Читать книгу: «Элеонора Аквитанская. Королева с львиным сердцем»

К 900‐летию рождения Элеоноры Аквитанской, королевы Франции и Англии.

© Старшов Е.В., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Предисловие

Королеву Элеонору Аквитанскую часто сравнивают с Еленой Прекрасной; нередко даже можно встретить эпитет, что она – Елена Троянская Средневековья. Отчасти это справедливо, отчасти – просто умаляет таланты и заслуги этой выдающейся женщины. Елена – все же больше миф, роковой символ, игрушка в руках богов, средство «разрушить царство». Элеонора же сама по себе активный деятель, созидающий и разрушающий вполне реальные европейские королевства – Францию и Англию, истории которых она принадлежит в абсолютно равной степени. Во-первых, само по себе редкость: она побывала королевой и Франции, и Англии. Еще большая редкость для того времени – она сама, на радость современным феминисткам, смогла устроить свою судьбу так, как посчитала нужным, хотя и с третьей попытки, причем ее последний избранник был моложе ее на 11 лет – тоже своеобразный фурор не только для ее времени, но и на многие последующие века. В ней изумительным образом сочетались трезвомыслие политика и безграничная страстность, переросшая в лютую ненависть; она была прекрасной матерью одним детям, но дурной – по различным причинам – другим; она бестрепетно отправилась в Крестовый поход со своим французским мужем – Людовиком VII, а ради своей любви, оскорбленной мужем английским – Генрихом II, поставила на карту целостность Англии. Наконец, она воспитала самого знаменитого короля английского Средневековья – Ричарда Львиное Сердце. Он был ее третьим сыном (вторым выжившим), и именно на него она перенесла всю свою юношескую любовь к аквитанскому рыцарю, зарубленному в ее объятиях и в честь которого она и назвала сына. Без лести современники оценивали ее исключительно в превосходной степени – умнейшая, красивейшая, образованнейшая, «жена несравненная», и это совершенно не было преувеличением, потому что они же давали и темные грани ее портрета. Женщина столь активная и выдающаяся была для ментальности Средневековья элементом все же чужеродным; тогда всерьез обсуждался вопрос, имеет ли женщина душу (то есть подлинный ли она человек), и в целом она представляла собой не более чем немощный и несовершенный «сосуд зла». Удел знатной женщины той поры – рукоделие и молитвы. Потому неудивительно, что Элеонору ославили ведьмой, не уступающей женщине-змее Мелузине, которую не способны удержать никакие запоры (так отобразился в народе факт ее многолетнего заточения по разным узилищам Англии), и отравительницей. Что же, не исключено, что смерть любовницы ее английского мужа, Розамунды Клиффорд, действительно на ее совести, хотя осуществить это злодеяние королева лично не могла, будучи в заточении. Да и верно говорят – когда женщине отрубают крылья, она для совершения полетов пересаживается на метлу… Впрочем, отравить соперницу – невелик подвиг, дело, как говорится, житейское, а вот поднять сыновей на многолетнюю войну против собственного отца – куда более трудоемкое предприятие.

Тем не менее Элеоноре удалось преодолеть стену предубеждения и стать, как сейчас принято говорить, настоящей «иконой стиля» – того самого, обычно воспринимаемого всеми нами романтически-фривольного европейского Средневековья (резко контрастирующего с мраком и кровью «Средневековья настоящего») – с прекрасными дамами, ради которых преломляют копья на турнирах и войнах доблестные рыцари и чью красу воспевают веселые трубадуры. Таким до Элеоноры было Средневековье в ее родной Аквитании. И именно таким оно стало во всей Франции и Англии – при ней и благодаря ей. Согласитесь, и это весьма немало для того, чтобы привлечь наше внимание к этой женщине. Но она вполне была и дочерью своего сурового времени – в юности ходила в Крестовый поход, подвергаясь жалам не только турецких и арабских стрел, но также голода и болезней; в зрелости скакала на коне по Аквитании, то спасаясь от мятежных баронов, то спеша на помощь сыновьям; в старости руководила обороной замка Мирбо.

О ее сыне Ричарде писали, что он мелькнул по истории, словно яркая комета, будучи силой одновременно созидающей и разрушительной. То же можно с полным правом сказать и о его матери, разве что только ее жизненный путь был почти в два раза длиннее. Она помогла любимому молодому мужу создать огромную Анжуйскую империю, но, как считают многие, именно на разведенной ею потом опаре «взошла» знаменитая Столетняя война. В истории за ней закрепилось весьма говорящее прозвище – «Аквитанская Львица». Рычать дома на мужей горазды многие, на всесильного германского императора – уже редко кто, а уж на самого папу римского, да еще в те времена – это вообще нечто экстраординарное. Но она ведь боролась за жизнь и свободу любимого сына!..

Итак, перед читателем пройдет жизнь королевы с поистине львиным сердцем, для которой ничто не стоило пожертвовать за любовь целыми королевствами, и сравниться со страстью которой могла лишь титаническая ярость ее ненависти, обращенная на того, кого она прежде любила. Или продолжала любить?..

Важное предуведомление касается написания имен героев предлагаемой читателю драмы. Большая их часть – французы, однако имена зарубежных правящих особ в русском языке принято передавать в своеобразной «нейтральной» форме, латино-германской. Например, «наш» герцог Вильгельм (будь то герцог Нормандии Вильгельм Завоеватель или дед Элеоноры Вильгельм IX) для французов будет Гийом, а для англичан – Уильям. Можно было б унифицировать всех на французский манер (иногда так и поступают), но как быть, если вот Генрих II, к примеру – для потомков своих английских подданных – Генри, для французских – Анри? Тогда и Ричарда Львиное Сердце (вполне французского принца, ставшего английским королем) пришлось бы звать Ришаром, куда это годится?.. И наша главная героиня звалась на родине Алиенорой (Альенорой), но будем придерживаться правил; некоторые исключения составят цитаты. И как младший сын Элеоноры, принц Джон, стал в историографии королем Иоанном, надев корону, точно так же нынешний принц Чарльз называется у нас королем Карлом III, хотя у себя на родине он имя не менял.

Разумеется, писатели и историки к образу королевы Элеоноры обращались не раз, библиография этого вопроса довольно богата. Из обилия художественной литературы, более многочисленной, но далеко не всегда качественной, можно положительно отметить малоизвестную историческую драму Уильяма Шекспира «Король Иоанн» и остропсихилогическую пьесу Д. Голдмена «Лев зимой» – произведение относительно новое (по сравнению со средневековыми хрониками, конечно – 1966 г., есть прекрасная экранизация 1968 г.), но необычайно тонко показывающее весь трагизм взаимоотношений внутри венценосной семьи; не будет преувеличением сказать, что этому американскому автору действительно удалось подняться в этом отношении до мастерства своего великого английского предшественника. Исследования чисто исторические, ввиду весьма скромного наличия сведений и документов для объемной работы, обычно тяготеют к подчеркиванию тех или иных черт эпохи Элеоноры, быта, психологии, архитектуры, литературы и т. п. (как в хорошей, но беллетризированной работе Режин Перну, например, или в добротном (в первой своей части, исключительно «по делу», но не во второй, где мысь окончательно растеклась по древу) исследовании Жана Флори), в противном случае получается лишь скромная архивная справка, да и то не у всех (отрицательный пример легкомысленного пересказывания «верхов» вкупе с чудовищными ошибками – работа М. Дэвис). Предлагаемая вниманию читателей книга показывает королеву Элеонору на культурологическом фоне феномена трубадуров Южной Франции. Именно он дал прекрасной аквитанке то, что англичане называют емким словом background – ту романтику, любовь и свет, на которых вырос этот прекрасный цветок Средневековья и которые она сама несла в окружающий ее мир насилия и религиозного фанатизма. Полагаем, это самый подходящий фон для ее портрета в серии «Любовные драмы».

Англия и Франция в конце XII в.

Фрагменты поэзии трубадуров приведены по большей части в переводах А.Г. Наймана, В.А. Дынник, Т.Б. Алисовой и К.Н. Плужниковой; имена некоторых переводчиков средневековой поэзии, использованной в данной работе, к сожалению, установить не удалось. Фрагменты жизнеописаний трубадуров даются в переводах М.Б. Мейлаха, Н.Я. Рыковой и С.В. Петрова, главы трактата Андрея Капеллана – в переводе М.Л. Гаспарова. Фрагменты описания Лондона Уильяма Фиц-Стефена приведены в переводе Н.А. Богодаровой, исторической драмы Уильяма Шекспира «Король Иоанн» – Д. Мина. «Жемчужинами», которыми мы сами расшили платье для несравненной королевы, являются сделанные автором переводы фрагментов английских церковных хроник, изданных в Англии в 1853–1858 гг. С короной же можно сравнить сделанный нами перевод подлинных хартий и писем королевы, помещенный в приложении к данной работе. Поистине, порой только «живые» документы могут проявить какие-то особые личные черты, характер человека, давно ушедшего и о котором прискорбно мало что известно (особенно характерно в этом отношении второе письмо папе Целестину, настоящий крик души! Автор не особо склонен к сантиментам, но читать эти строки обезумевшей от отчаяния матери было порой просто страшно). Из числа 77 документов, многие из которых довольно однообразны, были отобраны 18 по следующим причинам и критериям: хотелось показать их в хронологическом порядке; сделать подборку тематически разных документов – одним тоном королева пишет различным духовным лицам, другим – вассалам; совершенно иным – конкретному папе римскому, от медоточивого письма папе Александру III до грозных посланий папе Целестину III. Также предпочтение было отдано хартиям и письмам, связанным с конкретными событиями жизни Элеоноры, упомянутыми в данной книге – к примеру, покушением на нее аквитанских баронов Лузиньянов, подготовкой восстания сына Ричарда против отца, пленению Львиного Сердца и т. п.

Глава 1
Истоки и корни. Жизнелюбивый дедушка – первый трубадур

Франция как государство веками шла к централизации, постепенно «прирастая» различными герцогствами и графствами. Путь в принципе типичный для многих стран. Однако весьма интересно и примечательно, что каждый регион даже в составе единой Франции очень долго сохранял свои обычаи и особенности, выделявшие его среди прочих. Эта «бывшая самостоятельность» местами проглядывается еще до сих пор – пока Франция окончательно не станет Новым Магрибом. Если углубиться в изучение этого вопроса, останется лишь удивляться, как ужились такие совершенно разные народы со своими культурами. Читателю придется столкнуться с тем, что французы юга совершенно непохожи на французов севера, потом – северо-восточные на северо-западных и, соответственно, юго-восточные на юго-западных, а затем все это еще более дробится. И чтобы облегчить ему задачу разобраться в этих самых французских типах (а без этого – никак не понять психологии наших главных героев), предложим следующее. Вместо долгого и скучного описания той или иной отрасли местного народонаселения прибегнем к аналогии, и все сразу же станет ясно.

Мало кто знает, что в XIX в. Александр Дюма в своих знаменитейших романах о мушкетерах поставил своеобразный опыт. Каждый из четверых описанных им главных героев представлял собой определенный этнотип жителя той или иной части Франции. Атос, такой благородный и относительно «правильный», представлял иль-де-Франс, «сердце Франции», земли королевского домена. Гигант Портос, не совсем далекий, но верный, живший по принципу «Дерусь просто потому, что дерусь» – представлял Нормандию, населенную потомками викингов Рольфа Ходока. До сих пор, если встретите высокого светловолосого голубоглазого француза, можно быть на 90 % уверенным, что это – выходец из Нормандии. Как литературный гротескный образ он вполне удался, но без учета знаменитого скандинавского коварства¹, которым прославились многие вожди викингов и нормандские герцоги и короли, недостоверен. Арамис представлял собой «утомленный солнцем» Южный Прованс, сочетая достоинства и пороки тамошнего населения, потомков галло-римлян: унаследованную от Античности высокую культуру, романтику и коварство. Д’Артаньян – пылкий гасконец, фактически баск, что сразу говорит о многом (вспоминается и знаменитый разгром арьергарда войск Карла Великого в Ронсевальском ущелье, и современный баскский сепаратизм с легким террористическим налетом). Добавим, что истинный Шарль д’Артаньян (1613–1673 гг.) был не только храбрым воином и дуэлянтом, но и ловким царедворцем и опытным интриганом. И вот его-то фигура наиболее близка к аквитанскому типу, поскольку Гасконь еще с римских времен считалась частью Аквитании (т. н. Аквитания терция); хотя иногда Гаскони удавалось обретать независимость, в XI в. она вновь была поглощена соседней Аквитанией. Иногда (не очень верно) их даже идентифицируют, указывая, что французы называли Аквитанией то, что англичане – Гасконью или Гиенью². Впрочем, ко времени Столетней войны, одним из поводов к которой прослужило земельное приданое давно почившей Элеоноры, все это было уже не столь важно.

Три мушкетера. Художник М. Лелуар

Еще греко-римский историк и географ Страбон писал, подчеркивая родство аквитанов с иберами (обитателями Испании): «Далее… идет Трансальпийская Кельтика… Некоторые делили ее, например, на 3 части, называя ее обитателей аквитанами, бельгами и кельтами. Аквитаны, по словам этих писателей, совершенно отличны не только по своему языку, но и в смысле телосложения; они скорее похожи на иберов, чем на галатов… Аквитанских племен более 20, но они все малочисленные и безвестные; большинство этих племен живет по океанскому побережью, тогда как другие распространились до внутренних областей страны и до вершин горы Кеммен вплоть до области тектосагов… Римляне даровали “латинское право” некоторым аквитанам» («География», IV, I, 1; II, 1–2). Со времен Античности аквитаны пользовались репутацией храбрецов и прекрасных конников – еще Спартак, рассылая своих эмиссаров к галльским и германским племенам с призывом поддержать его восстание, обращался и к аквитанскому царю Пизону (его имя указывает на определенные связи, возможно, узы гостеприимства, со славным римским родом); тому, как обладателю почетного титула «друга римского народа», хватило мудрости не ввязываться в столь шаткое предприятие; его тезка и внук служил начальником аквитанской конницы у самого Цезаря и, также получив почетное звание друга и союзника римского народа, погиб во время боя Галльской войны в 55 г. до н. э., как о том написал сам Цезарь: «Наша конница состояла из пяти тысяч человек, а у неприятеля было налицо не более восьмисот всадников, так как те, которые переправились на другой берег Мосы за фуражом, еще не вернулись; тем не менее, как только они заметили наших всадников, они напали на них и быстро привели в замешательство: дело в том, что послы неприятелей незадолго до того ушли от Цезаря и просили перемирия именно на этот день; вот почему наши всадники не опасались никакого нападения. Когда они стали сопротивляться, те, по своему обыкновению, спешились и, подкалывая наших лошадей, многих из наших сбили с них, а остальных обратили в бегство и гнали в такой панике, что те перестали бежать только при появлении головного отряда нашей пехоты. В этом сражении было убито из наших всадников семьдесят четыре человека, в том числе храбрый и очень знатный аквитанец Писон, дед которого был некогда царем своего народа и получил от нашего сената титул друга. Поспешив на помощь к своему брату, которого окружили враги, он выручил его, но сам был сбит со своего раненого коня; тем не менее, пока был в состоянии, очень храбро защищался; наконец, окруженный врагами, он пал от ран. Когда его брат, бывший уже вне линии боя, издали заметил это, он во весь опор бросился на врагов и также был убит» («Записки о Галльской войне», IV, 12). Вообще, есть смысл обратиться к означенному труду Гая Юлия, если есть желание ознакомиться с Аквитанией его времени, которую он выделял, как треть Галлии («Галлия по всей своей совокупности разделяется на три части. В одной из них живут белги, в другой – аквитаны, в третьей – те племена, которые на их собственном языке называются кельтами, а на нашем – галлами. Все они отличаются друг от друга особым языком, учреждениями и законами. Галлов отделяет от аквитанов река Гарумна, а от бельгов – Матрона и Секвана… Аквитания идет от реки Гарумны до Пиренейских гор и до той части Океана, которая омывает Испанию. Она лежит на северо-запад» – там же, I, 1). В частности, Цезарь пишет о завоевании Аквитании П.Крассом, о прибытии к себе аквитанских заложников, а также упоминает такие аквитанские племена, как ауски в Гаскони, биггерионы на реке Адур, вокаты на нижнем течении Гаронны, гарумны у ее истоков, сатиаты на ее левом берегу, гаты в Гауре, кокосаты, нигиоброги со столицей в Агиннуме, птиании у подножия Пиренеев, приморские сибузаты, тарбеллы на реке Атуре, тарусаты между тарбеллами и сатиатами, элусаты. Но это – не наша тема.

Итак, если воспользоваться литературными параллелями Дюма – «взяв» ²/₃ импульсивного д’Артаньяна и «добавив» треть утонченного ловеласа Арамиса – в итоге получим Вильгельма IX (1071–1126 гг., правил с 1086 г.), герцога Аквитанского, родного деда Элеоноры, потомка рода Рамнульфидов, бывшего в родстве с Каролингами. Будучи девятым герцогом Аквитании и, по совместительству, седьмым графом Пуату³ и владельцем еще разного рода земель, число которых он регулярно старался увеличить, он по обширности владений превосходил самого французского короля (номинальным вассалом которого он был).

Впрочем, общепризнано, что правителем, равно как и политиком, он был не очень удачливым – как тот веселый поющий король из старой советской песенки, который «войну проиграл, полноги потерял», и если и остался в истории, то в совершенно иной нише – как самый первый трубадур, неутомимый ловелас, законодатель вкуса и моды. С обоими своими женами – Ирменгардой Анжуйской и Филиппой Тулузской – он последовательно развелся и столь же последовательно воевал со своими бывшими родственниками. Жажда странствий, а заодно нежелание быть исторгнутым из лона Церкви за захват Тулузы (впрочем, позже он дважды все же бывал из него извержен), подвигла его отправиться в Крестовый поход 1001 г. (его главной целью было вызволить из плена одного из видных вождей крестоносцев, норманна Боэмунда). Прибыв в Малую Азию через Константинополь, он при Гераклее понес сокрушительное поражение от сельджуков, так что явился к основным крестоносным силам в Антиохию всего с шестью воинами и графом Вельфом VI Баварским. Доблестные вояки умудрились «потерять» сопровождавшую их маркграфиню Австрии Иду Форнбах-Рательбергскую, красивейшую женщину своего времени, хоть и не первой молодости, которая то ли была убита при Гераклее⁴, то ли попала в гарем сельджукского султана Кылыч-Арслана I или мосульского эмира.

Гильом IX Аквитанский. Средневековая книжная миниатюра

Те из воинов Христа, что не сложили свои головы в Малой Азии и Палестине, возвращались домой кто с христианскими реликвиями (подлинными или поддельными), кто с бесценными сокровищами, кто с прелестными пленницами – а наш герой вернулся с подхваченными у неверных музыкальными мотивами, новой ритмикой стиха и сюжетами! По крайней мере, серьезные исследователи обнаруживают все это в его сохранившихся 11 произведениях – герцог творил в стихотворно-музыкальном провансальском жанре «ле», для которого в целом характерны куртуазный стиль, фантазия, чудесные повествования и эротика, оформленные в виде строфической песни – своего рода пьесы для музыкальной декламации, порой в лицах – и определенно указывают на то, где «первый трубадур» всего этого набрался. Правда, иной раз считают, что «восточные мотивы» проникли в Аквитанию другим путем, куда более близким – из захваченной арабами соседней Испании, однако все согласны с тем, что новатором в этом деле стал именно герцог Вильгельм, которого иногда называют Франсуа Вийоном XII века. Порой его титулуют еще выше – отцом не только провансальской, но и вообще европейской поэзии. Согласитесь, не такая уж дурная слава для неудачного вояки, хотя позже он не без успеха воевал с испанскими сарацинами, поддерживая христианские королевства Арагон, Кастилию и Леон.

Вообще, дед Элеоноры был замечательным оригиналом, и европейские хроники того времени (или несколько более поздние) немногими штрихами рисуют весьма колоритный портрет герцога Вильгельма. «Жизнеописания трубадуров», датируемые XIII–XIV вв., оставили такой рассказ о нем, предоставив в сборнике почетное и вполне заслуженное первое место: «Граф Пуатевинский был одним из куртуазнейших на свете мужей и превеликим обманщиком женщин. Как доблестный рыцарь владел он оружием и отличался щедростью и великим искусством в пении и трубадурском художестве. И немало постранствовал он по белу свету, повсюду кружа головы дамам. И был у него сын, каковой в жены взял герцогиню Нормандскую (ошибка древнего автора. – Е. С.), родившую ему дочь, которая стала женой Генриха, короля английского, матерью Короля-юноши (Генриха, провозглашенного королем, но умершего раньше своего отца, обо всем этом будет подробно рассказано в своем месте. – Е. С.), эн⁵ Ричарда (будущего Львиного Сердца. – Е. С.) и графа Джоффруа Бретанского».

Довольно внимания уделил ему Ордерик Виталий на страницах своей «Церковной истории»: «В году 1101 от Рождества Господа нашего, Гильём, герцог Пуатевинский, собрал огромное войско из Аквитании и Гаскони и, полный воодушевления, двинулся в священный поход. Он был храбр и доблестен и чрезвычайно веселого нрава, превосходя даже самых находчивых лицедеев бесчисленными своими шутками… (Потерпев поражение,) нищий и обездоленный, едва добравшись до Антиохии, входит в нее всего с шестью спутниками… Герцог Пуатевинский, совершив в Иерусалиме молебствия, с несколькими сотоварищами своими возвратился на родину, и властителям и знатным, а также стекавшимся послушать его христианам многократно рассказывал о бедствиях своего плена, и так как он был веселого нрава и остроумцем и к тому же оправился и окреп, живя в полном благополучии, он повествовал обо всем этом ритмическими стихами, уснащенными шутками».

Уильям Мальмсберийский в произведении «О деяниях королей английских» слишком строг к нашему герою: «…Тогда (в 1119 г.) графом Пуатевинским был Гильём – человек безрассудный и ненадежный, который прежде своего возвращения из Иерусалима… глубоко погряз в трясине пороков, как если бы полагал, что все вершится случайностями, а не управляется Провидением. Прикрывая свои дурачества некоей обманчивой личиной благопристойности, он сводил все к остроумным шуткам и заставлял рты своих слушателей растягиваться от хохота. Наконец, воздвигнув возле некоего замка Ивор (Ниорт) здание наподобие небольшого монастыря, он задумал в безумстве своем разместить там аббатство блудниц; называя поименно ту или иную, отмеченную молвой за свое непотребство, он напевал, что поставит ее аббатисой или игуменьей, а все остальные будут простыми монахинями. Прогнав законную супругу свою, он похитил жену некоего виконта из замка Геральда по имени Мальбергиона (по одной из версий, это не имя виконтессы де л’Иль Бушар, похищенной с ее полнейшего согласия, а название замка, в котором герцог поселил свою пассию; более она известна под прозванием Данжерёза (опасная. – Е. С.), к которой до того пылал страстью, что нанес на свой щит изображение этой бабенки⁶, утверждая, что хочет иметь ее с собой в битвах, подобно тому, как она имела его при себе за пиршественным столом. По этой причине его осудил и отлучил от церкви Герард, епископ Ангулемский, повелевший ему пресечь незаконную любовную связь. На это Гильём сказал ему так: “Ты прежде завьешь своим гребнем ниспадающую со лба прядь волос, чем я возвещу виконтессе, что отсылаю ее прочь от себя”, издеваясь над мужем, весьма редкие волосы коего не нуждались в гребенке.

Не иначе он поступил и тогда, когда Петр, прославленный своею святостью епископ Пуатевинский, стал его ласково укорять, а тот наотрез отказывался последовать его указаниям, вследствие чего епископ начал произносить его отлучение, а он, помахивая обнаженным кинжалом, заявил: “Ты тут же умрешь, если не снимешь с меня отлучения”. Тогда первосвященник, изобразив страх, попросил у него дозволения говорить и провозгласил, не пропустив ничего, все остальное, что подобало при отлучении, и таким образом граф оказался вне христианского мира и ему было воспрещено разделять с кем-либо трапезу, а также беседовать, пока он полностью не образумится. Итак, исполнив, как ему представлялось, свой долг, епископ, жаждущий испытать мученический венец, протянул свою шею и молвил: “Рази, рази!” Но Гильём, еще больше закосневший в упорстве, с привычным своим краснобайством сказал: “Ты, несомненно, мне так ненавистен, что я не удостою тебя проявлением моей ненависти, и ты никогда не вознесешься на небо благодаря содеянному моею рукой”. Однако, немного спустя, отравленный ядовитым подстрекательством своей распутной сожительницы, он отправил в изгнание священнослужителя, убеждавшего его положить конец блуду. Изгнанник, дождавшись блаженной кончины, своими частыми и великими чудесами явил нашему миру, какой славою он овеян на небе. Услышав об этом, граф не воздержался от своей наглой велеречивости; он во всеуслышание заявил, что сожалеет о том, что не ускорил епископу смерти, дабы святая душа его получила более щедрое воздаяние, и он обрел бы небесное упокоение благодаря его (графа) ярости…»

Ему вторит в своей хронике Гальфред Вожский: «Герцог Аквитанский Гильём переправился со многими своими в Иерусалим, но нисколько не возвеличил имя христианское: он был чрезмерно охоч до женского пола и поэтому отличался непостоянством во всем. Войско его было истреблено сарацинами и тогда же погиб Радульф, достопочтенный епископ Перигорский».

Гальфред Толстый ворчливо отметил в «Житии Бернарда, аббата Тиронского»: «Герцог Аквитанский Гильём – враг всяческого целомудрия и святости».

Этьенн де Бурбон свидетельствовал в произведении «О различных предметах, проповеди достойных» о том, что порой аквитанский герцог вел себя, как легендарный халиф Харун ар-Рашид или византийский император Феофил: «Я слышал, что некий граф Пуатевинский пожелал испытать, какие человеческие занятия наиболее привлекательны. Изменив свой облик, он познал всевозможные человеческие занятия, нравы, положения и сообщества всяких людей и, возвратившись к прежнему своему положению, заявил, что наиболее привлекательна жизнь купцов в торговые дни».

Свидетельство Рауля де Дисета интересно привести, хотя историками оно уличается в определенной недостоверности – сын герцога был слишком мал тогда (13–14 лет в 1113 г.), восстание началось без его участия, да и связи с Данжерёзой еще не было: «В году МСХII Гильём, граф Пуатевинский, привел в свой дом при живой жене любовницу по имени Амальберга. Гильём, первородный сын графа, вознамерившись отмстить за оскорбление матери, восстал на отца. Раздор между ними затянулся надолго, и в течение семилетия Аквитания была ввергнута в бедствия. Наконец, захваченный в битве сын примирился с отцом». Примирение состоялось вполне в стиле герцога Вильгельма – он женил своего сына (и тезку) на Элеоноре де Шатильро – дочери своей любовницы Данжерёзы.

Ближе к концу жизни различные амурные проделки, междоусобные войны и притеснения монастырей (о чем свидетельствуют послания папы Урбана II⁷ и Гальфреда Вандомского⁸) постоянно сходили ему с рук благодаря тому, что римский папа Каликст II (на кафедре в 1119–1124 гг.) приходился ему троюродным братом.

Таковы были «труды и дни» герцога Вильгельма, который пел сам про себя:

 
          Не знаю, под какой звездой
          Рожден: ни добрый я, ни злой,
          Ни всех любимец, ни изгой,
          Но все в зачатке;
          Я феей одарен ночной
          В глухом распадке.
 

Выше по отношению к Вильгельму не раз употреблялся термин «трубадур»; сейчас самое время поговорить о нем подробнее в связи с формированием новой идеологии служения Даме, в которую герцог, как идеолог, внес свою весьма обширную лепту. Это – важное отступление, если не будем забывать о том, что название данной книжной серии – «Любовные драмы». Искусство и, не побоимся этого словосочетания, философия трубадуров произвели форменную революцию в тогдашнем восприятии мира и, собственно, места в нем женщины. Протягивая своеобразный «мостик» от деда нашей героини к ней самой, скажем так: она воплотила на практике то, теоретические основы чего заложил ее веселый дед.

Происхождение самого термина – неясно; то ли от романского «trobar» («находить», в нашем случае – удачную рифму, аллегорию и т. д.; «изобретать», «сочинять» и т. п.), то ли от вставных иносказательных элементов средневековых латинских гимнов – «троп». Трубадуры были мастерами песенной поэзии, символизма, загадок и экспромта, любили странствовать верхом, воспевая прекрасных дам и вызывая на поэтические состязания конкурентов. Они всегда сами сочиняли свои песни, изредка перепоручая их петь стоящим на более низкой ступени социальной лестницы жонглерам. Отметим сразу, что южнофранцузский трубадур – далеко не бедный странствующий певец, известный всем нам по мультфильму «Бременские музыканты»: среди трубадуров встречались не только горожане и монахи-расстриги (было б лишь соответствующее образование – «7 свободных искусств»⁹ плюс окончание особой певческой школы, обычно при епископиях или монастырях, ну и, разумеется, талант), но и множество рыцарей (феодалы рода д’Юссель, Джауфре Рюдель, Бертран де Борн и его сын-тезка, Раймбаут де Вакейрас, Раймон де Мираваль), и даже представители титулованной знати – как тот же герцог Вильгельм, графы замка Вентадорн Эблес, граф Оранский Раймбаут д’Ауренга и его возлюбленная трубадурка-графиня де Диа. Да что там герцог – прославленным и признанным трубадуром был его знаменитый правнук – король Ричард Львиное Сердце! Широко известна легенда о том, что его творчество фактически спасло ему жизнь: когда король томился в германском плену, его соратники, не зная места его заключения, обходили замки Священной Римской империи и начинали петь его песню; когда из одной твердыни послышалось продолжение, они поняли – король здесь. Пусть это всего лишь романтическая легенда – она достаточно характерна. Пара песенных текстов Ричарда дошла до нашего времени, равно как и приписываемые его авторству мелодии, включая знаменитейшую Greensleeves – правда, знатоки музыки находят в ней черты итальянской канцоны XV в., но авторство короля для музыки канцоны или сирвенты «Ни один пленник» («Ja nuns hons pris» или «Ja nuis om pres») на его же стихи не оспаривается точно. Компанию венценосному английскому трубадуру составляет король Альфонс II Арагонский.

Римский папа Каликст II. Средневековая книжная миниатюра

Культура трубадуров сформировала такое понятие, как куртуазность. Оговоримся сразу – речь пойдет об идеале, которому действительность соответствовала отнюдь не всегда. Итак, трубадур избирал себе Даму сердца и служил ей пером и мечом (если он – рыцарь), защищая ее красоту и честь перед дамами конкурентов. Зачастую Дама оказывалась знатнее и богаче воздыхателя, да еще порой замужем и, как говорится, с кучей детей – однако в том и заключалась особенность куртуазности, что само овладение Дамой не рассматривалось как цель (хотя вряд ли при случае кто от этого отказался бы, для примера можно вспомнить хотя бы знаменитое фаблио «О рыцаре в алом плаще»). Как ни странно это звучит теперь, целью был сам процесс служения и восхваления. Максимум, на что зачастую мог надеяться трубадур благородного происхождения – это позволение носить геральдические цвета Дамы (как вариант – подаренные ею ленточки, пояс, кольцо, шнурок, локон или перчатки) или – верх счастья! – рукопожатие, невинный поцелуй украдкой или созерцание обнажившейся Дамы. Какой трогательной наивностью веет от рассказа о трубадуре Раймбауте Оранском: «Долгое время направлялись помыслы его к этой графине (д’Юржель. – Е. С.), любил же он ее не видя, и так никогда и не собрался пойти на нее поглядеть. Слыхал я от нее, в бытность ее уже монахиней, что ежели бы тогда он пришел, то она бы такую даровала ему усладу: тыльной стороной руки дозволила бы потрогать голую свою ногу. Умер Раймбаут, все любя ее, наследника же не оставил». Трубадур Арнаут де Марейль считал так: «Я не думаю, что любовь может быть разделенной, ибо, если она будет разделена, должно быть изменено ее имя». Но и то, что метафорически именовалось «высшей усладой», «награждением венцом» (чтущий да разумеет, что и чем увенчивали) или «надеванием перстня/кольца», многими только приветствовалось!

Блондель слышит голос Ричарда Львиное Сердце. Художник Г. Доре

Исследователь и переводчик творчества трубадуров А.Г. Найман верно отмечает: «Уже само добровольно принятое страдание оборачивается для трубадура радостью. Трудно переоценить культурное значение той революции, которую повлекла за собой новая концепция незаинтересованной любви, неизвестная ни античности, ни (до прихода трубадуров) средним векам. По словам английского ученого Роберта Бауры, роль куртуазного идеала заключалась в том, что в эпоху, когда плоть считалась греховным началом, трубадуры “освободили и освятили плоть, подчинив ее непогрешимому идеалу смирения и самопожертвования, и разрешили конфликт между душой и телом”». Не порывая с изначальным эротизмом, эта концепция, сделавшая Даму принципиально недоступной, сосредоточила энергию любви на ее идеальном аспекте. Явившись источником духовного совершенствования для мужчины, эта любовь в какой-то мере освобождала и женщину от господствовавшего на протяжении средних веков отношения к ней как к существу низшего порядка, виновнице грехопадения и сосуду зла. Но это – уже далеко идущие последствия новой идеи любви, родившейся под небом Прованса». Монтаньяголь утверждал, что «любовь не грех, а добродетель, в силу которой дурные люди становятся хорошими, а хорошие – совершенными», и ему вторит Аймерик де Пегильян:

 
    Не сосчитать всех даяний Любви!
    Речь дурака стала смысла полна,
    А в подлеце снова честь рождена,
    Злой подобрел – хоть святым объяви,
    Скаредный – щедр, и мерзавцы не гадки,
    Скромен гордец, робкий – смел без оглядки.
 

Философия самосовершенствования любящего красной нитью проходит через все творчество трубадуров.

Русский исследователь В.Ф. Шишмарев подчеркивал, что возникший в Южной Франции куртуазный культ Дамы был реакцией на многочисленные браки по расчету или необходимости – в нем «впервые был поставлен вопрос о самоценности чувства и найдена поэтическая формула любви».

При этом сами воздыхатели вовсе не являли собой Рыцарей Печального Образа, как Дон Кихот со своей Дульсинеей: наличие обожаемой и не всегда досягаемой Дамы вовсе не исключало постельных шалостей с женщинами попроще или даже семейных союзов: как говорится, платоническое служение Даме – одно, радости плоти и продолжение рода – совсем другое. Ж. Флори указывает: «Куртуазный рыцарь будет ухаживать за дамой, доказывая тем самым, что он способен завоевать ее без насилия, искусно, кротко и галантно, – но при этом он бесстыдно возьмет свое (и если нужно, силой) у простолюдинки, крестьянки или горожанки. Пасторали XII–XIII вв., повествуя о случайных встречах рыцарей и пастушек, бегло сообщают, что в доброй половине случаев сексуальные домогательства рыцаря ждал успех, – но успех этот достигался силой. Заметим, что поэты ничуть не осуждают такой образ действий – настолько для них очевидно, что женщина низкого происхождения должна быть взята штурмом; более того, она должна почитать за счастье то, что была обесчещена или даже лишена девственности». Дауде де Прадас, трубадур из похотливых каноников, признавался:

Рыцарь и дама. Средневековая книжная миниатюра

 
          Пред Донной я склонил колени —
          Она всех в мире совершенней, —
          Пред знатною девицей таю
          И девкой не пренебрегаю!..
          На пользу мне же, долг зовет,
          Чтоб Донне честь я воздавал.
          А коль немного заскучал —
          К девице знаю тайный ход.
          Хочу ли больших наслаждений —
          Их без запретов, без стеснений
          С веселой девкой получаю,
          Когда часочек улучаю,
          Чтоб с нею дань воздать порой
          Любовной радости простой.
 

Из всего вышеизложенного явно, что целомудрие при аквитанском дворе было не в чести, причем, естественно, инициатива исходила со стороны обоих полов. Сам герцог, которого недаром именовали врагом целомудрия, пел:

 
    Я хочу вам, стражи, дать совет простой
    (И словам моим не внемлет лишь глухой):
    Не старайтесь понапрасну, не поможет вам разбой.
    Я не видел в мире дамы молодой,
    Что могли б сдержать засовы со скобой.
    Если путь прямой заказан, путь найдет она кривой.
 

Вот интересный пример, такая вот простенькая, без затей, старинная французская любовная песенка XIII века, уникальная тем, что пелась женщиной от имени «героинь, позволивших себе быть охваченными огненной глубокой и бесстыдной чувственностью любовных страстей» – таких песен до нашего времени дошло всего 20 в манускриптах СенЖермендеПре и Королевском – из Парижской Национальной библиотеки (песнь Иоланды – из Королевского манускрипта Годфруа Незаконнорожденного). (Перевод со старофранцузского. – Е. С.):

1. «Bele Yolanz en ses chambers seoit. \\ D’un boen samiz une robe cosoit: \\ a son ami tramettre la Voloit. \\ En sospirant ceste chancon chantoit: \\ – Dex, tan test douz li nons d’amors: \\ ja n’en cuidai sentir dolors». – «Прекрасная Иоланда сидела в своих покоях и шила роскошную шелковую мантию; она хотела послать ее своему другу. Вздыхая, она пела эту песню: – Бог, которому мило имя любви: никогда я не думала чувствовать такое наказание». 2. «Bels douz amis, or Vos Voil envoier \\ une robe par mout grant amistie. \\ Por Deu Vos pri, de moi aiez pitie.\\ Ne pot ester, a la terre s’assiet. \\ Dex, tan test douz li nons d’amors: \\ ja n’en cuidai sentir dolors». – «Мой милый друг, хочу тебе послать мантию в свидетельство любви. Ради Бога, прошу тебя, пожалей меня. Бог, которому мило имя любви: никогда я не думала чувствовать такое наказание». 3. «A ses paroles et a ceste raison, \\ li siens amis entra en la maison. \\ Cele lo Vit, si bassa lo menton: \\ ne pot parler, ne li dist o ne non. \\ Dex, tant est douz li nons d’amors: \\ ja n’en cuidai sentir dolors». – «Когда она говорила эти слова, когда она так думала, ее друг вошел в ее дом. Она его увидела и опустила подбородок, она не могла говорить, не сказать ни “да”, ни “нет”. Бог, которому мило имя любви: никогда я не думала чувствовать такое наказание». 4. «– Ma douce dame, mis m’avez en obli.\\ Cele l’entent, se li geta un ris. \\ En sospirant ses bels braz li tendi: \\ tant doucement a acoler l’apris. \\ Dex, tan test douz li nons d’amors: \\ ja n’en cuidai sentir dolors». – «Моя милая дама, ты меня забыла. Она слушала, он улыбнулся. Вздохнув, она протянула к нему свои прекрасные руки, очень нежно прижала его к себе. Бог, которому мило имя любви: никогда я не думала чувствовать такое наказание». 5. «– Bels douz amis, ne Vos sai losengier, \\ mais de fin cuer Vos aim et senz trechier \\ Quant Vos plaira, si me porrez baisier: \\ entre Vos bras me Voil aler couchier. \\ Dex, tant est douz li nons d’amors: \\ ja n’en cuidai sentir dolors». – «Мой милый друг, я не знаю, как солгать – я совершенно тебя люблю и без обмана. Если хочешь, можешь меня обнять: я хочу лечь в твоих объятиях. Бог, которому мило имя любви: никогда я не думала чувствовать такое наказание». 6. «Li siens amis entre ses braz la prent, \\ en un biau lit s’asient seulement. \\ Bele Yolanz lo baise estroitement; \\ a tor francois enmi lo lit l’estent. \\ Dex, tan test douz li nons d’amors: \\ ja n’en cuidai sentir dolors». – «Ее друг обнял, на хорошую кровать они оба сели. Прекрасная Иоланда поцеловала его, тесно соприкоснувшись, и он разложил француженку на постели. Бог, которому мило имя любви: никогда я не думала чувствовать такое наказание».

Пожалуй, вполне можно применить к этому явлению термин «сексуальная революция». Тогда весьма многие пары позволяли себе совокупляться лишь несколько раз в год – для продолжения рода, причем особо наивные полагали, что соитие должно производиться прямиком в женский пупок (долго ж таким приходилось ждать детей!). А Бертран Карбонель прямо пел:

 
         Господь велел, чтоб Ева и Адам
         Не устыдись сопрягать тела
         И чтоб любовь такая перешла
         Ко всем от них рожденным племенам.
         Адам – наш корень. Дерево цветет,
         Коли от корня жизнь к нему течет,
         И днесь, тела влюбленных сочетая,
         Творится воля Господа святая!
 

Однако трубадуры бывали не только лириками – порой их произведения наполнены желчью, сарказмом, причем как по отношению к соперникам¹⁰, так и к жестокосердным дамам. Тот же герцог Вильгельм Аквитанский изрек в ответ двум кумушкам:

Трубадур и его дама. Художник Ч.-Х. Уилсон

 
         А теперь послушайте, что я ответил:
         Я не сказал им ни “бе”, ни “ме”,
         Не упомянул ни о железе, ни о палке,
         А лишь только [произнес]:
         Бу-бу-бу, бу-бу-бу.
 

За подобную некуртуазность дамы швырнули герцогу на то самое место, которое отличает мужчину от женщины, разъяренного кота, изрядно расцарапавшего шутника.

Знаменитый Бертран де Борн, который еще появится на страницах этой книги, отчаявшись найти реальное женское совершенство, сотворил в стихах синтетическую «составную Даму»; но обиды забываются, и он же так обрисовал Маэту де Монтаньяк, предпочетшую его самому Львиному Сердцу:

 
        …высшего в ней чекана
         Все: свежа, молода, румяна,
         Белокожа, уста – как рана,
         Руки круглы, грудь без изъяна,
         Как у кролика – выгиб стана,
         А глаза – как цветы шафрана.
 

А и сами дамы бывали с тем еще перцем – «Жизнеописания трубадуров» повествуют, к примеру, «про даму по имени мадонна Айа, ту, что сказала рыцарю де Корниль, что вовек его не полюбит, ежели он не протрубит ей в зад» (гл. XV). Экая фантазерша… Но куда более знаковым явлением становятся женщины-трубадурки (графиня де Диа, Азалаида де Поркайраргес, Кастеллоза из Оверни, Мария де Вентадорн, Гарсенда де Сабран де Форкалькьер, Клара Андузская), не стеснявшиеся петь о своих чувствах – почитать графиню де Диа, так словно воскресла античная Сапфо; значит, не так уж неправ был Фридрих Энгельс, утверждая, что трубадуры воскресили эллинизм:

 
         Неверный друг мне шлет укор,
         Забыв безумств моих задор
         На ложе и в парадном платье.
         Напомнить бы ему сполна
         Прикосновением нагим,
         Как ласково играла с ним
         Груди пуховая волна!
 

Другая женщина-трубадурка – Клара Андузская – пела:

 
         Есть у меня заветное желанье:
         Счастливого хочу дождаться дня —
         Постылых ласк угрозу отстраня,
         Себя навек отдать вам в обладанье.
 

Писать об аквитанских трубадурах можно бесконечно, но, полагаем, сказанного вполне достаточно, чтобы показать, в какой атмосфере родилась и воспитывалась Элеонора Аквитанская. Именно она, которую исследовательница ее жизни Режин Перну именует «королевой трубадуров», понесет этот романтический свет в мрачный Париж, где обстановка королевского двора будет скорее напоминать монастырь строгого устава, а потом – в еще более далекую и суровую Англию, не одно десятилетие истекавшую кровью междоусобных войн, династических и национальных (при прадеде Элеоноры, аквитанском герцоге Вильгельме VIII, нормандско-французские войска захватили англосаксонскую Англию, и сопротивление чужеземцам еще долго не утихало). Не говоря уж об Англии, и Нормандия (обычно бывшая под властью одного правителя с Англией), и вся северная часть Франции были одинаково чужды веселой Окситании (так называлась южная часть Франции с небольшими примыкавшими землями Испании и Италии). Это отметил в своем творчестве и дед Элеоноры, провозгласив:

Графиня де Диа. Средневековая книжная миниатюра

 
         С подругой крепок наш союз,
         Хоть я ее не видел, плюс
         У нас с ней, в общем, разный вкус:
         Я не в упадке:
         Бегут нормандец и француз
         Во все лопатки.
 

Как пишет комментатор М.Б. Мейлах, «северяне почитались на Юге недостаточно куртуазными, поэтому им нет места близ дамы».

Веселый герцог умер 10 февраля 1126 г. своей смертью и наверняка успел порадоваться на свою внучку, чье рождение обычно датируется 1120–1124 гг. Точное место, где появилась на свет Элеонора, осталось неизвестным – обычно называют Ньёль-сюр-Отиз в Вандее, замок Белин в Жиронде или дворец Омбриер в Бордо (в последнем она провела свое детство и в первый раз вышла замуж). Своего сына герцог напутствовал в так называемой «предсмертной песни»:

 
        …Уйду, а сыну суждена —
         Как знать! – с соседями война.
         Рука уже занесена,
         Неотвратимая почти…
         Коль Фолькон не защитит
         Или король не охранит, —
         Анжу с Гасконью налетит¹¹,
         У этих верность не в чести!
         Тогда от сына самого —
         Ума и доблести его —
         Зависеть будет, кто – кого!
         Мужай, дитя мое, расти!
 

Глава 2
Юная герцогиня

Новый герцог Аквитании, Гаскони и граф Пуату Вильгельм Х (1099–1137 гг., правил с 1126 г.) не был столь яркой и беспокойной личностью, как его отец, однако в целом придерживался линии правления своего предшественника: поддерживал культуру на высоком уровне, меценатствовал, дал своим детям, включая дочерей (Элеонору и Петрониллу¹²), прекрасное образование.

Гальфред Вожский сохранил в своей хронике анекдотический (по тому времени, когда воск был очень дорог) случай, происшедший у отца Элеоноры с трубадуром Эблесом Вентадорнским: «Эблес, брат Пейре из Пьер-Буффиера по матери Альмоде, сочинял прелестные песни и по этой причине был в величайшей милости у Гильёма, сына Гвидона¹³. Впрочем, они завидовали друг другу, и каждый из них старался при случае уколоть другого. Как-то раз случилось, что Эблес, прибыв в Пуату и войдя во дворец, застал графа за завтраком. Для него приготовили много блюд, но сделали это не сразу. По окончании графом завтрака Эблес, как говорят, сказал: “Столь славному графу не подобает снисходить до забот о кушаньях для столь незначительного виконта”. Спустя несколько дней за возвратившимся к себе Эблесом внезапно последовал граф. Когда Эблес сидел за завтраком, в замок Вентадорн стремительно входит граф в сопровождении сотни рыцарей. Заметив, что он погружен в размышления, Эблес велит немедленно принести воду и умыть руки новоприбывшим. Его подчиненные, между тем, обойдя замок, отобрали у всех съестные припасы и поспешно отнесли их на кухню. И состоялось роскошное пиршество из кур, гусей и прочих пернатых. Были приготовлены столь обильные яства, что многим казалось, будто торжественно отмечается свадьба какого-то государя. Уже вечерело, когда вдруг без ведома Эблеса прибывает некий крестьянин, идущий перед телегой, которую тащили быки. Голосом глашатая он прокричал: “Пусть сюда подойдут юноши графа Пуатевинского и посмотрят, как развешивают воск при дворе властителя Вентадорна”. Прокричав эти слова, он влез на телегу и плотницким топором тотчас сбил обручи на повозке. После того, как заслонки были сняты, с нее посыпались бесчисленные бруски чистейшего воска. Крестьянин, словно ему не было до этого ни малейшего дела, снова влез на телегу и возвратился домой в Момон. Увидев все это, граф повсюду превознес верность и старательность Эблеса. А Эблес возвысил вышеупомянутого крестьянина, подарив ему и его детям упомянутый дом в Момоне. Сыновья крестьянина впоследствии были пожалованы рыцарским званием. Они – племянники нынешнего аббата Солиньякского и Альбоена, архидиакона Лиможского».

Изредка Вильгельм Х воевал с Францией и Нормандией; последнюю он, воспользовавшись смутой в англо-нормандском королевстве (о ней – чуть позже), атаковал в 1136 г. в союзе с Жоффруа Плантагенетом¹⁴, графом Анжу; неудачно. Вряд ли кто-то, включая обоих феодалов, тогда мог предположить, что их дети составят самую блестящую пару европейского Средневековья! На правление отца Элеоноры выпали церковные расколы и бунты знати, с чем он все же довольно успешно справился.

Смерть единственного малолетнего сына Вильгельма, последовавшая в 1130 г., поставила владычество дома аквитанских герцогов Рамнульфидов под угрозу; впрочем, Вильгельм Х был еще далеко не стар, и, овдовев, в 1135 г. женился вторично, однако нового наследника мужского пола он так и не дождался. На его плечи легла тяжелая задача, обозримого решения которой пока не предвиделось. И пока он решил начать привлекать совсем еще юную Элеонору к государственным делам. Она сопровождала отца в его поездках по владениям, вникала в суть госуправления, смотрела, как вершит суд ее отец. Вероятно, около 1137 г. Элеонора обзавелась любовником – бедным рыцарем по имени Ричард. Отец не был строг к дочери в этом отношении – сами легкие нравы аквитанского двора и южная пылкая природа способствовали этому. Ричард, естественно, не мог претендовать на то, чтобы стать мужем наследницы герцогского престола, ибо был для этого по понятиям того времени слишком худороден, но любить Элеонору ему позволили. Пока. Не помышлявший еще о смерти Вильгельм также еще не озаботился приисканием для дочери подходящей партии, а вопрос о девственности потенциальной невесты обычно поднимался тогда, когда она была неугодна физически или политически. Так, в частности, позже поступил сын Элеоноры Ричард, отказавшись жениться на сестре французского короля Алисе именно под предлогом того, что, будучи уже присланной в Англию, она была обесчещена отцом Ричарда, королем Генрихом II, была потом его любовницей и даже родила ребенка. Был большой политический скандал, для которого девственность невесты была лишь поводом; потом ее, кстати, хотели пристроить за брата Ричарда, Иоанна, но безуспешно. Но это все – дела будущего, пока же, в 1137 г., герцог отправился в паломничество в Сантьяго-де-Компостелу, однако в дороге почувствовал недомогание, начавшее стремительно усиливаться. Возможно, не обошлось без яда, хотя это только предположение – однако смерть не имевшего сыновей герцога могла быть выгодной очень многим его врагам и соседям (что зачастую одно и то же), хоть французскому королю. Герцог был далеко еще не стар (38 лет) и отличался отменным здоровьем, силой и аппетитом (утверждали, что он один мог съесть еды, которой хватило бы на 8 человек). Тем подозрительней его кончина. Вильгельму предстояло принять непростое решение. Да, он готовил Элеонору к бремени правления. Но было ль оно ей по силам? Приняла бы аквитанская знать правление над собой женщины, когда она и против мужчин постоянно восставала? Вопросы эти были, скорее всего, риторические, потому что ответ был, как говорится, перед глазами – через пролив. За два года до описываемых событий король Англии Генрих I Боклерк (1068–1135 гг., правил с 1100 г.) столкнулся с подобной проблемой.

Будучи младшим сыном Вильгельма Завоевателя, при разделе наследия отца он оказался «за бортом», получив 5000 фунтов серебра в качестве пресловутого кота в сапогах. Храбрый, но взбалмошный старший брат Роберт получил герцогство Нормандию (отец не решился доверить ему Англию), Вильгельм Рыжий – экстравагантный, злой, но более собранный – королевство Англию. Много лет братья боролись друг с другом: Роберт вполне справедливо считал себя обойденным, уповая на право первородства (королевство было куда более лакомым куском, нежели герцогство), а Вильгельм жаждал овладеть Нормандией и тем самым не только объединить под своим скипетром все владения покойного отца, но и тем самым парализовать малейшие претензии Роберта. Генрих поддерживал то одного, то другого, пока они вдруг не объединились против него самого. А дальше – то ли игра судьбы, то ли собственные упорство и коварство вознесли Генриха на английский престол. Роберт заложил герцогство брату-королю и отправился в I Крестовый поход; Генрих надеялся, что брат не вернется, и герцогство достанется ему, но по взятии Иерусалима в 1099 г. Роберт засобирался домой. И вот тогда Вильгельма II поразила на охоте стрела рыцаря Уота (Готье) Тиррела (1100 г.). Случайно ли? Вопрос! Тиррел бежал в Нормандию, а Генрих спешно короновался. Естественно, Роберт, вернувшись из Святой земли, предъявил притязания на английскую корону, и началась гражданская война, самым интересным эпизодом которой явилась своеобразная «забастовка баронов» обеих партий, которые, сойдясь было на поле боя, вдруг отложили оружие и заставили братьев помириться. Так или иначе, мир долго не продлился, и в 1106 г. в решающей битве при Таншбрэ (в Нормандии) Роберт был пленен и до самой смерти, последовавшей лишь в 1134 г., оставался узником Кардиффского замка. Сын Роберта Вильгельм при поддержке французского короля пытался оспорить права Генриха, но умер в 1128 г.

Беда была в том, что единственный сын короля Генриха I, наследник Вильгельм Аделин, погиб при кораблекрушении в 1120 г. Король экстренно женился вновь, но брак оказался бездетным. Дочь Матильда, бывшая замужем за германским императором, в счет наследников не шла, и старый король приблизил к себе племянника – графа Стефана Блуасского, внука Вильгельма Завоевателя по его дочери Адели. Он и был объявлен наследником. Однако в 1125 г. Матильда овдовела и вернулась к отцу. Поразмыслив, он объявил ее наследницей (1126 г.), что немедленно вызвало бурю волнений среди баронов, особенно из партии Стефана – их заставили принести клятву верности (причем трижды – в 1126, 1131 и 1133 гг.). Тем временем Матильда вышла замуж за графа Анжуйского Жоффруа Плантагенета, и в 1133 г. у них родился сын Генрих – будущий король Генрих II (1133–1189 гг., правил с 1054 г.), второй муж Элеоноры Аквитанской.

Надобно отметить, что в тогдашней «Табели о рангах» новорожденный (благодаря первому браку своей матери) встал весьма высоко – многие хроники и документы именуют его не иначе как «сын императрицы». С рождением в 1134 г. второго внука, Жоффруа, Генрих I счел династию упрочившейся, и у него не возникало сомнений, кому со временем достанется английский трон. С тем он и умер – но так думали далеко не все, и два претендента, Стефан и отстраненная баронами от престола Матильда, сошлись в многолетней кровавой схватке – до 1153 г.! Именно ради защиты прав своей супруги Жоффруа Плантагенет в 1035 г. вместе с Вильгельмом Х Аквитанским атаковал Нормандию, удерживаемую Стефаном. Разумеется, умиравший в 1137 г. Вильгельм Аквитанский не мог знать, насколько затянется это дело, но уже и того, что происходило при нем в Англии, начиная с 1127 г. и особенно с 1135 г., хватало, чтобы показать: вряд ли его бароны примут над собой власть женщины. И не матерой экс-императрицы, опирающейся на грозные анжуйские полки своего нового мужа, а юной девушки.

Была в этой партии, однако, еще одна фигура, которую Вильгельм не решился разыграть – его младший брат Раймунд, граф Пуату, который около 1136 г.¹⁵ обосновался властелином Антиохии Сирийской (он еще появится в нашем рассказе). То ли меж братьями царили какие-то нелады (известно, что до своего призвания в Святую землю Раймунд пребывал «в эмиграции» в Англии), то ли Вильгельм рассудил, что брат a priori не променяет блистательное латинское княжество, пусть даже находящееся на неспокойном приграничье, на родное герцогство. Видимо, его кандидатура в качестве следующего аквитанского герцога вообще не рассматривалась, отчего вполне резонно предположить, что своей партии он на родине просто не имел.

Решение, принятое умирающим герцогом, было половинчатым, однако аквитанские бароны и история расставили все по своим местам. Вильгельм назначил Элеонору своей наследницей и преемницей, герцогиней Аквитанской (благо, юг Франции сохранил многие черты римской юриспруденции, переродившиеся в том числе в право женщины наследовать феодальные владения и выступать в роли феодальных сеньоров), а ее опекуном (и ее сестры Петрониллы) – французского короля Людовика VI Толстого (1081–1137 гг., правил с 1108 г.), который должен был найти ей подходящего мужа при условии одобрения этого брака аквитанскими баронами. Сохраненный до нашего времени текст таков: «Я передаю двух своих дочерей под покровительство короля, моего господина. Ее [старшую] я отдаю ему ради того, чтобы он выдал ее замуж, в том случае, если мои бароны согласятся с этим, и завещаю ей Пуату и Аквитанию». Аббат Сугерий, «правая рука» короля Людовика, свидетельствует: «Прибыв в замок Бетизи, король сразу же принял посланцев Гильома, герцога Аквитанского, которые сообщили ему о том, что герцог, отъехав в паломничество к гробнице Св. Иакова, умер по дороге, и о том, что перед тем, как тронуться в путь, и в дороге, почувствовав приближение смерти, он решил поручить Людовику свою наиблагороднейшую дочь Алиенору, дабы король выдал ее замуж, а также вверить его охране все свои земли».

Гильом X на смертном одре. Средневековая книжная миниатюра

Согласно «Хронике Мориньи», Вильгельм прямо завещал баронам отдать Элеонору замуж за сына французского короля. 9 апреля 1137 г. Вильгельм Х умер, а поскольку произошло это событие во время свершения им паломничества к гробнице св. апостола Иакова, Вильгельм был причислен к лику святых, оставшись в истории с соответствующим прозвищем.

Вообще, с этим завещанием (и его редакциями) не все ясно. Некоторые ученые полагают его подложным. Некоторые считают, что герцог написал его еще до отправления в паломничество. Есть мнение, что его смерть была одно время даже скрыта от его вассалов – что вполне дало бы приготовиться заинтересованной в захвате власти стороне или группировке. Но в принципе все это далеко не так уж важно, ибо результат известен: победила профранцузская партия. Наверняка не без борьбы, но точных данных об этом нет. Она вполне могла легитимизировать свою победу сотворением поддельного завещания. Единственными жертвами этой гипотетической смуты стали сама Элеонора (в моральном смысле) и ее бедный воздыхатель. То, что снисходительно терпел герцог, было невыносимо при подготовке девицы к выданью. По согласию и решению баронов Ричард исчез. Возможно, сообщение о том, что его изрубили буквально в объятиях герцогини Элеоноры – всего лишь романтическая легенда, хотя ничего невозможного в этом нет. Можно представить себе весь ужас, пережитый молодой женщиной при этой процедуре¹⁶. И все же далеко не случайно, что своего второго выжившего сына (который как раз должен был наследовать именно ее родную Аквитанию) она назовет в честь своего первого возлюбленного, и ее Ричард, будущее Львиное Сердце, навсегда останется ее самым любимым сыном – и самым любящим.

Король-опекун подошел к делу очень ответственно и оперативно: ведь Элеонора являлась владелицей земель, значительно превосходивших его собственные… И он выдал ее замуж за своего сына и соправителя, будущего короля Людовика VII (1120–1180 гг., правил с 1131 г. с отцом, самостоятельно – с 1137 г.). Как пишет Сугерий: «После совещания со своими близкими советниками он радостно и со своим обычным великодушием принял столь лестное предложение (речь идет о завещании герцога Вильгельма. – Е. С.) и пообещал выдать Алиенору за своего дражайшего сына Людовика». Старый король недаром носил второе прозвище – Боец или Любитель повоевать; все его правление прошло в бесконечных войнах с соседями, включая английского короля Генриха I Боклерка и германского императора Генриха V, и множеством своевольных вассалов. Поэтому завещание Вильгельма Аквитанского (если оно действительно существовало) было для него поистине даром небес – или же он ловко вывернул ситуацию в пользу своего правящего дома. И здесь очень важно отметить следующее: по оценке многих ученых, южнофранцузские земли (Окситания) были уже практически на последней стадии к тому, чтобы оформиться в единое централизованное государство, естественно, под гегемонией Аквитании, но ловкий ход короля Людовика просто разрушил эту тягу к консолидации, окончательно похороненную кровавым разорением французского юга во время крестовых походов против еретиков-альбигойцев (I пол. XIII в.). Так что Вильгельм Х умер очень не вовремя…

Наследство его было поистине лакомым кусочком – да что скромничать, куском, да преизрядным. Монах Эриже Лоббский писал: «Цветущая Аквитания, сладкая, словно нектар, благодаря своим виноградникам, покрытая лесами, богатая плодами, изобилующая пастбищами». Прибавим к этому важнейшую деталь – выходы к морским и, следовательно, океанским просторам через Бордо и Ла-Рошель, обеспечивавшие торговлю (а куда без нее в любой политике и государственном бытии? Еще т. Ленин писал, что «политика есть концентрированное отображение экономики»), Байонна была важным центром китобойного промысла.

Однако не всякий откушенный кусок легко проглотить, и впоследствии это будет весьма и весьма очевидно. Аквитанские земли (соответствующие современным 19 (!) французским департаментам) вошли во французское государство, скажем так, на правах личной унии, а не путем поглощения. То есть Элеонора теоретически оставалась хозяйкой своих земель, причем вовсе не номинально, и позже весьма многих при французском дворе это раздражало. Ясно, что, развивайся ситуация так, как было запланировано, наследником ее земель стали б ее дети от французского короля, и Аквитания, таким образом, со временем тихо и просто «вросла» бы в королевский домен… Однако все произошло совсем не так, как планировал старый король. По крайней мере, судьба не дала ему шанса хоть какое-то время поруководить молодыми, понаставлять их своим житейским опытом или авторитетом. Отправив в сопровождении высшей знати (графов Тибо Шампанского, Гийома Неверского, сенешаля Рауля де Вермандуа и др., а также виднейших церковников, включая епископа Жоффруа Шартрского и аббата Сугерия – «серого кардинала» Людовика VI) и 500 всадников сына заключать брак, он лично двинулся усмирять очередного разбойного феодала. 25 июля 1137 г. в соборе Св. Андрея в Бордо состоялось бракосочетание Людовика и герцогини Элеоноры, и пока шли свадебные торжества (сначала был грандиозный пир в бордосском дворце Омбриер с народными гуляньями снаружи, 8 августа в соборе Св. Петра в Пуатье принц-молодожен принял титулы герцога Аквитанского и графа Пуату), король-отец умер в походе 1 августа. Программа дальнейших празднований была, разумеется, свернута.

Свадьба Элеоноры с Людовиком VII. Средневековая книжная миниатюра

Так герцогиня Элеонора Аквитанская, как говорится, не успев опомниться от свадьбы, стала королевой Франции.

Глава 3
Королева Франции. Кошечка и филин

Нет ни малейшего сомнения в том, что брак Людовика и Элеоноры был чисто политическим, и до чувств молодых друг ко другу явно никому дела не было. Ведь осуществлена куда более высокая цель – слились в экстазе владения, а молодые… Если что – стерпится, слюбится. Однако пара явно не была подходящей. О таких супругах говорят – кошечка и филин. Южный нрав, традиции, воспитание и образ жизни новой королевы читателю в принципе уже известны. Но мало кто был менее способен удовлетворить (в очень многих смыслах, включая прямой) свою супругу, нежели Людовик. В ярости и расстройстве Элеонора произнесла знаменитые слова: «Я думала, что вышла замуж за короля, но теперь вижу, что за монаха!»

Увы, в ее словах было очень много горькой правды. Дело в том, что Людовик был вторым сыном своего отца, и родитель предназначил ему духовную карьеру, в то время как наследником и соправителем в 1129 г. был объявлен первенец, Филипп. Однако два года спустя тот трагически погиб, упав с лошади, испугавшейся свиньи – и Людовик VI спешно вызволил второго сына из стен обители и короновал соправителем. Итак, можно вытащить принца из монастыря – но как «вытащить монастырь» из принца? Король-отец об этом особо не задумывался, а когда умер – Людовик VII создал подобие привычной ему обители из французского королевского двора. Молодой король был замкнут, неразговорчив, стеснителен, погружен в молитвы и благочестивые размышления; нравы при дворе – строгие, всем заправляют церковники.

Правда, полным отсутствием интереса к молодой жене король не страдал, свидетельством чего потом стало рождение двух дочерей, однако даже это скромное чувство французский двор объявил скорóмным – дескать, блудница и развратница приколдовала короля. Объяснение такого мнения, пожалуй, следует искать в сфере политической: молодая королева не забывала, что является хозяйкой Аквитании, и на первых порах пыталась править там практически самостоятельно, что и вызвало негативную реакцию французского двора. Королеву от управления отстранили, все ключевые посты передали «своим людям», отчего мгновенно пошли злоупотребления, потом – мятежи как реакция на них и затем, как следствие – кровавое сих мятежей подавление (например, подавление восстания горожан Пуатье, желавших получить права коммуны¹⁷ (1138 г.) и вовлечение подданных Элеоноры в мало результативный поход короля на Тулузу (1141 г.). Старый мудрый Сугерий, стремившийся предотвратить кровопролития, был отставлен от двора¹⁸.

Однако первый бой Элеонора выдержала с честью, и он был тем опаснее, чем влиятельней был противник, а верней – противница. Вдовствующая королева Аделаида Савойская, мать Людовика VII. Возможно, Элеоноре просто повезло, что за свекровью не стояла сколько-нибудь сильная политическая партия, даже наоборот – против королевы выступил аббат Сугерий; все, что мы доподлинно знаем, – юная львица победила прежнюю королеву, та оставила двор и вышла замуж за не особо знатного и не слишком богатого дворянина Матье де Монморанси.

Элеонора Аквитанская. Художник Э.-Ф.-О. Сэндис

Другой проблемой, в которую оказалась втянута молодая французская королевская семья, стали романтические приключения младшей сестры Элеоноры – Петрониллы. Проблема была тем более серьезной, что, пока у королевской четы так и не появились дети, эта Петронилла являлась наследницей своей сестры по части Аквитанского герцогства. В общем, как-то за ней «недоглядели», вовремя не «пристроили», и в итоге получился грандиознейший скандал, в котором были замешаны знатнейшие (и влиятельнейшие!) феодалы Франции. Впрочем, отдадим должное философии истории – еще до всякой Петрониллы Вермандуа враждовали с графами Шампани, так что покойный король Людовик Толстый еле-еле их примирил, поэтому аквитанская соблазнительница явилась лишь подходящим для возобновления старой свары поводом, не более. Не подвернись она – еще что-нибудь придумали бы. А так произошло следующее.

В 1141 г. Петронилла стала любовницей сенешаля Рауля де Вермандуа Одноглазого, женатого на сестре (или племяннице) Тибо II Шампанского Элеоноре. Петронилле было 15–17 лет, графу – 50: седина в бороду, как говорится, бес в ребро. Адюльтер всплыл наружу, Тибо был оскорблен, на повестке дня возник вопрос о разводе Рауля. Определенно сложно сказать, была ли это инициатива самого ослепленного Амуром сенешаля, либо же королева Элеонора решила «прикрыть грех» сестры, или же вся сия хитрая механика была задействована именно для того, чтобы обеспечить верность сенешаля (кузена короля) надеждой на аквитанское наследство – может, и все вместе так сошлось. Услужливые церковники с молчаливой подачи королевской четы тут же отыскали меж Раулем и его женой кровное родство, недопустимое для заключения того брака. Сенешаль был оперативно разведен и тут же обвенчан с Петрониллой (1142 г.).

Необходимо сделать небольшое отступление, касающееся соблюдения действия этих предписаний, поскольку позже читатель вновь столкнется с этим. Дело в том, что церковные законы, по которым жили и светские государства, были весьма строги в этом отношении. При этом родство духовное (через восприятие крещеного ребенка) считалось более прочным, чем кровное (53-е правило VI Вселенского собора). Нарушение степеней родства при заключении брака¹⁹ объявлялось кровосмешением, брак расторгался, бывшие супруги подлежали церковной каре – семилетней епитимии. По правилам св. Василия Великого, кровосмешение брата с сестрой приравнивалось по сроку церковного наказания к убийству – 20 лет без причащения, кровосмешение с сестрой по отцу или матери, с невесткой – 12 лет, с мачехой – 20.

Естественно, порой законы толковались так, как было выгодно заказчику толкования. Тибо подал апелляцию в Рим. Там к нему благосклонно прислушались и прислали соответствующие рекомендации; собранный Тибо церковный собор в Ланьи вынес постановление, согласно которому первый брак Рауля объявлялся действительным, сам же Рауль и Петронилла отлучались от Церкви. Людовик, который и до того уже успел проявить изрядное своеволие в церковных делах насчет самовольного назначения епископов, вторгся с войском на земли Тибо. Самым знаковым событием этой кампании стало сожжение заживо 1 500 жителей города Витри, забаррикадировавшихся в соборе. Людовик и без того выглядел неприглядно во всей этой истории, но это святотатство, вкупе с тем, что он нарушил так называемый «Божий мир», атаковав Шампань, привели его к серьезному конфликту с Церковью. Та знала, как скрутить своих обидчиков в бараний рог, использовав старое проверенное средство убеждения – интердикт на целое королевство. Эта мера заключалась в прекращении совершения богослужений и треб – младенцы оставались некрещеными, молодых не женили и, что было для средневекового человека особенно страшно, не предавали христианскому погребению умерших. Как правило, интердикт долго не продолжался, тем более что еще и вассалы освобождались от клятв верности своему сюзерену, и тот довольно быстро смирялся.

Но было у Рима еще одно весьма мощное «оружие». Переговорщиком между сторонами выступил св. Бернард Клервосский – знаменитейший реформатор средневекового монашества, богослов, экзегет (толкователь Священного Писания), инициатор осуждения знаменитого философа Абеляра и, чуть позже описываемых здесь событий, вдохновитель II Крестового похода.

Святой был далеко не чужд Аквитании и ее дел. Итальянский епископ св. Иаков Ворагинский пишет о нем в своей знаменитой «Золотой легенде», поминая похотливую аквитанку и отлученного герцога – надо полагать, отца Элеоноры, Вильгельма X, т. к. есть данные, что в 1134 г. Бернард действительно виделся с аквитанским герцогом, поддерживавшим антипапу Анаклета II, и убедил его принять сторону законного папы – Иннокентия II (вряд ли веселый дед Элеоноры, Вильгельм IX, дважды отлученный в свое время от Церкви, дал бы пнуть себя церковнику!): «В Аквитании жила женщина, одержимая дьяволом, который в течение шести лет, как инкуб (в средневековой демонологии – демон, сожительствующий с женщиной; соответственно, суккуб – демоница, сожительствующая с мужчиной. – Е. С.), смущал ее и мучил невероятными приступами похоти. Святой человек проходил этой местностью, но дьявол строго запретил несчастной идти к нему, запугав угрозами о том, что Бернард все равно ей не поможет, но зато после его ухода бес, ее любовник, станет творить с ней вещи еще и похуже. Тем не менее она тайно отправилась к Бернарду и со слезами и стонами рассказала ему о своих страданиях. Бернард же сказал:

– Возьми этот мой посох и положи на кровать. И если бес попробует что-то сделать с тобой, пусть отведает его!

Она сделала, как он сказал, и вот, когда она лежала в постели, как обычно, пришел бес, но не смог не только проявить своей прыти, но даже приблизиться к ложу. Однако он продолжал злобно ей угрожать, говоря, что, когда святого здесь больше не будет, он отомстит ей жестоко и страшно. Она сообщила Бернарду и об этом, и святой, распорядившись созвать весь народ, приказал всем идти с зажженными свечами в руках. И при всех собравшихся он отлучил дьявола, запретив ему приближаться к этой и любой другой женщине в тех краях. Так несчастная полностью избавилась от своих бед.

Божий человек находился в этой местности с весьма особенным поручением, а именно – примирить герцога Аквитанского с Церковью. Но герцог отказывался наотрез. Святой пошел к алтарю служить мессу, а герцог, все еще отлученный, стоял в ожидании снаружи. Божий человек произнес «Pax Domini!»²⁰, положил Тело Христово на блюдо и, взяв блюдо с собой, вышел. С пылавшим лицом и горящими глазами он приблизился к герцогу и произнес такие устрашающие слова:

– Мы молились за тебя, а ты отверг нас! Посмотри же, Сам Сын Девы пришел к тебе, тот, кто есть Господин Церкви, которую ты преследуешь! Вот твой Судья, пред которым должны преклониться любые колени! Вот твой Судья, в Чьи руки ты должен отдать свою душу! Отринешь ли ты Его, как отринул Его слуг?! Сопротивляйся, если можешь!

Услышав такое, герцог покрылся холодным потом, члены его задрожали, и он бросился в ноги святому. Бернард пнул его, приказал подняться и услышать Божий приговор. Тот встал, весь дрожа, и в дальнейшем исполнял все, что предписывал ему святой».

Житие св. Бернарда повествует о многих его миротворческих и дипломатических миссиях как во Франции, так и за ее пределами – в германских и итальянских землях. Итак, теперь маститый переговорщик предложил враждующим сторонам следующий консенсус – военные действия прекращаются, первый брак Рауля признается действительным, но отлучение с него и Петрониллы снимается. Главное ему удалось, свидетельством чему – наивная легенда о том, как благочестивый король, узнав о бойне в Витри, страшно расстроился, так что даже потерял аппетит и впал в апатию, покинул поле боевых действий и в итоге легко согласился на мир с Тибо. Кто ж поверит крокодиловым слезам властителя, перемалывающего в кровавой мясорубке своих и чужих подданных? Тибо же, чувствуя свой верх, силу и поддержку папского престола, настоял не только на сохранении брака своей сестры, но и отлучения Рауля и Петрониллы. Элеонора, естественно, защищала сестру и ее права (считается, что св. Бернард именно королеву имел в виду в своих туманных намеках под злокозненными советниками в послании, адресованном Людовику – «Те, кто подталкивает вас к тому, чтобы вновь напасть на безвинного, не думают о вашей чести; они преследуют лишь собственную выгоду, подсказанную им волей дьявола. То враги вашей короны, опаснейшие смутьяны вашего королевства»), однако ее «продавили». Как именно – неизвестно, средневековая легенда вновь подпускает благочестиво-мистического тумана, якобы св. Бернард пообещал ей рождение ребенка. «Королева Франции, жена Людовика Молодого, прожив вместе с ним многие годы, не имела детей. Святой человек убеждал короля восстановить мир, а королева изо всех сил добивалась обратного. В время их беседы, когда он уговаривал ее прекратить поступать таким образом и давать королю лучшие советы, королева пожаловалась на свое бесплодие и смиренно просила его молить Бога о том, чтобы тот даровал ей ребенка. Тогда святой человек сказал ей: “Если вы сделаете то, чего я от вас требую, я, в свою очередь, буду молить Создателя и получу от него то, о чем вы просите”. Королева дала свое согласие, и мир не замедлил воцариться. После того как мир был восстановлен, король – которому королева поведала об этом разговоре – смиренно попросил божьего человека сдержать свое слово. И слово это было сдержано в столь скором времени, что год спустя королева произвела на свет дитя».

Бернард Клервоский убеждает Гильома X Аквитанского. Художник В. Крабет II

На самом деле прошло уж 7 лет со дня свадьбы, а королева так доселе и не рожала, случился лишь один выкидыш в первый год. То, что Элеонора действительно забеременела после всеобщего замирения (в котором даже приняли участие прибывшая ко двору королева-мать и опальный Сугерий) и родила первую дочь, Марию (1145–1198 гг.), только лишний раз заставляет рассматривать сюжет с пророчеством святого именно как средневековую легенду, которую «подогнали» под факт. Не роди королева – кому было б нужно несбывшееся пророчество?

Однако амурная составляющая этих сложных дел шла своим чередом: Рауль и Петронилла проигнорировали все решения и отлучения и так и жили вместе, рожая детей, пока не умерла жена сенешаля (1148 г.), после чего римский папа немедленно снял отлучение и благословил брак графа и Петрониллы.

О деятельности королевы в тот период кое-что известно, но в общих чертах. Она изо всех сил старалась превратить мрачный королевский двор и унылый Париж в место радости и света. Частично ей это удалось, по крайней мере парижане довольно быстро переняли модную и яркую одежду аквитанцев, к которой поначалу относились с настороженным изумлением. В частности, на счет королевы заносят появление моды на платья с длинными, буквально волочащимися по полу рукавами, через разрезы которых была видна шелковая подкладка и так называемый нижний узкий рукав из атласа, тесно облегавший руку. Также, в более зрелом возрасте, она ввела моду на «эннен» – плоскодонный чепец с широкой лентой под подбородком и легким покрывалом «гимпль» – все это позволяло зрелым дамам успешно и изящно скрывать поседевшие волосы и поотвисшие подбородки… По распоряжению королевы в Париже началось ковроткачество. Скучая по своим обожателям-трубадурам, Элеонора пригласила их ко двору, чего ее благоверный филин вытерпеть не смог, расценивая платоническое служение Даме как прямую угрозу своей чести. Один из самых знаменитых трубадуров Южной Франции, бедный гасконец Маркабрюн, славный за свой язвительный язык (ставший в итоге причиной его насильственной смерти), был изгнан королем – чуть позже будет показано, как он отплатил за это. Однако все равно – поразительные для северных французов культура и искусство трубадуров быстро пустили корни в Париже и распространялись из него, словно круги от брошенного в воду камня. Под влияние трубадуров Элеоноры попали северофранцузские труверы, чей стиль полностью переменился к середине XII века. Если ранее их творчество было анонимно и весьма близко к народному, теперь они восприняли южнофранцузский культ служения Даме, вычурность стихов и мелодий.

Но не только страстью к музыке, нарядам и веселью была славна молодая королева; как помнит читатель, отец дал ей прекрасное образование, она любила книги (даже на своем надгробном изображении, созданном, как принято считать, еще при ее жизни и согласно с ее пожеланиями, она держит в руках раскрытую книгу – и такая иконография среди средневековых погребальных памятников уникальна!!!), и, будучи в Париже, она обратила самое серьезное внимание на состояние тамошней системы образования. Зачастую она лично посещала лекции и диспуты, тяжело переживая традиционную для парижских школ невозможность вступить в научную дискуссию женщине.

Трубадур. Художник М.А. Зичи

Вскоре она, однако, вновь повергла консервативное парижское общество в настоящий шок, выказав желание стать… крестоносцем.

Глава 4
Королева-крестоносец

Дела на Святой земле у христиан в это время складывались далеко не лучшим образом. В ноябре 1143 г. перед воротами Акры упал с лошади и умер иерусалимский король Фульк – он уже мельком появлялся на страницах этого повествования, как герцог Анжуйский. Именно на его защиту для своего сына уповал в своей последней песне герцог-трубадур Вильгельм IX. С той поры анжуец резко «пошел в гору», унаследовав иерусалимскую корону своего тестя, Балдуина II. Преодолев интриги и пережив заговоры, Фульк весьма много сделал для укрепления Иерусалимского королевства, дал ему свод законов (знаменитые Иерусалимские ассизы) и т. п. На момент смерти его «иерусалимские» сыновья были слишком малы, чтобы править самостоятельно, и всем заправляла королева-мать Мелизенда, в то время как герцогство Анжуйское перешло к его сыну Жоффруа Плантагенету, упорно продолжавшему воевать против английского короля Стефана за права своей супруги Матильды – к 1144 г. им удалось отвоевать Нормандию.

В другом форпосте крестоносцев, Антиохии, также благодаря браку с наследницей (с подачи Фулька) закрепился граф Пуату Раймунд – сын герцога Аквитании Вильгельма IX и, таким образом, родной дядя Элеоноры. Он унаследовал все достоинства и пороки своего рода – красавец-богатырь, гнувший руками железо, любитель искусства (он держал роскошный двор в лучших традициях отца) и – никудышный политик; неодолимый боец – и посредственный полководец, которого подступившие к Антиохии византийцы принудили было принести вассальную присягу василевсу Иоанну. С их точки зрения это было справедливо – ведь Антиохия Сирийская не столь давно, до 1084 г., была византийским владением, и иерусалимский король разрешил Раймунду присягнуть грекам (однако такая логика могла бы завести очень далеко – ведь до VII в. и вся Сирия с Палестиной, включая Иерусалим, принадлежали Византии!). Потом византийский император потребовал вообще отдать ему Антиохию, но оказалось, что так он проверял своего нового вассала. Права Раймунда, однако же, все равно оставались «птичьими», так как он был вынужден заключить с Иоанном договренность о том, что в случае, если франко-византийские войска возьмут Алеппо, Шайзар, Хаму и Хомс, Раймунд станет владеть этими землями, а Антиохию передаст василевсу. Латинскому князю даже пришлось поучаствовать в осаде Иоанном Шайзара, но там Раймунд, равно как другой властитель, окзавшийся в схожих с ним обстоятельстваз, Жослен II Эдесский (попеременно то друживший с Раймундом, то враждовавший с ним), полностью профанировали участие в военных действиях, предаваясь меж собой игре в кости. Раймунд тряхнул-таки доблестью предков и отстоял свои владения. На обратном пути Иоанн крепко засел в Антиохии, но Жослен Эдесский талантливо инсценировал религиозный бунт в городе и примчался якобы с вестью упредить императора об опасности, и тот покинул город. Позже ситуация повторилась – Иоанн с войском опять побывал под Антиохией, требуя отдать ему город; ему отказали. Воевать немедленно он не смог, обе стороны стали готовиться к схватке, когда несчастный случай на охоте увлек Иоанна в могилу. Однако авторитет крестоносной Антиохии был весьма этим христианским междоусобием подорван – на радость сарацинам, тем более что успехи аквитанца, зажатого меж многочисленными мусульманскими правителями, киликийскими армянскими князьями и «стаей соратников» в виде крестоносцев из соседних государств, оказались довольно эфемерны, и Раймунд был вынужден отправиться в Константинополь. Там его заставили просить прощения у гробницы умершего к тому времени Иоанна, и только после этого возобновили ленную присягу (1144 г.).

Мосульский эмир Имадеддин Ценки (Зенги) – гроза сирийских владений латинян, прозванный ими Кровавым, – зорко приглядывал за событиями у крестоносцев, и, воспользовавшись смертью Фулька и отплытием Раймунда, нанес стремительный удар и захватил Эдессу (декабрь 1144 г.): подмога, посланная Мелизендой, опоздала, антиохийцы не смогли выступить вообще (Раймунд был зол на Жослена за его вмешательство во внутрицерковные антиохийские дела и за заключение перемирия с алеппцами, осложнившее его борьбу с мусульманами). Падение столь мощного стратегического (последнего опорного пункта в Заевфратье), а равно и духовного центра (с именем царя Эдессы Авгаря связано христианское предание о появлении образа Спаса Нерукотворного – якобы Христос послал с апостолом Фомой тяжело болевшему царю плат, которым отер свой лик, чудесным образом проступивший на полотне; обретя святыню, царь исцелился) вызвало большое волнение в Палестине и Европе; ожидалось падение Антиохии. Латинская Палестина взывала к единоверцам о помощи.

Раймунд де Пуатье принимает Людовика VII в Антиохии. Художник Ж. Коломб

Там, впрочем, не особо торопились, ибо, во-первых, такое масштабное мероприятие требовало всесторонней подготовки, включая договоренности с византийцами, а во-вторых, исламское наступление после взятия еще нескольких городов захлебнулось, так как в 1146 г. Ценки погиб при осаде Джаабара²¹, хотя его сыновья – Сайф ад-Дин Гази и Нур ад-Дин – тоже теперь доставляли крестоносцам много проблем²²; последний стер с лица земли ненадолго отвоеванную латинянами Эдессу. Кстати, читатель еще не забыл злосчастную маркграфиню Иду Австрийскую, которую веселый дед Элеоноры «потерял» в Крестовом походе? По одной из версий, она попала в гарем мосульского эмира и родила ему этого самого Ценки. По крайней мере, так крестоносцы объясняли рыцарскую отвагу покойного эмира, равно как и его пристрастие к вину, в принципе запрещенному исламом.

Одним из самых ярых вдохновителей нового Крестового похода стал уже известный читателю св. Бернард; его вообще весьма беспокоило дело христианства в Палестине, и еще в 1128 г. он принял самое непосредственное участие в создании устава рыцарско-монашеского ордена тамплиеров (храмовников). Более того, новый римский папа Евгений III был его учеником и почитателем и оставался полностью послушным тому, кто нелестно отзывался о нем, как о «нищем, вытащенном из навозной кучи». Кроме того, этот ярый церковник настаивал и на Крестовом походе против славянских язычников. В общем, на рубеже 1145 и 1146 гг. Бернарду ничего не стоило добыть у Апостольского престола благословение на новое масштабное предприятие. Осторожный Сугерий, вновь добравшийся до власти, сомневался в том, полезен ли замышляемый Людовиком поход, но общение со св. Бернардом переубедило и его; окончательное успокоение снизошло на достопочтенного аббата, когда он узнал, что в отсутствие короля столь вожделенное кормило власти останется в его руках. Что же до короля, то он со всей страстностью фанатика ухватился за эту мысль еще в 1145 г. Причин приводят несколько – помимо намерения помочь палестинским крестоносцам, это и желание исполнить обет, который принял некогда его старший брат, безвременно погибший; и раскаяние за бойню в Витри; и опасения быть проклятым за нарушение Божьего мира, за нарушение своей же клятвы, связанной с недопуском неугодного епископа в епархию – в общем, причин было много. 25 декабря 1145 г. он озвучил свою мысль, а 31 марта 1146 г. Бернард уже выступил со своей знаменитой пламенной проповедью в Везле, после которой король официально «принял крест»; не исключено, что тогда же подрядилась в крестоносцы и Элеонора, но об этом – несколько позже, пока же отметим послание св. Бернарда папе римскому, в котором тот описывал успехи своего миссионерского вояжа по Франции: «Когда я проповедовал и говорил, число их (принявших крест. – Е. С.) умножалось. Замки и города стоят пустыми, семь женщин едва могут найти одного мужчину: так везде остаются вдовы при живых мужьях». После этого он, объехав с проповедью Бургундию, Лотарингию и Фландрию, вплотную занялся германскими землями, где также «соблазнил» многих принять участие в новом Крестовом походе, а нежелание тамошних еврейских ростовщиков снабжать крестоносцев деньгами (налицо был прямой риск неуплаты ввиду гибели одолжившего)²³ привело к массовым погромам. На Рождество 1146 г. рейхстаг в Шпейере постановил немцам отправляться в Палестину во главе с королем Конрадом III, хотя тот на самом деле не испытывал большого желания идти воевать, однако не смог пойти против всеобщего воодушевления, вызванного Бернардом, и совокупной воли германских князей. Рейхстаг в Регенсбурге в феврале 1147 г. подтвердил это решение. Римский папа, кстати, был не очень доволен тем, что Бернард сотворил в Германии, т. к. немецкие воины нужны были ему лично для подавления восстания римлян и для защиты от сицилийских норманнов (ради этого он приманывал Конрада обещанием императорского титула, к которому амбициозный король весьма стремился), но поделать против харизмы своего учителя ничего не мог – разве что так и не преподал немецким крестоносцам своего благословения, которые прекрасно обошлись и без него. Историк С. Рансимен считает папу прозорливым политиком, который полагал, что идти в поход должны одни французы – организованные, довольно послушные и т. п., и что участие немцев было только вредоносным и расхолаживающим. И это могло быть так – в числе прочих причин.

Однако король Конрад был весьма и весьма полезен в качестве крестоносца для обеспечения дипломатического успеха задуманного дела – речь, конечно же, о византийцах, имевших печальную репутацию тех самых друзей, при наличии которых никаких врагов не нужно. Впрочем, латиняне были не лучше, но речь пока не о них. Дело в том, что новый император, Мануил I Комнин (кстати, сын венгерской принцессы), был совершеннейшим западником и латинофилом, преклоняясь перед западной культурой, традициями рыцарских боев, военного дела и т. д. Известна его печальная фраза о том, что воины крестоносцев в своих бронях подобны медным котлам, только гудящим от полученных ударов, в то время как его незадачливые воины – глиняным горшкам, рассыпающимся от первого прикосновения. Главное заключалось в том, что Мануил в январе 1146 г. после нескольких лет обмена посольствами женился на западной принцессе – Берте Зульцбахской, приходившейся… родной сестрой жене Конрада. Таким образом, германский король и византийский император были свояками, что, разумеется, должно было принести крестоносному делу лишь пользу. Каков бы сухопутный маршрут ни был выбран, он по-любому вел через византийские владения. Впрочем, об этом – позже, поскольку пора вернуться к Элеоноре.

Мануил I Комнин. Средневековая миниатюра

Озвученное ею решение поразило французский двор, и церковная верхушка в целом выступила против (которая и без того относилась к самой идее Крестового похода в целом весьма прохладно, исключая епископа Лангра, впоследствии лично отправившегося с Людовиком в Святую землю), но король согласился – и этого было достаточно.

Уильям Ньюбургский пишет (пер. с англ. – Е. С.): «Она поначалу так очаровала молодого человека (т. е. Людовика. – Е. С.) своей красотой, что перед отправлением в знаменитый Крестовый поход он был настолько крепко привязан к своей юной супруге и не решился оставить ее, но взял ее с собой на Священную Войну».

Почему она так решила – догадаться несложно. Зная ее характер, резонно предположить, что это не было следствием ее фанатизма; она скорее предпочитала подвергнуться опасностям пути и войны, нежели оставаться в мрачном парижском дупле своего филина в окружении ненавидевших ее придворных. Она отлично понимала, чем рискует – вся Малая Азия, Сирия и Палестина были буквально усеяны костьми прежних крестоносцев и их противников. Но, как говорится, лучше смерть, чем скука. С собой она брала своих фрейлин. Излишне видеть в Элеоноре воинственную валькирию типа десятипудовой скандинавской Брунгильды, об одной из которых, ужасаясь, писала в свое время дочь императора Византии Алексея I Анна Комнина²⁴. Вряд ли Элеоноре, при всей ее отменной стати и высоком росте, было свойственно махать мечом и потрясать копьем. Также не стоит, как это делают некоторые «писатели» (начиная лишь с XVII в.), видеть в ней этакую «предводительницу легкоконных амазонок», из количества которых нередко делают целые эскадроны! Воистину, «эскадрон гусар летучих»… В лучшем случае они основываются на словах византийского историка Никиты Хониата о том, что, когда воины II Крестового похода проходили через Византию (об этом – позже), среди них было много женщин, облаченных, как мужчины, и ездивших на лошадях. Он пишет: «Между тем как император так управлял империей, страшная и опасная туча врагов, с шумом поднявшись с Запада, надвинулась на пределы римского государства: говорю о движении алеманнов и других, поднявшихся с ними и единоплеменных им народов. Между ними были и женщины, ездившие на конях подобно мужчинам, смело сидевшие в седлах, не опустив ног в одну сторону, но верхом. Они так же, как и мужчины, были вооружены копьями и щитами, носили мужскую одежду, имели совершенно воинский вид и действовали смелее амазонок. В особенности отличалась одна из них, как бы вторая Пентесилия²⁵: по одежде своей, украшенной по краям и подолу золотом, она прозывалась Златоногой. Причиной своего движения эти народы выставляли посещение гроба Господня и желание устроить прямые и безопасные пути для своих единоплеменников, отправляющихся в Иерусалим». Итак, византийский хронист знает даже ее прозвище – Златоногая – но при этом не обмолвился ни словом, что это – королева Элеонора. Вряд ли он умолчал бы об этом, если б дело обстояло именно так.

Участие женщин в боях Крестовых походов – не редкость, но отождествлять эти факты и свидетельства²⁶ вкупе с известием Хониата с мифическими «эскадронами амазонок» Элеоноры Аквитанской, разумеется, не следует (смеху и сожаления достойны люди, на полном серьезе реконструирующие доспехи женщин-воительниц Элеоноры, а тем тайным эротоманам, которые видят всадниц Элеоноры топлес, включая саму королеву, остается посоветовать обратиться к психиатру) ²⁷. С королевой просто отправились графини де Блуа и Фламандии, Сивилла Анжуйская, Федида Тулузская, Флорина Бургундская и др. При этом с каждой отправлялся целый обоз разных приживалок, горничных, служанок и т. п., что отнюдь не вселяло в крестоносцев духа целомудрия. Уильям Ньюбургский свидетельствует (пер. с англ. – Е. С.): «Многие знатные люди, следуя его (короля Людовика. – Е. С.) примеру, также взяли с собой своих жен; будучи неспособны существовать без женщин, они привели множество их в лагеря христиан, которые вместо того, чтобы пребывать в целомудрии, создали форменный скандал для всего войска».

Элеонора Аквитанская в крестовом походе. Гравюра XIX в.

Впрочем, особым воздержанием не отличался и I Крестовый поход, многие знатные феодалы везли с собой жен, да и о «потерянной» дедом Элеоноры маркграфине читатель уже знает; другое дело, что ни одна из них не пребывала в ранге королевы, действия Элеоноры были в этом отношении новшеством – хотя, с другой стороны, в том походе не было и королей…

Интересна другая теория, согласно которой «новые» аквитанские подданные короля Людовика с превеликой неохотой отправлялись в Крестовый поход, и Элеонора личным примером подвигла земляков идти на войну. По крайней мере, Р. Перну пишет о большом количестве грамот, засвидетельствовавших отправление аквитанцев в поход, и полагает, что Элеонора лично объехала свои владения, призывая на войну. Тогда в поход отправились многие знатные феодалы, включая вассала Элеоноры графа Гуго VII де Лузиньяна, внука которого Ги (Гвидо) судьба впоследствии возведет на иерусалимский престол, а потом так же и низвергнет, предоставив королю-изгнаннику славный остров Кипр, которым он и его потомки будут править до 1489 г.

Злоязычный трубадур Маркабрюн, которого, как помнит читатель, Людовик VII из ревности изгнал из Парижа, откликнулся на происходящую мобилизацию ядовитой песнью-«пасторелой» о том, как он встретил прекрасную деву, владелицу замка, заливавшуюся горькими слезами оттого, что ее возлюбленный ушел в Крестовый поход, и вот теперь она жалуется, ропща на Бога и проклиная Людовика:

 
         В саду, у самого ручья,
         Где плещет на траву струя,
         Там, средь густых дерев снуя,
         Сбирал я белые цветы.
         Звенела песенка моя.
         И вдруг – девица, вижу я,
         Идет тропинкою одна.
         Стройна, бела, то дочь была
         Владельца замка и села.
         И я подумал, что мила
         Ей песня птиц, что в ней мечты
         Рождает утренняя мгла,
         Где песенка моя текла, —
         Но тут заплакала она.
         Глаза девицы слез полны,
         И вздохи тяжкие слышны:
         Христос! К тебе нестись должны
         Мои рыданья, – это ты
         Послал мне горе с вышины.
         Где мира лучшие сыны?
         Не за тебя ль идет война?
         Туда ушел и милый мой,
         Красавец с доблестной душой.
         О нем вздыхаю я с тоской,
         И дни безрадостно-пусты, —
         Проклятье проповеди той,
         Что вел Людовик, сам не свой!
         Во всем, во всем его вина!
         И вдоль по берегу тотчас
         Я поспешил на грустный глас
         И молвил: – Слезы скорбных глаз —
         Враги цветущей красоты.
         Поверьте, Бог утешит вас!
         Он шлет весну в урочный час, —
         И к вам придет души весна!
         – Сеньор, – она тогда в ответ, —
         Господь прольет, сомненья нет,
         На грешных милосердный свет
         Небесной, вечной чистоты, —
         Но сердцу дорог здешний свет,
         А он любовью не согрет,
         И с другом я разлучена.
 

Маркабюн. Средневековая книжная миниатюра

А вот другой известный трубадур, Джауфре де Рюдель, сеньер Блайи – отправился вместе с Элеонорой в дальние края, где и нашел свой гроб. Он был вовсе не чужим ей человеком – исходя из его стихов («Ибо я крестным был заклят… Будь крестный мой врагом заклят!»), полагают, что он был крестником самого герцога-трубадура Вильгельма IX²⁸. Исследуя его стихи, видим, что они во многом автобиографичны – он пишет о том, что мог бы стать пилигримом, дабы увидеться с любимой Дамой (очевидно, проживавшей на Святой земле), о сарацинах и т. д. («Взор заманчивый и томный сарацинки помню я, взор еврейки черноокой»). Вот его предпоходная песнь-«канцона»:

 
         Длиннее дни, алей рассвет,
         Нежнее пенье птицы дальней,
         Май наступил – спешу я вслед
         За сладостной любовью дальней.
         Желаньем я раздавлен, смят,
         И мне милее зимний хлад,
         Чем пенье птиц и маки в поле.
         Я верой в Господа согрет —
         И встречусь я с любовью дальней.
         Но после блага жду я бед,
         Ведь благо – это призрак дальний.
         Стать пилигримом буду рад,
         Чтоб на меня был брошен взгляд,
         Прекраснейший в земной юдоли.
         Услышать на мольбу в ответ
         Жду, что готов приют мне дальний;
         Я мог бы, если б не запрет,
         Быть рядом с ней и в дали дальней;
         Польются наши речи в лад
         И близь и даль соединят,
         Даря усладу после боли.
         Печаль и радость тех бесед
         Храню в разлуке с дамой дальней,
         Хотя и нет таких примет,
         Что я отправлюсь в край тот дальний:
         Меж нами тысячи лежат
         Шагов, дорог, земель, преград…
         Да будет все по Божьей воле!
         Даю безбрачия обед,
         Коль не увижусь с дамой дальней.
         Ее милей и краше нет
         Ни в ближней нам земле, ни в дальней.
         Достоинств куртуазных клад
         Сокрыт в ней – в честь ее я рад
         У сарацинов жить в неволе.
         С Творцом, создавшим тьму и свет,
         Любви не позабывшим дальней,
         Я в сердце заключил завет.
         Чтоб дал свиданье с дамой дальней,
         Чтоб стали комнаты и сад
         Роскошней каменных палат
         Того, кто ныне на престоле.
         Мой только тот правдив портрет,
         Где я стремлюсь к любови дальней.
         Сравню ль восторги всех побед
         С усладою любови дальней?
         Но стать горчайшей из утрат —
         Ибо я крестным был заклят —
         Ей предстоит. О, злая доля!
         О, сладость горькая утрат!
         Будь крестный мой врагом заклят!
         Страсть без ответа – что за доля!
 

К сожалению, мы знаем слишком мало о каких-либо подробностях этой трагической истории, поэтому можно либо довериться анонимному автору «Жизнеописаний трубадуров», либо, напротив, заподозрить его в фабрикации или передаче легенды, сформированной как раз на основе песней трубадура: «Джауфре Рюдель, сеньор Блайи, был муж весьма знатный. Заочно полюбил он графиню Триполитанскую, но одним лишь добрым слухам о ее куртуазности, шедших от пилигримов, возвращавшихся домой из Антиохии. И сложил он о ней множество песен, и напевы их были очень хорошие, но слова простые. И так хотел он узреть ее, что отправился в Крестовый поход и пустился плыть по морю. На корабле одолела его тяжкая болезнь, так что бывшие с ним считали его уже умершим и, доставивши в Триполи, как мертвого, положили в странноприимном доме. Графине же дали знать об этом, и она пришла к нему, к самому его ложу, и заключила в свои объятия. Сразу узнал он, что то сама графиня, и вернулись к нему слух и чувства. И воздал он славу Господу за то, что сохранилась ему жизнь, пока он ее не узрел. И так он и умер у нее на руках. И повелела она похоронить его с великими почестями при храме тамплиеров, сама же по великой горести о нем в тот же день постриглась в монахини».

Трубадур Джофре Рудель. Фрагмент средневекового манускрипта

Кстати говоря, в России Серебряного века, благодаря пьесе Эдмона Ростана (1896 г.), переведенной у нас как «Принцесса Грёза», этот сюжет стал весьма популярен, о чем свидетельствует знаменитая картина М. Врубеля, а также опера, вальсы, духи и шоколад.

Итак, перед крестоносцами встала довольно непростая задача – каким путем идти к цели, и дело тут было вовсе не только в самом маршруте. С самого начала стало получаться, как в известной басне: «Когда в товарищах согласья нет…» Сам политический расклад настойчиво мешал объединению и консолидации антиисламских сил. Историк Крестовых походов Б. Куглер, как и С. Рансимен, чье мнение по этому поводу приведено ранее, вполне справедливо полагает, что, выступи французы одни, им бы вполне мог сопутствовать успех, несмотря на меньшее количество воинов. «Лоскутная» Германия выставила не менее лоскутное войско, разъединенное внутренней враждой и до крайности недисциплинированное. Выгоды от приятельско-родственных отношений короля Конрада с василевсом Мануилом нивелировались враждой, испытываемой французами к византийцам по поводу недавнего разгрома, которому они подвергли их земляка Раймунда Антиохийского, дядю Элеоноры. Зато у них были приятельские отношения с итальянскими и сицилийскими норманнами – хоть по происхождению и викингами, но к тому времени давно носителями все же французской культуры – и при этом те же самые норманны были опаснейшими, злейшими и упорнейшими врагами Византии. Немцы же с ними враждовали – как по собственной инициативе, так и поддерживая Мануила.

Конрад, к которому примкнули короли Богемии Владислав и Польши Болеслав IV, однозначно решил вести свое 20‐тысячное войско сухим путем – через Венгрию и Константинополь, уговаривая Людовика сделать то же самое, но разновременно – чтобы тяжесть прокорма двойной армии не ложилась слишком уж тяжким бременем на население. В этом был определенный резон, хотя, проходя потом через Венгрию, германский король дозволил своим воинам весьма многое, памятуя о недавнем разгроме, учиненном немцам венграми. У французского короля была альтернатива – норманны предлагали ему, добравшись посуху до Италии, переправить все его войско морским путем прямо в Сирию. Не отличавшийся стойкостью характера Людовик выбрал «немецкий» вариант. Также на его решение могли повлиять соображения насчет того, что в плодородной Малой Азии будет легче добыть зерно и фураж. Еще одним моментом, как считает Р. Перну, могло быть влияние Элеоноры, ибо ее дядя Раймунд вроде бы состоял в союзе именно с византийцами. Отметим лишь, что союз этот был вынужденный и не особо прочный, так что стоит ли ему придавать такое значение – вопрос.

Первым в начале июня 1147 г. пошел Конрад, чье путешествие по византийским владениям поначалу проходило просто как по маслу. Французы пошли по его следам несколько недель спустя (папа римский даже прибыл во Францию, чтобы лично благословить короля, королеву и прочих участников похода – все равно восставшие жители Рима по-прежнему не пускали его в Вечный город!), причем сразу начались незадачи в отношении с византийцами. Те потребовали клятвенное обещание возврата под власть василевса всех земель, которые крестоносцы отобьют у сельджуков – но в этом им отказали, посеяв семена недоверия и обид. И момент-то был для объединения подходящий – греки теснили турок, но тут внезапно была разыграна «норманно-сицилийская карта»: сицилийский король Роджер II, от помощи флота которого отказался Людовик, замирился с мусульманами и со всей яростью напал на Византию, захватил Корфу, разграбил богатейшие города Ахайи (Греции) – Коринф, Фивы и др., и, как особо отмечает Хониат, «взял в плен и женщин, которые были особенно красивы и полногруды». Чтобы справиться с этой опасностью, василевс немедленно заключил с сельджуками мир на 12 лет. Так крестоносцы лишились сразу двух могущественнейших союзников, сцепившихся друг с другом, силы же ислама, напротив, высвободились для противодействия им.

Более того, разнузданное поведение немцев по отношению к местному населению вынудило Мануила выставить отряды, конвоировавшие продвижение крестоносцев. Как пишет Никита Хониат, Мануил сделал это, «опасаясь и подозревая, чтобы в овечьей коже не пришли волки или, в противоположность басне, чтобы под видом ослов не скрывались львы, или вместе с лисьей шкурой не имели они и львиной». Нередко дело доходило до оружия, один раз – практически до целой битвы при Адрианополе, ставшей следствием убийства отставшего от войска немецкого феодала и ответного сожжения византийского монастыря со всеми его обитателями. Василевс предложил свояку, который, по словам Хониата, «дышал войной, как кровожадный лев, свирепо машущий хвостом и готовящийся к нападению», направиться мимо Константинополя, на что тот не согласился, и крестоносное бесчинство докатилось до стен византийской столицы, так что даже был разграблен императорский пригородный дворец с парком, Филопатиум, выделенный василевсом свояку для проживания (после чего наглый германский родственник переехал в другой дворец, Пикридий). Разъяренный император угрозами заставил Конрада побыстрее переправиться в Малую Азию. Аргументы императора были подкреплены большой массой готовых к действию войск, и Конрад послушно исполнил его повеление, отчего тут же отношения меж ними наладились, и василевс дал немцам в проводники варяга Стефана. На прощанье Мануил дал ценный совет – не двигаться через Малую Азию «напролом», через весь полуостров, но идти к Атталии по побережью, контролируемому византийцами. На свою беду, немцы василевса не послушались, поэтому вполне логично, что далее случилась катастрофа: вместо того, чтобы дождаться французов, воинственные «тевтонцы» потребовали от Конрада немедленно вести их в бой. Тот и сам был бы рад побыстрее отделаться от этой затеи, и потому в Никее еще и войско свое разделил, мало того – неразумно, оставив обоз при рыцарях, направившись во Фригию и послав по побережью простолюдинов и часть рыцарей в Сирию. При Дорилеуме его зарвавшаяся знать была разбита сельджуками (26 октября 1147 г.), и Конрад пошел назад к морю ждать французов, изматываемый тяжелыми арьергардными боями. Сам король был ранен, остатки его войска (одна десятая часть) добрались до Никеи, где ряды германцев еще более выкосили голод и эпидемии; в итоге большая часть оставшихся в живых не стала ждать у моря погоды и отправилась домой, бросив короля. Вторая часть немецкого войска, ведомая епископом Оттоном Фрейзингенским, тоже далеко не ушла, погибнув частью при Лаодикее, а частью – на побережье Памфилии; лишь жалкие остатки добрались морем до Сирии.

Участники Второго крестового похода у стен Константинополя. Художник Ж. Фуке

В это время французы²⁹ (их войско было меньше немецкого) миновали Ахайю; путь их был нелегок и долог, потому что Людовик VII по своей тупости – чего греха таить! – повел свои рати практически в точности по тому пути, где ранее прошли и многое обобрали и разорили немцы. Мануил также хотел спровадить новую партию крестоносцев от царственного града, для чего даже подговорил свою супругу написать лично Элеоноре соответствующее письмо, однако его затея вновь не удалась – слишком велико было у французов желание увидеть поистине сказочный город, по сравнению с которым их Париж – кстати, далеко не самый лучший и богатый даже в самой Франции³⁰ – был воистину хуже всякой деревни. Интересно было б знать впечатления Элеоноры о Константинополе – но это не более чем несбыточное пожелание, а фантазию даже в научно-популярном изложении все же следует ограничивать. Однако Эд Дейский, королевский капеллан, оставил дошедшее до нас прекрасное описание Константинополя тех дней, отметив не только великолепие и безумную роскошь императорских дворцов («это – гордость Греции: слава его велика, но в действительности он еще превосходит свою славу»), многоэтажные дома, но и темную жизнь городских низов, где никто и никогда не придет на помощь, когда тебя будут резать («в Константинополе почти столько же воров, сколько бедных»). По прибытии в Константинополь французская королевская чета была торжественно препровождена во Влахернский дворец, где последовали три недели непрекращающихся пиров и празднеств – василевс знал, чем удивить и поразить европейских варваров. Эд писал о Влахернском дворце: «Красота его снаружи едва ли может с чем сравниться, а внутри она значительно превосходит все, что я в силах передать словами. Всюду тут только и видишь, что золото и живопись самых разнообразных тонов; двор вымощен мрамором с удивительным искусством». Жили Людовик с Элеонорой, однако, не в самом дворце (это было жилище императора, променявшего на него древний Большой дворец), а в пригородном Филопатиуме, только что приведенном в порядок после немецкого неистовства. Эд назвал этот дворцово-парковый ансамбль «усладой греков». Иными культурными мероприятиями, которыми василевс баловал короля и королеву, были богослужение в храме Св. Софии, охота с ручными леопардами, скачки на ипподроме и т. п.

Вместе с тем обстановка в городе и его окрестностях была неспокойной. Местные торговцы взвинтили цены, пользуясь случаем, да и товар был не высшего качества. С другой стороны, возмущение рядового воинства соседствовало с недовольством знати, у которой были крепкие дружеские и династические связи с сицилийскими норманнскими родами. На дрожжах недовольства крестоносных низов родилась идея – захватить царственный город и тем самым помочь своим дальним родственникам. Естественно, это было просто прикрытие для алчных намерений крестоносцев, и раньше знавших о баснословных богатствах Константинополя по рассказам участников I Крестового похода и купцов, теперь же видевших все воочию. В 1204 г. все это будет реализовано…

Дальнейшие события постоянно списываются латинскими хронистами на пресловутое коварство греков. Не обеляя потомков хитроумного Одиссея, отметим, что те и вправду давали к этому повод, как следует из длинного повествования Никиты Хониата: уж кто-кто, а он-то по идее должен был бы защитить честь своей страны, однако, рассказывая о всех хитростях и подлостях византийцев по отношению к латинянам, он в итоге признается: «Точно ли это делалось по императорскому, как говорили, приказанию, верно не знаю; но во всяком случае эти беззаконные и преступные дела действительно были… Кратко сказать, царь и сам всячески старался вредить им и другим приказывал наносить им всевозможное зло для того, чтобы и позднейшие потомки их неизгладимо помнили это и страшились вторгаться в области римлян». Но это – позже, когда византийцы морили голодом остатки разбитого крестоносного воинства, а теперь василевс, желая побыстрее спровадить французов, заявил Людовику, что Конрад одержал блестящую победу над неверными, взял их столицу – Икониум – и продолжает славный поход.

Византийская уловка сработала блестяще: по виду, ревнуя о славе, но на самом деле элементарно опасаясь, что все лучшее достанется германцам, французы дали требуемую императором ленную присягу и переправились в Малую Азию, где вскорости встретились с жалкими беглецами, поведавшими суровую правду. Людовик с Элеонорой прибыли в Никею, где встретились с Конрадом и его немногочисленным отрядом. Неизвестно, как сложилась бы судьба Крестового похода, если бы Людовик настоял на своем. Он планировал атаковать Икониум через Дорилеум, однако Конрад так запугал его трудностями «внутреннего» перехода по ущельям, при котором ему самому столь знатно намяли бока, что было принято роковое решение – выйти к побережью у Эфеса и двигаться в Сирию вдоль моря. В Эфесе Конрад опасно заболел, т. о. возникла непредвиденная задержка. Мануил со своей немецкой супругой прибыл в Эфес, где применил свои познания в медицине, лично леча свояка. То ли их не хватило, то ли в этом заключалась какая-то византийская интрига – короче говоря, василевс предложил Конраду отправиться вместе с ним в Константинополь, на что тот с радостью согласился, равно как и все его низведенное до размеров отряда воинство. Людовик с Элеонорой неожиданно оказались вроде как бы брошенными. Надо отдать должное Мануилу, он предупредил их обо всех опасностях задуманного предприятия, вновь советуя крестоносцам двигаться по побережью от одной византийской крепости до другой, однако достиг обратного результата: король даже обрадовался, что избавился от деморализованных и битых немцев и вновь стал сам себе головой.

Первым делом он отказался от затеи идти по побережью и пошел в глубь Малой Азии к реке Меандр, где даже нанес туркам поражение и дошел до Лаодикеи. Там внезапно он вернулся к первоначальному плану идти в Сирию вдоль моря – объяснить это можно, вероятно, тем, что жители Лаодикеи, прознав о приближении латинян, не только оставили город, но и забрали с собой все продовольственные запасы. Было очевидно, что в случае нужды только связи, осуществляемые по морю, смогут прокормить войско, резко от тягот деморализовавшееся. На пути к благословенной Атталии лежали Таврские горы, цепью тянущиеся вдоль южного побережья, и король завел свою армию в писидийские ущелья, где его уже поджидали турецкие засады (начало января 1147 г.). Авангард войска под командованием вассала Элеоноры Жоффруа де Ранкона (злая молва приписывала им преступную связь) оторвался от основного войска, чем тут же воспользовался враг и обрушился на армию короля с высот; сам Людовик отчаянно сражался, как рядовой боец – впрочем, именно отсутствие на нем каких-либо знаков его королевского достоинства спасло его от верной гибели или плена, турки б такую важную птицу не упустили. Французы понесли тяжелое поражение, но не были истреблены до конца. «Заблудившийся» авангард на следующий день объединился с остатками армии, причем аквитанцев, виновных, по мнению большинства, в давешнем поражении, чуть не порвали на куски. В итоге поредевшее и измученное войско добралось до Атталии. Свидетельство этого похода еще в XIX в. видел наш замечательный путешественник и писатель Авраамий Норов, в юности потерявший ногу в Бородинском сражении: «Проехав за Караюком продолжение обширной долины, в тени вековых дерев, мы начали подниматься при свете молодого месяца на крутизны исполинской горы Баба-даг; это древняя гора Кадмус, где сходились границы Карии, Фригии и Лидии… Но какое же пристанище в этом воздушном царстве?.. (Проводник) отвечал, что мы находимся невдалеке от одной сторожевой хижины, что если мы её найдем, то остановимся там, а если нет, то расположимся на первом уступе скалы. Не прежде как через полчаса самого утомительного пути и часто опасного, блеснул нам тусклый свет нашего маяка; наш вожатый был очень обрадован, что единственный надоблачный житель этого ужасного места был дома; даже утомленные наши лошади, почуя близость жилья, выражали свою радость ржанием; это ржание вызвало сторожа; старик с густою белою бородою и с зажженным смолистым суком в руке явился перед нами из облачной тучи, как чародей. В этой сцене было столько фантастического, что я как бы забыл свою усталость и глядел на всё это как на волшебную картину… У сторожевого старца Баба-дага хранится ржавый огромный меч, им найденный в ущельях горы; он никому его не продаёт: – это вероятно оружие крестоносца армии Людовика VII, которая потерпела столь ужасное поражение в дефилеях Баба-дага. Старец рассказывал много повестей нашему Суруджи, – но никто нам не мог передать его рассказов, потому что и наш случайный драгоман был не силен в турецком анатолийском наречии; этот меч пробудил во мне грустные воспоминания отчаянной защиты крестоносцев, и эти воспоминания толпились в моем воображении всю ночь».

Византийская Атталия, наместником которой был итальянец Ландольф, однако, встретила французов вовсе не так, как теперь она, будучи столицей турецкой ривьеры Анталией, встречает зарубежных туристов; скорее, это можно охарактеризовать фразой «все исключено». Однако полностью сваливать вину на греков в данном случае нельзя. Они хоть и драли втридорога, но армию еще кое-как кормили, а вот для лошадей корма взять было неоткуда. Кто был в Анталии, тот видел, какая там неприспособленная к хлеборобному делу местность: кругом горы, сам город ютится на каменистом обрыве. Кроме того, незадолго до прибытия французов атталийцев «объели» немцы епископа Оттона, а до того окрестные сельхозугодья разграбили турки. Обескровленная и обессиленная армия французов не могла силой пробиться в Сирию по киликийскому побережью, и потому протопталась под Атталией несколько недель, безнадежно теряя деньги и лошадей. В новое время иной раз встречаются сетования на то, что, мол, латиняне вполне могли бы взять Атталию, но у них не было осадных машин – но эти сетования абсолютно не профессиональны: даже сейчас в той местности весьма много хороших лесов (позже турки даже экспортировали оттуда древесину), а в Античности и Средневековье не было особо принято волочить осадные орудия вместе с войском (достаточно представить высоту тогдашнего требушета в 7–8 человеческих ростов!) – они довольно быстро производились на месте, опытных механиков и литейщиков металлических деталей всегда хватало, так что дело вовсе не в осадных машинах или их отсутствии. Людовик запросил у Ландольфа и василевса Мануила корабли для переправки в Антиохию, и в их ожидании и стоял под Атталией, причем однажды французы подверглись серьезному нападению турок. А вот о том, как греки (в том числе атталийские) торговали с крестоносцами, прекрасно пишет Никита Хониат:

«Когда таким образом король (Конрад. – Е. С.), как зловещее небесное знамение, перешел, согласно с желанием римлян, на Восток, а за ним спустя немного времени последовали и бывшие в одном с ним походе франки, царь опять обратился к прежним своим заботам о собственных областях. Не пренебрегал он также и тем, чтобы эти чужеземцы имели необходимую пищу, для чего на пути опять были выставлены на продажу съестные припасы. Впрочем, в удобных местах и в тесных проходах по распоряжению Мануила сделаны были римлянами засады, от которых немало того войска погибло (!!! – Е. С.). А жители городов, запирая городские ворота, не допускали алеманнов на рынок, но, спуская со стены веревки, сначала притягивали к себе деньги, следующие за продаваемые вещи, а потом спускали, сколько хотели, хлеба или других каких-нибудь съестных припасов. При этом они дозволяли себе несправедливости, так что алеманны призывали на них мщение всевидящего Ока за то, что те их обманывали неправильными весами, не оказывали им сострадания, как пришельцам, и не только от себя ничего не прибавляли им, как единоверцам, а напротив, как бы из их рта вырывали необходимую пищу. Негоднейшие же из городских жителей и люди особенно бесчеловечные не опускали даже ни крошки; но притянув к себе золото или подняв серебро и спрятав за пазуху, исчезали и больше уже не показывались на городских стенах. А были и такие, которые примешивали к муке известь и через то делали пищу вредной… Подобным же образом вздумали поступать с алеманнами и турки, быв наущены и побуждены к войне письмами Мануила». Еще раз обратим внимание – все это пишет византиец, отчего его нельзя заподозрить в необъективности; латинские же хроники просто переполнены причитаниями о коварстве греков и проклятиями на их головы. Когда вскоре после этих событий Атталию посетила чума, латинские писаки не скрывали своей радости и восхищения праведным судом Божиим, постигшим нечестивцев.

Наконец, императорские корабли пришли, но их оказалось в два раза меньше, чем потребно, даже если приплюсовать к ним предоставленные атталийцами корабли. Власть приняла решение, как всегда, за счет народа: знать погрузилась на суда, а чернь была отправлена с обозом по побережью, словно она могла пройти там, где не рискнуло пробиться целое рыцарское войско. Да, вроде бы Людовик заключил с византийцами договор, что те «помогут» его пехоте и обозам пройти до Антиохии, но все это оказалось полнейшей Филькиной грамотой, и крестоносная беднота, как принято писать, стала жертвой сельджукского меча и греческого коварства – до Антиохии не добралась и половина из тех, что отправились туда из Атталии по суше. Прибавилось костей на полях! Хониат свидетельствует, делая привычную для византийской историографии отсылку к античной истории:

«О множестве падших и доселе свидетельствуют часто встречающиеся здесь огромные груды костей, которые возвышаются наподобие холмов и удивляют всех, проходивших по этому пути, равно как удивили и меня, пишущего эти строки. Сколь велики были размеры ограды, сделанной из костей кимвров вокруг массилийских виноградников, когда Марий, военачальник римский, поразил этих варваров, о том, конечно, могли верно знать люди, видевшие своими глазами это необыкновенное дело и рассказавшие о нем другим. Но настоящее дело, без сомнения, было бы выше и того, если бы только все, что касается до кимвров, не было преувеличено историей, так что выходит из пределов естественных и походит на басню».

Итак, после 5 месяцев скитаний по Малой Азии, преисполненных различными несчастьями, 9 марта 1148 г. Элеонора наконец-то оказалась в привычной для себя обстановке – при дворе своего куртуазного дяди Раймунда Антиохийского. Размышляя о ней, ее растрепанных «амазонках», лишившихся большей части багажа, невольно вспоминается эпизод из фильма «Обыкновенное чудо», где старшая фрейлина в исполнении Екатерины Васильевой поет после перенесенного придворными дамами путешествия: «Где мыло, где мочалка, где? Где крем, хотя бы для бритья?» Примерно так это и выглядело, ибо укоренившееся представление о смрадном и немытом Средневековье к южно-французским дамам, унаследовавшим античную банную культуру, никак не относилось – по крайней мере, известно, что Раймунд предоставил дамам новые платья. Кроме того, римско-византийские акведуки по-прежнему доставляли воду из источника Дафни во все богатые дома Антиохии.

Наверняка королеве показалось, что она очутилась при родном аквитанском дворе – кругом звучала родная речь, главой Церкви был Эмери Лиможский, капелланом Раймунда – Гийом из Пуату, рыцари Шарль де Мозэ и Пайян де Фэ были вассалами еще ее отца, и она приняла решение пока что не торопиться навстречу новым опасностям – чего нельзя сказать о ее фанатичном муже. Тот был готов рваться в бой, хотя цель похода – освобождение Эдессы – отсутствовала ввиду уничтожения города мусульманами, о чем ранее уже было упомянуто. Людовик собирал сведения – вот в Иерусалиме обнаружились некоторые немцы, в свое время отосланные Конрадом по побережью; сам германский король со своими рыцарями, отдохнув у Мануила, прибыл по морю в Акру. Перебравшись к юному иерусалимскому королю Балдуину III, он легко дал себя уговорить выступить на Дамаск. Вопреки ожиданиям Раймунда, планировавшим удары на Алеппо и Хам, Людовик также примкнул к этой коалиции и спешно покинул Антиохию, несмотря на сопротивление и недовольство Элеоноры. Ее пребывание в Антиохии продлилось всего 10 дней.

Элеонора Аквитанская. Старинная гравюра

Здесь мы подходим к расследованию одной знаменитой интриги, хотя, впрочем, «расследование» – не очень удачное слово, ибо никаких сенсаций или даже твердых фактов обнаружено не будет. Причиной однозначно послужила ревность Людовика, а вот был ли для нее реальный повод – определенно сказать сложно. Некоторые современные защитники чести королевы утверждают, что ничего порочного между ней и ее великолепным дядей не произошло, и их отношения были сугубо родственными – разве что Раймунд, равно как и Элеонора, позволили себе некоторые невинные куртуазности, свойственные культуре трубадуров и воспринятые недалеким Людовиком как сигнал о том, что его сделали рогоносцем. Тем паче что он даже не понимал языка, на котором любезничали меж собой его жена и ее дядя, что еще сильнее возбуждало его подозрения и ревность. Злопыхатели, в том числе древние хронисты (особенно Гийом Тирский, приписывающий Раймунду адский план похитить Элеонору с ее полного согласия³¹), напротив, дружным хором утверждают, что меж хозяином и гостьей, прекрасной и пышной, случилось нечто, не соответствующее понятию чисто родственных отношений. (Геральд Камбрийский, как всегда, ловко жонглирует ядовитыми и скользкими намеками (пер. с англ. – Е. С.): «Дело достаточно известное и злославное, как королева Элеонора вела себя поначалу в приморских частях Палестины, и как она себя вела, когда вернулась, с первым мужем, а потом и со вторым».) К ним порой присоединяются и современные исследователи, более или менее серьезные. Указывают на косвенные улики – переписку короля с Сугерием, где обсуждаются проблемы разлада меж супругами (хотя именно «то самое» письмо с известием об измене не обнаружилось, из чего немедленно лепят теорию о том, что аббат-управдом тут же уничтожил порочащий королеву документ – это примитивная логика охотников за сенсациями; намек усматривается ими в сохранившемся ответе Сугерия королю: «По поводу королевы, Вашей супруги, мы осмелимся посоветовать Вам, ежели сие, однако, будет Вам угодно, утаить горечь своего сердца, если таковая имеется, вплоть до того, пока Вы, будь на то воля Божья, не вернетесь в королевство и не примете решений насчет этого дела и других»), а также на то, что капеллан Эд Дейский именно с антиохийского периода похода внезапно прекратил все свои записи. С этим тоже не все понятно – то ли было, что скрывать, то ли нет; еще вопрос, в какой сохранности это писание, и если у него было продолжение, утрачено оно случайно или нарочно? Ответов нет, а история полна фактов нежных отношений дядюшек с племянницами, даже в недавнее время на Западе, если говорили, что такой-то пришел с «племянницей», имелась в виду молодая любовница.