Цитаты из книги «Сивилла», страница 3
Пусть мертвое прошлое останется похороненным
Истерики процветают в примитивной социальной среде и еще более процветают в среде, где пылают огонь и сера фундаменталистской веры.
Никто не мог бы сделать далеко идущих выводов из того факта, что ближайший сосед Дорсеттов был затворником, женщина, живущая через дорогу, — карлицей, а мужчина, живший чуть дальше на этой же улице, изнасиловал свою тринадцатилетнюю дочь, которая после этого продолжала жить в одном с ним доме, как будто ничего не произошло. Все это было частью любопытной деформации похоти, результатом которой становились многочисленные внебрачные дети, пронизывавшие, как некое подземное течение, весь этот городок — внешне столь заурядный, столь нормальный, столь пуританский.
Какое потрясающее ощущение – ничего не упускать! Люди считают все это само собой разумеющимся, и мне кажется, они многое теряют.
Доктор Холл внимательно слушал, и Сивилла понимала, что он действительно хочет помочь ей. В то же время из-за ее излишнего стремления держаться в тени, из-за твердой убежденности в том, что она ничего собой не представляет, ей были непонятны его побуждения.
-
— Вы сами себя принижаете, — сказала Сивилле ее доктор. — Вы себя низко оцениваете. Это неприятное чувство. Поэтому вы проецируете его на других и говорите: «Они меня не любят».
В другой раз она сказала:
— Вы талантливы и серьезны. Слишком серьезны. Вам нужно побольше общаться с людьми.
-
... вооружившаяся с недавних пор скептицизмом Ванесса съязвила: «Какое облегчение не быть творением Божьим в обязательном порядке».
-
Сивилла, конечно, была против того, чтобы посылать песню издателю. Такой уж была Сивилла. Она терпела поражение, еще ничего не предприняв.
-
Можно с уверенностью утверждать, что истеричная окружающая среда порождает истерика; у этого истерика затем развивается расщепление личности с целью создания альтернативных «я», которые дают возможность убежать от ограничительных стандартов гнетущего окружения. Однако остается не до конца понятным, почему одна личность в такой обстановке прибегает к столь своеобразному приему, в то время как другие в аналогичной ситуации этого не делают.
Пребывая в изоляции, Пегги Лу умела каким-то образом ощущать себя свободной, хотя это была такая свобода, от которой ей хотелось проломить дыру в самом центре вселенной.
Я хочу кого-нибудь любить и хочу, чтобы кто-нибудь любил меня. Но никто не хочет. Вот почему больно. В этом вся и разница. А когда всем все равно, от этого начинаешь беситься, хочется говорить всякие вещи, рвать все, бить, лезть сквозь стекло.
Я знаю, что гневаться грешно, но люди все-таки сердятся. Ничего нет плохого в том, чтобы сердиться, если хочется.
«Нельзя говорить „большая половина“, — поучал он Сивиллу. — Если это половина, значит это половина. Как половина чего-то может быть больше другой половины?»
В эгоцентрическом круге без устали ходит по кругу.
Да, не напрасно гордится эгоист самим собой.
Ведь впрямь, кто еще умудрится и центром быть, и кривой?
