Читать книгу: «Чистый лист»
Посвящается тем, кто ищет правду там, где её быть не может.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЧУЖАЯ ИГРА
Пролог. Дым над Москвой
Платформа железнодорожного вокзала встречала запахом шпал, мазута и дальней дороги. Этот запах Константин Соболев помнил с детства – так пахло, когда они с отцом ездили на рыбалку за город, садились в электричку ранним утром, и отец говорил: «Смотри, Костя, запоминай. Дорога – это лучшее время для мыслей».
Отец не ездил на рыбалку уже десять лет. И вообще никуда не ездил с того самого дня, когда не вернулся из горящего торгового центра.
Августовское солнце плавило асфальт, и даже сквозь подошву кроссовок чувствовалось его дыхание. Поезд подошел бесшумно, только воздух дрогнул и качнулся, и сразу же открылись двери, выпуская на платформу поток людей с чемоданами, сумками, детьми, усталыми лицами. Костя стоял и смотрел на них, не двигаясь с места, хотя мать уже взяла его за локоть.
– Не тяни, – сказала она тихо. Голос дрожал, но она старалась держаться. – Сядешь – сразу позвони. Хотя бы смс кинь.
– Позвоню, мам.
Она смотрела на него снизу вверх – за эти два года он вытянулся, стал выше отца, хотя в плечах еще не раздался. Юношеская угловатость, длинные руки, которые пока не знают, куда деваться в минуты неловкости, острый подбородок и внимательные серые глаза – отцовские глаза. Она всегда говорила, что Костя пошел в него не только внешне, но и характером: такой же упертый, такой же справедливый до мозга костей.
– Деньги в левом носке, – напомнила она. – Если что – не доставай прилюдно. Документы – во внутреннем кармане рюкзака, я туда молнию вшила, ты не нащупаешь снаружи. Ключи запасные у тебя в куртке, в подкладке, я их…
– Мам, – Костя мягко остановил её. – Я не в разведку еду. В Москву. Учиться.
– В Москве, сынок, разведчиков меньше, чем студентов, а дураков – больше. – Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. – Ты там… осторожнее. Людям в глаза смотри. Не доверяй сразу. Ты у меня доверчивый, как отец.
Он обнял её. Худенькие плечи, пахнет домашним пирогом и чуть-чуть – той самой атмосферой дома, что стоит в их маленькой квартире на окраине Зареченска: старыми книгами, геранью на подоконнике, чем-то родным до спазма в горле.
– Я вернусь, – сказал он в её макушку. – На каникулы. Или ты приедешь.
– Куда я поеду, – она отстранилась, промокнула глаза платком. – Работа. Да и дорогое это удовольствие – Москва. Ты там учись, не думай о нас. Мы с твоей пенсией и моей зарплатой… – Она осеклась. Пенсия была за отца. Каждый месяц эти деньги приходили на карту, и каждый месяц мать откладывала половину «на Костю» в конверт, который лежал под иконкой в углу. Костя знал об этом, но они никогда не говорили вслух.
Объявили посадку. Люди зашевелились активнее, заспешили, застучали колесами чемоданов по асфальту. Проводница в синей форме уже стояла у вагона, поглядывая на часы.
– Ну, иди, – мать легонько подтолкнула его. – Иди, Костя. Не оглядывайся.
Он оглянулся. Уже стоя на подножке, он обернулся и увидел, как она машет рукой – маленькая, седая не по годам (пятьдесят три, а выглядит на все шестьдесят пять), в этом своем единственном приличном платье, которое надевала только по большим праздникам. Она махала и улыбалась сквозь слезы, и Костя кивнул ей, сжал зубы и шагнул внутрь.
В купе было душно. Двое попутчиков – мужчина в костюме, явно командировочный, и молодая пара с ребенком – уже расположились. Костя забросил рюкзак на верхнюю полку, сам сел внизу, у окна. Поезд дернулся, поплыл перрон, здание вокзала, фигурка матери, которая все стояла и смотрела вслед. Потом исчезла и она.
Командировочный достал ноутбук, застучал по клавишам. Ребенок заплакал – мать начала его кормить. Костя отвернулся к окну и смотрел, как уплывает его прошлая жизнь: старые пятиэтажки, гаражи, пустыри, которые обещали застроить еще когда он был в начальной школе, но так и не застроили. Зареченск оставался позади.
Он достал из рюкзака диктофон. Старый, тяжелый, кассетный – отец купил его еще в девяностых, когда сам мечтал стать журналистом. Не сложилось. Пошел в МЧС, спасал людей, тушил пожары и погиб на одном из них – в торговом центре, который горел так, что, как потом говорили, «не должны были гореть такие здания». Слишком быстро. Слишком странно. Тогда, в четырнадцать лет, Костя не вникал в эти разговоры. Похороны, черные ленты, чужие дяди в форме, которые жали руку и говорили: «Твой отец – герой». Мать плакала ночами, пряча лицо в подушку, чтобы он не слышал. Он слышал.
Диктофон работал. Отец записывал на него свои мысли, иногда – интервью с коллегами для какой-то газеты, которую они выпускали в части. Костя нажал на кнопку перемотки, потом на воспроизведение. Шипение пленки, голоса. И вдруг – отцовский смех, такой знакомый, что сердце сжалось.
«…а этот говорит: ты чего, это ж не наше дело, пусть журналисты копают. А я ему: журналисты, они после трупов приходят, а мы – до. Мы должны знать, где и что горит, и почему. Если мы не знаем правды, мы тушим не там и не то. Понял?»
Щелчок. Конец записи.
Костя выключил диктофон, убрал обратно. Рядом с ним в рюкзаке лежал блокнот. Чистый, плотный, в темно-синей обложке. Мать купила в канцелярском магазине за день до отъезда: «Будешь записывать свои мысли. Журналисту без блокнота нельзя». Сто страниц, абсолютно чистых. Первая страница – белая, нетронутая.
«Я стану настоящим журналистом, – подумал Костя, глядя в окно на пролетающие мимо березы и электрические столбы. – Честным. Таким, каким ты хотел быть. Я узнаю, что тогда случилось на самом деле. Я найду правду. Обещаю».
Поезд набирал ход. За окном мелькали полустанки, маленькие станции с одноэтажными домиками, бабушки, торгующие картошкой и зеленью, собаки, бегущие за составом. Проводница принесла чай в подстаканниках. Ребенок заснул. Командировочный закрыл ноутбук и тоже уставился в окно.
Москва приближалась.
Он вышел на Казанском вокзале в четыре часа дня. И сразу же, с первой секунды, его накрыло.
Толпа. Тысячи людей, которые движутся в разных направлениях, обтекают друг друга, не сталкиваясь, не встречаясь взглядами, словно рыбы в огромном аквариуме. Шум – объявления по громкой связи, стук колес, гул голосов, музыка из чьего-то телефона, сигналы машин с привокзальной площади. Запах – бензин, жареные пирожки, выхлопные газы, чужая парфюмерия, пот, металл, пыль.
Костя стоял с рюкзаком за плечами, оглушенный, ослепленный, и чувствовал себя песчинкой. Маленькой песчинкой, которую сейчас смоет этим людским потоком и унесет неизвестно куда.
– Молодой человек, такси? Недорого!
– Снимите комнату! Дешево!
– Журналы, газеты!
– Осторожно, двери закрываются!
Он сглотнул, поправил лямку рюкзака и шагнул вперед. Влился в толпу, и она понесла его – к метро, к эскалаторам, вниз, в подземное царство, где гудели поезда, хлопали двери, и бесконечные переходы уводили в разные стороны.
Москва встретила его равнодушно. Ей не было дела до парня из провинции с диктофоном в рюкзаке и обещанием, данным отцу. Здесь таких были миллионы.
Но Костя об этом еще не знал.
Он стоял в вагоне метро, держась за поручень, и смотрел на мелькающие за окном станции. Красивые, как в кино. Мрамор, гранит, люстры, мозаики. Люди входили и выходили, читали книги, смотрели в телефоны, дремали. Никто не обращал на него внимания. Он был невидимкой.
На станции «Университет» он вышел. Поднялся наверх, и снова солнце ударило в глаза. Перед ним раскинулась площадь, за ней – высотка главного здания МГУ, величественная, монументальная, почти ненастоящая, как декорация к фильму о светлом будущем.
Костя перевел дух, достал телефон, набрал сообщение матери: «Доехал. Все хорошо. Люблю».
И пошел искать свое общежитие.
Он еще не знал, что этот город станет для него не только местом учебы, но и полем битвы. Что чистые листы в его блокноте скоро заполнятся именами убийц, названиями улиц, где прячут правду, и цифрами – датами, которые нельзя забыть. Что диктофон отца запишет не только голоса, но и крики, и тишину, которая страшнее криков.
Он не знал, что через два месяца в его комнате найдут тело.
А пока он просто шел по тротуару вдоль Ломоносовского проспекта, щурился от солнца и думал о том, что Москва пахнет бензином, пылью и свободой. Свободой, которая только кажется бесконечной, пока ты не узнал её границы.
Глава 1. Тринадцатая комната
Общежитие на проспекте Вернадского оказалось серой двадцатиэтажной башней, каких Костя в Москве уже насмотрелся предостаточно. Такие же он видел из окна электрички, когда подъезжали к столице, – бесконечные ряды панельных высоток, уходящие за горизонт, словно город решил, что расти можно только вверх и никак иначе. Но это здание хотя бы выглядело ухоженным: свежая краска на стенах, чисто выметенный двор, аккуратные клумбы с пожухлыми уже августовскими цветами, и главное – табличка на входе: «Студенческое общежитие № 4 МГУ имени М.В. Ломоносова».
Костя постоял минуту, разглядывая вывеску. Рюкзак оттягивал плечи, в кармане лежало направление из деканата, которое ему прислали по электронной почте еще две недели назад. Он распечатал его в Зареченске, вложил в файл и теперь берег как зеницу ока – вдруг потеряет, а без него даже не пустят?
Внутри пахло казенным домом: хлоркой, старыми половицами и чем-то неуловимо столовским – то ли борщом, то ли котлетами, которые жарят на огромных сковородах. Коридор первого этажа был длинным, выкрашенным в два цвета – синий низ, белый верх, – и уходил куда-то вглубь, теряясь в полумраке. Лампы дневного света гудели устало, некоторые мигали, создавая эффект старого кино.
– Молодой человек, вы к кому? – Из комнаты вахтера высунулась женщина лет пятидесяти с пышной седой прической и строгими глазами. На груди у нее висел бейджик: «Клавдия Петровна, комендант».
– Я заселяюсь, – Костя шагнул к окошку, протянул направление. – Соболев Константин, первый курс, журфак.
– Соболев, Соболев… – Комендантша нацепила очки, поводила носом по бумаге, зачем-то понюхала ее (наверное, проверяла подлинность?) и кивнула. – Есть такой. Тринадцатая комната, четвертый этаж. Соседи твои уже приехали, вчера и позавчера. Бери ключ, поднимайся. Лифт налево.
– Спасибо, – Костя взял ключ – тяжелый, на металлическом брелоке с выдавленным номером «413». – А вещи…
– Вещи потом. Сначала прописка, документы, комендантский час и правила внутреннего распорядка. – Клавдия Петровна протянула ему замызганную папку. – Прочти и распишись на последней странице. Здесь, внизу. И расписку о материальной ответственности не забудь. За порчу имущества – выселение и штраф.
Костя послушно пролистал страницы, заполненные мелким шрифтом. Правила как правила: не шуметь после одиннадцати, не курить в комнатах, не приводить посторонних без регистрации, не портить мебель, не хранить легковоспламеняющиеся вещества, не… Он перестал вчитываться, поставил подпись там, где указала комендантша, и получил назад свой экземпляр.
– Лифт налево, – повторила Клавдия Петровна и уже потеряла к нему интерес, уткнувшись в журнал учета.
Лифт пах табаком и еще чем-то – то ли духами, то ли потом. Костя втиснулся в кабину вместе с рюкзаком, нажал четвертый. Двери закрылись медленно, с протяжным вздохом, и поехали. Где-то на втором этаже лифт дернулся, замер на секунду, и Костя уже подумал, что застрял, но механизм снова загудел, и кабина поползла дальше.
Четвертый этаж встретил его тем же коридором, что и первый, только лампы здесь горели ровнее и народу было больше. Кто-то тащил матрас, кто-то спорил у раскрытой двери, кто-то просто стоял, облокотившись о подоконник, и курил в форточку, пуская дым на лестницу.
– Молодой человек, здесь не курят! – крикнула из своего закутка уборщица с тележкой, но курильщик только отмахнулся и затянулся глубже.
Костя прошел мимо них, считая номера: 401, 402, 403… Дверь 413 была почти в конце коридора, рядом с окном, выходящим во двор. Краска на ней облупилась, табличка с номером держалась на одном гвозде и печально свисала вниз. Он толкнул дверь – не заперто.
В комнате было душно, пахло пылью и свежим ремонтом – краской, шпаклевкой, чем-то химическим. Три кровати, три тумбочки, три стула, три шкафа – все одинаковое, казенное, безликое. Окно выходило во двор, и в него было видно такой же серый дом напротив и кусочек неба, затянутого дымкой.
На одной из кроватей, ближней к окну, уже лежал раскрытый чемодан, из которого торчали чьи-то вещи – джинсы, футболки, пара книг. На тумбочке стояла фотография в рамке: пожилая женщина и молодой парень, очень похожий на того, кто сейчас сидел на подоконнике и смотрел на Костю.
– Привет, – сказал парень. Он был чуть полноват, с круглым лицом и быстрыми, любопытными глазами. Рубашка в клетку, джинсы, дешевые кроссовки. Весь его вид кричал о том, что он здесь такой же новенький, как и Костя, но при этом умудрялся чувствовать себя совершенно свободно. – Ты, наверное, Соболев? Я Леха. Леха Самохин, из Рязани. Экономический. А ты на журфаке, да?
– Ага, – Костя поставил рюкзак на свободную кровать – ту, что у двери. – Константин. Можно просто Костя.
– Очень приятно, – Леха спрыгнул с подоконника и протянул руку. Рукопожатие у него было крепким, но каким-то суетливым, словно он торопился куда-то бежать, хотя стоял на месте. – А это Миша, – кивнул он на вторую кровать, где Костя только сейчас заметил человека.
Тот сидел в углу, на стуле, и читал книгу. Вернее, делал вид, что читает – глаза бегали по строчкам, но Костя почему-то сразу понял, что Миша на самом деле наблюдает за ними из-под опущенных ресниц. Парень был худым, бледным, с длинными пальцами, которыми он нервно теребил уголок страницы. Очки в тонкой металлической оправе, гладко зачесанные назад темные волосы, белая рубашка с длинным рукавом – даже в духоте комнаты он не позволил себе закатать их. На вид – классический отличник, каких в Зареченске Костя тоже видел немало.
– Михаил, – представился тот тихо. Голос у него оказался неожиданно низким, почти взрослым. – Тоже журфак.
– Земляки, значит, – улыбнулся Костя, пытаясь разрядить обстановку. Миша явно нервничал, хоть и старался этого не показывать. – В одной группе, наверное?
– В одной, – Миша кивнул и снова уткнулся в книгу, давая понять, что разговор окончен.
Леха подошел к Косте, хлопнул его по плечу:
– Ты не обращай внимания. Миша у нас серьезный, интеллектуал. Вон, Достоевского штудирует, – он кивнул на книгу. – А я по делу: ты как, распаковался уже? Давай помогу, если что. Тут, знаешь, первое время надо держаться вместе. Москва – город злой, один пропадешь.
– Спасибо, – Костя расстегнул рюкзак, начал доставать вещи. – Я сам как-нибудь.
Леха не обиделся – было видно, что он из тех людей, которые легко переживают отказы и быстро находят новые темы для разговора. Он сел на свою кровать, поджав ноги, и начал рассказывать, как добирался из Рязани, как опоздал на электричку, как чуть не потерял чемодан, как познакомился с парнями с третьего этажа, которые уже успели показать ему, где тут самая дешевая столовая и в какой магазин лучше не соваться, потому что там обсчитывают.
Костя слушал вполуха, раскладывая вещи по полкам. Футболки, джинсы, две теплые кофты (мать настояла, сказала, что в Москве холодные зимы), пара книг по журналистике, которые он купил еще летом на барахолке, старенький ноутбук, зарядки, и в самом низу – диктофон в отдельном кармашке и блокнот.
Блокнот он положил на тумбочку, рядом с кроватью. Чистые листы чуть пожелтели по краям, но внутри по-прежнему были белыми, нетронутыми. Костя провел пальцем по обложке и вдруг поймал на себе взгляд Миши.
Тот смотрел на блокнот. Не отрываясь. С каким-то странным выражением – будто узнал его, будто видел раньше. Костя перехватил этот взгляд, и Миша мгновенно отвернулся, снова уткнувшись в книгу.
– …а они говорят: нет, это не наш магазин, это другой, а я им: так вы же вывеску поменяли, а они… – Леха продолжал вещать, не замечая этой маленькой сцены. – Слушай, Кость, а пойдем вечером в город? Я слышал, тут рядом парк есть, Горького называется. Говорят, там круто. Ночью огни, люди гуляют. А?
– Давай как-нибудь в другой раз, – Костя устал после дороги больше, чем думал. Глаза слипались, в висках стучало. – Сегодня хочу просто лечь и вырубиться.
– Понимаю, – Леха кивнул. – Первый день всегда такой. Завтра уже освоишься. Кстати, ты видел, кто тут рядом живет?
– В каком смысле?
– В четыреста двенадцатой, – Леха понизил голос и почему-то оглянулся на дверь, хотя она была закрыта. – Демидов живет. Антон Демидов. Слыхал про такого?
Костя пожал плечами. Фамилия была ему незнакома.
– Ну ты даешь, – Леха даже присвистнул. – Демидов – это сын того самого Демидова, у которого весь этот микрорайон застроен. «Демидов Групп», слышал? Торговые центры, жилые комплексы, офисы. Бабла – немерено. А сынок у нас учится, на журфаке, только на втором курсе. И живет здесь, представляешь? Не в отдельной квартире, а в общаге. Говорят, отец заставил, чтоб жизнь знал.
– А чего в общаге, если деньги есть? – Костя действительно не понимал. В его представлении богатые люди живут в отдельных квартирах, а то и домах, а не в двадцатиметровых комнатах на четверых.
– Так отец же сказал: хочешь мои деньги – живи как люди. Ну, как люди в его понимании. – Леха хмыкнул. – Короче, Демидов здесь типа народный герой. У него комната отдельная – отец выбил, говорят, через знакомых. Там и кондей, и холодильник свой, и телик во всю стену. Все как у людей. А сам он… ну, сам увидишь.
Костя хотел спросить, что значит «сам увидишь», но не успел.
За дверью раздался шум. Сначала голоса, потом топот, потом громкий, наглый смех. Дверь распахнулась – даже не распахнулась, а распахнулась от пинка, – и в коридор ввалилась компания.
В центре компании стоял парень в белоснежной футболке, с идеальной укладкой и дорогими часами на запястье. Он был красив той особой, холеной красотой, которая достается только тем, кто никогда не знал, что такое нехватка денег. Загорелый, подкачанный, с легкой небритостью и уверенным взглядом человека, привыкшего, что все вокруг вертится вокруг него.
– …я сказал, поставь на место, понял? – договаривал он кому-то, кто шел следом. – Это моя парковка. Моя. Если твоя тачка стоит там, где я хочу поставить свою, – ты идиот, который не умеет читать.
– Антон, там же газон, – попытался возразить тот, второй – парень в капюшоне, с нашивкой какой-то рок-группы. – Нельзя на газон.
– Газон, – Антон остановился и медленно повернулся к говорившему. Улыбка у него была странная – вроде бы дружелюбная, но глаза оставались холодными. – Ты вообще видел, кто я? Мой отец эти газоны столько раз перекладывал, что они уже личные. Хочу – езжу, хочу – летаю. А ты иди, учись, мальчик.
Он засмеялся, хлопнул парня по плечу – не сильно, но тот почему-то дернулся, словно от удара. Компания – трое парней и две девушки – засмеялись следом, подхалимски, угодливо.
Костя стоял в дверях своей комнаты и смотрел на это представление. Ему вдруг стало противно. Не потому, что Антон был богат, и не потому, что он позволял себе так разговаривать – Костя видел таких и в Зареченске, дети местных чиновников и бизнесменов вели себя ничуть не лучше. Просто было в этом что-то оскорбительное для всех, кто здесь жил. Для Лехи, который приехал из Рязани и радовался, что у него есть койка. Для Миши, который сидел в углу и делал вид, что читает. Для самого Кости, который вез с собой только диктофон и обещание, данное отцу.
Антон повернулся и увидел Костю.
Секунду они смотрели друг на друга. В коридоре вдруг стало тихо – даже компания перестала хихикать, почуяв что-то в воздухе. Антон окинул Костю быстрым взглядом: дешевые джинсы, простая футболка, потертый рюкзак, который так и висел на плече. Чужой. Не их.
– Ты кто? – спросил Антон. Не грубо, скорее любопытно. Как спрашивают, увидев новую игрушку, которую пока не решили, покупать или нет.
– Сосед, – коротко ответил Костя. – Только заселился.
– Сосед, – повторил Антон, растягивая слово. – А чего стоишь, сосед? Проходи, не стесняйся. У нас тут весело.
– Я уже прошел, – Костя сделал шаг назад, в комнату. Ему не хотелось разговаривать с этим человеком. Совсем.
– Стоять, – голос Антона изменился. В нем появились металлические нотки. – Я с тобой разговариваю.
Костя замер на пороге. Антон подошел ближе, почти вплотную. От него пахло дорогим парфюмом, табаком и еще чем-то сладковатым – может быть, алкоголем, а может, просто жвачкой.
– Ты на каком факультете?
– Журфак.
– О, коллега, – Антон усмехнулся. – Я тоже. Только я на втором, а ты, видать, первокурсник. Свежачок. – Он оглянулся на своих, те послушно захихикали. – Ну, бывай, свежачок. Увидимся.
Он развернулся и пошел по коридору, к четыреста двенадцатой. Компания потянулась за ним. У двери Антон обернулся, посмотрел на Костю еще раз – внимательно, изучающе, – и вдруг улыбнулся той самой улыбкой, которая не касалась глаз.
– Кстати, сосед, – сказал он. – Ты на газон тоже не становись. А то мало ли.
Дверь захлопнулась.
В коридоре повисла тишина. Леха выдохнул – оказывается, он все это время задерживал дыхание.
– Ну ты даешь, – прошептал он, когда Костя зашел в комнату и закрыл дверь. – С ним так нельзя. Он же…
– Кто? – Костя пожал плечами. – Человек. Таких везде полно.
– Не, – Леха покачал головой. – Тут другие масштабы. Ты его отца не знаешь. Если Антон нажалуется – все, пиши пропало. Отчислят по любой статье.
– За что отчислят? – Костя искренне удивился. – Я ничего не сделал.
– А это и не важно, – вмешался вдруг Миша. Он поднял глаза от книги, и в них мелькнуло что-то странное – то ли предостережение, то ли сочувствие. – Важно, что он тебя запомнил. Антон Демидов запоминает всех, кто ему не понравился.
– С чего ты взял, что я ему не понравился?
Миша промолчал. Снова уткнулся в книгу, и Костя понял, что разговора не будет.
Леха еще постоял, почесал затылок, потом махнул рукой и полез в свой чемодан за чипсами. Предложил Косте, тот отказался. Вечер тянулся медленно, за окном темнело, и где-то вдалеке зажигались огни Москвы.
Перед сном Костя вышел в коридор – воды попить. Автомат с бутылками стоял в конце этажа, у лестницы. Он налил воду в пластиковый стаканчик, сделал глоток и вдруг услышал голоса.
Из-за двери 412 доносился разговор. Говорили двое – Антон и кто-то еще, по голосу – тот самый парень в капюшоне, который пытался возражать насчет газона.
– …я тебе русским языком сказал, – цедил Антон. – Найди этого Волина. Узнай, что он знает. Мне нужно знать, что он знает.
– А если он не захочет говорить? – спросил второй.
– Захочет, – в голосе Антона послышалась усмешка. – Все хотят. Просто не все знают, что хотят.
Костя замер, прислушиваясь. Но разговор стих, сменившись музыкой, которую включили на полную громкость.
Он постоял еще минуту, глядя на закрытую дверь. Потом пожал плечами – мало ли кто и что говорит в Москве – и пошел обратно в комнату.
Ночью он долго не мог уснуть. Леха храпел на своей кровати, Миша лежал тихо, как мышь, только иногда вздыхал во сне. Костя ворочался, смотрел в темный потолок и думал об отце, о матери, о чистом блокноте, который лежал на тумбочке, и о том, что Москва оказалась совсем не такой, как он представлял.
Здесь пахло не свободой. Здесь пахло чужими деньгами, чужими разговорами и чужими тайнами.
И где-то на периферии сознания, уже на грани сна, мелькнула мысль: а что, если он приехал сюда не случайно? Что, если все эти годы, все эти решения вели его именно сюда, именно в эту комнату, именно к этой двери?
Он уснул, так и не найдя ответа.
А утром началась новая жизнь.
