко, имеет гораздо меньшую ценность.

16 февраля 1936 года Народный фронт победил на выборах. Эта победа была потрясением для сознания. На учеников моей школы это оказало значительное влияние. В приподнятом настроении мы готовились к параду 1 мая в Понферраде. Я впервые присутствовал на параде рабочих, шахтеров и студентов, парней и девушек, приехавших со всего горного бассейна, чтобы подтвердить республиканскую идентичность. Обезумев от радости, я поблагодарил родителей за разрешение пойти со старшими на эту демонстрацию. Мой дядя Амадор отвез меня на своем велосипеде.

Этот парад 1 мая 1936 года стал моим боевым крещением; с этого момента я принял символ красного флага и стал отождествлять себя с теми тысячами девушек и парней, одетых в красные рубашки, которые маршировали со страстью, в которой читалась надежда на будущее. Шестьдесят лет спустя я могу утверждать, что это был решающий момент для принятия политического выбора и общечеловеческих ценностей, которые должны были направлять мои дальнейшие политические действия. В свои одиннадцать лет я не мог предвидеть, какой долгий путь я только начинал проходить. Я был готов принять дело рабочих, и я не прекращал этой приверженности на протяжении всей своей жизни как активист. В этом выборе меня полностью поддержали мои родители и другие взрослые, от которых я получал советы и наставления. Я делился с шахтерами и крестьянами революционными лозунгами и требованиями социальной справедливости. Весь этот общий климат отразился и в школе, где мы, левые ученики, создавали республиканскую атмосферу, которую наш учитель Хосе Жервази должен был поощрять. Узы товарищества и дружбы, которые были сплетены между нами, были очень прочными и поддерживались в течение длительного времени; им я обязан активной солидарностью или, по крайней мере, доверием, которое все мои соседи оказывали мне на протяжении всех лет подпольной борьбы.

Энтузиазм, с которым я пережил то первое мая, побудил меня выдвинуть свое первое требование: я попросил маму купить мне красную рубашку, похожую на те, которые меня так поразили. Она согласилась купить мне красную ткань, и соседка сшила одну рубашку для меня, а другую для моего брата Тоньо. Я хотел дебютировать в своей рубашке 26 июля, в день Святой Анны, покровительницы города; по обычаю, в этот день дебютирует новая одежда, и я хотел по-своему участвовать в этой традиции… Мои планы были бы жестоко нарушены. За восемь дней до праздника произошла трагедия: фашистский государственный переворот, который должен был ввергнуть Испанию в печальную эпопею.

Глава третья. Годы Гражданской войны

С начала восстания франкистов регион Бьерсо находился в состоянии войны. Еще ребенком, но с чувствами взрослого человека, как и многие другие дети того времени, которые никогда не были детьми или подростками, я пережил во франкистской зоне конфликты и драму гражданской войны. Я чувствовал беспокойство из-за того, что был слишком молод; я хотел вырасти, чтобы стать участником антифранкистской борьбы. Я восхищался борьбой рабочих против фашистов Понферрады и испытывал отвращение к некоторым немногочисленным соседям из Редких хижин, которые из трусости или невежества проявили благосклонность к Франко, например, к тому, который критиковал своего сына-шахтера за то, что он был частью рабочих отрядов в защиту республики, оккупировавших Понферраду 18 и 19 июля 1936 года.

Но через два дня Понферрада была оккупирована фашистскими войсками, Гражданская гвардия предала свое обещание верности Республике, и начались убийства. Лейтенант, командующий астурийскими отрядами штурмовой гвардии, прибывшими на помощь рабочим Понферрадино, попросил провести переговоры с Гражданской гвардией; капитан разрешил ему войти в штаб. Оказавшись внутри, он был убит. Затем началась стрельба по рабочим, занимающим Понферраду. Рабочие потерпели поражение, и республиканцам, пришедшим из Овьедо, пришлось развернуться лицом к войскам генерала Аранды, который также изменил своей клятве верности республике. Это было поражение.

Фронт стабилизировался между Леоном и Астурией. В то время многие берчанцы перебрались в Астурию, чтобы сражаться против фашизма; некоторые погибли. Террор воцарился в Эль-Бьерсо в тот момент, когда фашисты начали совершать свои преступления, и распространились новости о первых убитых в Понферраде. Страх разоблачения изменил многие дружеские или семейные отношения; как и при всех фашистских и диктаторских режимах, никто не был застрахован от подозрений, и для всех людей с республиканскими взглядами начался этап молчания и репрессий. Дом моих родителей был превращен в плацдарм для беглецов, которые хотели перейти на республиканский фронт в Астурии и усилить борьбу против наступающих франкистских войск из Галиции. Те, кто не перебрался в Астурию, спрятались или организовались в подпольные группы, ожидая развития событий. Мы, младшие, как и я, стояли на страже, чтобы не допустить передвижения войск наших соседей, особенно экспедиций фалангистов, которые начинали прочесывать деревни, чтобы уничтожить всех своих противников.

Эти фалангисты сформировали настоящие банды террористов, которые насаждали новый порядок всеми средствами: штрафами и грабежами, запугиванием и убийствами. Я помню, как недалеко от Понферрады – во Фреснедо, в Санседо, в Колумбрианосе и во всех окрестных деревнях банды фалангистов грабили, убивали крестьян, сжигали их дома, обрекали их семьи на нищету, когда их не убивали просто так. В Понферраде первыми жертвами стали знакомые моей семьи и родственники моего отца в Ла-Баньесе. Во Фреснедо они убили учителя, врача и еще пятерых соседей; чтобы усилить террор, они сожгли их дома дотла. В Санседо были убиты несколько соседей, в том числе отец моей тети Софии. В Колумбрианосе произошла коллективная «забастовка»; единственным преступлением жертв было то, что они были рабочими, большинство из которых были наняты MSP, самой важной сталелитейной компанией в этом районе. Эти и многие другие погибшие были похоронены в братских могилах под дубами Кабаньин и Монте-Аренас.

В этом контексте насилия мы, самые молодые, начинаем мобилизоваться. Рядом с моим домом была мельница, работающая на электричестве. Мельник, республиканец, отказался от нее, чтобы избежать репрессий. У Альберто Маркиза, моего соседа и школьного товарища, были ключи, а там мы нашли радиоприемник. Это был наш секрет: старое радио позволяло нам тайно слушать радиостанции из Парижа, Москвы или Лондона на испанском языке. Позже, во время Второй мировой войны, это же радио помогло бы нам следить за развитием событий на фронтах.

Несмотря на все трудности, с оптимизмом воспряли те, кто считал себя республиканцами, и мы взяли на себя обязательство поддерживать любые признаки оппозиции режиму Франко. Никто не смирился с падением Астурии, и когда это подтвердилось в 1937 году, оставалась надежда, что враги народа будут побеждены в Мадриде или Барселоне. Мы были далеки от того, чтобы предполагать долгий путь, который нам предстоит пройти – через гражданскую войну и все годы диктатуры, которые последуют за падением республики.

Рис. 2. Партизаны-антифашисты

С 19 июля 1936 года, когда Понферрада пала под властью франкистов, колонна сопротивляющихся во главе с братьями Хироном-Мануэлем и Пепе – и Хосе Лосадой Яньесом обосновалась в горной местности, высота которой превышает 2000 метров, в регионе Ла Кабрера, расположенном к югу от Понферрады, юго-запад провинции Леон. Позже два брата связались с Астурией, где начались разговоры о фронте Лос-Хирон. Братья Хирон и их товарищи умножили свои действия против франкистских тылов. Через несколько месяцев они воссоединились с республиканской армией Астурии, в которой организовали специальные команды для проведения диверсионных акций. Это был зародыш партизанской войны, которая позже должна была быть организована и развиваться в Астурии, Леоне и Галиции.

После падения Астурии и в то время как его брат Пепе, тяжело раненный, был эвакуирован во Францию, Мануэль Хирон вернулся в Бьерсо в сопровождении группы бойцов, в том числе анархиста Леонеса Марселино де ла Парра, чтобы составить первые организованные партизанские отряды в районе Леона и Галисии. С этого момента Мануэль Хирон стал центральной фигурой партизанского движения в этих регионах, бесспорным лидером тех, кто пытается заложить основы того, чем до 1951 года было партизанское движение в нашем регионе. Движение, которое начало развиваться во время гражданской войны с прибытием боевиков, вынужденных отступить из Астурии, и в течение 15 лет поддерживалось молодыми антифранкистами, спасавшимися бегством от репрессий франкистов. Подпольщики, спасаясь от смерти, когда их обнаруживала полиция, присоединялись к партизанам; приговоренные к смертной казни в тюрьмах или в штрафных батальонах, которые могли уклониться и добраться до партизан; другие, которые пытались перебраться в Португалию в изгнание и, потерпев неудачу, вернулись в Эль-Бьерсо присоединиться к партизанскому движению. Среди них были братья Риос, Аркадио и Сезар, братья Моран-Гарсия, Гильермо и Марио или Марселино Фернандес Вильянуэва (эль Очкарик), который должен был возглавить Генеральный штаб Первой Федерации партизан Леон-Галисия. Таким образом, постепенно в нашем регионе внедрялась партизанская война, которая начала формироваться с самого начала гражданской войны.

Ребенком, которым я был тогда, я почти ничего не знал об этом движении, к которому я собирался присоединиться несколько лет спустя.

Глава четвёртая. Необратимое обязательство

В последние месяцы гражданской войны и в первые годы Второй мировой войны я рос в атмосфере крайнего напряжения, но в то же время и восторга. Трагедия диктатуры тяжело сказалась на молодежи. Напуганная молодежь, лишенная иллюзий, дезориентированная режимом чрезвычайного положения, при котором все было запрещено: нельзя было ни танцевать, ни устраивать карнавалы. Мы все были под подозрением. Если вы выходили из очереди, проводилось расследование политического поведения родителей. В силу обстоятельств мы, «дети красных», должны были ограничить контакты с другими молодыми людьми. Мы сознательно маргинализировали себя; сначала, чтобы скрыть политическую деятельность наших родителей, а затем, в пятнадцать лет, свою собственную.

Так были заморожены некоторые из моих возможных подростковых романов.

Конец Второй мировой войны будет также концом фашизма; мы были убеждены в этом и с нетерпением ждали результата. Но в годы войны и ожидания необходимо было участвовать в противостоянии режиму, для меня это было ясно. Моя симпатия всегда была направлена к тем, кого я считал антифранкистами. Вместе с левыми друзьями моего народа мы объединились против жителей соседнего города Кортигера, традиционного соперника нашего, жители которого были в основном фалангистами. Таким образом, сильно поляризованные идентичности были структурированы на основе традиционного соперничества между двумя группами населения, на которое накладывалась политическая вражда, несмотря на то, что ни те, ни другие не были очень опытными в политических нюансах. Но наши причины для борьбы были еще сильнее, чем у них, поскольку именно они первыми взяли на себя инициативу насилия, преследуя республиканцев соседних народов. Состояние перманентной войны разделило лагерь между друзьями и врагами, даже если в нашем возрасте казалось неестественным идти на такие компромиссы. Но это было состояние войны, которое ознаменовало нашу юность.

Глава пятая. Во время и после Мировой войны

Шли годы. В начале 1943 года я начал искать работу вдали от дома и, когда мне было чуть более 17 лет, нашел работу на сталелитейном заводе в Понферраде, I.M.S.P.I, частном горнодобывающем комплексе, самом важном в Испании, который контролировал тогда все горнодобывающее производство в Бьерсо и Лакеана. Для меня это было воплощением мечты, подтверждающей мою ответственность как взрослого. Зарплата в 300 тыс. не позволяла мне жить по средствам, но были промежуточным этапом, пока мне не исполнилось 18 лет и я не получил статус рабочего. После десяти месяцев упорной работы, погрузки двадцатитонных вагонов, мне присвоили категорию разнорабочего, а через месяц предложили, отчасти из-за моих качеств, отчасти из-за дружбы, пройти испытательный срок в химической лаборатории в Понферраде. Для меня это повышение означало интересную работу и продвижение по службе, где можно было узнать больше, чем на предыдущей работе. В конце концов, я был принят на работу и прошел там обучение.

За время своей работы ассистентом химика в лаборатории я завязал много антифашистских дружеских отношений и политических связей. На нашей службе большинство из нас были против режима, за исключением Мануэля де Кампонара, который считал себя не очень убежденным фалангистом. Мануэль знал о наших чувствах, и когда он видел, что мы хотим встретиться, чтобы поговорить о политике, он делал вид, что ему по какой-то причине нужно покинуть лабораторию.

В том же 1943 году в регион прибыли некоторые астурийцы, освобожденные из батальонов принудительного труда на рудниках Вольфрамио-де-Силледа в Галиции. Из-за своего антифранкистского статуса они подвергались опасности, если возвращались в свои дома, учитывая продолжающиеся репрессии, а пребывание в Эль-Бьерсо обеспечивало им определенную безопасность. Эти люди пользовались защитой некоторых инженеров и техников MSP, у которых были административные возможности предложить им работу, и таким образом перешли на работу в MSP. Таким образом, у меня была возможность установить дружеские отношения с некоторыми из этих политических активистов: Донато и Эмилио Пелаэсами из PSOE; Эдуардо Пелаес, брат предыдущих, и Эдуардо Иглесиас, члены PCE. В то же время у меня была возможность познакомиться с некоторыми из партизан, обосновавшихся в этом районе. Дом моих родителей стал опорным пунктом партизан, как и другие дома в деревне, и там я мог вступить в контакт с партизанами. Но именно с Иглесиасом я установил более глубокие отношения. Мои первые дискуссии с ним, в ходе которых он помогал мне различать стратегии разных политических семей, были отмечены для меня достаточно, чтобы перейти от расплывчатого республиканизма к выработке более конкретной политической идентичности: я выбрал PCE.

Под влиянием развития международной ситуации, то есть неудач, а затем поражения Гитлера и победы союзников, 1944-45 годы оказались неблагоприятными для продолжения диктатуры. Надежда, возлагаемая на поддержку западных демократий, была тем сильнее, что моральный долг, который они взяли на себя в результате политики невмешательства 1936 года, был усилен более недавним долгом: испанские республиканцы не только сопротивлялись в Испании бывшим союзникам Гитлера или Муссолини, но они также участвовали в войне против них. Таким образом, вопреки поддержке, которую Франко оказывал Гитлеру, снабжая его, прежде всего, минералами и продовольствием, партизанское движение Леон-Галисия умножало действия против немецких интересов в Испании.

Надежда на скорое освобождение была настолько сильна и широко распространена, что даже некоторые бывшие сторонники режима хотели порвать с ним отношения и пытались получить «свидетельства о хорошем поведении», для чего даже зашли так далеко, что предложили свои услуги партизанскому движению. В этом контексте полиция была временно менее активна из-за угроз, которые, казалось, исходили от режима; на короткий период было установлено своего рода «перемирие».

Партизаны, с которыми мы контактировали, также были чувствительны к этой ситуации; внутри партизанского отряда, состоящего из людей всех политических взглядов, разгорелись дебаты об альтернативах диктатуре. В доме моих родителей я мог присутствовать на их беседах, которые наглядно показали мне как возможно сосуществование различных политических вариантов, объединенных общей целью.

На протяжении всех этих лет партизаны продолжали свою деятельность и совершенствовались в организации и структурах. Их цель состояла в том, чтобы в ожидании международной поддержки, которая вскоре проявится как ложная надежда, организовать внутреннее сопротивление и ускорить эту международную поддержку. Партизаны устраивали диверсии против поездов, гидроэлектростанций, шахт или промышленных центров; эти действия, которые усиливались по мере приближения развязки, были многочисленными на протяжении всей Второй мировой войны. Они были задуманы и созданы Федерацией партизан Леон-Галисия, плюралистической структурой, в которой сосуществовали коммунисты, социалисты, анархисты CNT и беспартийные. В конце войны активизировались действия по разоружению фалангистов¹ и соматенов² групп вооруженных гражданских лиц, находящихся под командованием гражданской гвардии. Несколько разоблачителей были казнены. Некоторые деревни, такие как Торал, недалеко от Понферрады, были заняты, чтобы объяснить населению цели и действия партизан и разоружить местных фашистов. Распространялись газеты, такие как Мундо Обреро и Эль Герильеро, а также листовки, подготовленные партизанами.

Организация стала приоритетной целью. Была усилена SIR (Республиканская информационная служба), направленная на организацию антифранкистского населения и создание так называемой партизанской группировки дель льяно, которая отличалась от вооруженной партизанской группировки. Для этого тактика заключалась в «открытии домов», то есть в наличии надежных домов или «опорных пунктов», в которых партизаны могли бы укрыться в случае необходимости. В этих опорных пунктах были организованы политические дебаты между членами SIR и связными, именем которых назывались жители домов, открытых партизанам. Цель заключалась в том, чтобы не осталось «белых зон», зон, в которых не было бы антифранкистских боевиков. Таким образом, внедряясь в повседневную жизнь людей, партизаны обеспечивали солидарность населения и вовлекали максимальное количество людей в мобилизацию против франкизма.

Так было создано обширное движение поддержки в Кабрере, Эль-Бьерсо-Галисии и других регионах Леона и Саморы, сеть связей и опорных пунктов, которая вскоре стала главной целью полиции. В апреле-мае 1945 года закончилась Вторая мировая война, повлияв на обострение партизанской борьбы в Леоне, на борьбу на местах, направленную на то, чтобы способствовать победе союзников, они снова ответили невмешательством. А в июне 1945 года относительное «перемирие», которое до этого момента поддерживали репрессивные силы, было грубо нарушено.

В Одолло, городке в Ла-Кабрере, связным с партизанами была молодая женщина по имени Эванджелина, которая работала горничной в казармах гражданской гвардии Понферрады. Как агент партизанской разведки, я знал множество домов, которые служили нам опорными пунктами.

Однажды в июне 1945 года провокатор сдал дом Каталины в Колумбрианосе. Последствия были незамедлительными: на рассвете гражданская гвардия окружила дом. Трое партизан были застигнуты врасплох беспомощными и убиты, а Каталина и ее племянник были казнены карателями на месте без раздумий. Благодаря этому разоблачению полиция получила обширную информацию о сети поддержки, которой пользовались партизаны в Эль-Бьерсо и Галиции, и были произведены сотни арестов. Многие из тех, кому удалось бежать от арестов, присоединились к партизанам, что было единственным средством избежать тюрьмы, пыток или простой ликвидации.

В то время я работал в химической лаборатории MSP, но меня проинформировали о том, что смерти Каталины, ее племянника и трех партизан, около трех часов дня, и о масштабах репрессий. На следующий день после (они были уже в штатском) я увидел, как трое полицейских пришли пришли в кабинет моего босса и спросили об Анхеле из Кампонарайи. Я знал, что Анхель был связным партизан, и понимал, что ему грозит большая опасность. Я также знал, что в то время Анхель находился всего в 400 метрах, работая на свалке отходов на плотах Хислана. Под предлогом того, что я собираюсь взять образцы угля для анализа, я выбежал на улицу, чтобы предупредить Анхеля. Когда полиция преследовала меня по пятам, я успел предупредить его, и он смог скрыться, прячась между вагонами с углем. Трое полицейских, увидев, что он убегает, стреляли в него, но он смог уйти от пуль. Однако фалангист, который работал в соседней компании и был свидетелем этой сцены, выехал им навстречу верхом на лошади. Анхель был измотан бегом. Когда фалангист поднялся на ноги, он выхватил пистолет и хладнокровно выстрелил в него. Несколько часов спустя я увидел, как фалангист нес на своей лошади тело моего друга, и услышал, как он грубо хвастался, что выследил «красного».

Эти ужасные сцены, связанные с диктатурой, только усилили мою ненависть и желание принять меры, чтобы способствовать ее подавлению. По прошествии нескольких недель моя решимость укрепляется, и моя приверженность обретает силу. В течение всего этого периода с 1945 по 1947 год я укреплял свои отношения с партизанами и выполнял поставленные передо мной задачи. На своем рабочем месте я стремился посредством политических дебатов способствовать усилению поддержки партизан. Я связал коммуниста Эдуардо Иглесиаса с партизанами Гильермо Морана, которого Эдуардо знал, потому что он происходил из того же региона Астурии и был членом той же партии. Но в то же время он познакомился в доме моих родителей с Амадео Валладором, который был анархистом, и Марио Мораном и Сезаром Риосом, социалистами.

В начале 1946 года я присутствовал на собрании, в котором приняли участие около двадцати молодых людей из моего города, в присутствии партизан Гильермо Морана, Альфонсо Родригеса, Мануэля Сапико Эль Астуриано (или Маноло) и Антонио Лопеса Нюньеса Эль Мишени. Эти товарищи-партизаны предложили нам организовать партизанский отряд на равнине в Редких хижинах. Как нам было сказано, мы установили расценки и взяли на себя обязательство создать и поддерживать организацию, которая служила бы постоянной связью с партизанами и выполняла определенные задачи, возложенные на нас. Нашу организацию поддерживали в основном коммунисты, поскольку остальные партии не были заинтересованы в таком организационном расширении. Это объясняет, почему в это время коммунисты приобрели в наших глазах больший авторитет.

Постепенно мы осознали разницу в отношении между социалистами и коммунистами. Политический контекст менялся: между 1946 и 1947 годами надежды, возлагавшиеся на окончание мировой войны, оказались ложными; западные демократии снова отвернулись от нас. Осуждение режима Франко ограничилось платоническим помещением в карантин. Следовательно, сопротивление может быть дольше, чем предполагалось. Стратегия PSOE начала постепенно изменяться и трансформироваться на местах в политику ожидания и бездействия. По крайней мере, это было то, что я почерпнул из разговоров, которые велись во время еды в доме открытых дверей моих родителей. Мой выбор стать коммунистом укрепился, в то время как обстоятельства ускорили мое вступление в партизанскую партию.

Глава шестая. Из шахты в партизаны

Хотя я хотел бы продолжать работать в химической лаборатории, я пошел работать на шахту в Торено-дель-Сил, потому что это было единственное средство, которым я мог избежать военной службы; франкистский закон действительно разрешал заменять военную службу работой шахтера. В Торено я познакомился с другими людьми, которые пострадали от репрессий со стороны франкизма и которые боялись высказывать свое мнение. Сначала я остановился в доме, где снимал комнаты, в Доброкачественном доме, хозяйка которого была вдовой шахтера, убитого в 1936 году деревенскими фашистами, которые в то же время убили двух его зятьев и других местных жителей. Бенинья оказалась хорошим собеседником, и с ней я мог поделиться своими политическими взглядами и приобщить ее к моей деятельности. Постепенно я стал рассказывать ей о своей подпольной работе и контактах с партизанами. Один из ее братьев был сотрудником вооруженной полиции и работал на оружейном заводе; поэтому я предложил своим друзьям-партизанам попытаться связаться с ним, чтобы получить оружие. Поскольку другой его брат, Элиберто Оралло, был секретарем городского совета Торено-дель-Сил, Бенинья предложила мне использовать его в качестве посредника. Скорее из страха, чем по убеждению, Элиберто стал членом Фаланги, но Бенинья заверила меня, что мы можем ему доверять. Это была моя гибель: Элиберто сообщил обо мне в полицию.

15 сентября 1947 года, налаживая контакты с Бениньей, я наводнил Торено листовками PCE и партизан, призывая шахтеров к забастовке и саботажу добычи угля. Произошло несколько арестов, и более пятнадцати человек, названных «красными», были арестованы и подвергнуты пыткам, чтобы попытаться выяснить, кто был автором пропаганды. Поскольку я жил там недолго, никто не знал меня достаточно хорошо, чтобы подозревать меня, но через несколько дней пришла жалоба Элиберто. Из Понферрады тайная полиция начала операцию по поимке, целью которой было застать меня врасплох в моей собственной комнате, в доме матери Бениньи.

22 сентября 1947 года я сел на почтовый поезд MSP из Понферрады в Торено-дель-Сил. Это была частная железная дорога для перевозки угля, по которой два раза в день курсировал пассажирский поезд, курсирующий между Понферрадой и Вильяблино. В этом поезде я встретился с Эмилио Пелаэсом, одним из моих друзей-социалистов, который знал о моей подпольной деятельности. Эмилио был плательщиком MSP и в тот день собирался заплатить шахтерам компании в Торено. Когда он увидел меня в вагоне, он подошел ко мне и выразил удивление количеством полиции, ехавшей в поезде; обычно, когда он перевозил зарплату шахтерам, Эмилио сопровождала только пара гражданских охранников. Однако нам и в голову не приходило, что моя скромная персона может быть причиной такой мобилизации. Однако мне повезло, что я смог избежать этой засады. И я в долгу перед Изабель Газтелуменди, моей тогдашней подругой, и ее братом Орасио, братьями, в свою очередь, жены Элиберто, моего осведомителя. Когда Изабель узнала об этом, она пошла к поезду и увела меня подальше от дома, в котором я остановился, чтобы узнать, что происходит, с большим трудом, поскольку она также хотела прикрыть своего зятя. Я побежал обратно и, увидев Бенинью, понял, что дела идут плохо, хотя она тоже не хотела подвергать сомнению своего брата. У меня было достаточно времени, чтобы забежать в свою комнату, забрать компрометирующие документы и сбежать через черный ход, когда полиция уже входила через главный.

В тот же день, 22 сентября, я прибыл в Кабанья-Рарас, провел день, скрываясь в окрестностях, а вечером 23-го за мной приехали партизаны Гильермо Моран, Альфонсо Родригес, Мануэль Сапико Эль Астурийский (которого все звали Маноло, как я буду здесь его называть), Оливерос Фернандес Негрин и Антонио Лопес эль Астурийский. Вильгельм, политический руководитель партизан, взял на себя задачу ознакомить меня с правилами, чтобы я мог принимать решения свободно и с полным осознанием причин. Я мог выбрать: присоединиться к партизанам со всеми вытекающими отсюда рисками для моей жизни или рискнуть попасть в руки полиции. В этом случае меня ожидали пытки и тюрьма, если не простая ликвидация. Моим выбором было рискнуть, сражаясь, и с того дня я стал частью партизанского движения.

Глава седьмая. 1947 год. Поворотный момент

В былые времена полиция часто прибегала к убийствам связных или лиц, подозреваемых в причастности к этому. В 1946 году был убит Антонио Гутьеррес из Кортикеры, который уже отбыл наказание за «красное». Антонио эль де Алмаскара, головорез из бригады, встретил его у выхода из бара во Флорес-дель-Силь и там застрелил. В том же году полиция похитила Эль Мишень и нашу подругу Кармен из Вильямартина де Вальдеоррара, Эль Мишень удалось сбежать, притворившись, что он согласился стать доверенным лицом полиции, и воссоединился с партизанами. Но Кармен, о которой охранники знали, что она была подругой партизана Абелардо Масиаса и одним из наших самых ценных связных, была убита. Бригада держала ее взаперти в секретном месте более года, прежде чем покинуть ее, мертвую, на шестом месяце беременности и жестоко изуродованную в Монтеаренасе, недалеко от Понферрады. В 1947 году врач из Лос-Анкареса, подозреваемый в лечении партизан и оказании им помощи, также был убит Бригадильей. Массовая практика пыток и убийств, направленных на устрашение и запугивание населения, была постоянной в провинции Леон с 1936 года, но к 1947 году эти убийства перестали быть оправданными и их даже не пытались скрыть.

В этой атмосфере преследований я окончательно присоединился к партизанам.

* * *

22 сентября 1947 года ознаменовало важный поворотный момент в моей жизни. Вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Мои отношения с Изабелитой были разорваны; между нами осталось только воспоминание. И, со своей стороны, огромная благодарность, которой я обязан вам за то, что вы помогли мне сбежать от полиции в тот день 22 сентября. Был распущен симпатичный духовой оркестр, который сформировали несколько наших друзей: Нати, сирота шахтера, убитого в 1936 году, но такая веселая со своими песнями; и под аккомпанемент гитары Кандидо, мандолины моего кузена Пепе и моей бандуррии. Даже эту юношескую гармонию подозревали в подрывной деятельности. По правде говоря, не без причины: большинство из нас были партизанскими связными. В 1948 году я снова встретился с Изабелитой, Нати, Орасио и их родителями, чтобы показать им свою дружбу и поблагодарить их за помощь. Мы с Альфонсо Родригесом остановились в его доме. Всего четыре дня.

Когда я вступил в партизанский отряд, в нем было семеро товарищей. Из Какабелоса мы отправились в Галисию, где должна была состояться встреча. Я навсегда покинул мир своей юности, чтобы вступить в новую жизнь. Если полиция заинтересовалась моей мандолиной, ей не потребовалось много времени, чтобы узнать, что я обменял ее на винтовку. И если я оставил своих бывших друзей, то это было для того, чтобы завязать отношения, которые до этого были мне неизвестны.

В Какабелосе мы остановились на три дня в доме Луизы и в домах других жителей. Направляясь в Галисию, мы проезжаем Пенья-Блондино. Там было четыре дома, полностью зависимых от партизан. Я был удивлен, так как впервые обнаружил такое количество людей, готовых поддержать нас и спрятать в своих домах. Моя политическая семья росла; для меня это было огромным стимулом.

На следующий день мы прибыли в Ла-Голдру. Нашим местом встреч был деревенский бар, жители которого, все сочувствовавшие партизанам, приходили к нам в гости, чтобы получить информацию, поспорить, а иногда и сыграть в карты, что среди нас тоже был какой-то эксперт. Все это было очень далеко от моего представления о подполье. У меня создалось впечатление, что я нахожусь в полусвободном мире, управляемом двумя параллельными политическими силами: официальной властью, которая находилась в пяти километрах от меня, и неофициальной властью. В Ла Голдре у меня создалось впечатление, что я нахожусь в другом мире. Это коллективное участие, полное энтузиазма, побудило меня еще сильнее подтвердить приверженность, которой требовало мое участие в вооруженной борьбе. Несмотря на силу врага, та поддержка, которой мы располагали, подкрепляла нашу решимость сражаться и оправдывала в наших глазах законность дела, которое воспринималось большинством людей. Упоение этими моментами в юных сердцах и то, что их было много, позволяло нам пережить другие времена и другие места, которые были враждебными и смертоносными.

Мне было в то время двадцать два года, но я выглядел намного моложе. Когда хозяйка кафе узнала, что я тоже партизан, она сделала пренебрежительный жест и обратилась к Гильермо со словами: «Вы доверяете этому парню? Будьте осторожны, если однажды вам не удастся спрятаться под юбками своей мамы».

Это размышление меня очень задело, и я решил с того же дня отрастить усы, чтобы ко мне относились более серьезно; усы, которые я носил двадцать пять лет, почти столько же, сколько длилось мое изгнание. И дело в том, что и в партизанах нужно было заботиться о внешности: казаться зрелым, симпатичным, смелым, умным, убедительным в политических аргументах и т. д. все это было важно для Дела…

По пути в Чавагу (Луго), где должна была состояться запланированная встреча, мы ускользнули от патруля гражданской гвардии в окрестностях лодочной станции Вальдеоррас. Это было мое боевое крещение как партизана. У гражданской гвардии был один убитый и один раненый; с нашей стороны не было необходимости сожалеть о потерях, хотя нам пришлось разделиться на две группы. Мне посчастливилось остаться рядом с Гильермо Мораном, который во время перестрелки старался не упускать из виду «новичков», которые не знали ни дороги, ни дома, где мы должны были встретиться с другими товарищами.

Два дня спустя мы все собрались в доме Глории во Фрайхидо. Оттуда мы прибываем в Фигерайдо, проезжая через Монтефурадо. В этой деревне, где мы встретились с другими партизанами, как и планировалось, мы также пользовались полусвободой, поскольку все знали дома, в которых мы останавливались. Это доверие к соседям подтолкнуло нас к определенным безрассудствам, которые могли иметь катастрофические последствия.

Я останавливался в компании Одило Фернандеса Бласа в доме сеньора Баутисты; его дочь была подругой гражданского гвардейца, проходившего службу в Астурии. Благодаря ей мы подготовили встречу с ним, который в то время был в отпуске. Охранник согласился и оставил нам свое оружие во время интервью. Блас разгрузил его и вернул, чтобы он не чувствовал себя пленником. Мы ожидали от него информационных услуг, оружия, боеприпасов… До этого момента мы ограничивали риски. Но поскольку он внушал нам с Бласом доверие, мы согласились поехать на следующий день в его деревню Пейтс, где проходили вечеринки, чтобы выпить кофе у него дома. И я, еще очень неопытный, не осознавал последствий, которые могло повлечь за собой это решение, не посоветовавшись с остальными моими товарищами, которые остались в Фегейридо, не зная о наших странствиях.

Оказавшись в Пайтесе с гражданской гвардией, мы согласились пойти на народный бал, который проходил на площади. Наша подруга, подруга охранника, пригласила нас потанцевать с ней и одной из ее двоюродных сестер, которая сопровождала ее. Блас пустился в пляс с нашей хозяйкой, а я направился к кузине. Когда я взял ее на руки, чтобы потанцевать, было уже слишком поздно. Она воскликнула в шоке: «Как, ты здесь, Кико?»

Маленький моток, который нужно распутать! Эта девушка встретила меня в Торено-дель-Силь, откуда я только что сбежал всего пятнадцать дней назад. Поскольку она находилась в Фегейридо в течение трех недель, она не могла знать моего положения, но было очевидно, что мне не понадобится много времени, чтобы с ней познакомиться… Однако дальше этого дело не пошло, потому что вся ее семья была соучастницей партизанского движения. С гражданской гвардией все прошло хорошо, и пара охранников, присутствовавших на вечеринке, не могла представить, кто такие друзья их товарища по оружию.

Однако самое серьезное было еще впереди. На следующее утро полиция вторглась в деревню и арестовала всех ее жителей, обвиненных неизвестным осведомителем в поддержке партизан. Было ясно, что если бы малейший инцидент произошел в нашем присутствии во время вечеринки, на нашу легкомысленность можно было бы возложить ответственность за угощение, которое, как вы увидите, имело совсем другое происхождение. Наше безрассудство, в котором Блас обвинялся прежде всего из-за его преклонного возраста, едва не стоило нам дорого. Мои товарищи учили меня – с терпимостью – оценивать последствия поведения, которое могло серьезно подорвать всю сеть поддержки партизан.

В качестве меры безопасности мы разделились на группы по пять или шесть человек. С наступлением темноты большинство товарищей покинули деревню. Блас, Альфонсо Родригес и я остались еще на одну ночь. Но у Бласа было предчувствие опасности, и он настоял на том, чтобы мы поменялись деревнями. Мы согласились и выехали из деревни около двух часов ночи, направляясь в Вилластер, деревню, расположенную на другом берегу реки. На каждом берегу всегда есть несколько лодок. Мы поймали одну и не без труда переправились на веслах через берег.

На следующий день мы узнали, что весь город Фигерайдо был захвачен силами полиции и армии. Сначала мы думали о столкновении между одной из наших групп и полицией, но все группы смогли прорваться через окружение без каких-либо последствий. Эта мобилизация полиции была вызвана не нашим безрассудством, а заявлением одного из жителей деревни, который узнал о нашем присутствии. Поскольку они обнаружили, что он перерезал горло своей жене, он поступил на службу в полицию, чтобы избежать наказания. Наш осведомитель едва не провалил переворот: он просто не знал, что мы покинули город той ночью… Но он не позволил себе деморализовать себя этой неудачей и стал одним из самых рьяных мучителей на службе у антипартизанской бригады Кироги. Весь город был депортирован, людей погрузили в грузовики, как скот, и отвезли в Оренсе, где многих пытали. Мы узнали, что одна девушка, Эстрелла, чуть не умерла от пыток. Но полиции не удалось вырвать у них больше информации, чем у нее уже было.

Через несколько дней после этих событий, в октябре 1947 года, состоялась запланированная встреча: значительная часть партизан Леон-Галисия собралась в Чаваге, недалеко от Ла-Пуэбла-де-Брольон, в провинции Луго.

Глава восьмая. Стратегия и организация. Конгресс Чаваги

Момент, когда я присоединился к партизанам месяцем ранее, оказался поворотным. Если в то время мы все еще надеялись, что международная ситуация будет способствовать падению франкизма, мы не могли довольствоваться ожиданием изменения баланса сил в Испании и предоставления народу возможности стать главным действующим лицом политических изменений. Нам казалось необходимым продолжать вооруженную борьбу, которая позволила бы максимально развить возможности внутреннего сопротивления, не поддаваясь широко распространенным в то время иллюзиям о вмешательстве западных демократий или СССР, которое могло бы привести к нашему освобождению. Я до сих пор помню ответ в 1947 году коммуниста, который только что был освобожден после многих лет заключения и чья храбрость не вызывала сомнений, когда его попросили сотрудничать с партизанами: «Когда Красная Армия перейдет Пиренеи, вы можете рассчитывать на меня».

Иллюзия была живучей…

Социалисты собирались отказаться от партизанской борьбы, но еще ничего не решили. Для коммунистов во Леоне наша партизанская деятельность должна была продолжаться и сохранять свой плюралистический характер. В отличие от партизанской армии Галиции, в нашей партизанской армии все еще присутствовал плюралистический дух Унитарной Федерации. Настолько, что, например, если Гильермо Моран, коммунист, чувствовал себя более непринужденно со своим братом Марио (который был социалистом), чем с коммунистом из Галиции, то не только из-за братской привязанности, которую они оба проявляли друг к другу…

Чтобы понять атмосферу этого времени, два анекдота. Я помню разговор с Марио Мораном в доме Глории, в Какабелосе. Я только что услышал по радио заявление ИСРП, в котором предлагалось заключить соглашение с монархистами, готовящимися к демократическому переходу. Когда я пришел, Марио все еще был в постели. Я сказал ему: «Ты знаешь последнее предложение своего босса, Прието?» Я был так ошеломлен, что не поверил себе: «Ты издеваешься надо мной».

И чтобы убедиться, что это не шутка, он направил свой фонарик на меня в темноте. Примерно в то же время мы проезжали мимо дома моих родителей. Мы обсуждали с моим отцом этот проект союза с монархистами, и этот человек не мог скрыть своего возмущения: «Меня разоряет моя партия! Для меня настоящие социалисты – это те, кого я встретил в Бильбао, революционеры. Но эти…». И закончил: «Мне плевать, что вы, ребята, правы, но вы правы…»

В этом контексте состоялся конгресс Чавага-Пуэбла-де-Брольон. Из всех бойцов, собравшихся в тот день, я был самым молодым и недавно вступившим в ряды партизан. Были социалисты, которые пришли индивидуально, даже если социалисты как группа отсутствовали. Также отсутствовали Хосе Гомес Гайосо и Антонио Сеоан, два руководителя центрального комитета PCE в Галиции, которые не смогли прибыть на встречу в назначенный срок. Когда днем позже прибыл Гайосо, собрание уже закончилось: я смог доложить о себе и поприветствовать некоторых товарищей, но другие уже ушли. В тот раз я встретил Гайосо и больше никогда его не видел; он был убит в Эль-Гаррота-Виль в 1948 году.

В то время как в Галиции уже существовали три партизанские группировки (Ла-Корунья, Понтеведра и Луго), Конгресс привел к созданию 2-й группировки партизанской армии Леон-Галисия, возглавляемой и возглавляемой PCE. Эта группировка состояла из пяти партизанских отрядов, которые охватывали районы Бьерсо, Ла Кабрера, Оренсе и Луго. Среди них была группа Мануэля Хирона, который в то время находился в Ла-Кабрере и который по соображениям безопасности не смог присутствовать на Конгрессе, хотя и согласился с их соглашениями в отношении стратегии и организации.

Связь с PCE была подтверждена лидерами Гайосо и Сеоане. Однако некоторые товарищи, присутствовавшие на собрании, хотя и придерживались основополагающих договоренностей конгресса, хотели сохранить некоторую политическую автономию: их свобода будет уважаться. Таким образом, идеологический плюрализм и унитарная культура Федерации продолжали преобладать внутри 2-й группировки. Направленный в партизанский отряд Бьерсо, я лично прожил десять месяцев в группе товарищей-социалистов, анархистов и коммунистов.

Присоединение ко 2-й группировке основывалось на обязательстве участвовать в скоординированных действиях партизан и операциях взаимопомощи и поддержки внутри зоны сопротивления. Пункты поддержки каждой группы были открыты для товарищей, прибывших из других районов, и мы продолжали поддерживать, не изменяя их, связи сотрудничества и действий с другими товарищами, которые не принадлежали к партизанской группировке Леон-Галисия. Среди них были некоторые бывшие члены Федерации Леон-Галисия: социалисты, анархисты CNT или беспартийные бойцы. Некоторым из них удастся перебраться во Францию в период с 1948 по 1949 год, другие погибнут в бою. За исключением некоторых редких случаев сектантства и политического фанатизма, нас объединяли не только политические разногласия, но и дух товарищества и ясное осознание идентичности нашего общего врага. На местах отношения были дружескими и полностью поддерживающими; обмены продолжались независимо от политического выбора и принадлежности к новой структуре, созданной коммунистами. Сосуществование и взаимопомощь оставались неизменными, какими бы ни были обстоятельства.

Таким образом, в феврале 1948 года Марио Моран (PSOE) и Альфонсо Родригес (PCE) сражались бок о бок в противостоянии в Валле-Бембибре, а на следующий день провели еще один матч с Абелардо Масиасом (CNT) в Сан-Хусто-де-Кабанильяс. Точно так же в феврале 1949 года они вместе попали в засаду, устроенную на них Вилласинде Абелардо Масиасом (CNT), Иларио Альваресом (PSOE) и Альпидией Мораль, в то время как Викторино Ньето (CNT) и Оливероса Фернандеса Негрина (PCE) удалось спасти. А также вместе они пали в Луго в 1950 году Бернаро Гасса Бердо (PCE) и Элиас (CNT), оба члены 2-й группировки. Вполне понятно, почему, на мой взгляд, наследие Федерации не принадлежит какому-либо конкретному политическому течению.

Глава девятая. Партизаны в Эль-Бьерсо и его окрестностях в 1947 году

Среди тех, кто напрямую присоединился ко второй группировке, Мануэль Хирон, Энрике Ороско, Мигель Карденья Лосано, Сеферино Альварес Ариас Эль Баларин, Энрике Янес Альварес Эль Чавал, Алида Гонсалес Ариас Ла Пенка и другие, которые сопротивляются между Оренсе и южным районом Леон-Кабрера. Антолин Муриас Пасьенсио, социалист, решает продолжить партизанскую деятельность самостоятельно. Доминго Родригес Эль Инка, член КПЭ, уехал в изгнание в 1948 году. В группу, к которой я принадлежу, входят Сильверио Йебра Гранха Эль Траверсадо, Оливерос Фернандес Негрин, Антонио Лопес Нуньес Эль Мишень, Альфонсо Родригес Лопес, Консуэло Рогригес Лопес Чело, Хулиан Холебо Альберта Эль Гуардинья, Аугусто, Диегес Яньес Эль Рубио, и я, Эль Кико. Сестра Альфонсо – Консуэло Родригес – поселилась в Мадриде, в доме родственницы Хосефы, чтобы подготовиться к переезду во Францию, но продолжала принадлежать к нашей партизанской группе. Другие партизаны действуют в провинциях Оренсе и Луго: среди них мы находим, в частности, Гильермо Морана, Эваристо Гонсалеса Переса Росесвинто, Мануэля Сапико Теренте Маноло о Эль Астуриано, Одило Фернандеса Родригеса Эль Бласа, Фермина Гутьерреса Эль Сегура, Роберто Лопес Вирнес, Хосе Кастро Вейга Эль Пилот, Бернардо Альварес и другие. Это Гаста о Эль Пахаро, Грегорио Кольменеро Фернандес Эль Поррето, Марио Родригес Лосада Эль Пинче, а также Пепин, Элиас и другие. Среди бывших членов Федерации, оставшихся в Эль-Бьерсо: Абелардо Масиас Фернандес Эль Либре, Викторино Ньето Родригес, Эдельмиро Алонсо Гарсия, Асунсьон Масиас Фернандес Ла Буберета, Адорасион Кампо Каньедо, Амадео Рамон Валледор, принадлежащие к C.N.T.; Бениньо Гарсия Гонсалес, Энрике Овьедо Бланко Эль Чапа, Альберта Виньялес Ла Чата, Иларио Альварес Мендес Бьенвенидо, Сезар Риос, Марио Моран, Абель Арес Перес из P.S.O.E., как и Альпидия Морал Маруха Н.Б. В общем, с этого момента партизаны будут называться под псевдонимами.

* * *

После конгресса в Чаваге мы должны были переехать в провинцию Леон. Первый этап привел нас из Фрайхидо в Вильямартин-де-Вальдеоррас, откуда друг партизан должен был переправить нас за два-три часа марша на корабль Вальдеорраса. Оттуда второй этап приведет нас к Виллафранке и Какабелосу, уже в Эль-Бьерсо. Но ночью пошел снег, звено не знало, где мы находимся, и мы всю ночь бродили по снегу. На следующий день мы сказали звену вернуться, предполагая, что останемся одни. Только Траверсадо немного знал местность, в которой он скрывался десятью годами ранее, но из-за снега не смог найти дорогу. Весь день мы продолжали идти по горе, не зная, как сориентироваться.

Уставшие, голодные и мокрые, мы наконец прибыли в Арнадо-де-ла-Монтанья, деревню, расположенную на границе между провинциями Луго и Леон. Мы вошли в первый дом, где несколько женщин пекли хлеб. Это была деревенская печь, где каждая соседка пекла свой хлеб, но женщинам нечего было дать нам есть, пока хлеб не был испечен. Там мы смогли немного высушить промокшую одежду, пока двое наших товарищей шли за мэром, чтобы попросить его приготовить нам ужин. Мы были уверены в хорошем приеме, поскольку этот город был известен своими республиканскими традициями и потому что в первую эпоху «беглецов» двадцать или тридцать республиканцев нашли убежище в этом городе при поддержке большинства населения, в том числе самого Траверсе на первом этапе его жизни подпольная. Кроме того, наше недоверие было еще меньше из-за состояния, в котором мы находились, и потребности в помощи, которая у нас была. С наступлением темноты мы направились к дому мэра с невообразимым аппетитом: два дня без еды! Но прием преподнес нам сюрприз: несколько выстрелов прогремели в нашу сторону, когда до двери дома мэра оставалось всего десять метров. У поста гражданской гвардии Оансии, предупрежденного соседом – а не мэром, как я думал до недавнего времени, – было достаточно времени, чтобы прибыть и застать нас врасплох. Но охранники не воспользовались своим преимуществом; скорее казалось, что они хотели разогнать нас, не слишком рискуя.

В ходе перестрелки мы потеряли связь друг с другом. Эль Траверсадо и Негрин продолжили путь к Эль-Бьерсо. Альфонсо был ранен в шею и потерял сознание; сосед нашел его на земле, затащил, как мог, в свой дом, вылечил и на следующую ночь отвез его на своей лошади к опорному пункту в Бьерсо, на который указал ему Альфонсо. Там Альфонсо нашел Абеля Ареса Переса и других товарищей-социалистов; они только что залечили его раны и познакомили его с Эль Траверсадо и Негрином, которые уже поселились в Эль-Бьерсо. Со своей стороны, Эль Рубио и я, которые не знали местности, решили дождаться рассвета недалеко от деревни, чтобы сориентироваться. С наступлением дня мы смогли наблюдать за передвижениями полиции. В полдень следующего дня, уже сориентировавшись, мы снова тронулись в путь и в полночь увидели уличные фонари Эль-Барко-де-Вальдеоррас и Ла-Руа-Петин; мы добрались до дома Лос-Альваредос, который покинули тремя днями ранее, и там смогли поесть, поспать и залечить трехдневные волдыри, приобретенные за время марша без отдыха.

Через день появился Хулиан Холли, Страж, ставший настоящим бедствием, настолько изменившийся, что мы узнали его только по одежде и оружию. Он был ранен в ногу после падения со скалы. Когда он рассказывал нам о своем падении со скалы и о том, как он бесконечно спускался, цепляясь за кусты, пока не приземлился на пятнадцать метров ниже, он вызвал у нас смех, похожий на тот, который помогал нам поднять боевой дух после каждой встречи с гражданской гвардией. Пострадавшему повезло не больше; он обжег ногу, пытаясь согреть ее у огня, когда она замерзла; на заживление его обожженной икры ушел почти год.

Много позже мне довелось прочитать в номере журнала «Уорлд Обреро» того времени репортаж о столкновении в Арнадо-де-ла-Монтанья:

«Группа партизан заняла деревню Арнадо-де-ла-Монтанья на целый день, они окружили пост гражданской гвардии и рассказали народу об их антифранкистской борьбе».

На самом деле, это было приписывание себе заслуг, которых у нас не было… Бесспорно, мы были там, но в немного других условиях… Тем не менее, я благодарю «Мундо Обреро» за то, что в то время они осознали наше существование как антифранкистского партизанского движения. Когда мы обсуждали эту одиссею с другими товарищами по партизанам, наши наивные действия вызвали у них смех и некоторый упрек: «Кому придет в голову просить мэра, чтобы мы не знали о приготовлении ужина за три часа, когда до казарм гражданской гвардии оставалось меньше часа?» Также верно и то, что, как саркастически заметил Маноло Сапико, нам не хватало только попросить мэра расстелить у дверей красную ковровую дорожку в нашу честь…

В результате всех этих событий нашу партизанскую группу пришлось перегруппировать. Поскольку я находился во Фрайхидо, я снова связался с Бласом, и мы по обоюдному согласию решили вернуться в Бьерсо, в то время как Эль Рубио и Эль Гуардинья предпочли остаться в районе Оренсе и Луго и присоединиться к партизанам, действовавшим в этих районах.

Мы выехали около десяти часов вечера и прибыли в Карраседо, недалеко от Какабелоса, в восемь утра: долгий этап даже для хороших пешеходов! Там мы связались с остальными партизанами и подошли к дому, который находился рядом с Кубильосом: мы окрестили его «Волнорез», потому что он был убежищем партизан более десяти лет, и полиция не обнаружила его, даже когда поблизости пали другие опорные пункты. Через этот дом прошли десятки партизан всех поколений и всех политических взглядов.

Когда мы приезжаем в Редкие хижины, мы встречаем Сильвестра Гарсиа Лопеса, Эль Каминеса, уроженца, как и я, этого города. Я был очень обеспокоен тем, что застал врасплох соматениста и разоблачителя этого города, Франсиско, который шпионил за несколькими домами, которые были нашими опорными пунктами: дом Пака; анонимной героини, помогавшей, как и многие другие; дом Селии, ее братьев и сестер и другие дома в городе, в которых подозревались укрывающиеся преступники-партизаны. Для Каминеса альтернатива была очевидна: либо он подавлял доносчика, либо именно он, Каминес, должен был ожидать, что его устранят, поскольку доносчик сделает все, чтобы его деятельность не была раскрыта. Мы пытались отговорить Каминеса и убедить его искать другое решение. Я уже уезжал из города, когда произошла новая ссора между Каминесом и Франциско. Именно в доме Селии и ее братьев и сестер разоблачитель думал, что мы прячемся. Казалось, Франциско хотел взять на себя инициативу. Но Каминес не терял времени даром; он застал осведомителя врасплох на выходе с бала и убил его тремя выстрелами в голову. При его теле он обнаружил пистолет и кинжал; он был самым быстрым. Я узнал об этом исходе только намного позже. Тем временем Каминес уехал с Бласом в Галицию, чтобы присоединиться к партизанам, и я больше не видел его до зимы 1950 года.

Глава десятая. 1948 год. Новая тактика и репрессии

Новая зона сопротивления, от Бембибре в Верхнем Бьерсо до Марагатоса и Лас-Оманьяса, давала нам гарантии безопасности и возможности для развития организации. Верхняя Оманья, регион, расположенный к северу от Леона, представляет собой горный массив, пересеченный очень узкими долинами, особенно долинами реки Оманья: поэтому рельеф региона также был благоприятным для нас. В нашу партизанскую группу входили коммунисты и социалисты. Бернардо Альварес Эль Гаст, коммунист, был нашим самым активным связующим звеном. Приговоренный к смертной казни в исправительной колонии Пуэрто-де-Санта-Мария в конце войны, он был амнистирован и освобожден. Это была фундаментальная поддержка в установлении контактов со старыми товарищами-республиканцами и организации как партизан, так и партии, следуя духу «смены тактики», только что принятого PCE.

* * *

Это «изменение тактики» было направлено на объединение партизанских действий с участием во франкистских профсоюзах для развития политических действий в рамках правовых институтов. По правде говоря, это изменение не было таким для нас. Руководство, продвигаемое PCE, лишь подтвердило в наших глазах практику, которая уже существовала во многих районах действий партизан. Проникновение во внутренние районы франкистской системы с тех пор множилось: некоторые мэры, муниципальные советники, военнослужащие были связными партизан, а также некоторые профсоюзные делегаты MSP в Понферраде, Вильяблино, Бембибре или Оренсе.

Регион Альто-Бьерсо предлагал много преимуществ для продолжения этой политики. Поэтому мы продолжаем нашу деятельность по внедрению. С декабря 1947 года мы расширили контакты с жителями этого региона. Открытие домов было одной из наших самых важных целей: это была одновременно мера, направленная на обеспечение нас жильем и защитой, а также средство расширения мобилизационной сети. И вот что мы сделали в окрестностях Бембибре: в Виньялесе, доме учителя; в Лосаде, доме учителя; в Сан-Хусто-де-Кабанильяс, в долине, в Игуэне, на Родригатосе. Нам даже удалось включить в эту сеть несколько домов в районе Урбамо-де-Бембибре. И мы также установили контакты с регионом Оманья.

В начале февраля 1948 года я остановился в Каса Олива, ночлежке в центре Бембибре, которая находилась в двух шагах от центра, напротив аптеки печально известного фашиста. Мы должны были быть осторожны, чтобы не столкнуться ни с кем из знакомых и не вызвать подозрений у соседей, тем более что Бьенвенидо, который был с нами, был родом из соседней деревни. Однажды до нас дошли запутанные новости, согласно которым полиция пыталась арестовать Гасту, и ему удалось сбежать через окно (отсюда и новое прозвище, которое он получил в партизанах: Птица). Вскоре после этого мы узнали, что количество арестов в окрестностях Бембибре растет, и полиция может прибыть в Каса Олива с минуты на минуту. Столкнувшись с надвигающейся опасностью, мы решили сбежать. В одиннадцать часов утра мы вышли на улицу с оружием, замаскированным под плащи, и покинули деревню.

Три дня спустя мы прибыли в Родригатос-де-лас-Регерас, к северо-востоку от Бембибре, где у нас было несколько домов, которые служили нам опорными пунктами. Затем мы отправились в Эль-Валле, чтобы связаться с Иларио Альваресом и другими товарищами, которые были в этом регионе; примечательно, что Альфонсо Родригес, Марио Моран, Ла Чата и Негрин Эль Гаст, ныне известный как Эль Берд, также присоединились к ним после их «полета» из окна, перехитрить бдительность гражданской гвардии.

Марио Моран, как и Иларио и некоторые другие социалисты, готовился отправиться в изгнание. Когда мы встретились с Марио, он только что попрощался с Сезаром Риосом в Омане. Последний направлялся в Астурию, откуда 24 октября 1948 года отправится во Францию в компании тридцати других товарищей-социалистов на корабле, зафрахтованном Индалесио Прието. Что касается Марио, он оставался с нами до 26 декабря 1948 года, когда он покинул Карраседо в компании Бениньо Гарсии; вместе они сели на поезд до Памплоны, откуда эмигрировали во Францию.

В то время как наши социалистические товарищи готовились отправиться в изгнание, мы были полны решимости продолжить нашу работу по переходу к формам воинственности, которые объединяли бы партизанскую деятельность и деятельность в легальных организациях. Какими бы коммунистами мы ни были, мы продолжали думать, что политическая борьба против режима должна вестись изнутри Испании, объединяя народ для демократических преобразований: будь то вооруженным путем или другими формами преобразования институтов, в наших глазах главное заключалось в том, чтобы испанский народ был главным действующим лицом о переменах. Марио Моран и другие товарищи-социалисты рассуждали иначе: по их мнению, продолжение мобилизации было бесполезным, если вообще продлевало страдания народа; решение, по их мнению, зависело от дипломатического вмешательства западных демократий, в первую очередь Соединенных Штатов и Соединенного Королевства. Наш волюнтаристский проект провалился. Его собственная была подорвана иллюзией.

28 февраля 1948 года (если мои воспоминания точны), около полуночи, мы подошли к дому Хосефы, где мы обычно останавливались, когда были в долине Бембибре. Она была окружена гражданской гвардией. Охранники, разбившись на несколько групп, наблюдали и ждали. Все это показалось нам очень плохим предзнаменованием. Мы повернули на полпути к Родригатосу и на рассвете прибыли в наше обычное убежище. Там мы узнаем, что накануне в долине произошло вооруженное столкновение и что партизанам удалось бежать в течение ночи, оставив после себя несколько убитых и раненых охранников. Альфонсо и Марио Моран весь день сопротивлялись нападениям охранников; столкнувшись с более чем сотней охранников, им удалось прорваться с гранатами и выбраться из ловушки целыми и невредимыми. На следующий день полиция обыскала соседний город – Сан-Хусто-де-Кабанильяс – и обнаружила в баре Пуэбло Альфонсо и Марио в компании Эль Либре, который встретился с ними. Наши товарищи открыли огонь, ранили нескольких охранников и успели скрыться. Но в отместку гражданская гвардия убила на месте нашего доброго знакомого, владельца бара.

Когда по возвращении из ссылки в 1977 году мне удалось найти некоторых бывших партизанских связных, я захотел снова увидеть Хосефу Мартинес, женщину, которая жила в том доме в Эль-Валле. Но я не мог увидеть ее снова до 1998 года, когда я снимал свидетельские показания для создания архивного фонда партизанского движения с моей дочерью Одеттой и нашей подругой Гертой. То есть через пятьдесят лет после той трагической даты Хосефа больше не видела никого из товарищей партизан. Овдовев в результате этих событий, поскольку ее муж Франсиско был убит гвардейцами, она эмигрировала во Францию со своими четырьмя детьми, самый маленький из которых в день боя у ее дома был еще в утробе матери. После этого она уехала в Соединенные Штаты. Она никогда не рассказывала своим детям о прошлом. Только одна внучка, рожденная от брака ее дочери с американцем, имела честь знать эту историю, скрытую ее собственными актерами. Эта внучка – Кристина – приехала в Испанию, чтобы узнать об этом прошлом. Она разыскала меня, чтобы я рассказал ей о дедушке и что с ним случилось. Кристина работает на американском телевидении. Она сняла фильм обо всей этой истории, о своей семье, о партизанах, о франкистском терроре. Я знал, что этот фильм имел успех в Канаде, в некоторых штатах Америки и в Англии. Мне посчастливилось увидеть ее, и я с нетерпением жду возможности снова увидеть Кристину. Хосефа, ее бабушка, ставшая жертвой франкистского террора, хотела с помощью молчания защитить своих собственных детей. Но, разговаривая со мной, я осознавал, что молчание является непреднамеренным одобрением сокрытия этой истории теми, кто потерпел поражение в гражданской войне.

После столкновений при Эль-Валле и Сан-Хусто репрессии были ужасными. Количество арестов увеличилось по всему региону. Наш друг Хесус, «Тито», ответственный за PCE в Бембибре, был убит вместе с Франсиско Редондо, мужем Хосефы. Наша подруга Мария и ее брат де Кабанильяс были заключены в тюрьму и приговорены к нескольким годам тюремного заключения, как это обычно случалось со сторонниками партизан (такими как эль маэстро де Виньялес и Пахита, ла маэстра де Лосада). После их освобождения в 1950 году мы разорвали бы с ними любые отношения, чтобы защитить их, но, несмотря на эту предосторожность и в отместку за нашу деятельность в этом районе, Мария и ее брат были убиты в 1951 году.

После этой гекатомбы мы узнали, что район Бембибре в Альто-Бьерсо был выжженной землей. Вот почему два месяца спустя мы спустились в Нижний Бьерсо.

В этом районе мы точно знали местность: мы были экспертами по тропам и укрытиям, к которым у врага не было доступа. Я воспользовался возможностью, чтобы навестить друзей, которые не были зарегистрированы в полиции. Таким образом, мы нашли другие дома, которые принимали нас, и другие точки опоры в этом регионе: в Аргансе, Санседо, Какабелосе и в регионе Понферрада. Мы реорганизовали партизанские отряды в соответствии с решениями ВТОРОЙ группировки: Иларио Альварес, Негрин, Альберта Виньялес ла Чата, Абелардо Масиас, Викторино Ньето и Альпидия Мораль Маруха сформировали группу, которая располагалась на западе Бьерсо, в то время как наша группа могла действовать автономно и занимать весь регион, за исключением Ла Кабреры, где находились партизанские отряды, возглавляемые Хироном, и с которыми мы, тем не менее, могли сотрудничать, когда захотим.