Читать книгу: «Миф о Прозерпине»

ПРОЛОГ

Из всех дорог, соединяющих землю с царством мёртвых, древнее всех была та, по которой однажды ушла Прозерпина.

В те времена Сицилия ещё хранила память богов, а на зелёных склонах Энны цветы распускались под самым дыханием Цереры. Богиня плодородия любила дочь с той силой, которой обладают матери, привыкшие считать собственное дитя частью себя, и потому окружила Прозерпину миром вечной весны, где каждый день был похож на предыдущий, а сама жизнь текла ровно и безопасно.

Но у судьбы был иной сценарий.

Однажды на лугу расцвёл нарцисс, прекраснее всех цветов, какие прежде видела Прозерпина. Его золотистые лепестки светились среди трав, аромат тянулся далеко по склону, и девушка подошла к цветку, чтобы сорвать его. В тот же миг земля под её ногами разверзлась, из глубины вырвалась колесница Плутона, и Владыка Подземного Мира увлёк её за собой, туда, где солнце никогда не поднимается над горизонтом.

Церера искала дочь по всей земле. От её скорби высохли поля, сады перестали приносить плоды, а люди узнали голод, потому что вместе с дочерью богиня потеряла способность дарить земле весну.

Когда Прозерпину нашли в царстве мёртвых, Церера потребовала вернуть её, и богам пришлось вмешаться. Девушке разрешили подняться к матери, однако Подземный Мир уже успел оставить на ней свою печать.

Плутон протянул ей гранат.

Несколько зёрен легли на ладонь Прозерпины, и она съела их одно за другим. Сладкий сок коснулся её губ, а вместе с ним в её судьбу вошёл древний закон: вкусивший пищу Подземного Мира навсегда сохраняет связь с царством теней.

Прозерпина вернулась к Церере, и земля вновь расцвела. Однако наступил день, когда ей пришлось спуститься обратно, потому что часть её уже принадлежала миру под землёй. Так появилась зима, так пришла весна, так человечество получило древнее объяснение круговорота жизни, смерти и возвращения.

Но жрецы Энны знали, что гранат изменил Прозерпину гораздо глубже.

Подземный Мир забрал у неё прежнюю жизнь и вместе с ней все привычные роли, которыми человек определяет себя на поверхности. Там царили другие законы, и человеку приходилось впервые смотреть на собственное сердце без защиты семьи, имени, богатства, положения и чужих ожиданий.

Прозерпина вернулась наверх уже другой.

Она знала вкус граната, знала дорогу в царство мёртвых и знала, что существует место, где судьба человека раскрывается яснее, чем под солнцем.

С тех пор гранатовое зерно стало символом границы между двумя мирами. Оно обещало возвращение, однако всякое возвращение имело свою цену.

Человек, однажды побывавший в Подземном Мире, приносит оттуда больше, чем просто память о тьме. Он приносит с собой то, ради чего вообще стоило возвращаться.

Иногда это оказывается право на собственный выбор. Иногда — способность почувствовать то, что прежде существовало лишь в чужих рассказах. А иногда Подземный Мир сводит двух людей, которым в обычной жизни дороги никогда бы не пересеклись, и даёт каждому из них именно того человека, рядом с которым прежняя жизнь начинает трещать по швам.

Древний закон стоит выше человеческих границ. Ему всё равно, в каком городе человек открыл глаза, какое имя носит его семья и сколько тысячелетий прошло с тех пор, как Прозерпина впервые вкусила гранат. Ему достаточно одного — чтобы человек оказался у самой границы и пожелал жить иначе.

В одну из таких ночей двое людей закрыли глаза в двух разных городах.

А открыли их уже там, где когда-то начиналась дорога Прозерпины.

ГЛАВА 1. СЛЕДЫ НА ЗОЛОТОМ ПЕСКЕ

За панорамным стеклом тридцать четвёртого этажа вечерний город мерцал внизу миллиардами огней. По каминной полке и полированному красному дереву стола ложилась длинная, ровная тень уходящего солнца. В кабинете витал аромат дорогого колумбийского кофе, смешанный с едким нотками свежей бумаги финансовых отчётов.

Филипп Грант сидел в глубоком кожаном кресле, подперев подбородок ладонью. В банке Grant & Sons молодым вице-президентом искренне гордились: Фил уверенно вёл семейное дело, развивая активы с завидной, почти жесткой хваткой.

На столе лежала пухлая папка с деталями крупной инвестиционной сделки. Фил быстро пробежал глазами ровные колонки цифр, поставил размашистую подпись и откинулся на высокую спинку кресла. Маршрут его жизни отличался безупречной точностью — ровно, без расхождений, выбивающихся графиков и накладок. Престижный университет, семейный капитал, статус успешного человека, привыкшего выигрывать всегда и во всем. Он двигался по этой дороге легко и с большим удовольствием, выстраивая каждый новый день как хорошую, выверенную сделку.

В дверях кабинета появилась Сьюзан. Она прислонилась к косяку и иронично приподняла бровь. Бывшая ассистентка Уорена, а ныне жена Фила.

Она не родилась в этом мире полированного дерева и семейных капиталов — выросла в рабочем районе Куинса, дочь механика и кассирши, которая училась на стипендию и пробивалась в финансовый мир зубами и ногтями, пока не осела ассистенткой в Grant & Sons. Она знала на собственной шкуре, сколько стоит каждая ступень этой лестницы, и умела вцепляться в то, что действительно хотела получить, — будь то повышение, место за столом переговоров или мужчина, которого выбрала себе сама, ещё когда он был просто младшим Грантом, рядовым сотрудником, хоть и сыном главного босса.

— Если ты продолжишь гипнотизировать эти бумаги, Грант, ресторан отменит наше бронирование, — произнесла она, подбираясь к столу и с лёгким вызовом усаживаясь на полированный край. — А я надела это платье исключительно ради публичного эффекта.

Фил окинул её тёплым взглядом, оценил глубокий вырез и с улыбкой потянул за руку, приближая к себе.

— Платье действительно требует немедленного выхода в свет, — он поцеловал её в открытую шею, чувствуя знакомый, сложный аромат дорогих духов. — Дай мне три минуты. Закрою документы, и мы едем.

— Две минуты, Грант. Я засекаю, — Сьюзан с ловкой грацией поднялась, подмигнула ему и выскользнула в коридор.

Фил остался один. Улыбка ещё держалась на его лице, но стоило двери закрыться, как что-то внутри чуть сжалось — быстрая, привычная раздражённость, которую он тут же сам себе запретил. Она даже не спросила, хочет ли он вообще в этот ресторан сегодня, — просто объявила, забронировала, надела платье. Так было всегда: Сьюзан решала, а он соглашался, потому что спорить означало объяснять, чего он хочет на самом деле, а объяснять этого он и сам толком не умел. Фил тряхнул головой, отгоняя эту мысль, — глупости, у него прекрасная жена, крепкий брак, не на что жаловаться, — и вернулся к бумагам.

Он подошёл к массивному сейфу, набрал привычный шифр и убрал папки с бумагами. На нижнем ярусе, за тяжелой стопкой ценных бумаг, лежал плотный том в тканевом переплёте — монография по археологическим раскопкам Месопотамии и клинописным табличкам древнего Шумера.

Фил провёл пальцами по шершавому корешку. На подушечке указательного пальца остался тонкий, сухой след въевшейся в переплёт старой пыли. Давняя, привычная страсть. История Древнего Востока манила его с самой юности, храня своеобразное, манящее очарование далеких и давно погибших царств.

Ему было десять, когда отец впервые застал его за такой же книгой — детской, из школьной библиотеки, с яркими картинками пирамид и зиккуратов. Уорен тогда молча забрал книгу из рук сына, пролистал её без единого слова, а потом так же молча положил на стол свой собственный годовой отчёт банка — вдвое толще и без единой картинки.

— Гранты не копаются в земле, Филипп, — сказал он тогда, впервые называя сына полным именем, как будто короткое, домашнее «Фил» было привилегией, которую ещё предстояло заслужить. — Гранты строят то, что остаётся после них. Если хочешь изучать прошлое — изучи, как твой прадед поднял этот банк из ничего после войны. Вот это — настоящая история.

Тем вечером книгу о зиккуратах из дома забрали, а на её месте на прикроватной тумбочке появился устав банка, который десятилетнему Филу велено было прочитать от корки до корки. Это повторялось потом — с университетом, куда его не спросили, поступать ли на исторический; с первой летней стажировкой, которую отец лично отменил, заменив её местом в банке; с каждым разом, когда Фил осторожно, будто пробуя лёд, заговаривал о своём увлечении вслух, — отец не кричал, никогда не повышал голоса, просто раз за разом, ровно и терпеливо, возвращал сына на предписанный путь, будто прокладывая рельсы, с которых нельзя было сойти без крушения.

К восемнадцати годам Фил перестал заговаривать об этом вслух вообще. Осталась только эта книга в сейфе — одна из немногих, что он всё же позволил себе сохранить, — и тихая, никогда не проходящая тяжесть в груди при мысли о том, что могло бы быть, если бы рельсы вели куда-то ещё.

Когда-то он мечтательно думал об экспедициях, сухом зное раскопок и полевых сезонах, но жизненный выбор давно сделался в пользу семейного банка. Фил сохранил это увлечение лишь как тихое, потаенное хобби для редких свободных вечеров.

Он закрыл дверцу сейфа. В этот момент в затылке отозвалась странная, непривычно плотная тяжесть. По виску прошлась короткая волна сухой усталости, и зрение на секунду поплыло, размывая четкие контуры мебели. Фил моргнул, списав эту вспышку на продолжительный рабочий день и напряжённые многочасовые переговоры.

Взяв плащ со спинки дивана, он выключил свет в кабинете.

ГЛАВА 2. И МОРЯ ШУМ ВДАЛИ

Панорамное окно сиднейского дома выходило прямо на гавань. За стеклом вечерний дождь размывал огни залива в мягкие золотистые пятна.

Валентина стояла у окна с тёплой чашкой в руках. Всё в этом пространстве — от лаконичной мебели до тихого треска каминного пламени — задавало безупречный порядок и эстетику.

За её спиной Хью бережно расставлял на столе фарфор.

— Чай с чабрецом, как ты любишь, — произнёс он с мягкой, привычной заботой. — Маргарет сейчас дорисует и идёт умываться.

Вэл обернулась и коротко улыбнулась — ровно настолько, насколько требовал момент.

— Спасибо, — отозвалась она и снова повернулась к окну.

Хью оставался внимательным мужем: он обеспечивал безопасность семьи, следя за каждой деталью. В их доме было чисто, аккуратно и слишком идеально. Не хватало цветов, но их избегали из-за давней аллергии Хью.

На журнальном столе лежало свежее издание её книги. Валентина мастерски владела словом, выстраивая текст с редким изяществом, что у читателей перехватывало дыхание. Ее романы о пылких чувствах, роковой страсти и крепких, глубоких связях были невероятно популярны. Читатели искренне проживали каждую строчку, а критики хвалили её за точность психологических деталей.

Только сама Вэл знала свой секрет: она воссоздавала эти истории исключительно умом. Вэл перечитала сотни историй, собирала чужие признания и чутко подмечала, как люди говорят о любви. Она точно знала, какие фразы вызывают мурашки, какие сюжетные повороты заставляют биться сердце и какие жесты считываются как проявление высокой страсти.

Она безупречно воспроизводила любую эмоцию на бумаге и в жизни. Однако внутри всегда сохранялась ровная, сухая тишина. Вэл прожила тридцать лет, так и не узнав этого чувства. Она искренне удивлялась, зачем люди отдают разум ради подобной лихорадки и почему вокруг романтических порывов создано столько суеты.

— Из издательства прислали отчёты по продажам, — Хью подошёл ближе, касаясь её руки. — Ты снова на первой строчке. Я горжусь тобой.

— Спасибо, Хью, — спокойно отозвалась Вэл.

Она опустила взгляд на свои пальцы. В тот миг показалось, будто кожа на ладонях стала холодной, а сквозь привычный аромат камина и чабреца долетел далёкий, едва уловимый запах соленого ветра с залива. Вэл сжала пальцы в кулак, и странное ощущение растаяло.

Вэл чувствовала себя хозяйкой собственного дома, своей судьбы и своего спокойного будущего.

ГЛАВА 3. УПАЛ НА ЛИК МНЕ ЛУЧ ДНЕВНОЙ

Шум Пятой авеню сплетался с вечерним гулом Манхэттена. Фил шагал вдоль освещённых витрин, на ходу расстёгивая верхнюю пуговицу сорочки. Рабочий день остался позади, оставив горьковатый привкус крепкого эспрессо и выверенных банковских формулировок.

У высокого фасада городского музея он замедлил шаг. На огромном баннере бросались в глаза слова об открытии выставки древней Месопотамии. С глянцевого полотна смотрели изображения клинописных табличек, артефактов из Урука и окаменевших рельефов.

Фил остановился, разглядывая ровные ряды древних знаков. В груди поднялась привычная, острая волна искреннего интереса. На секунду представились зной раскопок, шершавый камень под пальцами и запах вековой истории.

Он задержался на мгновение, качнул головой и перевёл взгляд на своё отражение в стекле — строгий элегантный костюм, дорогие часы на запястье, стоявшие целое состояние — вот такой он вице-президент Grant & Sons.

— Ну что ж, Ашшурбанапал, дружище, подожди, — тихо пробормотал Фил с привычной ухмылкой. — В эти выходные я немного занят, знаешь ли финансовые отчеты не могут ждать тысячилетия.

Он повернулся и продолжил путь.

Дома Сьюзан встречала его в просторном холле. Увидев мужа, она тепло улыбнулась, подошла ближе и подала ему бокал с водой.

— Фил, Миллеры позвали нас на игру в гольф-клуб в субботу, — мягко произнесла она, ласково касаясь его плеча и заглядывая в глаза. — Я подумала, нам обоим нужен отдых на свежем воздухе. Там соберется отличный, приятный круг, все свои. Ты ведь так устал за эту неделю от бесконечных заседаний, правда?

Фил замер. Гольф вызывал у него искреннюю скуку — зеленые поля, размеренные разговоры о процентах и подчеркнуто неторопливая ходьба за мячом. Но Сьюзан смотрела на него с этой тёплой, почти удушающей заботой и уверенностью в его благе, что слова возражения не шли с языка. Внутри отозвался знакомый, неприятный укол: он снова без боя сдает собственные желания в угоду чужому уюту.

— Гольф, Сью? — он приподнял бровь, сохраняя лёгкий, шутливый тон. — Ты же помнишь моё пылкое «восхищение» этим видом спорта.

— Тебе это пойдёт только на пользу, милый, — Сьюзан с нежной улыбкой поправила воротник его пиджака, искренне убеждённая в своей правоте. — Подышишь воздухом, сменишь обстановку. Я же забочусь о тебе.

Фил посмотрел на её тёплый, заботливый взгляд, привычно спрятав эту занозу за иронией.

— Хорошо, — улыбнулся он. — Раз уж ты так заботливо всё обустроила, готовь мне самую красивую клюшку.

Сьюзан довольная поцеловала его в щеку. Фил остался у окна, ощущая тяжесть от очередной тихой капитуляции перед чужой лаской.

В книжном бутике Сиднея витал аромат кофе и свежей бумаги. Валентина стояла у стенда, просматривая новое издание своего романа.

— Боже мой… Вы — Валентина Флоренс? — раздался рядом тихий возглас.

Перед ней стояла молодая девушка с книгой в руках. Её щеки горели от восторга.

— Простите! Я прочитала все ваши книги! — заговорила читательница. — Вы так глубоко пишете о чувствах! Каждое слово проникает прямо в сердце! Можно с вами сфотографироваться?

— Конечно, — Вэл мягко улыбнулась, выпрямляя спину. Она понимала, какую реакцию от неё ждут, и привычно создавала нужное впечатление.

Девушка достала телефон и сделала селфи с Вэл, когда к стенду подошли Хью и Маргарет. Хью держал за руку дочь, несущую небольшой пакет с покупками. Увидев сцену, он с тёплой гордостью подошёл ближе, с мягкой нежностью обнял Вэл за плечи и привлёк к себе.

Читательница перевела взгляд с Хью на Вэл, и её лицо расплылось в умилении.

— Ой, какие вы классные! — прошептала она, делая снимок. — В жизни всё точно как в ваших романах! Такая любовь, такая нежность… Аж завидно! Спасибо за ваши книги!

Девушка побежала к кассам. Хью поцеловал Вэл в висок.

— Отличный кадр получился, — с улыбкой сказал он. — Пойдём к машине.

Вэл вежливо улыбнулась и кивнула. Вокруг всё шло своим привычным, ровным чередом: заботливый муж, дочка, успешные книги. Внутри сохранялся всё тот же прохладный покой.

Вэл опустила руку, сжимая ладонь дочери. Маргарет посмотрела на мать, затем на отца, держащего Вэл за плечи, и снова на лицо матери. В глазах девочки мелькнула тихая, взрослая растерянность. Маргарет медленно, аккуратно разжала пальцы и отпустила руку Вэл.

— Мама, ты устала? — тихо спросила девочка.

— Всё хорошо, солнышко, — автоматически отозвалась Вэл с безупречной теплотой в голосе.

Вэл задержала взгляд на фигуре девушки у касс. На мгновение в уме возникло смутное, едва уловимое движение мысли — короткий вспыхнувший вопрос, который тут же растаял. Вэл слегка качнула головой, обняла Маргарет за плечи и вместе с семьёй вышла к солнцу.

ГЛАВА 4. КОГДА ЗЕМЛЯ РАЗВЕРЗЛАСЬ ПОД НОГАМИ

Высокие панорамные окна зала заседаний Grant & Sons выходили прямо на город. За окнами в лёгкой дымке лежал Манхэттен. Филипп Грант стоял во главе длинного стола из тёмного полированного ореха, удерживая взгляды десяти коллег, за его спиной на экране проектора отображались графики и множество столбиков цифр. Его голос звучал ровно, с привычной уверенностью и той лёгкой, отточенной иронией, которая располагала к нему инвесторов.

— График доходности за третий квартал говорит сам за себя, — Фил окинул присутствующих прямым взглядом, чуть приподняв бровь. — Цифры убедительнее любых обещаний. Эта сделка стоит того, чтобы немного рискнуть.

Он опустил взгляд на бумаги, лежащие перед ним на кожаном планшете, и протянул руку к тяжелой перьевой ручке. Пальцы правой руки коснулись прохладного металла, и в ту же секунду подушечки фаланг полностью утратили чувствительность.

Фил замер. Привычный осязаемый мир мгновенно стал чужим. Ручка выскользнула из онемевших пальцев и с сухим стуком покатилась и замерла у края стола.

Фил медленно сжал ладонь в кулак, пытаясь вернуть пальцам чувство тепла, но в кисти разлилась глухая тяжесть.

— Мистер Грант? — подал голос старший аналитик с противоположного конца стола. — Всё в порядке?

Почти сразу после этого пол под ногами качнулся. Очертания комнаты на миг расплылись: ровные линии окна, лица коллег и ряды диаграмм подернулись матовой дымкой. В голове прокатился низкий гул, похожий на шум уходящего поезда.

Фил оперся левой рукой о край орехового стола. Он сжал челюсти, вернул четкость взгляду и выдержал паузу, сохраняя безупречную осанку.

— Уорен Грант всегда говорил, что хорошая пауза в презентации стоит миллиона долларов, — с привычной спокойной улыбкой произнёс Фил, подбирая ручку с ковра. — Продолжим.

Коллеги оценили шутку коротким смехом. Фил взял в руки пульт и перевернул страницу презентации отчета, спрятав слегка дрожащую кисть — в пальцах покалывало, будто от иголок — в карман брюк. Внутри поднялась холодная волна тревоги, но разум привычно задвинул её на задний план, списывая всё на обычное переутомление, чашку крепкого эспрессо и хронический недосып.

В сиднейском доме стоял свежий морской воздух. Вэл стояла у кухонного острова, наблюдая за тем, как Хью аккуратно нарезает фрукты для Маргарет. На столе стоял пузатый фарфоровый чайник, от которого поднимался тонкий пар с ароматом чабреца.

Вэл протянула руку к чашке, бережно поднося её к губам.

В ту же секунду пальцы правой руки свело короткой, резкой судорогой. Кисть мгновенно утратила чувствительность, превратившись в неживой, тяжелый предмет. Пальцы разжались сами собой. Фарфоровая чашка упала на деревянную столешницу, разбиваясь на мелкие осколки, а горячий чай залил светлую поверхность.

— Вэл! — Хью бросил нож и в два шага оказался рядом.

Вэл попыталась сделать шаг назад, но земля под ногами качнулась. Комната поплыла кругом, стены утратили устойчивость, а головокружение накатило, затягивая в тёмную воронку.

Хью подхватил её под локти, удерживая от падения, и усадил на стул. В его лице читалась испуганная растерянность.

— Дорогая, ты такая бледная! — голос задрожал от тревоги. — Что случилось? Пальцы снова онемели? Давай покажемся врачу! Ты перегрузила себя этими текстами!

Маргарет испуганно замерла в дверях, роняя цветной карандаш на пол и глядя на мать широкими глазами.

Вэл увидела испуг мужа, замешательство дочери и мгновенно собралась. Она чуть наклонила голову, выровняла дыхание и крепко накрыла его руку своей ладонью. С её лица исчезли любые следы слабости. На нем появилась привычная, ровная, умиротворяющая улыбка.

— Всё в порядке, Хью, — произнесла она мягко. — Я просто оступилась. Суета последних дней. Налей мне стакан воды.

Хью выдохнул, кивнул и повернулся к кувшину, готовый выполнять понятную, привычную заботу.

Маргарет медленно наклонилась, подбирая карандаш. Девочка перевела взгляд с отца на мать, остановившись на её безупречной, спокойной улыбке. В глазах ребёнка промелькнула тихая тревога. Маргарет не сдвинулась с места, продолжая молча смотреть на мать, будто пытаясь распознать за этой идеальной маской что-то настоящее.

Вэл сделала глоток воды, посмотрев спокойно на дочь. Внешне мир вернулся на прежние рельсы. Но Вэл чувствовала: что-то бесповоротно изменилось.

ГЛАВА 5. И ЖДАТЬ РАССВЕТА МОЧИ НЕТ

Ночной Манхэттен тонул в глубокой черноте сумерек. В квартире была такая тишина, что Фил мог бы услышать размеренное дыхание Сьюзан даже из другой комнаты. Она спала спокойно, сжав пальцами край одеяла — с той же спокойной уверенностью, что и вечером, когда говорила про обследование у лучших специалистов.

Фил осторожно поднялся с кровати, прошел в гостиную и взял ключи от машины.

Спустя двадцать минут его шикарный внедорожник катился по пустым улицам. Фил затормозил у набережной Гудзона, выключил двигатель и вышел на прохладный воздух. Он спустился по каменным ступеням к воде и сел на нижнюю. Вода тихо плескалась о гранит.

В сознании всё ещё всплывали спокойные или даже стерильные слова врача. Полгода. Всего шесть месяцев.

Фил прокручивал в голове короткие кадры прошлого: суровый кабинет отца, банковские отчеты, выглаженные сорочки... Фил вспомнил, как Сьюзан сказала: «В субботу едем на гольф», — и как он, даже не подумав возразить, ответил: «Хорошо».

Это автоматическое «хорошо» въелось в грудь словно острая заноза. Фил упёрся локтями в колени, сжимая пальцами виски. Перед глазами стояли прошлые мечты — зной раскопок, шершавый камень древних плиток, пыль веков. И рядом — текущий, безупречно уложенный распорядок. Пропасть между тем, чего он хотел когда-то, и тем, чем стала его жизнь, оказалась огромной.

В горле появился тяжелый комок. На глаза на мгновение набежала влага, превращая огни дальнего берега в расплывчатые пятна. Фил резко вытер лицо ладонью, злясь на эту секундную слабость, и на губах скользнула привычная, сухая, горькая ухмылка.

Он остался один на один с вопросом: если судьба даст ему хоть один шанс, хватит ли у него смелости наконец сделать собственный выбор?

В сиднейском доме горел только один светильник. Вэл сидела в кресле своего кабинета, повернувшись к пустой, белой стене. Дверь была заперта на ключ.

За дверью слышались быстрые, уверенные шаги Хью.

— Вэл, милая, открой, — звучал его голос. — Я заварил тебе чай. Завтра же летим в Мельбурн. Я уже связался с клиникой, там ведущие специалисты. Мы перепроверим анализы, я всё организую.

Хью действовал быстро и собранно, искренне убеждённый в том, что любой диагноз можно победить правильными шагами. Вэл слушала его голос, не шевелясь. В голове намертво застыло: «полгода».

Из детской комнаты доносился тихий плач. Маргарет уткнулась лицом в плюшевого мишку. Девочке ничего не говорили, но в доме была такая плотная атмосфера чего-то страшного и непонятного — ребенок остро чувствовал это.

Вэл посмотрела на закрытую дверь, потом снова на белую стену. Внешне её мир остался абсолютно прежним — тот же уютный дом, тот же заботливый муж за дверью, те же успешные книги. Но сейчас впервые обнаружилась глухая пустота этого пространства.

Вэл закрыла глаза. В тишине кабинета тихо всплыл единственный вопрос: что вообще она успела почувствовать за эти тридцать лет?

ГЛАВА 6. МЫ ВРОЗЬ, НО СВЯЗАНЫ СУДЬБОЙ

Массивный комплекс фармацевтической компании в Бостоне возвышался над городом строгими гранями стекла, бетона и полированной стали. Высокие пролёты, бесшумные лифты и зеркальные панели давали ощущение сдержанности или даже стерильности пространства, усиливая впечатление, будто само время здесь останавливается.

Сьюзан всё организовала — нашла контакты, просмотрела отзывы, договорилась с клиникой. Делала она это так быстро и с такой железной уверенностью в успехе, что Фил даже не успел возразить. Сьюзан искренне верила, что спасает мужа, и этот протокол — самый правильный шаг. Фил шёл рядом, привычно держа прямую осанку.

В это же самое время в южном крыле того же этажа Хью осторожно поддерживал Вэл за локоть, проводя её вдоль прозрачных офисных перегородок. Хью на ходу уточнял нюансы у личного менеджера, искренне убеждённый в правильности сделанного шага и готовности победить болезнь любой ценой.

Фил и Сьюзан повернули налево, пройдя в кабинет старшего координатора протокола. Спустя минуту Хью и Вэл прошли по параллельному коридору за матовым стеклом, направляясь в противоположный сектор к своему специалисту.

Их кабинеты находились по разные стороны одной стены.

Фил слушал сухую, бесстрастную и пространную речь о рисках и экспериментальном статусе — каждое слово падало как тяжёлый камешек. Пожилой врач методично объяснял все нюансы, будто читая лекцию в университете, а координатор раскладывал перед ним страницы договора. Фил взял тяжёлую ручку, снял колпачок и поставил ровную, чёткую подпись.

За стеной Вэл слушала абсолютно те же слова от своего консультанта. Девушка-менеджер аккуратно указала место для подписи. Вэл посмотрела на строчки договора, ровно выдохнула и уверенно расписалась.

Оба подписали согласие одновременно, разделённые лишь бетонной перегородкой.

Спустя час Фил и Сьюзан вышли на парковку. В воздухе чувствовался запах океана, смешанный с бензиновой гарью.

Фил сел на пассажирское сиденье, сжимая в кармане пальцами прохладный, тяжёлый флакон с первой дозой лекарства. Сьюзан плавно вывела машину на шоссе и сразу принялась с облегчением обсуждать расписание следующих визитов, планируя каждый их последующий шаг.

Фил смотрел на проплывающие за окном серые фасады зданий. Внутри копилась тихая, упрямая злость.

Он сказал себе, что злится только на собственное автоматическое согласие, — но, если быть до конца честным, злость цепляла и Сьюзан тоже: то, как легко она входила в его пространство, решала за него, планировала его жизнь вплоть до минут, даже не замечая, что где-то там, за этим удобным, вежливым согласием, он давно перестал спрашивать себя, чего хочет сам. Да она хочет его спасти и он тоже хочет вылечится. Но ведь можно было сначала обсудить варианты. Но Сьюзан решила иначе… Фил правда любил её. Но временами — вот как сейчас, слушая, с каким удовольствием она раскладывает по полочкам его же расписание, — ему хотелось только одного: чтобы она замолчала и хоть раз спросила, а не решила. Он тут же устыдился этой мысли и загнал её поглубже, потому что признаться в ней означало бы взять на себя то самое право голоса, которого он боялся едва ли не больше, чем самой болезни. Он годами без возражений принимал чужие решения.

Фил сжал пальцы в кулак. Если этот экспериментальный препарат сработает и даст стабильную ремиссию, он наконец заберёт право выбора себе. Фил уйдёт из банка, бросит советы директоров, передаст все документы Сьюзан и уедет в настоящую экспедицию — туда, к раскопкам Древней Месопотамии и Египта, о которых глухо мечтал все эти годы. Если удастся выжить, он впервые сам станет решать, чем занять свою жизнь.

Салон лайнера, выполнявшего рейс из Бостона в Сидней, тонул в полутьме. Мерный, низкий гул турбин убаюкивал пассажиров.

Хью спал в соседнем кресле — бесконечно любящий муж, который отдал все силы на организацию поездки. Голова его тяжело откинулась на подголовник, а лицо выражало глубокую, накопившуюся усталость.

Вэл смотрела в тёмный иллюминатор, за стеклом тянулась сплошная темнота.

Внутри поднималось тихое, твёрдое желание. Если лекарство подарит ей шанс и она выживет, она хочет наконец почувствовать любовь по-настоящему — не написать её в очередном романе, не сыграть роль любящей жены, а ощутить её каждой клеточкой.

ГЛАВА 7. КАК ТЕНЬ ПРЕКРАСНОЙ ПРОЗЕРПИНЫ

В нью-йоркской спальне горел лишь слабый ночник, заливая паркет мягким янтарным светом. Фил стоял у окна, сжимая в ладони небольшой прозрачный флакон. Пора было сделать этот шаг. Он снял крышку флакона, отпил немного, смакуя жидкость во рту. Что-то маслянистое, безвкусное, с легким, едва уловимым ароматом какого-то фрукта. Фил разом допил дозу экспериментального средства и лёг на широкую кровать.

Спустя несколько минут по телу растеклось приятное тепло, от которого будто все конечности налились свинцом. Огни Манхэттена за окном поплыли, вытягиваясь в туманные золотые полосы. Разум плавно и глубоко погружался в успокоительную, обволакивающую полутьму.

В Сиднее день был в самом разгаре. Облачно, но без осадков, легкий ветерок проникал сквозь чуть приоткрытое окно. Вэл сидела на краю постели. В руках у нее — точно такой же флакон. Врач настаивал на вечернем приеме лекарства, но Вэл не хотела ждать. Ее руки дрожали, а мысли крутились вокруг дочери. Ничего страшного не случится, если выпить дозу сейчас и просто выспаться. Хью на работе, Маргарет в школе, а потом ее заберет няня и отведет на балет.

Вэл выпила лекарство и опустила голову на подушку. Бодрые звуки города гасли, растворяясь в тишине. Сознание тихо уступало контроль наползающей темноте. Мысли плавали в голове, будто лёгкие лодки на воде. Они покачивались всё медленнее, пока сон не начал уносить их куда-то дальше.

Глаза открылись от слепящего, палящего солнца.

Фил очнулся в просторном мощёном дворе — голова кружилась от жары и незнакомых запахов. Он привстал со скамьи и осмотрелся. В сознании сразу пронеслись гурьбой мысли — Фил ничего не понимал. Они были и его, и не его одновременно, какие-то рваные воспоминания, обрывки разговоров. И вдруг его осенило, что находится внутри чужого тела. Каждая мышца, каждый удар сердца, тяжелая ткань туники — ощущения были странные. Вокруг возвышались белые колонны, пахло раскалённым камнем, диким чабрецом и сухой хвоей.

Первую секунду его накрыло замешательство от этой неразрывной связи с чужой физиологией.

— Валент! — раздался резкий, властный голос.

Из глубокой тени портика вышел Аурелий. Его суровый взгляд, глубокие шрамы на плечах и выправка сразу выдавали бывшего полководца.

— Подойди ближе, сын, — Аурелий остановился перед Валентом, заложив руки за спину. — Моё решение принято. Через месяц ты возьмёшь в жёны Филиппу, дочь Демосфенида. Вся городская знать уже знает о нашей сделке. Это укрепит род и принесёт нам земли в Антиохии.

В груди Валента мгновенно вспыхнул сухой, горячий бунт.

— Отец! Ты даже не спросил меня! — вырвалось у Валента. — Я желаю сам сделать выбор! Это моя жизнь!

Он шагнул ближе, и черты его лица застыли в холодной твёрдости.

— Твоя обязанность — подчиняться! Никто в этом доме не смеет перечить моей воле! Разговор окончен. Свадьба состоится.

Валент резко повернулся и бросился прочь из дома. Он бежал, не выбирая дороги, и ноги сами несли его к дому Юлии по узким, раскалённым улочкам Сицилии. Валент ворвался во двор, упал перед ней на колени и спрятал лицо в её ладонях, ища спасения от отцовского приговора.

Юлия опустилась рядом с ним прямо на пыльные плиты двора, не заботясь о том, что подумают соседи, и обхватила его лицо ладонями, вынуждая посмотреть на себя.

— Он назначил день? — спросила она тихо. Голос звучал ровно, но пальцы, которыми она гладила его по вискам, чуть подрагивали.

— Через месяц, — выдохнул Валент. — Дочь Демосфенида. Земли в Антиохии. Он даже не спросил, чего хочу я.

— Он никогда не спрашивал, — Юлия горько улыбнулась и прижалась лбом к его лбу. — Ты знал, чем это кончится, ещё когда впервые пришёл ко мне под той оливой. Мы оба знали.

Они сидели так до заката, среди старых, узловатых оливковых деревьев её двора, — она перебирала его волосы, он держал её за руку так крепко, будто это могло что-то изменить. Ни он, ни она не произнесли больше ни слова о свадьбе. Говорили о простом — о море, о том, какой урожай маслин ждут в этом году, — как будто у них всё ещё было время, которого на самом деле уже не оставалось.

Когда стемнело, Юлия первой отстранилась.

— Иди домой, Валент, — сказала она мягко, но твёрдо. — Пока отец не отправил за тобой людей.

Он поцеловал её ладонь и ушёл, не оборачиваясь, — потому что знал: если обернётся, не сможет заставить себя уйти.

Вэл открыла глаза — и её накрыло ощущение сухой, палящей жары. Она мгновенно оказалась внутри чужого присутствия.

Она лежала на мягком ложе в просторной комнате с высокой мозаикой на стенах. В голове стояла лёгкая, плывущая дурнота, похожая на хмельное опьянение.

Юная Филиппа списывала это состояние на душный полдень Антиохии и утомление последних дней. Филиппа поднялась с ложа, поправила складки тонкой шёлковой туники и вышла в залу. Вэл смотрела ее глазами, но не могла управлять её телом — она была лишь легким ветерком в чужой голове и отчетливо осознавала каждое движение, каждую чужую мысль.

На подоконнике, в глиняном горшке, желтел небольшой кустик нарциссов — единственное, что Филиппа сама, без чьего-либо позволения, посадила и вырастила в доме. Проходя мимо, она машинально коснулась лепестков кончиками пальцев, и Вэл вместе с ней ощутила короткую, необъяснимую нежность к этим цветам. Филиппа их очень любила.

Дом бурлил суетой. Служанки проносили кувшины с благовониями, на столах покоились сундуки с украшениями. В центре стояла мать Филиппы, бережно разворачивая свиток драгоценного пурпурного шёлка.

— Посмотри, дочка! — на лице матери вспыхнула радостная улыбка, когда она прикладывала ткань к плечам Филиппы. — Сам Аурелий прислал такой роскошный подарок! Твой свадебный наряд станет самым роскошным во всей Сицилии. Ты будешь счастливейшей из женщин!

Филиппа улыбнулась матери и послушно кивнула, разглядывая яркие ткани. Но Вэл, находясь внутри этого опыта, ощущала, как под пальцами ткань казалась воплощением чужой воли, и внутри шевельнулось упрямое сопротивление навязанной судьбе.

Пробуждение наступило у каждого в его собственном времени.

В Нью-Йорке Фил резко сел на кровати, когда за окном ещё только начинали разгораться первые предрассветные огни. Сердце учащённо билось. Имена и фразы ускользали, растворяясь в сознании, но на губах остался сухой привкус знойного воздуха, а в груди — жгучий, чужой эмоциональный след, оставшийся от вспышки злости на чужой приказ.

В Сиднее Вэл открыла глаза в тишине своей спальни, заставая за окном багряный закат. На лбу выступила лёгкая испарина. Вэл провела ладонью по шёлку одеяла. Внутри сохранялось странное, не её собственное чувство — острое неприятие навязанного пути и чужое раздражение, с которым она прежде никогда не просыпалась.

Она села, вдохнула — и замерла. В комнате явственно пахло цветами. Сладко, чуть терпко. Вэл нахмурилась и обвела взглядом спальню: ни вазы, ни лепестка — в доме живые цветы не держали никогда, из-за аллергии Хью. Она списала это на остатки сна и слишком яркого воображения и всё же ещё долго сидела, вдыхая пустой воздух, пытаясь понять, откуда взялся этот запах.

ГЛАВА 8. СКВОЗЬ ПАЛЬЦЫ ТОМНЫЕ МГНОВЕНЬЯ

Утро на Манхэттене началось с тяжелого, тягучего ожидания.

Фил стоял у огромного панорамного окна гостиной, прижавшись лбом к холодному стеклу и зажав пальцами запястье, ощущая, как под кожей толчками проходит кровь по венам. За окном уже просыпался шумный город, но Фил напряжённо ловил лишь малейшие сигналы собственной плоти: подвижность пальцев, глубину каждого вдоха, фокус и чёткость в глазах. Его мозг жадно искал хоть какую-то перемену, пытался выхватить один знак того, что принятый экспериментальный препарат начал трансформировать клетки и останавливать болезнь.

Сьюзан вошла в комнату с чашкой свежезаваренного кофе, от которой тонкой струйкой поднимался пар. Заметив его застывшую, напряженную фигуру, она тёпло и успокаивающе улыбнулась.

— Дорогой, ты же знаешь, врачи предупреждали — нужен как минимум месяц, чтобы появились первые динамические показатели. Давай просто подождём, хорошо? Я рядом.

Фил медленно опустил руку. Слова Сьюзан прозвучали ласково, но он дёрнулся, будто задели оголенный нерв. Его вдруг накрыло четкое, острое, почти тошнотворное осознание: он всю жизнь откладывал собственные мечты и желания на потом. Каждый его прошлый день состоял из чужих ожиданий, привычных согласий, корпоративных задач и чужих маршрутов. Он всегда откладывал настоящий старт — на следующий год, на следующий проект, на удобный случай. А теперь случая может просто не быть.

— У меня всего полгода, — проговорил он тихо, а затем его голос резко сорвался на острую, звенящую, отчаянную ноту: — Жить-то я когда буду?!

Не дав ей ответить, Фил схватил с вешалки куртку и выскочил, хлопнув дверью на весь холл.

Сьюзан осталась стоять посреди светлой, безупречно убранной гостиной с чашкой в руках.

— Как это — когда я буду жить? — вздохнула она. — А как же сейчас? Мы живём сейчас… — она удивлённо моргала, пытаясь понять, что он имел в виду.

Для нее Фил жил прямо сейчас: у него имелась успешная карьера в банке, прекрасный дом, достаток, её искренняя любовь и полная стабильность. Она просто не способна была понять, что всю эту привычную, благополучную жизнь он вдруг начал воспринимать как чужую и душную клетку.

На другом конце планеты, в Сиднее, время тянулось столь же тяжело и невыносимо.

Вэл изо всех сил старалась сохранить привычный ритм жизни, удерживая внешний покой и идеальный порядок. Однако в доме её окружала чрезмерная забота Хью.

Хью кружил вокруг неё. Он постоянно норовил быть рядом: то с чашкой горячего травяного чая, то с тихим вопросом про самочувствие, то с новым суматошным предложением:

— Давай сдадим кровь завтра? — Хью заглянул ей в глаза. — Вдруг врачи что-то упустили в анализах? Мы проверим показатели, убедимся…

Вэл устало отстранилась от его руки:

— Хью, перестань. Врачи же ясно сказали — полный курс экспериментальной терапии займет шесть месяцев.

Хью понуро опустил плечи.

— Но у тебя же всего полгода... — прошептал он

Вэл мягко попросила его дать ей поработать и тихо закрыла дверь кабинета.

На экране открытого ноутбука была последняя дописанная глава нового романа, который она начинала писать до того, как услышала диагноз. Вэл посмотрела на экран и с ужасом поняла, что не может написать больше ни единой строчки. И проблема даже не в самой болезни. Она не могла это чётко сформулировать, но ей казалось, будто прежняя механика, позволявшая ей годами безупречно конструировать красивую, глянцевую любовь на бумаге, впервые не работает. Находясь перед лицом реальной смерти, она больше не могла просто выдумывать то, чего никогда в жизни сама не испытывала.

Она свернула прежний файл и открыла чистый документ на ноутбуке, намереваясь начать абсолютно новую историю с чистого листа — искреннюю и живую. Вэл положила пальцы на клавиатуру, но отработанная годами методика окончательно сломалась. Сюжет не шёл — вместо него в голове всплывали хаотичные сцены. Мысли путались, а привычные формулы чувств казались глупыми, фальшивыми и пластиковыми.

Вэл сидела перед светом экрана час за часом, смотря на белое поле и мигающий курсор. В самом верху страницы горела всего одна одинокая, издевательская строчка:

«Глава 1».

ГЛАВА 9. В ЗАКАТНОМ БЛЕСКЕ ВОД ТОНУЛ

Понедельник в Манхэттене начался с неприятного, липкого полумрака. Фил стоял на открытом балконе, глядя на туманный проспект. В руке он сжимал небольшой стеклянный флакон с белой аптечной наклейкой, на которой выделялось лишь длинное латинское название препарата. Фил покрутил его пальцами, будто играя, но его мысли были далеко.

Единственное сновидение прошедших дней оставило после себя странный след. Детали и лица полностью выветрились из памяти, но под кожей поселилась фантомная тоска по палящему зною, по горькому запаху сухой земли и по легкому, забытому чувству телесной свободы. Привычная реальность XXI века после этого короткого видения казалась слишком ограниченной, правильной и гладкой.

Сьюзан вошла в комнату, нежно улыбаясь, и подошла к балкону. В ее движениях прослеживалась привычная, обволакивающая забота.

— Милый, выпей сейчас, а потом позавтракаем, — мягко шепнула она, подавая ему стакан воды. — Я уже всё приготовила.

Фил тяжело вздохнул. В ее голосе не было приказа — только ласка и желание устроить его быт. Но его будто иголкой уколола знакомая интонация: она вновь решила за него, как поступить, а он опять автоматически подчинился. Фил почувствовал глухое раздражение на самого себя, на свою вечную привычку идти по линии наименьшего сопротивления.

— Спасибо, — отозвался он, глуша внутреннюю досаду.

Он выпил очередную порцию препарата прямо из флакона, сделав быстрый глоток воды. Внутри жило лишь одно четкое желание: он хотел уснуть. Его манил тот странный мир, он стремился туда вернуться и изучить его.

Ближе к вечеру Вэл вышла из дома одна, сказав Хью, что ей нужен воздух, — и пошла вдоль набережной, туда, где Сиднейская бухта раскрывалась во всей своей вечерней красе. Прохладный, солёный ветер с гавани нёс с собой запах водорослей и разогретого за день тика прогулочных яхт, покачивающихся у причалов. Белые паруса оперы на другом берегу бухты розовели в закатном свете, а мост через залив уже начинал зажигать редкие огни, отражавшиеся в тёмно, блестящей воде.

Чайки кружили над рыбацкой лодкой, разгружавшей улов у пирса, — ветер трепал волосы Вэл. Она остановилась у ограждения, вдыхая влажный вечерний воздух, ощущая прохладу на своем лице и на мгновение почти забыла, зачем вообще вышла из дома.

Хью, оставшись дома один, с чашкой остывающего чая в руках, долго разглядывал на кухне любимый стул Вэл. Его мысли перескакивали то на неё, то на Маргарет, которую заботливо забрала бабушка на пару дней. Вдруг воспоминания хлынули на Хью рекой.

Он помнил её совсем другой. Двадцать лет, тугой хвост, чашка кофе перед ней на столике в кафе напротив кампуса. Он был на пять лет старше — тогда ещё совсем зелёный девелопер, курировавший свой первый крупный проект неподалёку от университета. Зашёл выпить кофе перед встречей с подрядчиком, увидел её за столиком, подошёл и заговорил — просто так, без особого плана.

Она ответила спокойно, они разговорились, и уже через полчаса он записывал её номер телефона.

Хью, неожиданно для себя, быстро влюбился. Его покорила её сдержанность, рассудительность и хрупкость. Ему хотелось узнать её лучше, беречь её — и он честно старался быть рядом столько лет.

Он любил её той самой любовью, безграничной, всеобъемлющей. Ему достаточно было просто видеть её, быть рядом, он не требовал ежечасных подтверждений чувств. Зачем? Его любви столь много, её хватит на двоих. А Вэл… ну она вот такая, немного отстранённая, будто витающая в облаках. Она творческий человек, ей положено быть такой, — подумал Хью, слегка улыбнувшись.

Закат над Сиднейским заливом окрасил кабинет Вэл в багровые тона, когда она наконец вернулась. Она сидела на краю заправленной кровати, глядя на экран ноутбука. Вверху белого поля по-прежнему застыла одна-единственная фраза: «Глава 1».

Вэл закрыла глаза. Практически всё из ночного видения уже выветрилось, растаяло в суете дней, но внутри осталось стойкое ощущение сухого зноя и ослепительного, непривычного тепла, коснувшегося самой сути.

Дверь тихо отворилась. Хью вошел в спальню, неся на подносе стакан воды и уже откупоренный флакон. Почти ничего не выдавало тревоги на его лице, кроме глаз. Вэл видела это, но предпочла не акцентировать внимание. Хью… он вот такой, любящий, переживающий.

Он сел рядом, аккуратно подал ей лекарство и застыл, не сводя с нее контролирующего, взгляда.

— Выпей, пожалуйста, — тихо проговорил он, осторожно поправляя прядь ее волос. — Я хочу быть уверен, что ты приняла вовремя.

Вэл заставила себя проглотить лекарство под его пристальным взором. Хью бережно забрал пустую посуду, поцеловал её в макушку и вышел, плотно прикрыв дверь.

Она осталась в тишине. Её жизнь такая понятная и безопасная, но ее всё сильнее тянуло к этой ускользающей темноте. Там, во сне, её тело впервые почувствовало зной, которого раньше не знала её кожа. Вэл вздрогнула от предвкушения. Скоро она вновь очутится там. А там, это где? И это пугало сильнее собственного диагноза.

ГЛАВА 10. СИЦИЛИИ ДЫХАНИЕ ОБЖИГАЛО

Мощеный плац военного поместья Аурелия плавился от полуденного зноя. Воздух до предела пропитался сухой хвойной смолой, каленым железом и густым запахом конского пота.

Валент сидел на низком каменном уступе, аккуратно втирая сукно с масляной смесью в бронзовую поверхность панциря. Ему только исполнилось тридцать. За плечами — годы военных походов, пыль восточных провинций и тяжесть оружия, пройденного с отцом плечом к плечу. Его тело помнило каждую битву, будь то простое столкновение со сворой разбойников или кровавое побоище с дикарями.

Тень упала на раскаленные плиты и рядом раздались шаги. Полководец Аурелий остановился в шаге от сына. Его суровое, иссеченное глубокими морщинами лицо оставалось неподвижным.

— Отложи доспех, — произнес Аурелий. Голос звучал привычно сухо и весомо. — Сборы закончены. Через неделю корабль из Антиохии прибудет к нашему берегу.

Валент замедлил движение, но сукна не опустил. Внутри закипела давняя, глухая ярость.

— Ты продаешь меня ради собственной выгоды, отец, — спокойно ответил Валент, хотя крик рвался из горла.

— Я — как разменная монета. Прошу тебя, найди другого человека для своих договоров. Оставь мне мою жизнь и мои решения.

Аурелий сделал шаг вперед. Глаза полководца были холодными, отливая стальным блеском и тем самым пресекая любую попытку перечить.

— Ты забываешь, с кем говоришь, — грубо оборвал его отец. — Ты — мой солдат. Вся твоя жизнь принадлежит роду и Риму. Это приказ и он не обсуждается.

Валент сжал челюсти до онемения. Внутри него растекалась темная ярость. Он понимал, что ничего уже не изменить, и эта беспомощность его добивала. Он не принадлежал себе более. Валент медленно опустил глаза и молча склонил голову, подчиняясь силе, но твердо решил: сломать себя он так просто не даст.

В богатом доме Демосфенида на окраине Антиохии был полный хаос. Слуги с глухим стуком сносили во двор тяжёлые кованые сундуки, увязывали тюки с драгоценными тканями, расставляли глиняные амфоры с припасами и благовониями. Через пару часов предстояло выехать к гавани.

Филиппа стояла у высокой мраморной колонны перистиля, наблюдая за суетой. На ней покоилась тяжёлая стола, лицо сохраняло спокойствие, хотя сомнения и страхи обуревали её. С самого детства родные внушали ей простую истину: брак есть союз семейных расчётов, а глупая любовная страсть приносит лишь разрушение. И вот настал тот час, когда союз должен быть скреплён. Но почему ей так страшно?

Демосфенид нашёл её там же, у колонны, — невысокий, сутулый человек с усталыми, добрыми глазами, совсем непохожий на того грозного тестя, каким его наверняка представляли в доме Аурелия. Он подошёл, неловко потоптался рядом, будто не зная, куда деть руки, и наконец произнёс, глядя не на дочь, а куда-то в сторону гавани:

— Я не хотел этого брака, Филиппа. Знай это, что бы ни говорили в Сицилии.

Филиппа удивлённо взглянула на отца — впервые за месяцы подготовки к свадьбе он позволил себе такую откровенность.

— Зачем тогда? Не лучше ли всё отменить, отец? — тихо спросила она.

Демосфенид вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть человека, который слишком долго нёс на себе долги, оставшиеся после смерти собственного отца, — долги, которые Аурелий обещал закрыть в обмен на этот союз.

— Увы, дочь моя. Мы все несём бремя решений, что были сделаны до нас, — честно ответил он. — Ты — наша надежда, наша отрада. Этот брак будет очень выгоден всей семье. Это спасёт нас, стариков, от нищенского существования, а твоим младшим сёстрам даст необходимое приданое. Я продал единственное, что у меня осталось ценного, — твоё будущее, — и буду нести этот стыд до конца своих дней.

Он неловко коснулся её плеча — жест, лишённый всякой властности, скорее просящий прощения, чем благословляющий.

— Аурелий — жёсткий человек, но не безумец, — добавил он тише. — Тебе нужно прижиться в его доме, дочь моя. Найди в нём слабое место и держись за него. Прости меня, если сможешь. Если не сможешь — я пойму и это.

Это был ее последний день в отчем доме. Завтрашний рассвет она встретит уже на палубе корабля, уносящего её к чужим берегам.

Девушка крепче сжала пальцы на краю мраморной плиты. За внешне покорной маской и ровным дыханием плескалась горячая, упрямая волна немого протеста — дыхание перехватывало, а ладони леденели от осознания того, что в собственной судьбе ей не оставили ни единого шага. И всё же слова отца — несчастного, слабого, но по-своему честного с ней человека — засели где-то глубоко и будут вспоминаться ей ещё не раз в чужом доме.

ГЛАВА 11. А ГОРЕЧЬ ДУШУ РАСТРАВЛЯЛА

Утренний свет пробивался сквозь плотные жалюзи манхэттенской спальни тонкой, сухой полосой. Фил открыл глаза и мгновенно почувствовал, что суставы и мышцы лица затекли от дикого напряжения, сохранявшегося всю ночь.

Внутри кипела глухая ярость. И причина этой ярости оставалась ему совершенно непонятна, ведь он ничего не помнил — ни сюжет, ни детали ночного видения. Всё испарилось из памяти. Однако чужая жёсткая воля, чувство бессилия перед приказом и давящий гнев заполнили грудную клетку до предела.

Сьюзан тихо вошла в комнату, неся на подносе чашку свежего кофе. На ее лице, как всегда, была мягкая, заботливая улыбка.

— Доброе утро, милый, — прощебетала она, ставя поднос на прикроватный столик и садясь рядом на край матраса. — Я уже связалась с администратором гольф-клуба. На уик-энд нам забронировали отличный коттедж. Знаю, знаю, ты не любишь гольф, но тебе надо как-то расслабиться. А гольф, он же такой умиротворяющий. Тебе не нужно играть, мы просто посмотрим на игру других, покатаемся на гольф-каре по территории, полежим в бассейне.

Слова Сьюзан прозвучали ласково и спокойно. В них отсутствовало прямое давление, но её спокойная уверенность в том, что для него это будет лучший отдых, обожгла его, как раскалённое железо.

— Сьюзан, отмени, пожалуйста, бронь, — сухо сказал Фил, резко поднимаясь с кровати. Голос прозвучал настолько чуждо и жёстко, что Сьюзан вздрогнула.

— Милый, но мы же обсуждали это… — растерянно начала она, подаваясь вперед. — Это полезно для твоей карьеры, для отдыха, для твоих нервов…

— Я сказал — нет, — перебил он, даже не повернув головы.

Фил замер у окна, глядя на туманный проспект. Руки слегка дрожали. Он сам не понял, откуда взялась эта чуждая ему резкость. Он никогда так не говорил со Сьюзан. Никогда. Но заставить себя взять эти слова назад или снова подчиниться чужой воле он больше не мог.

А через несколько часов противоположной стороне земного шара уже Сидней встречал утро густым, влажным туманом, сползающим с залива. Вэл проснулась от непонятного чувства тревоги.

Картины прошедшей ночи исчезли без следа, растворившись в утренней тишине, но тело помнило зной, страх и тревогу, накатывающую волнами, будто холодное море в шторм бьется о камни. Вэл сидела на постели, чувствуя себя застрявшей между двумя мирами. Привычный, безопасный дом вдруг стал казаться какой-то декорацией, готовой рухнуть от легкого порыва ветра.

Не одеваясь, прямо в пижаме, она прошла в кабинет, подошла к рабочему столу и откинула крышку ноутбука. Экран вспыхнул ровным белым светом.

Пальцы касались клавиш сами, повинуясь абсолютно новому, лихорадочному импульсу. Вместо стандартного сюжетного конструкта на белом поле возникали обрывки: «жар камня под ладонями», «голос, который не терпит возражений», «шелест тяжёлой ткани, которая душит», «тревога, словно море, бьющееся волнами о камень». Она не понимала, что пишет, но пальцы не останавливались.

Дверь кабинета бесшумно отворилась. Хью вошел в комнату с чашкой горячего чая. Заметив её бледность и отрешенный взгляд, муж нахмурился, в его глазах мгновенно вспыхнула тревога.

— Вэл, вот ты где! Опять за работой? — мягко поинтересовался Хью, подходя ближе и протягивая руку, чтобы закрыть ноутбук. — Тебе необходим покой. Лекарство требует режима. Пойдем, ты ляжешь и отдохнешь.

Вэл резко отстранилась от его руки, пресекая его привычный, заботливый жест.

— Оставь меня, Хью, — проговорила она тихо, но со стальной интонацией, не терпящей возражений. Хью аж замер на месте. — Пожалуйста, выйди. Мне необходимо записать кое-что.

Хью опустил руку. В его глазах мелькнуло искреннее непонимание и растерянность — он никогда не видел ее такой. Он молча вышел, не сказав ни слова.

ГЛАВА 12. И ПЫЛИ ВКУС СОЛЕНЫМ БЫЛ

Военное поместье Аурелия утопало в раскаленном полуденном зное. Воздух над плацем вибрировал от жары, пропитанный сухим запахом нагретого камня, хвои и далекого соленого моря.

Валент находился на плацу с самого рассвета. Его одежда насквозь впитала зной, капли пота слепили глаза, но он продолжал наносить жесткие, выверенные удары по деревянному столбу. Меч с глухим стуком впивался в сухую древесину. После разговора с отцом внутри выжигала бессильная ярость — чувство, против которого у воина не существовало оружия.

Мышцы плеч и спины горели от перенапряжения. Валент сознательно доводил себя до этого состояния. Каждое резкое движение, каждый выпад давали возможность заглушить внутри себя осознание того, что его собственная судьба снова отдана чужому расчету.

Однако с каждым новым взмахом мысли начинали путаться. В голове будто поднимался плотный туман, мешавший сосредоточиться на привычных военных движениях. Что-то невидимое путало восприятие, давило на виски тяжелым, чужеродным гулом. Валент попытался сделать еще один выпад, но рука на полпути резко отяжелела и остановилась.

Он сильно сжимал рукоять меча, вбивая остатки гнева в измочаленное дерево.

Остановившись и опустив меч, Валент посмотрел на свои руки — они заметно дрожали, а в глазах на мгновение раздвоились резные контуры беломраморной колоннады. Переведя дыхание, он тяжелым шагом отошел к низкой каменной скамье под навесом и сел, чтобы не упасть. Внезапно сознание на миг полностью отключилось, ухнув в темноту. И в эту долю секунды сквозь его расфокусированные глаза будто посмотрел совсем другой человек — смотрел чуждо, потрясенно, вглядываясь в дрожащие от напряжения пальцы и раскаленные плиты сицилийского плаца.

Валент резко мотнул головой, судорожно втягивая носом сухой, горячий воздух. Туман так же стремительно отступил, оставив лишь странный, смутный осадок на дне разума.

Тем временем греческая галера рассекала синие волны открытого моря. Соленый, резкий ветер бил в лицо, нос корабля ритмично взлетал и ухал вниз на высокой волне.

Филиппа стояла у деревянного борта на корме, крепко держась за резные перила. Тяжёлая ткань паллы билась на ветру. Девушка не отрывала взгляда от тонкой сизой полоски на горизонте — там, в морской дымке, окончательно растворялся берег родной Антиохии. Назад дороги не было.

Внезапно тело Филиппы охватила крупная дрожь, а палуба под ногами резко качнулась. В глазах поплыли контуры корабельной снасти, уши заложило глухим, ватным шумом, вытравившим рев волн. Из сжатого горла вопреки её воле вырвался рваный, хриплый крик.

Старая служанка, находившаяся неподалеку у сундуков, испуганно ойкнула и в два шага подбежала к хозяйке, протягивая дрожащие руки.

Филиппа замерла, с трудом выравнивая дыхание. Натиск чужого присутствия ослаб, уступая место неестественной тишине. Превозмогая слабость, девушка властным, резким жестом остановила служанку, показывая, что с ней всё в порядке, и снова вернула свою безупречную маску спокойствия на лицо.

Палуба вокруг была заставлена ее сундуками, а неподалеку молча застыли вооруженные охранники, приставленные отцом.

От качки и недавнего приступа к горлу подступала тошнота, её губы пересохли и ощущался привкус соли. За этой внешней безупречностью она с трудом сдерживала парализующий страх перед чужим островом, неизвестностью и мужчиной, которому её отдали. Пальцы сильнее впились во влажное от брызг дерево. Корабль уносил её всё дальше, оставляя за кормой лишь белую пену.

ГЛАВА 13. МОЙ РАЗУМ БЫЛ ЗАТМЕН ВИДЕНЬЕМ

Утро в Нью-Йорке обрушилось на Филиппа Гранта тяжестью в каждой мышце. Он открыл глаза от глухой, пульсирующей боли в плечах, суставах и спине, словно всё его тело ночью били палками несколько человек. Челюсти сводило от дикого напряжения. Внутри кипела давящая обида, смешанная с едким, неконтролируемым раздражением.

Фил пытался нащупать причину этого гнева, искал виновного в своем окружении, но гнев существовал сам по себе — плотный, разъедающий, абсолютно оторванный от логики, его работы и привычной реальности.

Сьюзан вошла в спальню бодрым шагом, держа в руках светящийся телефон. Её голос звучал привычно бодро, перечисляя одно дело за другим: утренний брифинг, звонки партнерам, важный обед с советом директоров.

Филипп сел на краю кровати, тяжело опустив ноги на холодный паркет и массируя пальцами виски.

— Сьюзан, остановись, — его тон прозвучал мягко, но предельно твердо. — Я сегодня останусь дома. Отмени все встречи.

Сьюзан на секунду замерла, ее вид был такой же невозмутимый, от удивления поднялась лишь бровь. Она не собиралась сдаваться — напротив, в её взгляде мгновенно вспыхнула привычная решимость всё устроить в лучшем виде.

— Фил, ты с ума сошел? — она сделала шаг к нему, впечатывая каждое слово, как гвоздь. — Напоминаю, если у тебя помутился разум — твой отец, Уорен Грант, десять лет собирал лучших топ-менеджеров в банке, создавал крепкие партнерские отношения с инвесторами. Тебя ждут люди, от которых зависит финансирование большой многомиллиардной сделки. Ты не можешь просто взять и спрятаться дома, потому что у тебя нет настроения. Соберись. Мы не в том положении, чтобы проявлять слабость.

— Я просто сейчас не готов подстраиваться под этот график, — ровно ответил он, подняв на нее глаза и не отводя взгляда. — Возьми управление на себя. Я пас.

— Фил, это несерьезно! — Сьюзан перешла в быструю атаку. — Ты подставляешь меня, подставляешь память отца, да и сам потом пожалеешь. Я уже подтвердила твое участие!

— Отмени, — повторил Фил.

В его голосе не было крика или истерики, лишь тихий, тяжелый, непреклонный монолит. Сьюзан еще несколько секунд поджимала губы, готовая продолжить привычное давление, но, натолкнувшись на его непреклонность, резко развернулась и вышла из спальни, эхом стуча каблуками.

Фил продавил её сопротивление. Это была его первая молчаливая победа над чужим, годами навязанным сценарием.

Он поднялся и подошел к окну. За стеклом шумел утренний Манхэттен, высились серые, стальные громады небоскребов. Фил моргнул — и на долю секунды бетонные фасады рассыпались: перед глазами встали сухие, пыльные холмы и желтоватый мрамор старинной колоннады, раскаленной от сицилийского зноя. Образ тут же погас, оставив лишь призрачный, въедливый запах пыли и конского пота.

Фил подошел к рабочему столу и взял в руки небольшой стеклянный флакон с экспериментальным препаратом из Бостона. Набрав номер своего медицинского куратора, он стал внимательно разглядывать белую аптечную наклейку.

— Доктор, мне нужно обсудить мое состояние, — произнес Фил в трубку. — Что это за побочные эффекты у вашего лекарства? Я принимаю препарат... секунду.

Он попытался прочесть длинное латинское название, напечатанное мелким шрифтом на этикетке. Granatum Proserpinae.

— Гранатум... Прозе... Пренсе... — Фил запнулся: язык отказывался выговаривать витиеватые слоги. Он раздраженно выдохнул. — У меня тут ваше лекарство. Ну, этот пузырек с белой этикеткой, где маленькое зёрнышко граната нарисовано.

— Ах да, экспериментальная серия, — отозвался куратор из Бостона. — Филипп, у этого препарата действительно зафиксирован специфический побочный эффект — лёгкая диссоциация. Вы можете испытывать дезориентацию или эмоциональные перепады. Это не опасно и обычно не влияет на качество жизни.

Фил усмехнулся, глядя на свое бледное отражение в холодном стекле окна.

— Нифига себе не влияет! — саркастично бросил он. — Я не знаю, какие глюки вы там считаете безопасными, а у меня такое ощущение, будто меня всю ночь избивали палками.

В Сиднее утро началось с мучительного, резкого приступа дурноты.

Вэл резко открыла глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает дикая тошнота. Светлая комната плыла перед глазами, словно пол под широкой кроватью мерно и тяжело раскачивался на волнах. На губах ощущался солёный, горьковатый привкус морской воды. Её укачивало даже в абсолютно неподвижной спальне, а за окном, прорезая привычный шум городской улицы, на мгновение показался сухой, протяжный скрип тяжелых корабельных мачт и натянутых снастей.

Она с трудом спустилась на кухню, держась за стены. Хью стоял у кухонного острова и нарезал фрукты.

— Хью, — хрипло позвала Вэл, опустившись на стул. — Мне ужасно плохо. Жуткая тошнота, всё кружится...

Стальное лезвие ножа в его руке на долю секунды замерло над разделочной доской. Хью не повернулся. Он медленно перевел взгляд на кухонные часы — ровно, отстраненно, будто отсчитывал время продолжающегося приступа.

— Да, утро сегодня суетливое, — отозвался он. Голос звучал чересчур спокойно, как заученная, отрепетированная фраза. — Мне нужно успеть отправить письма до обеда. Кофе на столе, дорогая.

Он так и не посмотрел ей в глаза, уткнувшись взглядом в лезвие ножа, продолжавшего ровно и ритмично рассекать спелую мякоть яблока.

Вэл застыла, пораженная. В первую секунду она посчитала это странным, почти жестоким безразличием, но внутри отпечатался глубокий, тревожный сдвиг: Хью не просто не услышал её, он сдерживался, пряча глаза и всеми силами пытаясь сохранить фасад спокойствия.

Она развернулась и пошла прочь от этой неестественной тишины. Вэл зашла в кабинет и открыла ноутбук. На белом листе упрямо горели всего два слова: «Глава 1».

Она попыталась заставить себя писать. По плану издательства здесь должен был быть красивый, легкий, уютный диалог — сдержанное признание героев в солнечной гостиной, именно то, чего от нее ждали читатели и агент. Но её пальцы замерли над клавишами.

Ее буквально тошнило от этой фальши. Внутри кипел не просто творческий застой — внутри шла настоящая война. Тело еще помнило палящий зной неизвестной ей местности, штормовую качку, треск парусной оснастки, тревоги и страхи Филиппы из Антиохии, плывущей в чужой край на встречу неизвестности.

Каждая сложенная по правилам правильная, аккуратная строчка казалась пластиковой, стерильной пустышкой. Она попыталась напечатать: «Он нежно посмотрел на неё…» — но слова словно выжигали глаза своей фальшью.

Внутри стоял немой, оглушающий крик, который невозможно было больше втиснуть в рамки искусственного, глянцевого любовного романа.