Читать книгу: «Шпион для Германии»

Name: Шпион для Германии
Author: Эрих Гимпель
ISBN: 978-5-9524-5846-8

Эрих Гимпель

Шрифт:

ERICH GIMPEL

SPION

für

DEUTSCHLAND

Мне стукнуло сорок пять лет, семь месяцев и шесть дней. В кармане четыреста двадцать четыре доллара двадцать четыре цента. Вот уже шесть дней, как я на свободе: выпущен из тюрьмы по амнистии и выдворен из Соединенных Штатов, хотя вообще-то я должен был бы сидеть еще девятнадцать лет. Для Америки я оставался шпионом, в Германии же числился возвращенцем. К слову говоря, я должен был умереть девять лет и одиннадцать дней тому назад.

На палубу я выхожу лишь с наступлением темноты, поскольку не знаю, как разговаривать с людьми. Надо снова привыкать к окружающему миру. Ко времени, воздуху, деньгам и смеху.

На борт «Италии» я, еще в наручниках, поднялся в сопровождении громадного негра по грузовому трапу. Он запер меня в детской комнате, с безразличием отсчитал положенные мне деньги, бросил мои документы и, дождавшись второго сигнала об отплытии корабля, снял наручники. Подобные меры предосторожности были приняты для того, чтобы я не смог вступить в контакт с представителями американской прессы. Да я этого и сам не хотел: кто бы поверил человеку, только что выпущенному из федеральной тюрьмы в Атланте, штат Джорджия?

Корпус пассажирского лайнера водоизмещением двадцать две тысячи тонн начал слегка вибрировать от работы машин. Черный верзила – чиновник миграционной службы – постоял несколько секунд у стены как раз между цветными фресками Белоснежки и семи гномов, затем сказал «о’кей» и, постучав вытянутым указательным пальцем себя по лбу, неторопливо вышел из помещения. Служба его на этом была закончена. Моя же новая жизнь только начиналась…

Я провел в детской комнате еще целый час, затем пришел стюард и проводил меня в общую каюту. За долгие годы пребывания под стражей я потерял былую уверенность. И все же принудил себя отправиться в бар, где заказал порцию виски. Как же недорого стоит это удовольствие, когда ты свободен! Бармен улыбнулся мне. Окружавшие меня люди не скрывали любопытства, заинтересовавшись моей судьбой. Ведь слухи распространяются быстро. Но слухи есть слухи: не касаясь нередко сути вещей, они мало что стоят.

Рядом со мной в баре сидела какая-то женщина. Я даже не обратил внимания на то, как она выглядела, поскольку, не видя длительное время ни одной женщины, даже позабыл, какими должны они быть. Она заговорила со мной, но из-за волнения я не понимал ни слова. Сам-то я и не осмелился бы начать с нею беседу.

Мы поднялись с нею на палубу. «Италия» была уже в открытом море. Дул легкий бриз. Облачность рассеялась, и стали видны звезды. В лунном свете серебрились гребни небольших волн. Корабельные машины работали почти беззвучно. Ветер играл волосами моей спутницы. Только теперь я отважился взглянуть на нее.

Она была недурна.

Я стоял у поручней лайнера и смотрел на звезды. И внезапно почувствовал, как все вдруг изменилось – и окружение, и мысли. Да и страхи куда-то исчезли. И я забыл на какое-то время то, чего нельзя никогда забывать: как снимал с меня мерку палач. Я не представлял себе более лица судьи, зачитавшего негромким голосом приговор: «Смерть через повешение». Я не помнил уже, как оба моих защитника, сделав все, что зависело от них, для моего оправдания, молча пожали мне в смущении руку и быстро ушли. Не думал я и о том, что являлся агентом номер 146, выполнявшим одно из самых фантастических заданий, возможных только в условиях войны, и находившимся с этой целью сорок шесть суток на борту подводной лодки «U-1230», совершившей переход через Атлантику и достигшей бухты Френчмен на побережье Северной Америки, несмотря на глубинные бомбы и самолеты противника.

– У вас болезненный вид, – произнесла моя спутница.

– Да, я чувствую себя неважно, – согласился я.

– Что-нибудь серьезное?

– Надеюсь, нет.

– Я сразу же заметила, что с вами что-то происходит, – продолжала она. – Думаю, вы очень одиноки.

– Так оно и есть, – подтвердил я.

Мы возвратились в бар. На моей спутнице было красное вечернее платье, на плечи накинута норковая горжетка. Выглядела она молодо и была, по всей видимости, богата. Она часто смеялась, – как же это хорошо, когда женщины смеются! Только сейчас я почувствовал себя действительно свободным, а ведь еще утром находился в следственной тюрьме Нью-Йорка в обществе воров, убийц и сутенеров. Итак, я свободен, жив и еду домой!

Домой, в Германию!

– А вы танцуете? – спросила она.

– Нет, – ответил я и хотел было объяснить причину, но так и не сумел подобрать нужных слов.

– Я так и думала, – сказала дама.

В баре мы пробыли еще с полчаса, после чего я направился в свою каюту. Заснуть я не мог, хотя меня и не поднимали, как обычно, каждые два часа для переклички.

Возвратившись на палубу, я дышал полной грудью соленым морским воздухом. Я попытался подсчитать, в который уже раз пересекал Атлантику, но сбился со счета. Абвер в течение долгих лет оплачивал все мои поездки, я же лишь менял чемоданы, страны, одежду и имена. Путешествуя специальным авиарейсом, в дипломатическом вагоне поезда или в отсеке подводной лодки, выделенной в мое распоряжение, я был то полковником, то генералом, то шведом, то американцем. Задания с каждым разом становились все сложнее и ответственнее. Вплоть до того, что некоторые из них были попросту безрассудными. И таким образом, шел я по дороге, ведущей в ад.

Никому еще не удавалось пройти ее безнаказанно…

После возвращения в каюту мне все же удалось уснуть. Но сон мой не был безмятежным: я, сам того не желая, вспоминал мельчайшие подробности своей последней агентурной поездки. Вспоминал, как по прибытии в Берлин доложился начальнику второго отдела главного управления Мюллеру. У него было розовое, почти круглое лицо, ухоженные руки, и от него пахло хорошим одеколоном. Разговор он начал, с трудом подыскивая слова:

– У меня тяжело на душе. Вероятность того, что вы пойдете на дно вместе с подводной лодкой, – девяносто процентов. С такой же долей уверенности можно сказать, что вас схватят при высадке на берег. Да и вероятность провала при выполнении задания ничуть не меньше. Прикиньте сами свои шансы: всего один на тысячу.

– Я это уже сделал, господин полковник, – произнес я.

– Я не буду в большой претензии, если вы возвратитесь с полдороги и доложите, что дело провалилось. Вы понимаете меня, Гимпель?

– Понимаю, и очень хорошо, господин полковник.

– Капитан Майер проводит вас до самого порта. Не знаю, что еще могу для вас сделать… Вся эта история – бред сумасшедшего, столь же безумная, как и сама война. Н-да…

Он пожал мне руку, отвернулся и стал смотреть в окно. Я вышел из кабинета. От руки пахло одеколоном. В моем распоряжении было еще шесть часов. От лица службы мне вручили бутылку настоящего виски…

На этом сон внезапно прервался. Было без четверти шесть – время подъема в тюрьме Атланты. Но ведь я был уже не там, а на борту «Италии». Еще не придя в себя, я был под впечатлением сна, и только через несколько минут до меня дошло, что я находился не в пути из Берлина в Нью-Йорк, а наоборот. Задание выполнено…

Я более не заключенный, так что можно не вставать: свободные люди в такую рань еще лежат в постели. Когда поднялся, попытался завязать галстук, но ничего не вышло. Пошел на завтрак с расстегнутым воротом рубашки. Вчерашняя дама ожидала меня. Красный цвет был, видимо, ее излюбленным.

На этот раз на ней было шерстяное платье. Как только я приблизился к ней, она протянула мне руку.

– Я вчера еще не знала, кто вы такой, – произнесла она. – Теперь знаю. Простите меня за глупые вопросы.

– Я рад, когда со мною говорят, – ответил я.

Я хотел бы рассказать ей откровенно о том, сколь беспомощным еще ощущаю себя, но подходящие слова не приходили мне на ум. Люди вокруг бесцеремонно меня разглядывали: газеты в погоне за сенсацией уже сделали свое дело, познакомив читателя с историей Гимпеля. Пока я находился в заключении, обо мне никто ничего не знал. А теперь – другое дело. У причалов нью-йоркского порта находилось сто пятьдесят американских репортеров. Правда, перехватить меня им не удалось. Тогда в ход пошли телеграммы со всех концов света с предложениями об интервью. У меня не было никакого опыта общения с газетами и издательствами. Мне хотелось покоя.

– Выйдем на палубу? – предложила дама, имени которой я не знал.

– Я не против, – проговорил я.

Я не знаю, осознавала ли она, что для меня значила прогулка с дамой по палубе, возможность разговаривать с ней, ожидать, когда она рассмеется, вдыхать запах ее духов, чувствовать ее рукопожатие.

Утром я посмотрел в зеркало и увидел, что здорово постарел. Седой как лунь, лицо бледное, кожа плотно обтягивала скулы. По свидетельству о рождении мне было сорок пять лет, в зеркале же я видел отражение человека значительно старше.

– Вы мистер Гимпель? – обратился ко мне один из штурманов «Италии». – Сегодня после обеда мы прибываем в английский порт Плимут. Английские газеты осаждают нас просьбами предоставить им возможность получить от вас интервью. Даете ли вы на это свое согласие?

– А это обязательно? – спросил я.

В ответ он лишь пожал плечами.

– Хорошо, – сказал я, поняв, что дольше не смогу уклоняться от назойливых репортеров.

…Мы встретились в салоне для курения. На пресс-конференции присутствовали многие служащие «Италии».

В газетных сообщениях потом будет сказано, что я возвращался на этом корабле в Европу. Проезд оплатило американское правительство. Вот и все. О том, что мне было предоставлено место по туристскому классу (самому дешевому), речи, конечно, не будет.

Поскольку в многоместной каюте было очень шумно, я обратился к одному из помощников капитана с просьбой предоставить мне другое место. При этом по въевшейся в меня привычке произнес:

– Нельзя ли перевести меня в другую камеру, сэр?

Он улыбнулся:

– Камер у нас нет. Может, сойдет другая каюта?

Он пожал мне руку, и мы выпили с ним по рюмке водки.

Что же касается самой пресс-конференции, то английские репортеры были не столь назойливыми, как их американские коллеги.

– Хорошо ли проходило плавание?

– О да, – ответил я.

– Бывали ли вы прежде в Англии?

– Конечно.

– Ваше мнение?

– Прекрасная страна.

– А какое впечатление произвели на вас англичане?

– Очень симпатичные люди.

– Ненавидите ли вы Америку?

– Собственно говоря, нет.

Я решил ничего не говорить, отделываясь общими фразами, тем более что не знал, можно ли уже рассказывать им о своих былых делах или по-прежнему надо молчать. Поэтому даже самые искусные репортеры ничего от меня не добились.

Впрочем, в Плимуте были не только представители английских средств массовой информации, но и какой-то немецкий репортер, прилетевший туда по случаю пресс-конференции. Он начал преследовать меня еще до того, как мы прибыли в Англию. Чуть ли не каждый час меня вызывали в радиорубку для ведения с ним переговоров. И я с ужасом думал о том, что же ожидает меня в Гамбурге.

В заключение пресс-конференции мне были заданы еще некоторые вопросы.

– Доставляло ли вам удовольствие быть шпионом?

– Никоим образом.

– Были ли вы членом нацистской партии?

– Нет.

– Хорошо ли вы знали Гитлера?

В ответ я даже рассмеялся. Вот как себе представляют шпионов эти люди! Я был солдатом, как и другие мои соотечественники, разве только на другом, дьявольском фронте. И я не пошел на него добровольцем. Все мы служили у одного и того же ужасного хозяина – войны.

– Ожидают ли вас родители?

– Нет.

– А жена?

– Тоже нет.

– Куда вы думаете направиться?

– Пока еще не знаю.

– Всего доброго, – пожелали мне наконец репортеры…

До Гамбурга оставалось всего несколько часов хода. Мне хотелось сойти на берег незамеченным. В этом мне помогли помощники капитана. Не остался в стороне от моей затеи и Красный Крест. Немецкой студентке, возвращавшейся домой, был задан вопрос:

– Не согласились бы вы минут десять изображать фрау Гимпель?

По боковым сходням я покинул «Италию» под руку с нею. Необычная супружеская пара никому не бросилась в глаза. Лишь одна фотокорреспондентка успела сделать несколько снимков. Таким образом мне удалось избежать основной головной боли и сесть в машину Красного Креста. На ней я и был доставлен в лагерь для перемещенных лиц во Фрид-ланде.

Я снова на родине. Мне были выданы паспорт возвращенца и некоторая сумма денег. Чтобы я немного пришел в себя, меня на несколько недель направили в дом отдыха в Марксцелле – небольшом местечке в Шварцвальде.

Ярко светит солнце. В свои права вступило позднее лето. По утрам в шесть часов я обычно направляюсь в лес. Люди дружественно приветствуют меня. По вечерам я сижу в ресторане «Марксцелльская мельница» и поглощаю форель, запивая ее мозельским вином. Вокруг тишина и покой. Большинство отдыхающих уже разъехалось. Некая дама из Карлсруэ восстанавливает свои силы после операции. Владелец кафе, парикмахер из Бонна и какой-то строительный подрядчик не знают, как убить время. Я уже начинаю привыкать ко всем этим людям.

На земле царит мир. Война давно закончена и осталась в прошлом…

Совершенно неожиданно у меня появилось желание описать свою историю, желание приоткрыть занавес с той части войны, о которой известно очень мало.

Я захотел изобразить безмолвную войну, в которой мне пришлось в течение долгих лет принимать довольно активное участие и которая едва не возвела меня на эшафот.

Следуя своему желанию, я расскажу, как было все на самом деле, как страдали и умирали вовлеченные в войну люди.

Моя история – история агента номер 146 абвера, вошедшего позднее в Главное управление имперской безопасности, – отражает время, которое никогда не должно повториться.

История эта, источающая ледяной холод, не только интересна, но и поучительна.

Она началась в Берлине в 1935 году, через два дня после того, как мне исполнилось двадцать пять лет. Я был радиоинженером. В Германии в то время уже полным ходом шло «оздоровление нации», сопровождавшееся многочисленными маршами и занятиями по строевой подготовке. Я же получил приглашение на работу в Перу: тамошняя немецкая фирма подыскивала молодого сотрудника в радиоотдел и остановилась на мне. Оставалось только получить разрешение управления призывного района.

О Южной Америке я мало что знал. Мне было лишь известно, что там очень жарко, что в тех краях растет кофе, а женщины разъезжают в громадных машинах и сказочно одеваются. Примерно в таком же духе высказался в беседе со мной и капитан из призывного управления.

– Вы еврей? – спросил он.

– Нет.

– Тогда почему вы хотите покинуть страну?

– По деловым соображениям. К тому же я намерен как можно лучше овладеть испанским и английским языками. Да и зарабатывать там буду весьма прилично.

Капитан, расхаживая возбужденно по комнате и покачивая головой, демонстрировал мне свою власть. После долгих размышлений он сказал наконец:

– Хорошо. Я вам верю. Можете ехать, если выполните два условия. Прежде всего вы должны дать клятвенное обещание, что не откажетесь от немецкого гражданства.

– А каково второе условие, господин капитан?

– Сразу же по прибытии в страну вы должны доложиться в немецкой дипломатической миссии в Лиме.

– Слушаюсь!

Валютное управление дало мне разрешение на вывоз десяти марок в качестве карманных денег. Проезд до Лимы был оплачен экспортно-импортной фирмой «Бюргер». Через Париж я выехал в Нормандию и сел в Ла-Рошеле на борт океанского лайнера «Орбита». Никогда более в своей жизни я не путешествовал столь беззаботно и весело.

Лима оказалась такой, какой я рисовал ее себе в безудержных фантазиях.

Хозяин фирмы предоставил мне комнату в своей вилле, расположенной посреди громадной оливковой плантации в городском районе Сан-Исидоро. По утрам, встав с постели, я садился в принадлежавший фирме «крайслер» и отправлялся прямо в плавках в клуб, где плавал в бассейне, затем завтракал там же на террасе, после чего ехал на фирму, где работал с девяти до одиннадцати часов. Оклад мой составлял триста долларов в месяц. Но из них я не расходовал ни цента, поскольку повсюду меня принимали как гостя. Я изучал испанский язык и старался стать кабальеро. Я даже научился повязывать галстук и галантно целовать женщин.

Я не слишком торопился доложиться в немецкой дипломатической миссии: в Южной Америке при наличии свободного времени его никогда не хватает.

Немецкое представительство располагалось в арендуемой прекрасной вилле в городском районе Мирафлорес. Там я был направлен к атташе, фамилия которого начиналась на букву «Г», – назовем его условно Грингером.

На дипломате безукоризненно сидел белоснежный костюм, обычный для Лимы. Он оглядел меня без особого интереса. Сначала он был немногословен и произвел на меня впечатление провинциального жуира, чьи тяжелые времена остались далеко позади. Мы выпили с ним по рюмочке местного коньяка «Писко», имевшего цвет обычной воды.

– Кто вы по профессии? – спросил меня Грингер.

– Радиоинженер.

– Прекрасная профессия! А вы не играете в скат?

– Играю, и с пребольшим удовольствием, – ответил я.

– А в шахматы?

– Тоже, господин атташе.

– Называйте меня Грингер! Мы ведь находимся за границей. А здесь главную роль играют не звания или титулы, а банковские счета.

Впоследствии мне еще не раз представлялась возможность встретиться с этим человеком, сидевшим в тот вечер напротив, и я, таким образом, смог получше узнать его. Он не относился к тем людям, которые с первого же взгляда производят на вас неприятное впечатление. Скорее он вызывал улыбку: подчеркнутая галантность в отношении дам и стремление обратить на себя внимание окружающих своим элегантным костюмом уже не соответствовали его возрасту.

Между нами сохранялась определенная дистанция. Лишь однажды мы играли с ним два дня и целую ночь в скат и он крупно проигрался. Потом он выехал в Германию и возвратился за несколько месяцев до начала войны. Тогда-то он и вызвал меня к себе по срочному делу.

Помещение, в котором он принял меня, было обставлено стильной мебелью. Под портретом Гитлера жужжал вентилятор. Грингер не спускал с меня глаз.

– Скоро начнется война, – произнес он. – Я не знаю, что будет здесь с нами, и поэтому мы все должны заранее готовиться к грядущим переменам. Каждый немец – солдат и посему обязан исполнять свой долг, где бы ни находился.

После каждого произнесенного слова он кивал, как бы одобряя сказанное. Подобное можно было слышать в Лиме чуть ли не ежедневно, так как немецкая колония вовсю изощрялась в проявлении националистических чувств.

– Не желаете ли еще рюмку водки? – спросил меня Грингер.

Я согласно кивнул, полагая, что выпивка, как утверждали многие, помогает лучше переносить жару. Вообще-то местный климат я переносил довольно сносно. Перед домом теперь стояла моя собственная автомашина «Супер-6», а на банковском счете было уже несколько тысяч долларов. Каждый день я принимал участие в каком-либо званом обеде или ужине. Единственной моей заботой было не пропустить что-либо значительное.

Когда я вспоминаю о том времени, оно кажется мне каким-то нереальным, и я даже сомневаюсь, было ли оно когда-либо в действительности. Но если в Перу я ничего не упустил, то в Штатах потерял почти одиннадцать лет своей жизни…

– В Германии вы бы уже давно были в армии, – продолжил Грингер. – Но я предпочитаю, чтобы вы были здесь. Ведь здесь создается тоже своего рода фронт. И я уверен, что могу рассчитывать на вас.

– Само собой разумеется, – подтвердил я.

– Вы ведете светский образ жизни, вас везде радушно принимают. Это хорошо. Но с сегодняшнего дня вы поставите все свои знакомства и связи на службу отечеству.

Он встал и стал ходить по кабинету взад и вперед. Сейчас последует что-либо высокопарное, подумалось мне: ведь я имел дело с явным фанатиком.

– Не забывайте, молодой человек, что вы будете работать на Германию!

Не успел я допить содержимое рюмки, как он снова ее наполнил.

– Вам нравится море, не так ли?

– Да, я охотно стал бы моряком.

– Прекрасно. Впредь мне надо будет знать, какие суда заходят в порт, как зовут их капитанов, какова численность команд и какой на них находится груз. Короче говоря, для меня представит интерес буквально все. Сможете ли вы снабжать меня подобной информацией?

– Не вижу никаких сложностей, тем более что ничего секретного в этом нет, – ответил я. – Мне непонятно только, для чего это вам.

Он засмеялся. У меня между тем создалось впечатление, что он решил заняться шпионажем по собственной инициативе, так, как он представлял себе это дело. Меня рассмешило и то, что он хотел сделать из меня агента. В общем, то, что он предлагал, скорее походило на спорт: езда на машинах, политика, выпивка, женщины… Я, естественно, был не против, если только все это не будет отнимать у меня слишком много времени: ведь Лима – Рио-де-Жанейро западного побережья – накладывала на каждого много обязанностей.

Он протянул мне руку. Его ладонь была потной.

– Завтра состоится зимний благотворительный бал, – сказал он. – Там вы сможете сразу же проверить свои способности. Согласно полученной мною информации, на нем будут присутствовать некие Текстеры… Вы знаете, кто это?.. Так вот, мне хотелось бы, чтобы вы сблизились с Эвелин Тек-стер. Интересно, удастся ли это вам. Постарайтесь получить приглашение на прием, устраиваемый ими в конце недели. Все остальное я сообщу вам позже.

Я был рад, когда наконец покинул его. Всерьез я его не принимал, как, впрочем, и самого себя. Полученное задание, однако, возбуждало меня. Вроде бы не так уж и плохо. А почему бы и нет? Лучше уж заниматься шпионажем, чем строевой подготовкой в армии.

Так началась моя карьера шпиона, хотя я и не хотел становиться им. И начал я как дилетант и любитель, относясь ко всему с большой долей иронии: ведь задания-то были вначале до смешного незначительными и даже забавными. А что из этого вышло? В какой переплет я попал?..

На швейцарской границе как-то таможенник открыл мой чемодан, в двойном дне которого лежало более полумиллиона контрабандных долларов…

В другой раз полицейский хлопнул меня по плечу и собрался задержать, но мне удалось удрать, хотя дело происходило в дневное время…

Во вражеской стране я возвратился в свой гостиничный номер и обнаружил, что мой напарник исчез, оставив меня без единого цента…

В последующем я подробно опишу все применявшиеся мною уловки и приемы, так как об этой дьявольской игре обывателю почти ничего не известно.

Шпионы молчат, я же буду говорить.

С этой службой я распрощался – и навсегда…

Зимний благотворительный бал прошел в начищенной до блеска немецкой школе в Лиме. На нем присутствовал почти весь дипломатический корпус. Задыхаясь от жары, все старались внести свою лепту в то, чтобы в Германии никто не мерз.

Присутствовавшие много танцевали под музыку в самых различных ритмах, в том числе и джазовых. Высокопоставленные гости позволяли себе лишь слегка пригубить вино. В перерыве между танцами я пробился к буфету, увидев там мисс Текстер, в желтом вечернем платье.

Я оказался рядом с ней. Она была высокого роста, стройная, с живыми зелеными глазами, смотревшими беспечно на мир. Мы улыбнулись друг другу, У нее, как и у меня, в руках была тарелка с яствами. Кивнув в сторону зала, девушка поставила ее на столик.

– А они разыграли неплохую пантомиму, не правда ли? – сказала Эвелин Текстер на чистом оксфордском английском языке. – Вы, случайно, не из благотворительного общества?

– Нет.

И я представился ей. Мы вышли вдвоем на террасу. Очередной танец только что закончился. Я продолжал держать в руке бокал.

Заметив это, она взяла его из моих пальцев и отставила в сторону.

– Что я могу для вас сделать? – спросила меня Эвелин.

– О, – ответил я, – не прогуляться ли нам по берегу моря?.. Вы ведь меня не боитесь?

– Блондинов я никогда не боюсь, – сказала она. – Они обычно не слишком темпераментны.

Вот так мы и беседовали, не слишком заботясь о том, чтобы наша речь звучала исключительно чинно и благородно, без всяких фривольностей. Мы оба были тогда так еще молоды. И жизнь моя, вероятно, сложилась бы совсем по-иному, не будь этого Грингера.

Через три дня я получил приглашение от отца Эвелин, мистера Текстера, директора англо-американской судоходной компании.

И с тех пор я зачастил к Текстерам, совсем было позабыв о своем задании. Постепенно я стал чуть ли не членом их семьи без всяких с моей стороны обязательств. Эвелин и я флиртовали друг с другом то с большим, то с меньшим успехом. Жизнь для нас обоих была слишком беззаботной, чтобы воспринимать ее всерьез. Я учился не только говорить по-английски, полностью утратив свой немецкий акцент, но и думать и даже поступать, как англичанин. Нисколько об этом не догадываясь, я заложил в семье Текстер основы своей карьеры, приведшей меня в ад.

Разразилась война. Дело приняло столь серьезный оборот, что стало уже, как говорится, не до шуток. Теперь, когда немцы и англичане встречались в каком-либо баре, почти всегда происходили потасовки. Война, ведшаяся на полях сражений, перекидывалась и на танцевальные площадки. Прежние друзья уже не узнавали друг друга. Конечно, были и исключения, к которым относились Текстеры. Я по-прежнему оставался другом семьи, – правда, фальшивым…

У меня в спальной комнате стоял коротковолновый передатчик. Мои сообщения принимались в Чили, откуда их сразу же передавали на немецкие подводные лодки. Матросы, с которыми я бражничал в порту, могли через несколько дней подвергнуться в открытом море нападению со стороны моих соотечественников, действовавших по моей наводке.

Вся немецкая колония была настроена на победу, и я не являл собой исключения. В волнах патриотического угара тонули любые сомнения. Вермахт вторгся в Польшу! Пала Франция! Немецкая колония отмечала эти победы с темпераментом южан.

Ключ передатчика отбивал азбукой Морзе все новые и новые сообщения.

Постепенно я научился отличать важное от второстепенного. И к тому же я прекрасно разбирался не только в транспортных, но и в боевых кораблях, информируя своих о любых передвижениях военного флота союзников. Матросы в барах принимали меня за американца и посему развязывали в моем присутствии языки от выпитого, забывая о наставлениях по сохранению военной тайны.

Немецкое торговое судно, которым командовал капитан Шульц, было застигнуто началом военных действий в открытом море. На борту «Лейпцига» находились автомашины и холодильники. Капитан принял решение скрыться в порту Гуаякиль в Эквадоре. Там экипаж пополнил запасы продовольствия и воды. Естественно, местоположение судна сразу же стало известно англичанам. Поэтому в одну из темных ночей «Лейпциг» внезапно покинул Эквадор, взяв курс на Перу. На его перехват вышел крейсер «Диспеч». «Лейпциг» шел с севера, «Диспеч» – с юга. Оба корабля находились примерно на равном удалении от Лимы.

Когда казалось, что крейсер вот-вот настигнет торговое судно, капитану Шульцу удалось каким-то чудом ускользнуть от англичан. В течение нескольких дней местные газеты подробно освещали их дуэль под броскими заголовками. На победителя делались довольно крупные ставки.

Разойдясь, оба корабля взяли курс на Лиму. В предвкушении исхода многодневной гонки, когда кораблям оставалось всего несколько миль до порта, жители высыпали на берег моря.

Первым, опередив противника на самую малость, в порт вошел «Лейпциг». Немцы и перуанцы праздновали совместную победу, в которую и я внес свою лепту.

Успехи мои приумножались. Американский министр иностранных дел Корделль Халл прибыл в Лиму для доверительных бесед с перуанским правительством. Мне удалось узнать содержание их переговоров, о чем я доложил в Германию. Через некоторое время дипломатические отношения Перу с Германией были, как я и предсказывал, прерваны. Грингеру пришлось собирать чемоданы.

Я же остался.

Как-то в аэропорту Лимы приземлился опытный образец четырехмоторного бомбардировщика «Фор-трес». Разузнав его технические характеристики, вооружение и радиус действия, я передал информацию через Чили в Берлин. А спустя несколько месяцев эскадрильи этих машин появились в ночном небе Германии. Со шпионажем как спортом было покончено. Война с каждым днем становилась все ожесточеннее. Оставалось только крепче сжимать зубы.

– Как тебе война? – спросила меня однажды Эвелин. На ней были голубые шорты и белый пуловер.

– Плевал я на нее, – ответил я.

– Я тоже, – произнесла она. – Отец все больше нервничает, ожидая прибытия транспортов. К тому же он принимает участие в работах над проектом улучшения системы их конвоирования.

– Ты опять разговариваешь с нашими врагами, – сказала шутливо мать Эвелин, сердечно приветствуя меня.

В тот же вечер я передал сообщение о новой системе конвоирования судов, о принимаемых мерах по предохранению их от магнитных мин, об ожидаемом прибытии транспортов и многих других вещах. Сидя за передатчиком, я думал об Эвелин. Как мне говорили, цель оправдывает средства. Цель же определялась войной, будь она проклята…

Целых два дня я раздумывал, как попасть в англо-американский госпиталь. Там лежал во второй палате младший офицер с «Диспеча». Крейсер обнаружил и захватил немецкий транспорт «Дортмунд», попавший в руки англичан целым и невредимым. Мне нужно было узнать, почему он не был затоплен командой.

Я отправился к одному врачу из немцев и попросил его обрисовать мне признаки заболевания почек, что он с удовольствием и сделал.

Тот офицер находился в помещении с еще несколькими пациентами, и я собирался попасть туда под видом больного.

От врача я отправился домой, намереваясь побывать вечером в немецком клубе: сейчас уже не помню, с кем и для чего я должен был там встретиться. Не успел, однако, принять душ, как раздался настойчивый звонок в дверь.

Посетителем оказался чиновник перуанской уголовной полиции.

С ним пришел специалист из телеграфного ведомства. Оба вежливо меня поприветствовали.

Я предложил им по рюмочке «Писко», который они с удовольствием выпили. Насколько мог, я старался скрыть свой испуг, так как понимал, что они получили указание произвести у меня обыск. Это же означало неминуемое выдворение из Перу.

– На вас поступила анонимка, сеньор, – сказал полицейский чиновник. – Автор ее предполагает, что вы работаете на тайном радиопередатчике. Так что нам придется все у вас осмотреть. Вы не возражаете, сеньор?

В голове моей пронесся рой мыслей, но ничего придумать я не смог. Ведь агентом-то я был начинающим и не имел никакого опыта в подобных делах. Сердце мое бешено забилось.

Став впоследствии агентом абвера номер 146, я уже не ощущал себя беспомощным даже в самых что ни есть отчаянных ситуациях. В тюремном застенке в Ливенуорте я, например, разговаривал с немецкими военнопленными за пять минут до их казни, оставаясь совершенно спокойным…

Тогда же в Лиме я здорово перепугался, попав впросак, когда полицейский приступил к обыску, переворачивая все вверх дном.

Отрицать что-либо не имело смысла. На лбу перуанского инспектора полиции проступил пот. Из нагрудного его кармана высовывался уголок громадного платка. Может, попробовать дать ему взятку? В качестве последствий такого поступка вырисовывались две возможности: он мог взять тысячу солей, которые были у меня под рукой, и уйти, но точно так же мог и, взяв деньги, остаться.

Служащий телеграфного ведомства показал пальцем на радиоаппарат, стоявший на столике в углу, и инспектор задал мне вопрос:

– Что это такое, сеньор?

– Радиопередатчик, – ответил я.

– А что вы на нем делаете?

– Веду передачи.

– Это очень плохо, – произнес инспектор. – Теперь мне придется вас задержать.

Он был очень удивлен моим прямым ответом, не понимая, почему я так сказал. Покачивая головой, он явно про себя выругался. Тогда я понял, что обыск в моей квартире он воспринимал не столь серьезно, как я.

– Я работаю со многими горнодобывающими компаниями, – пояснил я ему. – Я радиоинженер. Некоторые из них, обладая соответствующими разрешениями, имеют собственные радиопередатчики. Это вы можете легко проверить. В случае каких-либо неисправностей аппаратуру доставляют ко мне. Это, собственно, моя работа, за которую я получаю деньги.

Инспектор продолжал покачивать головой. И мне пришлось повторить еще раз сказанное.

– С какой фирмой вы связывались вчера в три часа?

– Думаю, что это было железорудное общество «Фернандини».

– Так, стало быть, никакой военной информации вы не передавали?

– Нет, – заверил я его. – О таких делах я не имею ни малейшего понятия. И в армии я еще не служил.

– Значит, вы не шпион? – решил уточнить инспектор.

– Конечно же нет.

Подойдя ко мне, он радостно улыбнулся и похлопал меня по плечу. Чиновник был явно доволен, что ему не придется больше возиться со мной. Мы выпили еще несколько рюмок «Писко», после чего оба ушли. Этого полицейского инспектора я никогда потом не видел.

На следующее утро после данного происшествия я обратился в англо-американский госпиталь, выдав себя за голландца. Моя надежда, что там не окажется настоящего голландца, оправдалась: везенье есть везенье. Обследовавшему меня врачу я пожаловался на боли в области почек. Он предположил, что это, скорее всего, желчный пузырь.

Меня госпитализировали, предписав соответствующую диету. В палате, кроме меня, было еще пять человек. Мы быстро подружились. Игра в покер оказалась столь интересной, что я совсем было забыл о своем намерении. Младший офицер, которого звали Джонни – фамилию его я забыл, – лежал от меня через койку. Врачи вырезали у него аппендикс и запретили выпивку. Он был общительным парнем и имел хороший аппетит. О своих знакомых девушках он рассказывал с большей охотой, чем о войне. Через три дня я затеял разговор в нужном мне направлении:

– На каком корабле ты плаваешь, Джонни?

– На «Диспече».

– А это что, тральщик, что ли?

Он громко рассмеялся:

– Тебя тоже могут взять на флот, парень, и, видимо, довольно скоро, тогда ты станешь разбираться в подобных вещах. Нет, это крейсер. Правда, старая посудина, но с современными пушками.

– А из них хоть раз пришлось стрелять?

– А как же, – ответил он. – Ты что же, думаешь, мы получаем спецпаек за здорово живешь?

– А ордена вы еще не получали? – раззадоривал я его.

– И это было, – сказал он. – Капитан покидает последним тонущий корабль, зато первым получает орден за успешно проведенную операцию или бой.

– Что же такое вы учинили?

– Захватили «Дортмунд» – немецкий транспорт – и благополучно привели в свой порт.

– Разве такое возможно?

– Порою и такое бывает. Нам удалось подойти к «Дортмунду» на близкое расстояние. Когда мы его остановили, немецкие офицеры приказали открыть кингстоны, чтобы затопить корабль. С правого борта это им удалось, а на левом произошла какая-то заминка. Мы быстро поднялись на борт «Дортмунда», закрыли все вентили и откачали поступившую уже воду из посудины.

Узнав, что мне было нужно, я попросил выписать меня из госпиталя. Стало быть, это не было актом саботажа и англичане не обладают какой-либо новой системой и тем более секретным оружием, чтобы воспрепятствовать затоплению захваченных судов их командами.

О произошедшем я радировал в Чили.

Дни моего пребывания в Лиме были сочтены, но я еще не знал об этом. Война здесь велась в смокинге и с бокалом вина в руке. Мы пили за отечество, устраивали иногда потасовки с англичанами и в общем-то вели себя, как и наши противники. Пять немецких кораблей – «Мюнхен», «Лейпциг», «Хермонт», «Монзерат» и «Ракотис» – не могли выйти в открытое море и стояли у пирсов. Я получил задание продать их по бросовым ценам. После непродолжительных поисков нашел заинтересованных лиц.

Одним из них оказался мистер Текстер.

– Сколько вы хотите получить за них? – спросил он.

– Совсем недорого, – ответил я. – По миллиону долларов за каждый корабль. Всего пять миллионов.

– Согласен, – произнес он. – Мне надо только созвониться со своей компанией в Нью-Йорке.

Через несколько дней он мне позвонил:

– Все в порядке.

– А когда я могу получить деньги?

– После войны, а пока я вручу вам чек.

Продажа, однако, не состоялась. После вступления Америки в войну корабли были конфискованы. А до того команды кораблей вели беспечный образ жизни. Делом чести немецкой колонии в Лиме было создать им соответствующие условия. Так что по вечерам мы посещали с ними один бар за другим. Большинство посетителей вставали и уходили, завидев нас.

В один из вечеров в «Крокодиле» мне повезло. Когда там началась потасовка между англичанами и американцами, я нокаутировал двоих американцев. Один из них был маленький, другой – большого роста. Оба были в военной форме, как говорится, не первой уже свежести. Поводом для драки послужило то, что американцы отозвались нелестно о короле Георге. Подобного рода рукопашные схватки давно уже стали привычным делом и объяснялись исключительно тем, что у посетителей порой сдавали нервы.

Одного из офицеров звали Б. Он был полковником американский армии. Другой представился как майор Г. Они возглавляли американскую военную миссию в Перу. С того времени мы почти ежедневно сиживали вместе в баре, играя в простенькие карточные игры, болтая о том о сем и обсуждая военные вопросы.

– Через четыре недели, – сказал майор Г., когда началась восточная кампания, как обычно называли тогда развязанную Германией войну с СССР, – Россия будет разгромлена.

– А что будет потом? – спросил я.

– Потом наступит очередь англичан.

– А затем?

– А затем вы выиграете вашу проклятую войну, – закончил он этот разговор.

Б. и Г. рассказывали мне интересные подробности о недостаточном оснащении американской армии, о мобилизационных возможностях Соединенных Штатов и производстве современного оружия.

После бурных ночных пирушек я садился за свою аппаратуру и передавал обо всем услышанном без разбора – важное и не совсем, правдивое и ложное.

Наши дружеские отношения сохранились даже после того, как Америка вступила в войну с Германией. Оба американца, однако, оказались не столь глупыми, как я полагал. Они, видимо, что-то заподозрили и решили не спускать с меня глаз. И вот однажды в городе меня прямо на улице остановили двое перуанцев.

– Вы сеньор Гимпель?

– Да, – ответил я. – Что вам угодно?

– Я должен вас просить пройти вместе с нами в префектуру, – ответил один из них.

– После обеда, – отрезал я.

– К сожалению, это невозможно. Дело очень срочное. У меня есть распоряжение на ваш арест.

Меня доставили в четырехэтажную следственную тюрьму шестого комиссариата. Охранник с красным, круглым, одутловатым лицом дружески меня поприветствовал и сказал:

– Поднимитесь насколько сможете выше. Сегодня же ночью вам станет понятно почему.

В камере не было ничего, кроме пачки старых газет. Моим соседом оказался француз, арестованный за контрабанду, который радостно встретил меня. Он был небольшого роста, очень живой и, судя по всему, обладал сведениями о тюрьмах всего мира не только по книгам. В знак приветствия он сварил для меня немного кофе в банке из-под консервов, использовав газеты и совершенно не дымя при этом. Его трюк мне впоследствии весьма пригодился. Ему не учили даже в агентурной школе в Гамбурге, куда я попал через несколько месяцев.

Арестованных в тюрьме было достаточно много. Часы и деньги у меня не отобрали, к тому же я получил подсказку забраться повыше. По архитектурному проекту тюрьмы санитарные сооружения предусмотрены не были. Нужду справляли у дверей камер, а по утрам все смывалось струей воды из шланга. Разговаривать с кем-либо мне было запрещено. Адвоката мне также не дали. Как мне стало известно, арестован я был по требованию американского правительства по подозрению в шпионаже.

Через три дня я оказался на борту океанского судна «Шоуни». Меня и других лиц, высланных из страны, охраняли техасские ковбои в форме оливково-зеленого цвета с громадными сомбреро на головах. За поясом у каждого было по два пистолета. Время от времени они палили в воздух для развлечения. Мы могли свободно ходить по кораблю, с нами хорошо обращались и сносно кормили. Корабль шел, прижимаясь к берегу, хотя западному побережью Южной Америки немецкие подводные лодки не угрожали.

Когда мы шлюзовались в Панамском канале, нас всех загнали в трюм, чтобы мы не смогли заметить имевшиеся там военные сооружения. В Мексиканском заливе были видны десятки пылающих танкеров, расстрелянных немецкими подводными лодками. По водной глади рыскали американские противолодочные катера, сбрасывая глубинные бомбы. Стоя у поручней, мы смотрели на раскрывающуюся перед нами панораму с воодушевлением, уверовав в окончательную победу: ведь мы были «немцами из Лимы».

В доках Нового Орлеана на ремонте стояло бесчисленное количество поврежденных кораблей. В Атлантике, видимо, кишмя кишели немецкие торпеды.

В Новом Орлеане нас высадили на берег, и далее мы следовали по железной дороге до лагеря для интернированных «Кеннеди» под Сан-Антонио. Там мы получали все, что желали, кроме, конечно, свободы.

По прошествии семи недель я был вызван к коменданту лагеря. Это был человек среднего роста, которого звали Хадсон. Около него сидела красивая, лет двадцати, девушка в пуловере, на спине которого было вышито имя Бетси. Перед нею на столе лежала бумага, и она стенографировала нашу беседу.

– Присаживайтесь, – сказал комендант и предложил мне сигарету. – Вы можете быть направлены в Германию, если пожелаете. Ваше имя стоит в списке интернированных лиц, затребованных немецкой стороной.

– Рад слышать это.

– Но если вы не захотите возвращаться в Германию, то и не надо: это не обязательно. Право на отказ предусмотрено в соглашении. Так что у вас есть возможность остаться в Америке, получить работу и стать американским гражданином. В этом случае вы будете немедленно освобождены.

Бетси посмотрела на меня большими глазами, и я улыбнулся ей.

– Вы будете со мной, если я соглашусь остаться? – спросил я ее.

– Может быть, – молвила она.

– Для меня такого ответа недостаточно, – отреагировал я и обратился к коменданту: – Большое спасибо за предложение, шеф. Но я все же поеду в Германию.

Он пожал мне руку, так как, видимо, поступил бы так же, будь он на моем месте…

На борту корабля, шедшего в Европу, крупными буквами было начертано: «Дипломат». Он плыл под шведским флагом и назывался «Дротнингхольм». Как только мы покинули трехмильную зону, то были освобождены. Многочисленные пассажиры, находившиеся на корабле, делились на две группы: одна боялась подводных лодок и плавучих мин, другая же ничего не боялась.

Командование судна обратилось к пассажирам с просьбой оказывать экипажу помощь в наблюдении за минами. Закутавшись в толстые одеяла, мы сидели на палубе, демонстрируя свое бесстрашие. Но вот по курсу показалась мина, от которой корабль увернулся лишь в последнюю минуту. Конечно, проще было бы ее обезвредить, но мы находились на нейтральном судне, а подрыв мины по существующим определениям приравнивался к ведению боевых действий. И мина поплыла дальше. Кто знает куда…

Корабль буквально полз по океану. Из соображений безопасности он иногда плыл со скоростью не более пяти узлов. Нам встречались грузовые и пассажирские суда с сопровождавшими их конвоями, подводные лодки и самолеты. В районе Фарерских островов нас остановил английский крейсер. Прибывший на борт нашего судна весьма вежливый британский офицер проверил наши документы. А потом потребовал выбросить в море все имевшиеся у нас газеты «в целях безопасности». Это была одна из тех бессмысленных мер, которые сотнями принимаются на войне.

На «Дротнингхольме» судьба предоставила мне еще один шанс уйти от войны. Там я встретил Карен С., шведку. Теперь уже не могу вспомнить, как она выглядела, хотя сохранил в памяти все подробности нашего знакомства. Мы быстро с ней подружились. Это была одна из тех историй, которые начинаются легко и просто, но заканчиваются весьма серьезно. Вместе с ней мы несли минные вахты, в которых добровольно участвовали и женщины. После встречи с Карен я забросил карты и все разговоры на военнополитическую тематику. Мы много смеялись, флиртовали и целовались, совсем забыв про войну. Корабль, однако, хотя и очень медленно, приближался к Европе. Карен загрустила и как-то сказала:

– Скоро нам придется расстаться.

– Да, – ответил я.

– А я этого не хочу, Эрих.

– И я не хочу.

– Разве у нас нет никаких шансов остаться вместе?

– Нет, – сказал я. – Сейчас из этого ничего не получится. Я должен возвратиться в Германию. Там меня ждут.

– А все эта проклятая война, – тяжело вздохнула она. – Война, и ничто другое. Разве обязательно жертвовать всем во имя войны?

– Нужно дождаться ее окончания, – пробормотал я.

– Поедем со мной в Стокгольм. У моего отца большое дело. Ему ты определенно понравишься. Мы сможем обручиться. И война для тебя на этом закончится: Швеция ведь нейтральная страна. Если ты меня любишь, поедем со мной.

Мы прогуливались по палубе. Несмотря на ее уговоры, я оставался непреклонным: видимо, дьявол держал меня уже за ворот.

Я возвращался из Америки, из страны, на языке которой говорил свободно, хорошо знал ее обычаи и людей. Я не знал, попаду ли туда снова и при каких обстоятельствах. И все же это произошло через два года. За час до полуночи, в бухте Френчмен, севернее Нью-Йорка, почти на границе с Канадой…

Командир подводной лодки «U-1230» еще раз посмотрел на меня. О том, что надо было сказать, мы переговорили уже сотни раз. Члены экипажа жали мне руку. Война всем им была хорошо знакома, причем с самой ужасной, беспощадной стороны. Из наших трех подводных лодок, вышедших в море, две не вернулись на базу. Подводники были с чертом, что называется, на «ты». И они надеялись на возвращение домой, хотя им предстоял долгий и опасный путь. Люди, привыкшие смотреть ежедневно, ежечасно и даже ежеминутно смерти в глаза, считали меня безумцем, чуть ли не дураком и живым мертвецом. Пожимая мне руку, они хотели что-то сказать, но не могли произнести ни слова.

На берег опустился легкий туман – на мое счастье. В резиновой лодке нас было четверо – я, мой напарник и двое матросов, севших на весла. Я хлопнул по плечу своего попутчика. Он дрожал, и не столько от холода, сколько от страха. Зубы его стучали, что было слышно в абсолютной тишине. У меня же не было времени бояться. Страх я испытал значительно позже, и к тому же более основательно.

Не направлялись ли мы прямиком на пост американской береговой охраны? Не перестреляют ли нас, прежде чем мы достигнем берега? Может, охрана спит? Ведь война для Америки была не слишком серьезным делом.

Но вот мы достигли берега. Я толкнул напарника в бок. Матросы уже гребли назад к подводной лодке. Вокруг никого видно не было. Заметили ли нас? Ответ на этот вопрос означал для нас жизнь или смерть. Передо мной погибли шесть человек, тоже прибывших сюда на подводной лодке. Погибли на электрическом стуле. Хотя их и не заметили прямо при высадке. Седьмой был еще жив. Он предал своих товарищей…

– После войны я приеду к тебе, – пообещал я Карен. – И все это время буду носить в кармане твой адрес. Я еще познакомлюсь с твоим отцом. Мы еще молоды. И когда-нибудь оба посмеемся над войной. Не плачь, мне всегда везло! Люди, подобные мне, всегда находят выход из любого положения. Ты ведь не знаешь, почему я должен появиться в Германии. Чтобы понять такое, тебе следовало бы быть мужчиной. И слава Богу, что ты не мужчина.

Я поцеловал ее. Матрос, заметивший нас, усмехнулся. Мы были уже на подходе к Гетеборгу, где нас ждало расставание.

Я воспользовался железной дорогой, затем переправился на пароме из Хельсингборга в Хельсингер, уже в Дании, а оттуда через Копенгаген и Варнемюнде – в Штеттин. Ехали мы – «немцы из Лимы» – первым классом, поскольку были людьми, представлявшими для империи особое значение.

За каждого из нас противной стороне был передан равноценный американец.

В Штеттине меня ожидали. Ко мне подошел мужчина в штатском:

– Вы господин Гимпель?

– Да.

– Добро пожаловать на родину! Мы вас уже ждем.

Мы пожали друг другу руки.

– Вот для вас деньги, документы и продовольственные карточки. Можете ехать к родственникам. Отдыхайте. Дело терпит. Оставайтесь там, сколько вам потребуется.

– Благодарю вас. А что дальше?

– Запомните адрес: Берлин, Тирпицуфер, 80. Повторите, пожалуйста!

– Берлин, Тирпицуфер, 80, – повторил я.

Мне было известно, что там находилось центральное управление абвера.

После этого мы с ним расстались.

Так я попал в распоряжение секретной службы. В последний раз война предоставила мне несколько недель отпуска. Затем я оказался в агентурной школе. Дилетант должен был превратиться в профессионала.

Я ни о чем не думал, когда шел по длинным, вычищенным до блеска коридорам четырехэтажного дома на Тирпицуфер, не имевшего на фасаде никаких официальных вывесок. Здание было уже не новым, но и не выглядело слишком старым. В нем пахло скипидаром. Где-то здесь находился и кабинет Канариса.

Справа от главного входа была оборудована комната охраны – своеобразное бюро пропусков. Я назвался.

– Минуточку, – произнес мужчина, сидевший у окошечка.

Меня, видимо, уже ждали, хотя день моего прихода обусловлен не был. Дежурный позвонил по телефону, и через две минуты за мной пришли. Мужчина в гражданском, коротко представившийся мне, молча вел меня по зданию.

На третьем этаже мы свернули направо. В «лисьей норе», как называли штаб-квартиру абвера, было очень тихо и спокойно. Мужчина постучал в одну из дверей. Я вошел внутрь.

Из-за стола навстречу мне поднялся офицер в ладно сидевшей на нем армейской форме и протянул мне руку.

– Полковник Шаде, – представился он, внимательно рассматривая меня.

Меня удивило, что на нем была военная форма. Удивляла меня и спокойная, будничная обстановка в «лисьей норе».

Полковник предложил мне сигареты. Пальцы рук его были длинными, белыми, хорошо ухоженными.

– Наслышан о вас, – произнес он, улыбаясь. – Вас очень рекомендовала бывшая дипломатическая миссия в Перу. А вы выглядите просто великолепно. Сразу видно, что лучшие ваши годы еще не прошли. И все же ожидает вас нечто отличное от того, к чему вы привыкли.

Мы разговорились об Америке, беседа продолжалась не менее часа. Полковник Шаде возглавлял американское направление. Его очень интересовало общее настроение в Соединенных Штатах. Чувствовалось, что он много знал, быстро думал, хотя и говорил медленно. Язык его был литературным, не окрашенным каким-либо диалектом.

– Собственно, теперь вы должны быть призваны на военную службу, – сказал полковник. – Но я хотел бы предложить вам кое-что другое. Полагаю, что ваш заграничный опыт может оказаться более полезным в иной области. Естественно, принуждать мы вас не будем.

– С удовольствием помогу вам, если смогу, – ответил я.

– Тогда сразу же и начнем, – продолжил он. – Вас теперь звать Якоб Шпрингер. Вы немедленно выедете в Гамбург. Там ни с кем встречаться не надо. Разместитесь в гостинице «Четыре времени года». Сюда больше не приходите, по крайней мере через главный вход. Мы друг друга никогда не видели. Впрочем, это и так должно быть вам понятно. Хорошо запомните путь, по которому вы сейчас выйдете из этого здания.

Мы пожали друг другу руки. Рядом со мной оказался тот же молчаливый сопровождающий. Перед самым выходом мы повернули в противоположном направлении, прошли через двор, затем миновали большой зал, внутренний дворик и многоквартирный дом. В конце этого пути я оказался на параллельной улице. В тот же день я выехал в Гамбург.

Я завтракал в гостинице «Четыре времени года». Район Бинненальстер был ярко освещен солнцем. Меня удивляло, что в разгар войны в Германии можно было, оказывается, жить столь комфортно. И тут ко мне подошел какой-то мужчина.

– Вы господин Шпрингер? – спросил он.

– Да.

– Меня зовут Юргенсен, – представился он.

На нем была неброская одежда, да и сам он ничем не выделялся. Его лицо, фигура, поведение, разговор и манеры были как у обычного середнячка.

– Пройдите сегодня же на Менкебергштрассе! – Он назвал мне номер дома, который я теперь уже не помню. – На пятом этаже там находится импортноэкспортное общество. Позвоните два раза коротко и один раз долго. – Через стол он протянул мне фотографию. – Хорошо запомните это лицо. Ему-то и доложитесь. Назовите лишь свое имя.

– Хорошо, – ответил я.

По указанному адресу я отправился пешком. В то время Гамбург еще мало пострадал от воздушных налетов. Никто не мог себе даже представить, какая судьба была уготована войной этому городу. На девушках были легкие цветистые платья. Они выглядели шикарно и много смеялись. Мужчины попадались редко, по крайней мере в это время суток. Только после восемнадцати часов двери казарм широко распахивались.

На Менкебергштрассе меня встретил молодой крепкий блондин в штатской одежде, которому было не более тридцати лет. Мы прошли с ним в соседнее помещение. Показав на передатчик, он сказал:

– Покажите свое искусство!

– Слишком медленно, – произнес он, когда я передал азбукой Морзе предложенный мне текст.

Его звали Хайнц, а жил он, как обычно живут в перерывах между выполнением заданий. В кармане у него всегда была пачка фотографий девушек, а по утрам он выглядел невыспавшимся. Через несколько дней мы обращались друг к другу уже на «ты», вместе фланировали по Реепербану и обменивались своими подружками.

Не помню, когда я впервые обнаружил, что за мной на каждом шагу следует какой-то мужчина. Мое внимание привлекло то обстоятельство, что на нем был постоянно один и тот же костюм. Либо он был новичком, либо изображал из себя такого. Когда у меня не оставалось никаких сомнений, я обратился к Юргенсену (на самом деле его, конечно, звали иначе).

– За мной ведется наблюдение, – сказал я ему. – Вообще-то я не боюсь, но все это начинает действовать мне на нервы.

Юргенсен улыбнулся.

– Вы видите привидения, – произнес он. – Покажите-ка мне этого шпика.

Выйдя из гостиницы, я огляделся. Мужчина, однако, исчез.

– Ну вот видите, – молвил он.

– А я его вам все же покажу, – упорствовал я.

Вместе с ним мы поехали на Менкебергштрассе и поднялись на пятый этаж. Когда мы через десять минут стали уходить из дома, в коридоре я увидел того мужчину и показал на него.

Юргенсен засмеялся.

– Наблюдение будет снято, – пообещал он. – Это была маленькая проверка на бдительность, которую мы обычно устраиваем для новичков. Если бы вы не заметили, что за вами ведется наблюдение, то на днях получили бы направление на Восточный фронт. Теперь же мы научим вас, как избавляться от наружного наблюдения. И хорошо запомните то, что я сейчас скажу. Если вы берете такси, то никогда при посадке не называйте адрес. Рекомендуется поменять две, а то и три машины. С сегодняшнего дня никогда не идите прямо по нужному вам адресу, сойдите минимум за три улицы и остаток пути пройдите пешком. Всегда имейте резерв времени, в противном случае однажды потеряете голову. А без головы не проживешь.

– Это точно, – подтвердил я.

– Когда вы идете по улице, – продолжил Юргенсен, – и у вас появилось подозрение, что за вами ведется слежка, никогда не оборачивайтесь. И не останавливайтесь, и не меняйте направление движения. Не ускоряйте и не замедляйте шаг. Ничем не показывайте, что вы что-то заметили. Однако вам необходимо все же увидеть этого человека. Так как же это сделать?

– Что вы спрашиваете, когда знаете это лучше меня? – отозвался я.

– Для этого необходимо остановиться перед какой-нибудь витриной магазина – якобы для того, чтобы посмотреть выставленные там товары. Но не вздумайте косить взгляд направо или налево. Интересуйтесь только шляпами и одеждой. И вот наступит ваше время – всего одна секунда, когда ваш преследователь должен будет пройти мимо. Смотрите неотрывно в стекло. В нем отразится его лицо. Вы должны его запомнить – так сказать, сфотографировать в своей памяти. Ну да всему этому вас еще научат…

И я научился многому – как вести себя в случае опасности, как преодолевать шок, страх и отчаяние, да так, чтобы голова работала лихорадочно, руки же оставались спокойными, абсолютно спокойными. Чтобы во взгляде читалась безмятежность независимо от того, над чем приходилось думать: о причине несостоявшейся встречи, о неоплаченном счете за газ или о том, что выбрать из предложенного вам меню. Насколько я постиг эту учебу, показало время – несколько лет спустя, уже в Америке…

1944 год. Я в Нью-Йорке. Если меня опознают, я буду повешен. Хотя, конечно, останется еще возможность подать прошение на имя президента о помиловании. Но оно почти наверняка будет отклонено: у президентов во время войны хватает и других забот.

Я сижу в ресторане гостиницы «Гикори», что на Пятьдесят первой улице. Уже девять часов вечера. Здесь готовят отличные бифштексы с жареным картофелем в качестве гарнира, – естественно, на американский лад.

– Как вы желаете – с кровью или хорошо прожаренное мясо? – спрашивает официант.

– С кровью, – ответил я.

В оркестре четыре человека: труба, скрипка, арфа и барабан. Они играют популярную в то время мелодию «Ты всегда в моем сердце». Я ем по-американски, чему должен был выучиться в агентурной школе.

Нож необходимо держать в правой руке, пальцы внизу, ручка ножа сверху. Чтобы произвести нажим, руку сжимают в кулак. Американцы едят, так сказать, целесообразно: мясо разрезается на мелкие кусочки, затем нож откладывается в сторону и в правую руку берется вилка.

Официант приносит заказанный бифштекс, ставит тарелку на стол и говорит:

– Приятного аппетита!

– Спасибо, – отвечаю я.

И тут меня едва не хватила кондрашка.

Несколько секунд я сидел как парализованный.

За соседним столом, как раз напротив меня, я увидел Генри Лоутена, голландца. Агента, точнее говоря, агента-двойника, прошедшего обучение, как и я, в Берлине и Гамбурге. Через Испанию он был направлен в Америку, где перебежал к янки. Теперь он работал на Америку, передавая различную дезинформацию. Хотя его деятельность немцами была раскрыта, игра с ним продолжалась. Он стал агентом ФБР. Надо же было случиться так, что я оказался напротив него. Ведь он знает меня, а я знаю его. Если меня схватят, это может стоить мне головы…

Спокойно беру нож в руку, как учили. Сжав кулак, режу мясо на мелкие кусочки. Голландец, заметив меня, сделал вид, что не видит. А ведь он меня узнал. Я сижу за третьим столом от двери. Если он встанет из-за стола и крикнет, шансов на спасение у меня практически не будет. У меня нет никакого оружия. Вот я и попался из-за какой-то случайности. Просто глупо. Встретиться с ним в самом большом городе мира! Шансов спастись было не более чем один из десяти миллионов.

Не торопясь, я стал есть, как учили. Как же избавиться от преследования? Как учили.

Оркестр сделал паузу. Несколько человек стали аплодировать. Оркестранты заиграли снова, на этот раз это была «Лунная серенада» – одна из любимых мною вещей. Я всегда испытывал слабость к романтической музыке. Однако сейчас было не до романтики. Голландец стал расплачиваться, между прочим, у того же официанта, который обслуживал и меня. Я подозвал его тоже.

Почему голландец не устроил тревогу? Какая же это была бы пикантная история для газет:

«Немецкий агент схвачен в ресторане!»

«Шпион в центре Нью-Йорка!»

«Нацисты тоже любят бифштекс!»

«Шпион был зачарован музыкой!»

«Голод стал его палачом!»

«Ешь не слишком много, так дольше проживешь!»

Голландец медленно поднимается из-за стола и проходит мимо меня буквально в двух шагах. На меня он не смотрит даже украдкой: в конце концов, мы прошли обучение в одной и той же агентурной школе. Он высокого роста, с широкими плечами, имеет бледный цвет лица и почти бесцветные глаза. Волосы его заметно поредели. Но это же Генри Лоутен, вне всякого сомнения!

Мне нужно было оставаться спокойным и не менять своего поведения. Не надо, чтобы меня прошиб пот. И пульс не должен учащаться. Но сердце-то агентурную школу не оканчивало…

Лоутен остановился около портье, о чем-то с ним заговорил. Судя по всему, о чем-то безобидном. Слева у входа находится телефонная будка. Но он проходит мимо нее. Я следую за ним в двух метрах. В это время на улице появляется патрульная машина нью-йоркской городской полиции, которая медленно к нам приближается. Голландцу достаточно поднять руку, и меня тут же схватят. Машина медленно, совсем медленно едет дальше. На повороте он идет налево, я – направо, как совсем незнакомые люди.

Обошлось!

Со мной ничего не случилось. Он все же меня узнал, но сделал вид, что не заметил. И сделал это сознательно. Почему, не знаю до сих пор. Возможно, он хотел оставить себе какой-то шанс на случай победы Германии. Или у него была назначена встреча, на которую он не хотел опаздывать. А может, не хотел иметь неприятностей с ФБР, которое водил за нос. В общем, он дал мне возможность уйти. Надолго ли только?..

Три недели я занимался в Гамбурге морзянкой. По мнению моего руководителя Хайнца, «стучал» я слишком медленно. Надо было ускорить темп, и намного. В странной импортно-экспортной фирме на Менкебергштрассе я почти никого не встречал. В офисе компании велась обычная работа, я же являлся там, так сказать, частным учеником.

Незадолго до окончания своей радиоподготовки я передал трижды очень длинный текст, оставшийся для меня непонятным.

– Теперь у нас есть твой почерк, – сказал Хайнц.

– Что ты имеешь в виду?

– Каждый радист имеет свои особенности, – объяснил мне мой учитель. – Один делает паузы между группами знаков длиннее, чем следует, другой слишком быстро отбивает точки, а тире – несколько дольше, чем требуется. Манера каждого радиста – его «почерк» – записывается на пластинку. У нас имеются специалисты, которые могут сразу же определить, передавал ли радиограмму наш человек или кто-то другой вместо него.

Таким образом, сам того не зная, я, следуя общепринятой в таких случаях практике, отстучал образец своего «почерка». Подобные меры предосторожности принимались не зря. Статистика показывает, что более восьмидесяти процентов засланных за рубеж агентов были там арестованы. Почти во всех случаях противная сторона пыталась извлечь из этого выгоду. Захваченные передатчики продолжали действовать, посылая в эфир составленные спецслужбами противника тексты. В Германии они записывались и сравнивались с образцами на пластинках. Если «почерки» не совсем совпадали, делались соответствующие выводы…

Агентурная школа Гамбурга была разбросана по всему городу. Никто из занимавшихся в ней не видел других «учеников». После того как я овладел в совершенстве морзянкой, меня направили в радио-ремонтную мастерскую, находившуюся неподалеку от площади, носившей тогда имя Адольфа Гитлера. Там я проходил практику по сборке передатчиков.

Затем занимался в шифровальном отделе на улице Баумваль. А у аптекаря на Родингсмаркт я учился тайнописи. Специальные чернила были изобретены самим преподавателем – дипломированным химиком, доктором наук. Он очень гордился своим открытием, которое, правда, вскоре было заменено препаратом, изготовленным на одном из предприятий концерна «И.Г. Фарбениндустри». Чернила эти были бесцветными. Писали ими зубочисткой, на кончик которой прикреплялся крошечный ватный комочек, чтобы не поцарапать бумагу. Текст проявлялся после проглаживания листа бумаги теплым утюгом.

В фотоотделе школы меня обучили микрофотосъемке, позволявшей размещать изображение целого листа какого-либо документа на малюсенькой фотопленке, которая вклеивалась, скажем, под почтовую марку обычного письма и спокойно пересекала границу. Трюк этот был, однако, через какой-то промежуток времени раскрыт ФБР.

Обучение мое в агентурной школе в Гамбурге продолжалось многие месяцы. По окончании ее меня отправили на несколько недель для практической работы на радиостанции в одну из военно-морских частей, за которой последовали и другие, где я также побывал в качестве практиканта.

Следующим пунктом моего назначения стало министерство авиации. Особый интерес уделялся там радарам. Мне показывали самолеты самых различных типов, которые я должен был запомнить.

Все люди, с которыми я сталкивался и которые довершали мою подготовку к предстоявшей работе за рубежом, были приучены держать язык за зубами. Они не спрашивали, откуда я и куда собираюсь направиться, да и вообще не задавали никаких вопросов. От них и я научился молчать.

Я не имел права делать какие-либо письменные заметки, зато память подвергалась систематическим тренировкам. В результате я смог удерживать в голове важные сведения, включая и код для шифровки радиограмм. Должен заметить в этой связи, что самой тяжелой задачей, с которой проходившему обучение агенту приходилось справляться, прилагая неимоверные усилия, было оттачивание памяти.

В Берлине я занимался стрельбой, боксом, джиу-джитсу и бегом. На Александерплац изучил такие «науки», как контрабанда, воровство, ложь, введение в заблуждение и тому подобное.

У комиссара берлинской уголовной полиции Краузе была особая методика обучения. Оказывается, существовала целая система отработанных приемов, чтобы не попасться в руки полиции или властей. Ежедневно он знакомил меня с ошибками, допускаемыми уголовниками и мошенниками. Как сейчас, помню некоего «медвежатника» Бенно. В нем было не менее ста пятидесяти килограммов веса. Имея полное, красное и добродушное лицо, он обладал способностью быстро обзаводиться друзьями.

Он сидел, постанывая, на стуле в комнате допросов.

– Здорово, Бенно, – сказал Краузе и показал на меня. – Дай господину ручку и расскажи, как и почему тебя взяли.

– Потому что совершил глупость, – произнес Бенно.

– И в чем же она заключалась?

– Да наболтал лишнее по пьянке из-за одной бабенки.

– Ну вот видите, – обратился ко мне комиссар, – это история совсем свежая, непосредственно из жизни. – Взяв меня под руку, он направился в коридор. – Здесь вы познакомитесь с самыми различными вещами, на которые следует обратить внимание. Все очень просто: во-первых, не болтать, во-вторых, не пьянствовать и, в-третьих, не связываться с женщинами. Если бы преступники соблюдали эти правила, полицейские оплачивались бы лучше, потому что они должны были бы обладать куда большими знаниями.

Вместе с ним мы заглянули в небольшое привокзальное питейное заведение «Берзе», где обычно собирались преступники, не призванные в армию: карманные воры, укрыватели краденого и другие подобного же склада людишки. Комиссар поприветствовал завсегдатаев этого бара, которых знал почти всех. Затем, сев за столик, рассказал мне историю каждого. Он охотно излагал мне различные трюки, известные полиции. Он, не зная, кто я, принимал меня за типичного кандидата на судебную должность, присланного в его «контору» на практику после прохождения теоретического курса. Комиссар был веселым, общительным человеком, и работа с ним доставляла мне удовольствие.

В этот период я познакомился с Ингрид, которая мне очень нравилась. Она была маленькой стройной брюнеткой, любила выпить и потанцевать. С нею мы часто ходили на танцы, и я порой никак не мог дождаться вечера. Впоследствии она преподнесла мне один из самых больших сюрпризов в моей жизни.

Мое обучение подходило к концу, когда вновь появился Юргенсен.

– Вы отличный ученик, – сказал он. – А теперь вам необходимо будет показать, чему вы научились.

– Я готов, – ответил я. – И когда же?

– Немедленно.

– Что же я должен делать?

– Поехать в Голландию – в Гаагу. Чудесный город, между прочим. Мы его оккупировали…

– Это я знаю, – перебил я его.

– Хорошо. Так вот, направляйтесь туда и попробуйте собрать информацию по всем важным с военной точки зрения вопросам: как зовут коменданта города, какие войска там дислоцируются, каково их вооружение. Задание, естественно, учебное.

– А если меня задержат?

– Тогда вам не повезет.

– И как же мне туда попасть?

– Это уже вам решать, – буркнул Юргенсен. – По мне, так хоть на парашюте. Утром мне скажете, что вам потребуется для выполнения задания: какая одежда, сколько денег, какие документы. И в путь. Через три дня радируйте, как идут дела. Если вас не задержат, то будете молодцом, а тамошний народ – шляпами и ротозеями. Желаю удачи!

По нему было видно, что он относится к этой затее серьезно. Серьезным стал и я. Но вместе с тем, должен признаться, ожидал с любопытством, как будут протекать мои приключения. И не думал при этом, к каким последствиям в будущем приведет этот этап в моей подготовке.

На следующий день я выехал. Агент номер 146 абвера делал первые шаги на своем крестном пути.

Я сидел в скором поезде Берлин – Гаага, – естественно, в купе второго класса. Сейчас уже и не помню, как меня тогда звали. Имя было самое обычное. Судя по документам, которые у меня имелись, я ехал в Голландию по делам, связанным с военным производством. Поездка, конечно, была оплачена абвером, правда только в один конец. Обратный билет я должен был получить лишь в том случае, если мне повезет…

Кроме военного билета, в моем кармане лежала довольно толстая пачка голландских гульденов. Моя задача заключалась в том, чтобы собрать в течение трех дней как можно больше сведений о немецких оккупационных войсках в столице Голландии и передать их по радио в Берлин. Я был настолько уверен в себе, что у меня появилось даже честолюбивое желание выполнить свою миссию за два дня, не потратив на это никаких денег: задание-то было ведь учебное и не заключало в себе ничего необычного. О том же, что незадолго до этого один из наших людей погиб в Бордо при подобных же обстоятельствах, я узнал уже после возвращения с задания в Берлин. Что там произошло, мне неизвестно. То ли он поднял руки слишком поздно, то ли жандармский патруль поспешил применить оружие. Так что абвер попусту потратил деньги и время на его обучение. Не только объявление в местной газете: «Погиб за фюрера, народ и родину», но и организацию похорон родственникам пришлось взять на себя.

На случай задержания мне были даны четкие указания: во-первых, молчать, во-вторых, ждать и, в-третьих, надеяться. По правде говоря, третий пункт не являлся приказом, а был благим пожеланием моего руководителя Юргенсена. Провалившиеся агенты абвера ждали нередко долгие недели, а то и месяцы, прежде чем их отзывали в Берлин. Но иногда о них вообще забывали из-за неурядицы, царившей во взаимоотношениях между абвером, являвшимся одним из управлений вермахта, и шпионским центром СС, находившимся в ведении Главного управления имперской безопасности.

Поезд шел медленно. В ряде мест после авиационных налетов полотно дороги было восстановлено лишь на время. Вместе со мной в купе находились военный судебный советник и два офицера. Шел общий разговор о пустяках.

На одной из станций по поезду прошел военный патруль. Небольшого роста фельдфебель, поглядывая на меня с подозрением, внимательно проверил мой военный билет. Когда поезд отправился дальше, один из офицеров спросил меня:

– Вы еще не были солдатом?

– Нет, – ответил я.

– Но вы же молоды.

– Да.

– А вы не больны?

– Нет.

Более офицеры со мной не разговаривали. Они ели бутерброды и пили шнапс. Прямо из бутылки. К ним присоединился и судебный советник.

Поезд прибыл в Гаагу с опозданием на одну минуту. На вокзале меня снова подвергли тщательной проверке: к гражданским лицам здесь относились с некоторым предубеждением. Мои документы оказались в порядке. Свой чемодан с передатчиком, запрятанным под двойным дном, я сдал в камеру хранения, поскольку придерживался мнения, что будет безопаснее обращаться с багажом как можно беззаботнее.

С вокзала я отправился пешком в поисках какого-нибудь прибежища, которое отвечало бы определенным требованиям. В доме не должно было быть слишком много металлических предметов, которые могли бы вызвать помехи при установлении мною радиосвязи. Кроме того, в нем не должно было быть слишком много людей, так же, как, впрочем, и слишком уж мало. Но это не все: мне нужна была комната, стены которой не позволяли бы слышать снаружи дробное постукивание ключа при передаче мною сигналов Морзе.

Мне удалось найти пансионат, который отвечал всем этим требованиям. Забрав чемодан из камеры хранения, я принес его в свою комнату. Передатчик был, естественно, разобран, но я мог привести его в рабочее состояние в течение получаса.

Затем я отправился в столовую. Два немецких офицера с тремя девицами легкого поведения распивали там голландский джин. Вначале они приняли меня за голландца, но, узнав, что я немец, шумно поприветствовали своего соотечественника.

Из разговоров с офицерами я узнал кое-что интересное для меня. Сообщенные ими сведения не были столь уж существенны, и все же они могли пригодиться.

Город был переполнен немецкими солдатами. Я понимал: угощение водкой любому из них развяжет язык.

В одной из пивнушек я заметил группу немного подвыпивших солдат. Они отмечали освобождение одного из своих товарищей из-под военного трибунала. Им оказался ефрейтор с плутовским лицом.

Все говорили одновременно, перебивая друг друга. Но вот ефрейтору удалось установить некоторую тишину.

– Дело обстояло так, – начал он свой рассказ. – Я оказался перед военным трибуналом, как тот мокрый пес. На меня донес крестьянин, у которого я застрелил корову. Проступок сам по себе не слишком серьезный. Но иногда и более безобидные вещи могут иметь тяжелые последствия.

Все снова зашумели, и я заказал всей компании еще по рюмке шнапса. Ефрейтор продолжил свое повествование:

– «Почему вы застрелили корову?» – спросил меня судья.

«Я стоял на карауле».

«Ну и что?»

«Корова на меня напала. А когда немецкий солдат подвергается нападению, он должен применять оружие».

«А затем он решает ее сожрать?»

«Нет. Но солдат обязан позаботиться, чтобы съестное не пропадало зря…»

Шум за столом усилился, и я повторил свой заказ.

Теперь они должны были бы обратить на меня внимание, ибо, согласно инструкции, к гражданскому лицу, предлагающему солдату выпивку, следует отнестись подозрительно. И они действительно обратили на меня внимание, правда, не совсем по инструкции: кто соблюдает подобные предписания во время увольнения из казармы?

Мои новые друзья служили в батарее, в которой проходило испытание последних образцов реактивных пусковых установок. Это оружие, которое впоследствии неплохо зарекомендовало себя в России, являлось, естественно, секретным. Но я выяснил все необходимые подробности.

При возвращении в пансионат осмотрел позиции батарей зенитной артиллерии и сделал соответствующие пометки на карте города, заблаговременно купленной мною. Численность войск, имена командиров частей и некоторые другие данные были мне уже известны, как, между прочим, и любому проживавшему в Гааге голландцу. К двенадцати часам следующего дня донесение мое было готово. Код я знал наизусть.

В этой стране лучше всего было выходить на радиосвязь в период с пятнадцати до семнадцати часов, так как в это время эфир был буквально забит различными станциями и отдельный передатчик не очень-то выделялся. Знал я и то, что агент не должен вести передачу более четырех минут: обычно для засечки подпольной рации требуется около десяти минут, четырех же минут для радиопеленгаторов явно недостаточно. Учитывая все это, я изложил свое донесение как можно короче, что, однако, никак не сказалось на его информативности.

Передатчик стоял уже на ночном столике. Единственный стул был о трех ножках, стол качался. Я посмотрел на часы. Оставалось еще десять минут. У меня было такое ощущение, словно я впервые садился в только что купленную новую автомашину или представлял свою невесту родителям. Вся эта история меня забавляла. Я был самым настоящим глупцом…

Раза три-четыре я передал свои позывные. Берлин ответил сразу же. На передачу радиограммы мне потребовалось три минуты и пятьдесят одна секунда.

«Принято, – получил я подтверждение. – Выйдем на связь завтра в пять часов утра».

Я вышел прогуляться, забыв теперь о своем задании, поскольку оно было выполнено. Зайдя в ресторан, немного выпил, но какое-то неопределенное внутреннее напряжение оставалось. Возвратившись в свою комнату, надел наушники и лег в постель. Уснуть, однако, не смог. Из столовой слышались голоса женщин, служивших в зенитной артиллерии.

В четыре часа утра было тихо, ждать оставалось еще целый час. И вот послышалась морзянка. Мне было сообщено:

«Хорошо. Возвращайтесь немедленно в Берлин».

В Берлине я доложился Юргенсену. Тот, буквально сияя от радости, был настроен весьма благожелательно.

– Отлично сработано, – произнес он. – Мы сегодня же направим донесение в Гаагу, и ему там не очень-то обрадуются.

В абвере в тот день проходили бесконечные конференции. Офицеры обсуждали один из бесчисленного множества случаев, преподнесенных нам войной. Немецкий летчик в звании фельдфебеля – назову его Фриц Зельднер – был сбит над Лондоном. В последний момент он смог выброситься на парашюте из горящей машины. Приземлился он, однако, на ветви старой яблони, откуда был снят тремя вооруженными кто чем добровольцами из так называемой «национальной гвардии». Поскольку при этом он повредил себе ногу, то был доставлен в госпиталь. История в общем-то обычная.

В качестве медицинской сестры к нему приставили сотрудницу британской секретной службы, некую Мауд Фишер. Летчик влюбился в нее до беспамятства. Они часто вместе гуляли: Зельднеру предоставляли больше свободы, нежели обычному военнопленному. Когда же он сделал ей предложение, она заявила, что не может выйти замуж за врага своего народа. Фельдфебель в ответ выразил желание перейти на сторону англичан. Его сразу же завербовали.

После того как он прошел агентурную подготовку, его направили в Берлин с заданием добыть на одной из электрофирм чертежи интересующего англичан прибора. В соответствии с планом проведения операции над столицей Третьего рейха появилось более двухсот самолетов королевских военно-воздушных сил. Во время бомбежки Зельднер спрыгнул с «Ланкастера», благополучно приземлился, сжег летный комбинезон и затем с поддельными документами объявился на нужной ему фирме, где и был принят на работу.

Однако через несколько дней он чем-то вызвал подозрение сотрудников и был арестован. Не выдержав допросов, он во всем признался. Схватившись за голову, Зельднер сказал, что и сам не понимает, как был вовлечен в эту авантюру. Вообще-то он был молодым симпатичным парнем, награжденным Железным крестом I степени.

Теперь он был готов предоставить себя в распоряжение абвера. Целый день шло обсуждение, стоит ли принимать его предложение. Мнения разделились. Фриц Зельднер все это время сидел в кандалах в отдельной комнате и ждал решения своей судьбы. Один из старших офицеров абвера – позднее он принимал участие в антигитлеровском заговоре 20 июля 1944 года и был казнен – резко возражал против направления Зельднера в Англию в качестве немецкого агента.

– Это совершенно бессмысленно, – утверждал он. – Возможно, он сейчас действительно исходит из лучших побуждений, но как только увидит ту медицинскую сестру, то снова размякнет, и все начнется сначала. Так что использование его нецелесообразно.

Зельднер был расстрелян.

На этот раз я сидел в поезде, направлявшемся в Испанию. Задание, хотя и несложное, было уже не учебным.

По документам, изготовленным безупречно в эсэсовской мастерской, находившейся на территории концентрационного лагеря Ораниенбург, я был голландцем.

Рядом со мной на сиденье лежал небольшой коричневого цвета сверток. Он весил около килограмма и имел в длину сорок сантиметров и в высоту – двадцать. В нем находились деньги, самые настоящие, – двести пятьдесят тысяч швейцарских франков. Я вез их в Испанию, чтобы передать там нужным людям. Агентура же нижнего звена оплачивалась, как правило, «гиммлеровскими банкнотами», то есть фальшивыми купюрами.

У шпионов всех мастей и разновидностей спросом тогда пользовались швейцарские франки: их легче было пустить в оборот, нежели доллары. Деньги, представленные именно этой валютой, я должен был доставить в одну из фиктивных мадридских компаний.

При отъезде на берлинском вокзале меня никто не провожал, – и не только потому, что это было не принято при выполнении заданий, подобных моему. Просто не было никого, кто проводил бы меня: за день до моего отъезда между мною и Ингрид произошел разрыв. С нею я познакомился в театре. Она, оказавшись рядом со мной, улыбнулась. Достать билеты в театр было трудно, практически невозможно, если у вас не имелось нужных связей. У меня они были, как, видимо, и у нее. Конечно, я не знал тогда, что ее зовут Ингрид. Однако сразу же понял, что оказался пленен ее своеобразной и как бы само собой разумеющейся улыбкой.

У нее не было ни капризов, ни забот, ни работы. Она не писала писем на фронт и не говорила о войне. На ней всегда были шелковые чулки. Я никогда не видел ее с хозяйственной сумкой или авоськой. Она производила впечатление чего-то роскошного при всеобщей нужде.

Мы были знакомы с ней уже более трех недель, но не знали ничего друг о друге, кроме того, что были связаны узами взаимной любви. У меня даже появилось странное желание бросить свои дела с абвером, стать солдатом и жениться на ней. Все, что меня так или иначе привлекало в карьере шпиона, блекло по сравнению с Ингрид.

– А чем ты занимаешься? – спросила она меня однажды.

– Работаю в оборонной промышленности, – ответил я. – Но даже толком не знаю, устраивает ли меня это или нет.

– Бывает и хуже, – произнесла она, посмотрела мне в глаза и коснулась меня. Руки ее были мягкими и нежными, что редко встречалось во время войны.

С тех пор мы довольно часто возвращались к разговору о моей работе. И получалось это как-то непринужденно. Конечно же я молчал о своих реальных делах: этому я уже был научен. Однако как-то раз я, видимо, сказал что-то лишнее…

Вскоре после этого у меня состоялся разговор с Юргенсеном. У него было плохое настроение: ходили слухи, что его собирались отправить на фронт, – правда, слухи не подтвердились, и в своей должности он оставался до самого конца войны.

– Не слишком-то увлекайтесь женщинами! – сказал он. – Женщины для агента – яд. Это вам уже давно пора знать наизусть.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Попробую немного освежить вашу память, – продолжил он. – Где вы были вчера вечером?

– Ужинал у Хорхера.

– А с кем?

Я замешкался.

– Отвечайте, парень! – нетерпеливо воскликнул он. – У меня нет времени на долгие разговоры. С женщиной, не так ли?

– Да, – признался я.

– Прекрасно. И ей вы рассказали, что скоро едете в Испанию. Разве не так?

– Точно!

Меня будто обухом ударили по голове. Откуда он мог знать об этом? Ведь рядом с нами никого не было. Никто не мог подслушать наш разговор.

Другого объяснения не было: стало быть, он узнал это от Ингрид!

Я отправился к ней и открыто высказал свое подозрение. Она лишь рассмеялась, как всегда, и без всякого смущения.

– Ты слишком сентиментален и комичен, – произнесла она. – Разве можно обращать внимание на подобные мелочи?

– Но это не мелочь, – возразил я. – Ведь идет война!

Ингрид встала и закурила. Вставив сигарету в длинный-предлинный мундштук, она стала ходить по комнате взад и вперед.

– Мы все находимся в услужении ей, так или иначе. Каждый на своем месте! Ты – на твоем, а я – на своем. Война, она и есть война. Разве ты этого не понимаешь?

– Понимаю, и еще как, – ответил я. – Если я не ошибаюсь, то твои поцелуи и нежности были своеобразным служением войне?

– Сказано грубовато, – возразила она, все еще улыбаясь, как обычно. Но уже в последний раз – для меня.

То, что я принимал за любовь, было не чем иным, как дополнительной проверкой абвера на мою пригодность в качестве шпиона. Речь шла о том, могу ли я держать язык за зубами.

Я принудил себя не думать больше об Ингрид. Конец! Главное – выполнить поставленную задачу: ведь мы все в той или иной степени работали на войну. И что бы там ни было, вешать нос в любом случае было нельзя!

Я приказал себе сконцентрироваться. Как нас учили в гамбургской агентурной школе, мне предстояло преодолеть четыре вида препятствий: первое – собственная полиция, второе – немецкий пограничный контроль, третье – пограничный контроль на чужой территории и четвертое – секретные службы противника. В Хенде я пересек французскую границу, а в Про – испанскую.

Пока все шло нормально.

– Есть ли у вас что-нибудь облагаемое пошлиной? – спросил меня испанский пограничник.

– Нет, – ответил я.

Он показал на сверток с двумястами пятьюдесятью тысячами франков.

– А что это, сеньор?

– Проспекты, – непринужденно ответил я. – Для испанских деловых людей. Надо ли показывать их вам?

Он был в нерешительности, но не торопился с ответом: у испанцев всегда много времени.

Внешне я сохранял полное спокойствие, видя, что он размышляет. Если он сейчас прикажет открыть сверток, то я буду непременно арестован. Я решил держать свой «багаж» совсем открыто в руке. Было ли это правильно психологически или являло собой проявление полнейшего легкомыслия?

На удалении ста метров стоял представитель абвера – «особо уполномоченный по пограничным вопросам», заранее уведомленный обо мне. Я должен был с ним встретиться. В случае же моего ареста он станет его свидетелем. Его присутствие здесь для меня означало только одно: при выполнении первого же серьезного задания я вызову подозрение. Может быть, немецкому посольству и удастся выручить эти деньги. Но на этом шпионская карьера Эриха Гимпеля закончится, а сам же он будет отправлен на Восточный фронт…

– Все в порядке, сеньор, – произнес пограничник. – Всего доброго!

Естественно, я не знал нашего представителя лично. Поэтому мне сообщили его опознавательный знак, которого я уже не помню. Но он сработал безукоризненно. Вместе с представителем абвера мы выехали в Мадрид. Мне нужно было позвонить там по данному мне телефонному номеру.

– В три часа, – получил я ответ. – Мы пришлем за вами машину.

Английский автомобиль с шофером в ливрее появился с точностью до секунды.

– Вы сеньор Карлос? – спросили меня.

– Нет, – возразил я. – Я Марио.

После этого я в свою очередь задал вопрос:

– А вы не сеньор ли Хуан?

– Нет, – было сказано мне в ответ. – Меня зовут Филиппо.

После того как мы взаимно проверили таким образом пароль и отзыв, я сел в машину. Прибыв на место, вручил деньги. Конечно же без всякой расписки: все было построено на доверии. На эти деньги за границей действовали сотни немецких агентов.

Затем меня доставили на элегантную виллу, расположенную километрах в десяти от Мадрида. Там проживал коммерческий директор некоей подставной фирмы, бывший на самом деле генералом СС Бернхардом.

Он дружелюбно поприветствовал меня. Невысокого роста, полный, коренастый, с округлой, почти без волос головой, генерал производил скорее впечатление почтового служащего на пенсии, нежели шефа секретной службы. Но, вопреки своей внешности, он был одним из лучших руководителей, успешно возглавлявшим в течение ряда лет всю нашу агентурную сеть в Испании.

В последующем я встречался с ним довольно часто. В интересах конспирации его жена с маленькой дочкой проживали вместе с ним. Вилла была просто громадной.

У генерала сложились отличные взаимоотношения с испанскими правительственными службами. В то время Испанию буквально наводнили немецкие агенты. И не только они. Если в каком-либо общественном месте за карточной игрой встречались четыре иностранца, можно было поспорить на то, что один из них работал на Великобританию, другой – на Америку, третий – на Советский Союз и четвертый – на Германию.

– Чем могу быть вам полезным? – спросил меня генерал.

– Есть некоторые технические проблемы.

– Например?

– В Испанском Марокко английские агенты используют новейшие радиопередатчики неизвестного нам типа. Было бы неплохо заполучить хотя бы один, но в целости и сохранности.

– Думаю, это можно устроить, – ответил генерал. – А что еще?

– На английских самолетах с некоторого времени в электронном оборудовании применяются магнетронные и клистронные лампы. Достать их нам пока не удалось, поскольку они установлены на самоуничтожение: при попытках демонтажа они просто взрываются. Случаются ли здесь аварийные посадки самолетов союзников?

– Да, – ответил генерал Бернхард. – Вчера около Севильи совершил вынужденную посадку, чуть ли не разбившись, четырехмоторный самолет… Я смогу, пожалуй, предоставить вам возможность немного в нем поковыряться. – Сказав это, он засмеялся. – Более ничего?

Я был отпущен и сразу же выехал в Севилью. Но мне не повезло. На этом самолете разыскиваемых нами ламп не оказалось. Детали, которые я демонтировал с величайшей осторожностью, даже не взрывались при проверке…

Прошли долгие месяцы, пока мы раздобыли, наконец, нужные лампы. Они использовались в радарной технике и были нам нужны, прежде всего, для разработки контрмер.

После описанных событий я зачастил в Испанию. Поездки эти я совершал не без удовольствия. Мои приличные знания испанского языка мне очень пригодились. В этой стране работалось легко, так как власти нам в общем-то симпатизировали.

В одном из баров Барселоны мне довелось как-то раз услышать о невероятном плане. Хотя я и воспринял саму идею его как бредовую, решил все же разузнать о нем поподробнее. Проанализировав то, что мне стало известно, я понял, что план был не столь уж и безнадежным, и тотчас же доложил об этом в Берлин. Оттуда поступило распоряжение наблюдать за развитием событий, но не вмешиваться.

А речь шла о подрыве Гибралтара.

Невероятно, фантастично, но план этот чуть было не удался!

Размещенная в Гибралтаре военно-морская база, господствуя над входом в Средиземное море, доставляла нам очень много хлопот. Нашим субмаринам, проходившим мимо этой крепости, приходилось полностью погружаться в воду, чтобы избежать артиллерийского обстрела. Между тем в узком проливе между испанским и североафриканским берегами имелось сильное и очень опасное подводное течение, из-за которого происходили многочисленные аварии подлодок.

К тому же для более успешного руководства операциями в Северной Африке в Гибралтар перенесли штаб-квартиру Эйзенхауэра.

Так что нетрудно понять, почему падение Гибралтара стало сокровенной мечтой немцев, итальянцев и испанцев. Прямое нападение на него было безнадежным, поэтому и не предпринималось. Зато была запланирована, скажем так, своеобразная гусарская атака.

Некоторым сорвиголовам удалось подкупить шофера английского губернатора. И тот, рискуя жизнью, прикрепил под двигателем «роллс-ройса» своего шефа взрывное устройство с часовым механизмом. Машина, не подвергавшаяся проверке, была поставлена в подземный гараж. В распоряжении диверсантов оставалось шесть часов.

Я не был уверен, что все пройдет гладко, и, в соответствии с полученными указаниями, лишь наблюдал за происходившим, держа, выражаясь образно, руки в брюках. В случае успешного завершения операции мне будет жаль, что не принял в ней участия. Если же ее ждет бесславный конец, то мне никогда не избавиться от укоров совести за то, что не удержал людей от непродуманного поступка. Но действия, как и совесть агентов, зависели от того, что укажут из Берлина.

В подземных укрытиях в скальных породах Гибралтара хранились огромные запасы боеприпасов и горючего. Если бы адское устройство сработало, вся крепость взлетела бы на воздух.

Время летело очень быстро. Оставалось уже четыре часа. Заговорщикам удалось преодолеть и вторую охранную зону – как и каким образом, до сих пор никому не известно. До центральных складов оставалось всего сто метров и времени – один час. В верхних штольнях заседал генерал Эйзенхауэр, а под ним тикал часовой механизм взрывного устройства.

Но в самый последний момент кто-то выдал заговорщиков, и операция сорвалась.

Бомбу обнаружили и обезвредили. Генерал Эйзенхауэр продолжал заседать. Один из заговорщиков был сразу же повешен, трое других приговорены к пожизненному тюремному заключению.

А через четыре недели я обратился к берлинскому руководству с собственным предложением по выведению из строя Гибралтара. Проект мой не был столь уж бесшабашным и имел большие шансы на успех.

План этот в итоге был одобрен, а на меня обращено внимание. У меня, кроме номера, появилось и имя. Да я и не был более новичком. Нужно сказать, что в Берлине были готовы поддержать любую инициативу, сколь бы безумной, дерзкой и путаной она ни была. Если можно было рассчитывать хотя бы на один процент успеха, то в такие планы инвестировали не только деньги, но и человеческие жизни и людскую кровь. Война должна была все списать.

Бесплатный фрагмент закончился.