Читать книгу: «Кровь - не вода»

Том 2

Тем, кто дочитал до этих строк: ваше любопытство уже обрело форму. Берегитесь — истории имеют свойство отвечать взаимностью.

Вы вошли в эту таверну добровольно. Теперь попробуйте найти выход.

Пролог

Боль затихает.

Тело моё, древнее и многое испытавшее, уже срастило порванные ткани, затянуло рану, коей не должно было быть. Целители суетились, причитали, накладывали повязки, но я отослал их прочь. Нет нужды в их искусстве там, где довольно моей воли. И всё же... всё же под лопаткой осталось нечто иное. Не боль — память о боли. Тонкая, холодная нить, что будет напоминать мне о сём дне до скончания веков.

До скончания веков, коим не будет конца.

Я стою у окна, и луна заливает серебром плац, где ещё не смыли кровь. Ночь тиха, слишком тиха после сегодняшнего ада. Где-то там, глубоко под землёю, в каменных недрах, где не слышен даже ветер, сейчас пытают мою тень.

Бесполезно. Два десятка лет она стояла за моею спиною, и я изучил каждый изгиб её души лучше, чем кто-либо из ныне живущих. Я видел, как в первые годы она сжимала кулаки до белых костяшек, слушая мои приказы, — и как потом разжимала, принимая. Я видел, как она впервые улыбнулась — через пять лет службы, случайно, когда я обронил неудачную шутку, и она не сдержалась. Я видел, как она плакала — всего однажды, когда ее предал муж.

Она из тех, кто скорее сожрёт собственный язык, чем произнесёт слово, кое сочтёт предательством. Только предательство своё она, выходит, сочла не предательством, а правдой. И за сию правду умрёт.

Умрёт под пытками. Или сама прервёт свою жизнь, едва представится случай.

Я не сомневаюсь: ей дадут такую возможность. Она её найдёт. У неё всегда был дар находить выход там, где его нет. Сколько раз на тренировках она оказывалась в безвыходном положении — и всякий раз выворачивалась, изворачивалась, находила щель там, где, казалось, стена. Сколько раз на реальных заданиях она возвращалась оттуда, откуда не возвращаются. И когда это случится, когда она уйдёт, я лишусь ответов навсегда.

Но нужны ли мне сии ответы?

Вопрос праздный. Конечно, нужны. Я должен ведать, кто стоял за нею. Кто шептал ей на ухо, пока я видел лишь преданность в её очах. Кто плёл ту паутину, в коей она запуталась так, что решилась на сие.

Или не запуталась. Или всегда знала, к чему идёт.

Мысль сия горше первой. Горше тем, что в ней есть зерно истины, кое я так долго не желал замечать.

За окном, в лунном свете, я вижу их. Тех, кто никогда не предаст. Тех, кто не ведает ни сомнений, ни страха, ни выбора.

Двое могучих львов всё ещё стоят у восточной стены — не растворились до конца, замешкались, вбирая в себя остатки магии после изгнания падших. Их шкуры отливают золотом и тьмой, очи горят холодным, древним светом, и в этом свете нет ничего, кроме чистой, безусловной верности.

Дети мои. Если бы все были такими, как вы...

Но люди — не боги. И в этом их дар и проклятие. Они выбирают. Ошибаются. Меняются. Предают. И я люблю их за это — за эту мучительную, непредсказуемую свободу, коей сам их наделил.

Люблю ли?

Странное слово для бога. Слишком тёплое, слишком человеческое. Но иного нет.

Я люблю Трутхайм.

Каждую его улочку, каждый камень, каждый фонарь, что зажигают по вечерам. Каждого ребёнка, что бежит по мостовой, не ведая, чьей волей удерживается небо над его головой. Каждую мать, что качает колыбель, каждого старика, что греет кости на закате, каждого воина, что клянётся в верности мне. А я смотрю на них сверху и радуюсь, что им неведома правда.

Правда, что их мир висит на волоске. Правда, что я держу сей волосок окровавленными руками. Правда, что те, кого я люблю, точат на меня ножи.

И всё равно — я люблю. Ибо без любви сей груз раздавил бы меня в первый же век.

Взгляд мой падает на лужу крови у кресла — ещё тёмную, не убранную слугами. Моя кровь. Её рук дело.

Что же такого он ей сказал? Тот, кто сидит в Молчании уже третий год.

Тот, кого я думал — она ненавидит. Чьё имя приказал стереть из свитков, чей лик выжечь из памяти, чью сущность обратить в прах забвения.

Я помню тот день. Как она пришла ко мне, упала на колени — впервые за всё время — и просила позволить ей самой свершить приговор. Глаза её горели. Я видел в них огонь и принял его за ненависть. Чистую, праведную, выжигающую дотла.

— Дозволь мне, — сказала она. Голос её дрожал. — Дозволь мне сделать это самой.

Я покачал головой.

— Нет. Приговор уже свершён. Его участь — забвение. Забудь его, как забыли все.

Она склонила голову. Приняла. И больше никогда не упоминала его имени.

Как же я был слеп.

Огонь тот был не ненавистью. Он был любовью. Той самой, что сильнее страха, сильнее долга, сильнее жизни. Она любила его. И ждала. Три года ждала, вынашивая свою месть, копя силы, выжидая миг. А я, мудрый, древний, тысячелетний, ничего не видел.

Или не желал видеть.

Что он для неё?

Я не знаю. И уже не узнаю. Она унесёт сие знание с собою в могилу.

В Молчании... Я отправляю туда тех, кого не могу убить. Тех, чья кровь слишком сильна, чья магия слишком опасна, чья смерть породит цепь катастроф. Тех, кого жаль.

Да, жаль. Я не лишён сего чувства, как бы ни старался казаться бесстрастным.

Он был одним из таких. Я не убил его — заточил. Оставил ему жизнь — самую малость, тень жизни, в месте, где нет ни света, ни тьмы, ни времени, ни надежды. Думал, сие милосерднее, чем смерть.

Теперь не уверен.

Она выбрала его правду, не мою. Что же он ей открыл? Что такого сказал, что мои два десятка заботы и доверия обратились в прах? Или дело не в словах — в том, кем он для неё был?

Она тоже любила.

Я знаю это чувство. Знаю его цену. И цену предательства тех, кого любишь.

Перед внутренним взором встаёт иное лицо. Моя жена. Моя погибель. Моя вечная рана.

Я встретил её, когда мир был молод, когда я сам ещё не стал тем, кем стал. Мы стояли на берегу океана, ещё безымянного, и она смеялась, запрокинув голову, и ветер играл её волосами, и я понял вдруг, что всё, что было до неё, — лишь подготовка к этой встрече.

Она была прекрасна — той дикой, необузданной красотой, что сводит с ума богов и людей. Глаза её цвели янтарём — тёплым, живым, таким, в котором хотелось утонуть. Волосы струились водопадом тёмной воды, тяжёлые, пахнущие солью и ветром. Я полюбил её. По-настоящему, по-человечески, всей полнотой своего тогда ещё не такого древнего существа. И она, кажется, любила меня. Какое-то время.

Мы были счастливы. Столетия счастья — разве не много ли это для одного бога? Мы бродили по мирам, мы создавали жизнь, мы смеялись и любили, и я думал — так будет всегда.

Но время для таких, как мы, течёт иначе. Она устала. Устала от моего долга, от моей вечной войны с Завесой, от того, что я вечно смотрю туда, где миры трутся друг о друга, а не на неё. Она предала. Не сразу — сначала мелочами, потом всерьёз. Открыла течь в Завесе тем, кто ждал за ней. Едва не погубила всё, что я строил веками.

Когда я узнал, когда понял масштаб... я не смог её убить.

Не смог.

Бог, держащий равновесие миров, не смог поднять руку на ту, что носила под сердцем детей.

Детей, коих она родила. Одни стали львами-хранителями Трутхайма, вечными стражами, что не ведают усталости. Другие ушли. Стали изгнанниками, скитальцами, теми, кто разбил сердце своему отцу, выбрав иную стезю. Я и их люблю. Всех. Каждого. Даже тех, кто поднял на меня руку.

Но её — особенно.

Я заточил Эфриде. На острове посреди Бескрайнего моря, там, где Завеса тоньше всего, где ветер воет голосами утраченных миров. Я превратил её в камень. Не в наказание — в милосердие.

Она не чувствует боли. Не чувствует времени. Не чувствует одиночества. Она просто спит, взирая на небо незрячими каменными очами, и волны разбиваются о её подножие. Иногда я прихожу туда. Стою на берегу, смотрю на неё и вспоминаю, как она смеялась. Как пахли её волосы. Как тепло было рядом с ней.

Я люблю её до сих пор.

Странно, да? Бессмертный, древний, умудрённый — а ношу в сердце эту занозу уже сотни лет. И не вынуть.

Может, потому я и не убил Айму сразу? Может, потому и отправил в пыточную, ведая, что она умрёт, но не отменил приказ сразу?

Потому что боль от предательства любимых — единственная боль, что не проходит. И я уже устал от неё. Устал терять. Устал прощать. Устал любить тех, кто неизбежно вонзит нож в спину.

Но я не умею иначе.

Сколько ещё предательств я переживу, прежде чем Завеса падёт? Или прежде чем паду сам?

Ответа нет. И не будет.

В дверь стучат.

Я поднимаю взор. В комнате полумрак, лишь луна да одна свеча на столе. Тени пляшут по стенам, и в этом танце мне чудится что-то знакомое — лица тех, кого я любил и потерял.

— Войди.

Входит начальник стражи. Бледен, с тёмными кругами под очами. Смотрит в пол. Руки его слегка дрожат — не от страха, от усталости. Долгий день. Долгая ночь. Долгая жизнь.

Я уже знаю, что он скажет, ещё до того, как он размыкает уста.

— Повелитель... она...

— Мертва? — перебиваю я.

Голос мой ровен. Слишком ровен для того, кто только что потерял ещё одного близкого человека.

— Нет, — он запинается. — Палачи... они старались. Но она не говорит. Вообще. Ни слова. Даже не стонет. Они говорят... говорят, что она не может умереть, что даже после того, как выкачали всю ее кровь — через час.обнаружили ее живой с бьющимся сердцем

Я киваю. Медленно. Внутри — пустота. Та самая, звенящая пустота, что поселяется в груди, когда теряешь кого-то, кто был частью тебя.

— Оставьте её.

Стражник поднимает взор, удивлённый.

— Повелитель?

— Оставьте, — повторяю я. — Я сам спущусь позже к ней.

— Но, Повелитель... приказ...

— Я отменяю приказ, — говорю я тихо. — Ступай. И передай... передай, что я не гневаюсь на неё. Если она ещё слышит. Если ещё способна слышать.

Он уходит, пятясь и кланяясь. Дверь закрывается с тихим стуком. Я остаюсь один.

Луна за окном поднимается всё выше, заливая мир холодным, мёртвым светом. Там, внизу, каменные львы наконец растворяются полностью, уходя в свою вечную стражу. Верные. Безусловные. Не предающие.

Счастливые.

Я смотрю на пятно крови на ковре. Оно уже почти чёрное в лунном свете. Пятно, похожее на карту неведомой страны — страны, где нет места любви

На свою руку смотрю — ту, что всё ещё слегка подрагивает, когда я сжимаю её в кулак. Странно. Тысячи лет, а тело помнит. Помнит, как сжимать меч. Помнит, как гладить по голове ребёнка. Помнит, как касаться лица любимой.

Всё помнит. Всё хранит.

— Прощай, Айма, — шепчу я беззвучно.

Губы двигаются, но звука нет. Только воздух, только тишина, только луна за окном.

— Прощай и прости. Если сможешь.

Я закрываю глаза — и вижу её. Не ту, что сейчас в каменном мешке, истекает кровью под пытками. А ту, прежнюю. Ту, что стояла у дверей с неизменным выражением преданности на лице. Ту, что однажды, после особо тяжёлого дня, принесла мне чай — просто так, не ожидая благодарности. Ту, что смеялась — редко, но так искренне, что у меня самого теплело в груди.

— Я простил тебя. Сейчас. Только что.

Глаза открываются. Луна всё там же. Пятно всё там же. А внутри — легче. Самую малость, едва заметно, но легче.

— Легче ли тебе от сего? Вряд ли. Но мне — легче.

Я знаю, что она не умрёт. Её вера в него, в его правду, стоила ей всего. А он сидит в Молчании и даже не ведает, что она сделала.

Но, быть может, они встретятся там.

В том месте, где нет ни боли, ни времени, ни Завесы. Где только души, что любили друг друга достаточно сильно, чтобы предать за эту любовь всё остальное. Где Эфриде не камень, а живая, смеющаяся, с янтарными глазами. Где все, кого я потерял, ждут меня.

Ждут ли?

Я не завидую. Я слишком стар для зависти. Но я помню, каково это — любить так, что мир перестаёт существовать.

Я помню всё.

И буду помнить, даже когда звёзды погаснут.

Я закрываю глаза. Впервые за тысячу лет позволяю себе слабость — просто сидеть в тишине и чувствовать.

Чувствовать, как затягивается рана, коей не суждено зажить до конца моих дней. Чувствовать, как внутри, под толщей веков, всё ещё бьётся то, что делает меня не просто богом, не просто хранителем, не просто силой.

То, что делает меня живым.

А дни сии — вечность.

Я всех вас любил.

И всех потерял.

Глава 1.

Нэра.

Прошёл месяц. Тридцать один день. Семьсот сорок четыре часа. Я перестала считать минуты — это сводило с ума. Теперь мерой времени стал свет: тусклое серое утро за высоким окном поместья генерала, резкий полуденный луч, пробивающийся сквозь витраж, долгие, удушливые сумерки, которые я старалась проводить в библиотеке, чтобы не видеть, как темнеет небо — такое же пустое, как и всё внутри.

Я перестала верить. Вернее, та глупая, восторженная вера, с которой я влетела в этот мир, рассыпалась в прах вместе с пылью на плацу Академии. Никакая я не главная героиня. Главные героини не теряют своих подруг в чёрных дырах порталов, а, если и теряют, то точно могут спасти. Их не бросают сгоряча поцеловавшие их преподаватели, которые, едва опомнившись, бегут назад к исчезнувшим и внезапно вернувшимся бывшим. Главные героини не сидят месяц в чужом роскошном поместье, чувствуя себя бесполезным, оборванным придатком к чужой боли.

Потому что Фитц — это и есть боль. Живая, дышащая, ходячая рана. Первые дни он был похож на призрак: молчал, смотрел в одну точку, вздрагивал от любого шума, похожего на треск льда. Генерал, его отец, смотрел на него так, будто видел не сына, а вышедший из строя дорогой механизм, который надо было срочно починить. Его методы «починки» были просты: режим, тренировки, изучение тактики, холодные ванны. И моё присутствие — как необъяснимый, но терпимый баг в системе.

Мы каким-то образом сдружились. Не так, как в книгах — через совместные приключения и откровенные беседы у костра. Мы сдружились, как два раненых зверя, загнанных в одну клетку. Молча. Он учился контролировать свой дар подавления — ту силу, что позволила ему разбить купол. Иногда у него не получалось, и тогда в воздухе висела тягучая, парализующая тишина, от которой звенело в ушах, а я почувствовала, как магия внутри меня замирает, будто испугавшись. В такие моменты я просто садилась рядом на холодный каменный пол тренировочного зала и ждала, пока он, весь в поту и с трясущимися руками, не придёт в себя. Не говорила ничего. Что я могла сказать? «Всё будет хорошо»? Ложь. «Она вернётся»? Неизвестно. Однажды он, глядя на свои ладони, хрипло спросил: «А если она не хотела, чтобы её спасали? Если она сама шагнула туда?» У меня не было ответа. Только сжатый комок в горле.

А ещё он иногда, сквозь зубы, рассказывал об отце. Не жаловался. Констатировал. О том, как Хаген после смерти жены (сестры Аймы, как я позже выяснила из обрывков разговоров) просто заморозил всё внутри, заменив чувства — дисциплиной, заботу — приказами. «Он не злой, — однажды сказал Фитц, глядя на пламя в камине. — Он просто сломался. И не знает, как иначе. Правда, я понял это только сейчас, в свои двадцать шесть». В его голосе не было обиды. Было усталое понимание. И, кажется, в тот момент я впервые увидела не пирата-балагура, не отчаявшегося влюблённого, а такого же потерянного человека, как я. Только его клетка была позолоченной.

А я я научилась быть тенью. Полезной. Я помогала упрямой экономке разбирать старые архивы поместья, читала вслух Фитцу скучные тактические мануалы, когда у него от напряжения болела голова, и даже, к удивлению всех, включая себя, нашла общий язык с кухаркой — женщиной суровой, как скала, но с золотыми руками. Она научила меня печь грубые овсяные лепёшки — те самые, что едят моряки в долгих плаваниях. «Чтобы не скисла без дела», — бурчала она, но в её глазах читалось одобрение. Маленький, крошечный островок нормальности в этом море абсурда.

Но ночью, в огромной, чужой комнате, подаренной мне генералом: «Комната Аймы. Она ею не пользуется», нормальность испарялась. Тогда приходили мысли о Мэрхен. И о том, что было до.

До этого безумного мира мы были просто людьми. Самыми обычными. Не магами, не «заблудшими душами». Мы жили в сером, дождливом городе, где главным волшебством была вовремя подъехавшая электричка. Работали: я — младшим дизайнером в рекламном агентстве, где начальник вечно кричал о «вейвах» и «трендах», а клиенты казались реинкарнациями демонов из низшего пекла. Мэрхен — менеджером в престижной консалтинговой фирме. Она носила идеальные костюмы-двойки, её каре всегда лежало безупречно, а на лице была та самая маска раздражительного безразличия, за которой пряталась усталость до костей.

Нашим главным богатством были книги. Полки, заваленные томами в потрёпанных обложках, в основном фэнтези. Это был наш побег. По вечерам, распивая дешёвое вино или крепкий чай, мы спорили до хрипоты о мотивациях героев, возмущались нелогичным сюжетам и мечтали. Она — о тихой жизни где-нибудь у моря, с кошкой и библиотекой. Я — о приключениях, о сильных чувствах, о мире, где всё не так, как здесь. Где есть место магии.

«Представляешь, — говорила я, развалившись на нашем потертом диване, — если бы мы вдруг оказались в одной из этих книг? Я бы точно стала могучей волшебницей, а ты — её мудрой, циничной советницей! Мы бы покорили весь мир!»

Мэрхен только фыркала, поправляя очки. «Покорили бы. Первым делом наколдовали бы нормальный кофе и починили сантехнику. А потом уже думали о мировом господстве». Но в её глазах, если присмотреться, тоже светилась искорка. Побег был общим.

А ещё у нас была жизнь помимо книг. Глупая, земная. Походы в кино на ужасные романтические комедии, которые мы потом весь вечер язвительно разбирали. Попытки готовить по сложным рецептам из интернета, заканчивающиеся задымленной кухней и вызовом пиццы. Её кошка, гроза всех моих свитеров, вечно сидевшая у меня на коленях, когда я этого меньше всего хотела. Мои бесконечные, нелепые влюблённости в коллег или барменов из ближайшей кофейни, над которыми она добродушно смеялась.

И была работа. Бесконечная, выматывающая. Дедлайны, идиотские правки, тонны бумажной волокиты у неё, мои кричащие клиенты и макеты, которые приходилось переделывать по десять раз. Мы возвращались домой выжатыми, как лимоны, и иногда просто сидели молча, уставившись в стену. Это был не тот волшебный мир, о котором я грезила. Это была реальность. Серая, трудная, иногда невыносимая, но наша. В ней был смысл. Друг в друге. Мечта о «когда-нибудь». Уверенность, что как бы ни было паршиво, завтра мы встретимся за чашкой кофе и снова будем ржать над какой-нибудь ерундой.

А потом случилось это. И наша серая, но прочная реальность рассыпалась, как карточный домик. И мы получили свой «волшебный мир». Ценой всего.

Теперь, глядя на мрачные портреты предков Хагена в длинной галерее, я думала: а что, если наш побег был ошибкой? Что если мы не главные героини, а просто побочный эффект? Случайный сбой в системе, который теперь пытаются устранить?

Академия Мне туда не было пути. И не только потому, что я провалила почти все испытания, а моя «особая» магия огня так и осталась ничтожной искрой в пальцах. А потому что Академия теперь была другим местом. Габриэль исчез. После покушения Аймы на Туисто (эту новость нам принёс бледный, как полотно, гонец) архивариуса будто сквозь землю провалило. Ходили слухи, что его допрашивали, что он что-то знал, что он сам бежал Непонятно. Его кабинет опечатали. Энциклопедии не стало.

Адлер вернулся к Мире. Та самая Мира, ради которой он готов был сжечь весь мир. Она вернулась — тихая, испуганная, с пустыми глазами. И он, мой «главный герой», мой «антагонист с секретом», после одной-единственной ночи, после всего просто повернулся и пошёл к ней. Без слов. Без объяснений. Я видела его однажды вдалеке, когда генерал отвозил нас на краткий, охраняемый допрос в Совет. Он вёл её под руку, его лицо было сосредоточенным, замкнутым. На меня он не взглянул. Ни разу. Это был крах не романтической линии, а всей моей дурацкой теории. Я была не героиней. Я была фоном. Временным замещением. И это болело унизительнее любого поражения на арене.

Сникинса привезли сюда неделю назад. Его переправили тайно, под усиленной охраной. Он был жив — это было чудом. Но не прежним Сникинсом. Он был тихим, исхудавшим, его шутки сменились долгим, задумчивым молчанием. Он много спал. Говорили, Айма, перед тем как сделать то, что сделала, успела стабилизировать его самым жестоким, самым прямым способом. Она заморозила его раны изнутри, буквально остановив смерть ценою невероятной боли. Он выжил. А её заточили в то самое «место без названия» — ту самую тюрьму для тех, кого нельзя убить. Ирония? Нет. Просто ещё один виток абсурда.

Страна между тем тлела. Падшие, те, что не были изгнаны львами, разбежались. И, как шептались слуги, не просто прятались. Они агитировали. Говорили, что Туисто слаб, что система дала трещину, что «заблудшие» — не благословение, а проклятие, принесшее с собой хаос. В городах начались волнения. Генерал Хаген то и дело уезжал, его лицо по возвращении становилось всё мрачнее. Поместье превращалось в крепость. И я чувствовала, как эта крепость давит. Как тиски.

Сегодня утром я стояла у того же окна в библиотеке. Фитц сидел в кресле, пытаясь читать отчёт о перемещениях войск. Но его глаза снова смотрели в никуда.

— Знаешь, — сказала я вдруг, голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Раньше мы с Мэрхен мечтали просто выспаться до обеда. Это было самым большим счастьем на неделе.

Он медленно перевёл на меня взгляд.

— А что вы делали, когда не спали?

Я усмехнулась — горько, беззвучно.

— Работали. Ругались с начальством. Слушали, как капает кран. Мечтали сбежать. Вот и сбежали.

Он помолчал.

— Я думаю о ней каждый день, — тихо признался он. — О том, что не сказал. Что не успел.

— Я тоже, — прошептала я. — Только я думаю о том, что сказала слишком много. И поверила в то, чего не было.

Мы снова замолчали. Но это молчание было уже другим. Не пустотой отчаяния, а тишиной между двумя людьми, которые наконец перестали притворяться, что у них есть ответы. В этом мире безумных сценариев, предательств и потерянных друзей у нас не осталось ничего, кроме этой хрупкой, неловкой человечности. И страха. Постоянного, тлеющего страха, что всё это — лишь затишье перед новой, ещё более ужасной бурей.

А где-то там, за краем карты, в неизвестности «Молчания» или в ледяной пустоте между мирами, была она. Моя подруга. Моя Мэрхен. И с ней — часть моей души, которую я, в погоне за сказкой, даже не заметила, как потеряла.

Ветер за окном завыл, гоняя по небу рваные, пепельные тучи. Зима подбиралась к поместью. А мне было страшно, что она никогда не кончится.

Слухи о том, что происходило с Аймой до заточения в подвалах Дворца Правосудия, просачивались сюда, в поместье, обрывками, шепотом, полными ужаса историями, которые прислуга передавала из уст в уста за закрытыми дверьми. Я не хотела слушать, но слова цеплялись, как колючки. Её пытали. Не просто допрашивали — пытали. Магически, физически, психологически. Использовали всё, что могло сломать волю, причинить невыносимую боль, вытащить наружу самые тёмные страхи. Говорили, что даже призраков её прошлого, тех самых, что, возможно, и привели её к удару кинжалом, вызывали, чтобы терзать её душу.

Но она не сказала ни слова. Ни имени сообщника (хотя все подозревали, что его не было), ни мотивов, ни местанахождения тайных свитков, которые у неё, по слухам, нашли в памяти. Она просто молчала. Смотрела в пустоту теми самыми ледяными глазами, пока её плоть истекала кровью, а разум висел на грани. Её пытались убить. Неоднократно. Но не вышло.

От одного из старых офицеров, который привозил генералу донесения и чьи глаза были полы от выпитого, я услышала жутковатую теорию, ходившую в высших кругах. Маг крови, подобный Айме, связан с самой сутью жизненной силы Туисто или того, что её заменяло. Пока не пробудится новый маг с такой же силой и такой же связью, старый не может умереть окончательно. Его можно искалечить, замучить, запереть в вечном мраке, но искра не погаснет. Это было не бессмертие, а проклятие. И Туисто, раненный, возможно, смертельно (хотя официально он «оправляется от покушения»), не мог позволить себе погасить эту искру. Айма была заточена в «Место без названия». Не для казни. Для вечного хранения. Как опасный, но уникальный артефакт. От этой мысли становилось физически плохо.

***

Ветер на крыше старой башни-смотровой был пронизывающим и влажным, пахнущим далёким морем и приближающимся снегом. Я куталась в толстый плащ, подаренный кем-то из слуг, но холод пробирал до костей. Рядом, прислонившись к зубчатому парапету, стоял Фитц. В его пальцах тлела тонкая, тёмная сигара — не местного производства, а привезённая откуда-то с Южных островов, пахнущая пряным деревом и горечью.

Он протянул её мне. Я, после секундного колебания, взяла. Дым обжёг горло, заставил закашляться, но потом пришло странное, почти забытое чувство — крошечная частичка ритуала моей подруги.

— Не умеешь, — констатировал он без насмешки, закуривая вторую.

— Мэрхен курила как паровоз. Особенно после тяжёлого дня. У неё были эти дурацкие сигареты с ванильным ароматизатором. Вся ее прихожая пахла, как кондитерская после пожара.

Уголок губ Фитца дёрнулся в подобии улыбки.

— Курила? Ваниль? Серьёзно?

— Серьёзно. Говорила, что это успокаивает нервы лучше любой медитации. А ещё она обожала кофе, своего кота и ненавидела утренние планерки. — Я замолчала, глядя на тлеющий кончик. Дым уплывал в темноту, растворяясь. — И в книгах ей всегда нравились злодеи. Не те, что просто злые, а сложные. С травмой, с потерями, с искрой чего-то человеческого под маской чудовища. Она говорила, что у них больше глубины, чем у сияющих принцев.

Фитц затянулся, выпустил длинную струйку дыма.

— И что, много таких злодеев у вас там, в вашем мире? — спросил он, и в его голосе была не насмешка, а усталое любопытство.

— Нет. Там злодейство было приземлённым. Начальник-тиран, системное равнодушие, ложь. Никакой романтики. — Я посмотрела на него. — А здесь здесь всё по-крупному. Магия, драконы, падшие боги, предательства. Возможно, по ту сторону того портала — голос сорвался. — Возможно, она встретила наконец своего настоящего злодея. Того, ради которого стоило сжечь лес, продать душу или шагнуть в неизвестность. И поэтому она до сих пор не прилетела обратно.

Последние слова я прошептала, почти не надеясь, что он их услышит. Но он услышал. Его лицо в свете далёких факелов на стенах стало резче.

— Если этот «злодей» причинил ей хоть каплю вреда, я найду способ добраться до него, даже если придётся разобрать этот мир по кирпичику, — его голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. Потом он вздохнул, и сталь дала трещину, обнажив усталость. — Бред. Я не могу даже свой корабль починить. Он стоит в доках, изрешечённый, без мачт. Барнаби пропал. Исчез в день в день всего этого. Никто не видел. Будто испарился. Я иногда ловлю себя на мысли, что жду его визга за спиной, его холодных лап на плече. Но тишина.

Он говорил не для жалости. Просто констатировал факты, как констатировал состояние своего судна. Но в этой обыденности была такая бездна потерь, что у меня сжалось сердце.

— Мы все что-то потеряли, — сказала я, — Я потеряла веру в сказку. Кто-то — свободу. Кто-то — рассудок.

Пятиминутную тишину между нами снова прервала я:

— А чего нам ждать, Фитц? — голос мой прозвучал резче, чем я планировала. — Что Туисто внезапно выздоровеет, и всё вернётся на круги своя? Что Мэрхен вынырнет из портала с Ирбисом на поводке и всем расскажет, как классно провела время?

Он резко повернулся ко мне, глаза в полумраке сверкнули.

— А что предлагаешь? Бежать? Куда? В страну, где по дорогам рыщут банды падших, подстрекающие народ к бунту? Искать её? У нас даже карты той стороны нет! Мы в ловушке, Нэра. В красивой, безопасной, уютной ловушке. И единственное, что нам остаётся — не сойти с ума, пока стены не рухнут окончательно.

Мы стояли, смотря друг на друга — две раненых твари в золотой клетке, полные бессильной ярости и тоски. Ветер выл между зубцами башни, словно вторя нам.

— Я ненавижу это ожидание, — наконец выдохнула я. — В книгах в книгах герои никогда просто не ждали. Они действовали. Даже если это было глупо. Даже если это вело к гибели.

— Это не книга, — грубо оборвал он. — Это жизнь. И в жизни за глупые поступки платят кровью. Чужой и своей. Я уже заплатил. И не хочу, чтобы ты

Он не договорил, резко отвернулся, снова затягиваясь сигарой. Но я поняла. Он боялся потерять ещё кого-то. Последнюю ниточку, связывающую его с тем, что было «до». С тем миром, где у него была команда, корабль, свобода и девушка, на которую он мог смотреть, не чувствуя вины за то, что не уберёг.

Я подошла ближе, несмотря на холод, несмотря на его закрытую позу.

— Мы не можем просто ждать, Фитц. Но мы и не можем бежать наобум. Значит, нужно готовиться. Узнавать. Искать информацию. Твой отец привозит доклады. В архивах поместья, наверняка, есть что-то. Не об Академии, так об истории, о падших, о порталах. Габриэль Габриэль что-то знал. Он не мог просто исчезнуть, не оставив следов.

Он смотрел на меня, и в его глазах медленно гасли искры гнева, уступая место привычной, усталой расчетливости.

— Ты предлагаешь шпионить за моим отцом и рыться в секретных архивах?

— Я предлагаю перестать быть пассивными статистами в чужой пьесе, — сказала я твёрдо. — Да, это опасно. Да, нас могут вышвырнуть отсюда или хуже. Но я не могу больше просто дышать этим воздухом ожидания. Я задыхаюсь.