Цитаты из книги «Рубашка», страница 11

Коньяк, конечно, не здоровый сон, не регулярное питание и свежий воздух. Но тоже… вариант.

Коньяк пролился внутрь меня, скользнул по языку и горлу… Как я хотел этого! Я ждал облегчения. Я опрокинул коньяк и выпил его с таким чувством, что где-то далеко-далеко флагман Британского Королевского флота отсалютовал, входя в базу во главе усталой после долгого похода эскадры.

«Не жалею я свой организм», – подумал я. Вот придёт Макс, начнём мы с ним выпивать, руки будут наливать и подносить рюмку или бокал ко рту. И я сам, и мои руки… мы знаем, что потом будет только хуже. Что лучше всего было бы поехать домой, принять душ, лечь спать и выспаться. А утром позавтракать и… сделать что-нибудь полезное для себя… Но нет. Руки мне не воспротивятся… Они нальют…

Я работаю в Москве. В Москве!!! Что может быть дальше? Это предел! Я здесь работаю! Я молодец!

Я помню, я гордился своей фамилией. Она казалась мне гордой, редкой и благозвучной. Я полагал, что у меня должна быть особенная судьба! Когда я играл в футбол во дворе, мне всегда казалось, что обязательно должен мимо пройти какой-нибудь футбольный тренер. Он остановится, посмотрит на меня и на то, как я играю, и подумает: «Вот отличный парень, настоящий талант…» А потом он спросит кого-нибудь из мальчишек: «А кто этот парень? Тот, который… вон тот, в синей майке?» Я понимал, что моя фамилия должна прозвучать. Я не могу так же, как те люди, которые стали поварами, раствориться… Нет!

Очень хорошо было бы быть монахом, но не православным, с длинной и непослушной бородой. Я не хочу жить в холодной келье, не хочу есть постные щи и кислую капусту, сидя за общим столом с такими же, как я сам (если бы я был монахом), бородатыми, бледными, сутулыми и некрасивыми людьми. Не хочу делать грубую и убогую работу, преимущественно зимой на морозе. Не-е-ет! Хочется быть монахом где-то далеко-далеко, где красивые пейзажи, тишина, в маленьком озере плавают карпы. В общем, где красиво, есть и горы и равнины, не жарко и не холодно. Гд е можно, наконец-то, побрить голову раз и навсегда. Там не было бы вообще ни одной книги. Там все и так всё знают! Там бы я изнурял своё тело сложнейшими упражнениями, учился спокойствию и силе, встречал восход и провожал солнце на закате, сидя в одной позе. Там, наконец-то, появился бы авторитетный для меня человек – мой учитель. Обязательно маленький, сухонький и знающий всего меня насквозь и на три шага вперёд. Он научил бы меня слышать дождь и отличать песню сверчка от трели цикады, научил бы видеть облака и понимать их, научил бы идти сквозь туман… и всегда выходить к храму. Там бы я написал своё первое стихотворение… палочкой на песке. Стихотворение о дожде, облаках, сверчке, цикаде… о тумане и песке. И не слова о себе… Ни единого слова про себя!

При всей нелюбви к Москве, которая равномерно нанесена на все просторы Родины… московскость – это лучший товарный знак.Я отлично помню афишу на стене городской филармонии моего Родного города. Афиша сообщала о концерте нашего местного симфонического оркестра. Вся информация об оркестре, великие имена композиторов, чьи произведения должен был исполнять наш оркестр – всё было напечатано синим, среднего и мелкого размера шрифтом. Синим было выбито и слово «дирижёр». Только «Давид Цидилян. Москва» горело красными большими буквами.Я не откликнулся ни на одно предложение из-за пределов столицы. Я, пока ещё, не научился пользоваться этим магическим словом «Москва», которое почему-то обязательно ассоциируется с красным цветом…

Помню, как в первый раз выехал на своей машине на московские улицы. Один. И был страшно удивлён. Ничего страшного! Вообще! Как это было удивительно – я еду по Москве! Никто не тычет в меня пальцем, всё в порядке. Ничего особенного. Меня так поразило это чувство, что я проехал по Садовому кольцу два раза, а потом катался полночи.

Оказывается, я давненько не был в метро. Да-а! В метро… Там не прекрасно и не ужасно. Там как в метро… Там как всегда.

Как только она стала меня стричь – я начал засыпать. Я видел в зеркале себя, завёрнутого в… эту… ткань, не знаю точного слова, в общем, в то, во что заворачивают в парикмахерских. Из свёртка торчала голова. Голову стригла женщина.