Читать книгу: «Стук в дверь»

Глава 1

Дорогой дневник, а ты знаешь, что такое — завидовать обычному человеческому счастью? Знаешь? Но как? Ты ведь та самая старая тетрадка из моего 8 класса, которую я когда-то забросил в шкаф и забыл про её существование на долгие годы. И тем не менее сама судьба привела меня к тебе. Я только недавно осознал, что в этой жизни ничего, совершенно ничего не происходит просто так. И ты нашёлся, не просто так. В последнее время я много думаю и часто задаюсь одним и тем же вопросом. Мне очень интересно, что значит быть обычным, нудным, возможно, где-то даже скучным, простым и совершенно ничем не примечательным, но при этом для кого-то — тем самым? Владеть тем счастьем, где ты имеешь возможность заботиться о ком-то и ощущать заботу близких, тех, что окружают тебя каждый твой день. Живя заурядной жизнью! Но быть особенным — да-да, именно особенным, конечно же, не для всех, ну хотя бы — хотя бы для кого-то. Ощущать, когда есть те, кто тебя поддержит, и, конечно же, те, кого поддержишь и ты — безвозмездно, просто так. С тем, с кем ты можешь идти по жизни, взявшись за руки, молча смотреть вперёд и просто идти. Ничего не боясь, не опасаясь. Идти в то место, где ты окружён счастьем и радостью. Ведь ты на этом пути не одинок. Мне так не хватает этих чувств. Я сижу в маленькой, тёмной и сырой комнате. Но эта комната... не просто помещение, где горит тусклый свет и слышится пугающая тишина. В ней я провёл всю свою жизнь, и сейчас, оглядываясь по сторонам, я не узнаю её... и не понимаю, что со мной происходит. Да, я осознаю, что здесь я вырос и стал тем, кто я есть сегодня. Да, я помню, что эта комната не всегда была такой мрачной, здесь не всегда пахло сыростью. Тут когда-то был смех... радость... любовь. Эти стены видели и печаль, и горе, но при всём этом здесь никогда не стояла такая тишина. Тишина, которая создаёт пустоту... пустоту, что опустошает не только эти голые стены, но и моё разбитое сердце... мою покалеченную душу. Это так пугает, что я напрочь закрыл окна шторами, чтобы свет не просачивался ни внутрь, ни снаружи. Я не хочу видеть никого... не хочу, чтобы меня кто-то видел. Как я дошёл до такого? Но, увидев тебя, я вспомнил один случай. Как-то мой знакомый рассказал, как ему помогло ведение дневника, и посоветовал мне делать то же самое — записывать мысли на бумаге, те, что я никогда не осмелюсь произнести вслух. Начать писать о том, что не даёт покоя моей душе, не оставляет мои мысли. Это, вроде бы, должно помочь мне пересмотреть свою жизнь, переоценить весь мой путь, который привёл меня сюда... в тупик, в котором я оказался. Оценить всё хорошее и перечеркнуть всё плохое, что было со мной. Дать оценку своим действиям... понять, что стало с моей жизнью. И я решился. Мне нужно это сделать. Не просто переоценить какой-то момент, а понять самого себя. Возможно, это поможет начать всё с чистого листа. Смогу ли я? Не знаю... но я всё же попробую. Да и на данный момент... в моём положении... я не вижу другого пути. Да, я понимаю, что это тупо и смешно — записывать свои мысли, как девчонка-подросток в розовый дневник, та, что верит, что космос услышит её, перевернет её жизнь, сделает её счастливой. Но я не знаю, к кому обратиться и у кого попросить о помощи. Я хочу надеяться на чудо, то чудо, которое ждёт та девочка-подросток. Ведь у меня за всё это время накопилась масса вопросов, на которые я до сих пор не могу найти ответов, и мне хочется думать, что в итоге смогу понять, найти их, наконец-таки выбраться из этой ловушки, куда отправила меня сама судьба. Куда я загнал самого себя. Да, жизнь предельно поиздевалась надо мной, но я знаю одно — во всём, во всём, что произошло, виноват только я и никто больше. Когда бесцельно гуляю, вижу на улице, в кафе или в парках весёлых парней и жизнерадостных девчонок, милых стариков, доживающих свой путь, играющих детей и влюблённые пары — когда их лица светятся радостью и удовлетворением от той жизни, которую они проживают, — апатия захватывает меня, и внутри всё переворачивается. Чувство злости, зависти, безысходности вновь и вновь окутывает мою душу, мой разум! Кровь стынет в жилах, и моё сердце перестаёт стучать, как и перестаёт меня слышать. А я перестаю слышать его. Это больно, невыносимо и отвратительно. Мое презрение, зависть не отпускают меня. Я ненавижу всех, ненавижу всеми фибрами своего тела. Этих лицемеров. Тупых и конченых человечков, что называют себя добрыми, счастливыми... Ненавижу ублюдков, что смотрят на меня свысока, оценивающе, и тех, что считают меня хуже себя. Ненавижу... Подонки... мрази... Я часто спрашиваю себя: почему у меня всё сложилось не так, как у многих нормальных людей? Я загнулся, я просто существую, и я не живу. А я не хочу такого, я не хочу просто существовать, я хочу выделяться, хочу жить, хочу необычной, красивой и счастливой жизнью, а иногда я хочу даже той самой обычной, стабильной, иногда скучной и порой неинтересной жизни. Просто радоваться, как дитя, разным мелочам, как эти люди, те самые, что гуляют по паркам, те, что каждый день своим присутствием сжигают мне глаза. Пусть лучше будет так, но не так, как сегодня. Я не могу перестать злиться, я всегда злюсь, просыпаясь по утрам и засыпая глубокой ночью, от постоянного ощущения одиночества и ненужности. Злость охватывает мою душу, особенно когда я вижу счастливых людей. И в этот момент я начинаю задыхаться, мне на самом деле бывает сложно дышать. Моя боль так реальна, что она ощущается как наяву, будто моя шея оказалась в руках врага, и он — мой враг — душит меня без капли сочувствия. Хладнокровно. Мне не хватает воздуха, будто я становлюсь рыбой, что плыла в открытом море, была свободна и счастлива, пока обманом не попалась в сеть этого злого рыбака. Но ведь этот рыбак не такой злодей, как думает о нём та рыба, что понимает: пришёл её конец, и она начинает прощаться со своей жизнью, не успев попрощаться со своей семьёй. Наверняка у этой рыбы была семья, как и у этого рыбака есть семья, возможно, у него есть дети, что ждут его к ужину, жена, что любит его и дорожит им. И накрытый стол, а на том столе оказалась та самая рыба, что наверняка имела свои мечты, о которых мы уже никогда не узнаем. А ведь мне всего лишь двадцать лет, но внутри я чувствую себя глубоким стариком, и это не без причины. Те ошибки, что я совершил, заставляют меня думать, вспоминать мои ошибки. Эти мысли не оставляют меня никогда. Я как локомотив, вечно стремящийся в дальние края... без цели, с пустотой внутри. С болью. Да, я повидал и голод, и предательство, и потери. Много потерь, много предательств, но ведь и я не без греха, я и сам предавал — и предавал без капли совести. И сегодня я чувствую себя таким же подлым, каким считаю тех людей, что крутятся вокруг меня. Как тот рыбак со своей сетью. И нет мне оправдания. Иногда мне даже кажется, что я не достоин ходить по этой земле. При этом я так люблю эту жизнь, я так хочу ходить по этой земле, очень хочу, но делать это с высоко поднятой головой. Но, думаю, уже поздно, и тут появляются мои комплексы, тараканы, ошибки, которые нельзя простить, которые мешают думать, жить, отчего я чувствую себя ещё более никчёмным, использованным, выброшенным, как когда-то, как ненужная вещь. Ведь я и есть ненужная вещь. Вещь, которая никому и никогда по-настоящему не была нужна. На самом деле я никогда никому не желал зла, но эта зависть, злость, ненависть и апатия душат меня. Вновь и вновь. Эти чувства не дают мне покоя, и я не могу трезво думать. Я не могу так жить дальше. Я не хочу быть той рыбой. Просто не могу. Да, я устал! Очень устал. Но не подумай, я борюсь с этим чувством, я стараюсь, очень стараюсь, но, каждый раз оставаясь с самим собой наедине, понимаю: эту игру чувств мне не победить. Я слишком слаб. Но, чтобы понять меня, я должен рассказать всё с самого начала. С тех самых пор, когда судьба повернулась спиной ко мне и ехидно посмеялась надо мной и моими родными. Когда я вспоминаю свое детство, мне не верится, но я родился в очень счастливой и здоровой семье. Да, мы были бедными, но это не мешало нам оставаться счастливыми. Мой отец был простым работягой, строителем. Добрым, весёлым... Помню, как бы он ни уставал после работы, возвращаясь домой, всегда усаживал меня к себе на колени, рассказывал страшные истории и щекотал до слёз. А по утрам он всегда готовил мне завтрак, рассказывал небылицы и много меня смешил — мы здорово проводили время. Я ощущал такую сильную любовь. Тепло, защищенность... Радость как эликсир согревала моё сердце.. Он был героем, моим героем.. А после его ухода на работу я всегда оставался с мамой. Она была такой милой, весёлой и заботливой. Я и её очень сильно любил. Она никогда не повышала на меня голос, всегда была внимательна, заботлива и добра. Она была чудесной. У меня были прекрасные родители... прекрасная семья... Мама часто забирала меня с собой... Мы гуляли с ней, ходили по разным изумительно красивым местам. А мне тогда казалось, что у неё просто много друзей и мы часто ходим к ним в гости, и только повзрослев, я узнал, что она была простой уборщицей. Работала по найму и убиралась в разных домах и квартирах. Она старалась помочь папе, денег, как и у многих, не всегда хватало на жизнь... Оставить меня одного она не могла и, наверное, поэтому всегда забирала меня с собой. А я радовался, радовался, что выйду погулять. Но это было так давно... Будто я не проживал те счастливые дни. Будто я забыл сделать что-то важное и никак не могу это вспомнить. А ведь я только недавно узнал, что мама с папой выросли вместе. Но они не были соседскими детьми, которые играли на детских площадках. Они росли в приюте для детей! Они оказались теми детьми, которые были брошены своими родителями, теми, кто не ощущал того детского счастья, теми, кто не знал, из какой они семьи, кто их род. Наверняка им тоже было страшно, так же страшно, как и мне. Думаю, и они не знали, почему оказались в этом страшном месте, зачем их бросили? Да, как и мне, им было неизвестно многое, даже настоящая история их любви. Была ли она вообще? Их история? Эта проклятая Любовь? И, зная то, что я знаю сегодня, я часто задаю себе вопрос: так всё же, они были влюблены друг в друга? Или одиночество, страх пережитого скрепили их? — не знаю. А порой и не хочу знать. Но я очень надеюсь, что их трагичная история больше никогда не повторится ни с кем. Никогда. Хотя... сегодня, пытаясь вспомнить свои детские годы, я точно понимаю одно: кроме друг друга и меня у них всё же не было ничего и никого. Даже эту квартиру им выдала какая-то благотворительная организация для молодых пар, выросших в приютах... Возможно, ключ от квартиры и был той причиной? Наверное, поэтому они цеплялись за все возможности, ценили каждую минуту их совместной жизни, ценили свою странную любовь, потолок над головой, тёплую еду, нормальную столовую посуду, уютный уголок и, конечно же, меня. Не знаю. Но я знаю, что даже при всей тяжести они были очень весёлыми. Я часто слышал, как они смеялись и шутили. Отец часто называл маму: «Моя Золушка», а она, смеясь, всегда отвечала: «И где же мой замок, о мой принц?». Они всегда громко разговаривали и много спорили. Но я не помню, чтобы у них были проблемы, не помню, чтобы они ссорились. Вроде всё было как и у всех. У них не было много друзей, но тем не менее они часто устраивали посиделки. Помню, наша маленькая квартира иногда превращалась в настоящий вокзал. Ну а я... я радовался, ведь в эти дни их друзья меня всегда баловали сладостями, а самое главное — никто не заставлял ложиться спать пораньше. Я так этого не любил! Но порой под их шумные посиделки я всё же засыпал, и засыпал именно под столом, слыша их разговоры, звук бокалов... много добрых пожеланий, которые я не понимал тогда, но смех, что стоял в доме, очень радовал мой слух. В общем, мы жили бедно, но, несмотря на это, в доме всегда было светло, сытно и уютно. И только сейчас я понимаю, что, несмотря ни на что, я оказался тем ребёнком, который просыпался и засыпал с улыбкой на лице. С любовью. А ведь тогда я и не мог представить себе, что им было тоже очень тяжело. Но они боролись и делали всё возможное, чтобы быть счастливее и сделать меня счастливым ребёнком. И, думаю, у них это хорошо получалось! Не знаю, смог бы я, став родителем, быть хотя бы отдалённо похожим на них. Да, у них были сложности, да, возможно, их жизнь была нереальной, и было много тайн, но тем не менее это было лучше, чем ничего, чем та тишина, что есть у меня сейчас. Конечно, детское воспоминание бывает часто затуманенным, обманчивым, и то, что казалось тогда самым-самым, сегодня имеет совершенно другой смысл, другую окраску. Особенно память об отце. Я всегда думал, что быть мужем и отцом, как он, недосягаемо для меня. Нереально, ведь он был таким идеальным, правильным. Не знаю, сегодня я в этом сомневаюсь. Я ядовитый своими проблемами в голове, комплексами и ошибками. Сегодня мои чувства просто деформировались, атрофировались. Их, этих чувств, у меня просто нет. Я не умею любить, я не хочу любить. Даже притворяться. Я не хочу ни себе, ни другим делать больно. Больше не хочу, не хочу любить и быть любимым. На самом деле я слишком сильно боюсь этих чувств. Очень боюсь... Ты слышал эту крылатую фразу: «И счастье длилось недолго». Я знаю ее и очень хорошо. Так, всего в пять лет я ощутил свою первую настоящую утрату. Эта утрата изменила меня, сломала, разбила вдребезги нашу семью. Мы просто перестали быть той семьёй, что имела хороший шанс на достойное будущее. Шанс на моё счастливое будущее был уничтожен в один миг. Это сделало меня тем, кем я стал. Одиночкой. Я не помню, какой это был день, только знаю, что уже было поздно. Обычно на ужин мы собирались вместе, но в тот вечер папа не пришёл домой. В тот день папа, как обычно, не рассказал мне страшилку, не рассмешил. А я ждал его, долго ждал, но так и не дождавшись, уснул, погружаясь в сладкий мир моих детских фантазий. Как вдруг раздался звонок, и я проснулся. Но проснулся я не от звонка телефона. Я услышал крик, я бы даже сказал, что это был не крик — это был вой. В тот момент я вскочил с постели и выбежал в комнату, откуда исходил этот устрашающий звук. Сначала я не узнал голос, лишь через мгновение понял, что это она, мама. Её голос заставил меня вздрогнуть, и мне стало очень страшно, мне не было так страшно никогда до этого дня. Я стоял и смотрел... наблюдал. Я не понимал, что происходит. Я просто стоял и смотрел. Позже на её крик сбежались соседи, какие-то незнакомые мне люди... они пытались её успокоить, но ничего не помогало. Её невозможно было успокоить. Она только кричала. Кричала. Громко плакала. В тот момент я ощутил, как что-то щелкнуло во мне. Я почувствовал потерю, грусть, страх перед неизбежным — будто что-то выключили во мне. Я не мог объяснить моих чувств. Говорят, детский разум защищается от боли. Ребёнок слишком мал, чтобы понять всю глубину происходящего. Наверное, это на самом деле так. И в тот момент разум защитил и меня... но ненадолго. Он защищал до тех пор, пока в дом не внесли бездыханное тело отца, завёрнутое в простыню. Я помню это так, как будто этот ужас был только вчера. Помню, как вокруг него собрались люди, читали молитвы на непонятном мне языке и плакали. А я... я не мог понять, что происходит, не мог поверить в это. Я кричал, звал отца, я просил его проснуться. Я просил рассказать мне сказку. Но этого не произошло. Он спал и не просыпался... не обнял меня... И в тот момент, осознав происходящее, я понял: жизнь больше не будет прежней. В тот миг я вырос не по годам, для этого понадобилось лишь одно — утрата. Зачем эти взрослые люди позволили мне там находиться? Ведь я был всего лишь ребёнком. Маленьким ребёнком. Я продолжал смотреть на его тело, на маму, на чужих мне людей. Мама продолжала кричать и плакать, пока силы оставались при ней... через некоторое время она затихла... Её светло-зелёные глаза стали чёрного цвета! А я не знал, что делать. Оплакивать отца? Переживать за маму? Я никогда ничего не терял и не знал, как оплакивать потерю. В тот момент я лишь шептал: — Мама, мама?.. Что происходит? Почему папа не отвечает, почему он не просыпается? Я на самом деле до конца не осознавал происходящее. Но сегодня я понимаю: это был последний день моего счастливого детства.

Глава 2

Этот день стал точкой начала, то было лишь начало моих страданий. После того дня всё изменилось. Мама больше не брала меня гулять и «завоёвывать новые замки», мы больше не завтракали по утрам и не ужинали по вечерам. У нас стали часто выключать свет, а еду приносили разные люди.

Мама никак не могла прийти в себя, словно весь её мир рухнул после смерти отца. Она днями и ночами лежала в постели, практически не вставала. Да, её пытались поддержать близкие друзья, но и это не помогало. Ей не становилось лучше, а только хуже. В первое время к нам часто заходили её друзья, друзья папы. Но со временем и их становилось всё меньше, и в результате в нашу дверь больше никто не постучал. А я ждал этого стука в дверь, очень ждал. Надеясь, что папа вернётся, надеясь, что мы остались не одни. Да, при этом из всех знакомых, кто к нам заходил, в итоге лишь одна подруга оставалась рядом ещё некоторое время, пока и она не перестала к нам заходить.

Она меня кормила, одевала и купала. Порой забирала к себе на ночёвку. Помню, что я даже не хотел возвращаться домой. Мне казалось, что меня никто не ждёт. Но надежда, что вернётся папа, заставляла меня возвращаться домой, и тот миг, когда я забегал домой, надеясь увидеть его, — передо мной появлялась одна и та же сцена. Настал тот день, когда и она перестала к нам заходить. Помню, как в последний раз она пришла к нам, и они долго о чём-то с мамой спорили, кричали друг на друга. В конце концов мама её выгнала, и после того дня никто из её друзей к нам так больше и не зашёл. Я так и не понял, что произошло между ними. Я бы очень хотел её увидеть и поблагодарить, но мне также хотелось узнать: почему она и меня бросила? Ведь я не был ни в чём виноват.

Маме становилось ещё хуже, и она нашла самый лёгкий путь, выбрала путь, который сломил её ещё больше и сделал меня сиротой при живой матери — много русской водки. Мама больше не лежала целыми днями в постели. Она сидела у себя в комнате, слушая музыку и ругая всех самыми страшными словами, что я слышал за всю мою короткую жизнь. Она выходила из дома лишь с одной целью: купить бутылку. На тот момент это был максимум, на что она была способна. Она перестала работать, перестала готовить еду. В те дни я питался чем попало. Кто что подбросит — это был мой завтрак, обед и ужин. Она почти перестала обращать на меня внимание. Я уже не говорю про заботу и ласку. Из яркой, красивой женщины она превратилась в холодного, иссохшего и больного человека. В пьяницу, для которой бутылка стала важнее сына и друзей.

Дом погрузился в тишину и мрак — и это угнетало меня. Лишь иногда, фантазируя, я забывал о проблемах и одиночестве, но потом жалость возвращалась, и я плакал до потери сил. Я старался плакать тихо, чтобы мама не услышала. Когда она замечала, что у меня красные глаза или ловила меня в слезах, то обязательно выгоняла из дома, кричала и садилась продолжать пить. Мне с каждым днём становилось хуже и хуже. Я не знал, как с этим бороться. На все мои попытки поговорить её холодный и осуждающий вид затыкал меня, не успев я открыть рот. Это было больно. Очень больно.

Вспоминая те дни, я всегда задавался вопросом: «Неужели она не видит во мне хотя бы частицу своего любимого человека? Неужели у неё не осталось материнской любви?» Я винил себя. Винил во всём: в том, что не смог её спасти и помочь. Моя маленькая головка не могла понять и справиться с этим грузом. Когда я потерял отца, я и не думал, что потеряю также и мать. Всё это время я растил себя сам, буквально рос как сорняк. В итоге осознал, что стал сиротой, и мне оставалось лишь одно — смириться со своей судьбой. Что я и сделал.

Конечно, были и светлые моменты. Из-за состояния мамы и её безразличия ко мне мной занялся друг отца. Он жил неподалёку. Как-то увидел меня на улице — сидящего, одетого в старьё, как нищий и бездомный парнишка. После ухода подруги мамы он стал единственным, кто оставался в нашей жизни. Мне было, с одной стороны, радостно, но и грустно, когда в первый класс меня повёл не папа или мама, а совсем незнакомый мне человек. Но и это не продолжилось долго, и через некоторое время и его визиты стали редкими. Мы виделись только по праздникам. Тем не менее дядя Давид — так его звали — был всегда на связи.

Думаю, его дружба с отцом обязывала его к той малой радости, которая у меня была, которой он делился со мной. Или, возможно, это была простая жалость? Когда он приходил, эти редкие визиты становились для меня настоящим праздником. Я называл такие дни «моим личным Рождеством». В какой-то степени он стал для меня отцом. Пусть и на время. Этот период был для меня светом в конце туннеля и спас меня. Хоть и ненадолго, но я мог погрузиться в своё детство и почувствовать себя хотя бы чуточку счастливым ребёнком. Я потихоньку начал ощущать, что с нами перестали общаться даже соседи. Рядом, кроме него, не было ни друзей, ни знакомых. В глазах многих я стал сыном матери-алкоголички, ребёнком людей, которых лучше обходить стороной. Я не понимал, почему соседи избегали нас, и понял это лишь годы спустя. Ты можешь себе представить чувство вины, которого не должно быть? Чувство обиды и жалости к самому себе? Любой косой взгляд прохожего на улице — и мне казалось, что он смотрит только на меня. Глазами осуждения и предвзятости. Неприязни и брезгливости.

Когда дядя Давид перестал водить меня в школу, я научился всему сам. Просыпаться, готовить завтрак, приводить себя в порядок и ходить в школу. Так проходил каждый мой день. Но каждое утро, просыпаясь, я продолжал надеяться, что мама станет прежней, излечится от этой болезни — обнимет меня, скажет, что любит. Извинится, и всё изменится. Всё станет как прежде. Но чуда так и не произошло. Так же, как и дверь не постучалась, и папа не зашёл со словами: «Это была шутка. Я жив!» Так мы жили несколько лет.

Когда мне исполнилось девять, маме стало немного легче. Четыре года беспробудного пьянства, криков и истерик Но даже после того, как она перестала пить, наши отношения так и не наладились. Она стала часто куда-то уходить, возвращаться поздно ночью, а иногда и под утро. Порой пропадала на несколько дней. Со временем я и к этому привык. Если раньше во время очередной пьянки она обвиняла меня во всех своих бедах, то в тот период она стала просто ледяной. Мы давно перестали разговаривать. Мы перестали даже смотреть друг другу в глаза. И тем не менее я был рад, что ей стало лучше. А свою детскую обиду держал в себе — мне пришлось научиться этому за все эти годы. Это меня мучило, но кому до этого было дело? Лишь мне самому в моём разбитом мире грёз.

Ты думаешь, это конец? А нет, и это не самое страшное, что со мной произошло. Так, когда мне исполнилось тринадцать, мама просто ушла. Не веришь? Да, ушла! Сейчас, когда я думаю, мне кажется, что на тот момент это был её самый правильный шаг. Хотя вопрос «Но как? Как можно оставить своего сына-подростка в ещё большем одиночестве?» мучил меня многие годы.

Так в один «прекрасный» день, когда вокруг всё расцветало, моё сердце замёрзло в один миг. Она посадила меня перед собой и тихо, без эмоций, сказала: — Я ухожу. Не ищи меня. Я буду отправлять тебе деньги, что смогу, но не хочу, чтобы ты был в моей жизни. Я не хочу тебя больше видеть. Если понадобится помощь, обращайся к Давиду. Это был первый наш нормальный диалог за последние годы. Хотя бы — думаю я сегодня, вспоминая тот разговор. Записала его номер на клочке бумаги и протянула мне. Она даже не знала, что мы иногда общаемся, что именно он повёл меня в первый день в школу, дарил мне подарки и как мог помогал. Я посмотрел на тот клочок бумаги, что она мне протянула, и поймал себя на мысли: а как мне ему звонить, если дома уже давно вырубили телефон?

Вначале я не поверил своим ушам, и когда осознал происходящее, то помню, как в тот момент земля ушла из-под ног. Я не мог сдержать слёз. Никогда в жизни я так не плакал, никогда так не кричал. Я просил её не оставлять меня. Извинялся за всё: за то, что был плохим сыном, за то, что сделал, и даже за то, чего не делал. Буквально за всё. Бросившись к её ногам, я обнял их, умоляя не уходить. Я повторял, что люблю её Но она не слышала меня. Этого оказалось недостаточно. Её сердце даже не вздрогнуло. Пока я молил её остаться, её взгляд оставался холодным. Она продолжала стоять отрешённая и смотрела на меня как на чужого человека, будто не узнавала, кто перед ней. В её глазах я не был сыном.

Если бы мою мольбу к маме можно было измерить энергией, то волны отчаяния погасили бы все звёзды в ночном небе. Напоследок она сказала лишь: — Ты будешь жить один. Ты справишься. Не забудь — веди себя тихо, очень тихо. Это для нашего общего блага. Есть люди, злые люди, которые могут прийти за тобой! Они заберут тебя, поместят туда, откуда ты никогда не выберешься. Не забудь. Я должна уйти! Произнеся эти слова, она оттолкнула меня и захлопнула за собой дверь. Звук её каблуков с каждым шагом отдалялся, пока полностью не исчез. Так я много часов просидел на холодном полу в углу комнаты, смотрел на дверь и ждал, ждал, надеясь, что она вернётся. Но этого не произошло. И я заснул, так и не дождавшись мамы. После этого дня я много думал: за что она так со мной? Каким надо быть человеком, чтобы бросить сына на произвол судьбы? В чём моя вина?

Однажды мой сосед, мой друг Рауль, сказал мне, что, скорее всего, это была депрессия — люди в таком состоянии не ведают, что творят. Но как объяснить это мальчику, которому просто нужна была мама? После её ухода дядя Давид действительно передавал мне деньги со словами, что это от неё. Я не верил, но вынужденно принимал. Да, их не хватало на жизнь, но хоть как-то помогало решать некоторые проблемы.

Так в пять лет я потерял отца, но стал сиротой в действительности в тот момент, когда за мамой захлопнулась дверь. А её слова о чужих людях, о месте, куда нельзя попадать, посеяли во мне страх. Я боялся, что за мной придут, много мыслей приходило в голову. Разные мысли, сценарии, что очень мешало мне сближаться с людьми. Просто жить. После этих слов я каждую ночь просыпался в поту, с криками. Страшные сны не оставляли меня годами. В итоге я стал недоверчив, и одиночество стало моей тенью, моей половинкой.

Этот страх, что за мной вот-вот придут, был сильнее всех других эмоций. Он мешал мне жить и радоваться. Я понимал, что мне некуда бежать.

Глава 3

Вспоминая те времена, я часто думаю о своих первых годах в школе. Не знаю, как у других, но я был изгоем в классе. Со мной практически никто не разговаривал. Меня не приглашали на дни рождения, никто не хотел сидеть со мной за одной партой. Я был растерянным, плохо одетым, исхудавшим и неприятно пахнущим ребёнком. Так кто же захочет с таким дружить? По мне — никто!

Но надо признать, что и я не горел желанием сближаться с кем-то. Мне было страшно, что люди узнают о моём истинном положении, я боялся раскрыться, поделиться с одноклассниками. Сам игнорировал их и создал для себя уголок, где мои страдания были моим богатством. Мне даже нравилось себя истязать. Я не знал другого. Мне казалось, что так лучше. Иногда я мечтал оказаться на месте любого из них. Но надо признать себе: я восхищался моим горем и самобичеванием. Это меня делало другим. Не таким жалким в моих глазах. Я был героем моего странного рассказа.

Быть ребёнком, который был центром скрытых издевательств одноклассников и игнорируемым в большинстве случаев учителями, которые просто закрывали на это глаза, делая вид, что всё в порядке... Когда другие дети изучали мир, получали подарки и внимание близких, познавали лучшие стороны жизни и просто оставались детьми, мне приходилось выживать — не умереть от голода и холода, заботиться о вечно пьяной матери, которая в агонии билась в истерике, не понимая, что происходит вокруг, не желая видеть во мне своего ребёнка.

Я особенно стеснялся всего этого. Мне было стыдно за то, как я выгляжу и как пахну. С годами чувство стыда переросло в необъятную ненависть. Ненависть стала моим попутчиком. Она была направлена на судьбу, на отца, который умер, на мать, которая сдалась и спилась. Но особенно я ненавидел себя. Эта ненависть разъедала меня изнутри. Я ненавидел всё, что привело меня к той ситуации. Я ненавижу тот стыд, который испытывал в те годы.

Как сейчас помню один случай, произошедший со мной в школе. Возможно, он покажется мелким, но не для меня. Этот день я никогда не забуду. В один из моих очередных мрачных дней одна девочка, с которой я даже не был знаком, подошла ко мне и насмешливо спросила, почему у меня так сильно пахнет изо рта и почему я так неопрятно одет. А затем добавила, что я «вонючка» и «нищеброд», что все считают меня ублюдком. Хотя в тот день я был чист, опрятен и вроде неплохо пахнул. Она сказала, что никогда не станет дружить с таким, как я. Повторив слово «никогда», взглянула на меня как на микроб и, просто повернувшись, ушла.

Тогда я впервые услышал слово «ублюдок». Не знаю, понимала ли она значение этого слова? Я его ещё не знал. Эти слова были сказаны с таким пренебрежением, что ранили. Ранили до глубины души и так сильно, что в тот день я проплакал до самого утра в подушку. Когда на следующий день вернулся в школу, то не мог ни на кого смотреть — просто ходил с опущенной головой. В моём обычном положении — униженного ублюдка.

Я часто думал про себя, твердил себе: «Я ведь никому не сделал ничего плохого. Зачем они так со мной поступают?» Я не понимал их истинной причины, ненависти, которую они испытывают ко мне. А возможно, просто не хотел понять и отгонял эти мысли подальше от себя. Да, дети бывают жестокими, и это неизменная часть детской жизни. Мир выживания, который на самом деле полон агрессии, неумения лицемерить и нежелания думать о чувствах других. Так по-детски, но с особой жестокостью.

Но даже тогда у меня было маленькое окно в иной мир. О своих проблемах я мог поделиться только с дядей Давидом. И это было единственное, что радовало меня в те редкие дни, когда он приходил навестить меня. Так, через несколько дней после того случая он зашёл к нам в гости, и я, собравшись с духом, рассказал ему о тех издевательствах и притеснениях, которым подвергался в школе. Я рассказал про маму, так как он всегда встречал меня снаружи и не знал про то, какой она стала — он никогда не заходил домой. Возможно, он просто не хотел принять факт, что она больше не такая жизнерадостная, красивая женщина, какой была до смерти папы.

Его реакция была на удивление однозначной: я ощутил, как он расстроился. Я никогда не видел его таким нервным и озабоченным. И чем больше я ему рассказывал, изливая душу, тем сильнее менялось его лицо: оно наливалось краснотой, а руки тряслись от злости. Он нервно курил и покрасневшими глазами смотрел на меня через густой дым от сигарет. Он даже не представлял, что всё настолько плохо. Я даже в миг пожалел, что рассказал — настолько мой рассказ его задел.

И тогда он взял с меня слово, что я больше ничего не буду от него скрывать и всегда буду рассказывать о том, что меня беспокоит. После нашего разговора он решил отвезти меня в магазин. Там он купил мне всё, что было необходимо. Я жадно смотрел на всё это. Не веря своим глазам, собрал всё в охапку и радостно благодарил его. Сцена была душераздирающей. Аж мне жаль этого пацана. Я так экономно этим пользовался, что все эти вещи прослужили мне ещё долгое время. А экономия всего, на чём можно сэкономить, стала моим вторым именем, образом жизни.

Могу сказать, что дядя Давид дал мне то, что мог дать в тот момент. Думая о своём детстве и его роли в моей жизни, я осознаю: несмотря ни на что, я всегда буду благодарен ему за то, что он сделал для меня в те годы. Но, несмотря на всё это, даже в тот радостный миг я понимал: дядя Давид не всегда будет рядом. Я осознавал, что я не такой, как все. Я всегда буду для кого-то объектом издёвок, люди всегда будут находить тех, об кого можно вытереть свои грязные ботинки. Это закон джунглей.

Я всегда был честен с самим собой и, признаваясь себе в этом, уверен, что: «Скорее всего, будь и я на их месте, также смеялся бы над такими же неудачниками, как я». Но реальность была таковой: я был не ими. Я был тем, над кем смеялись и кого презирали.

Тогда я принял своё первое осознанное решение, изменившее меня и мою жизнь навсегда. Я дал себе слово: несмотря ни на что, я не сломаюсь. Не сдамся и буду продолжать бороться. Несмотря ни на что! «Пусть лучше я, чем меня!» — стал моим девизом в те годы и по сей день. Тогда я решил, что моя борьба будет не с людьми, не с одноклассниками, не с обществом, не с покойным отцом, которого я по сей день люблю больше жизни, и не с матерью, у которой отняли самое сокровенное, что сломало её жизнь, — а с самим собой.

Я понял, что если хочешь чего-то добиться, надо самому действовать, не ждать подачек и начать зарабатывать свои деньги. Я был готов на любую работу, чтобы достичь своей цели. В тот момент я не осознавал всей важности, и у меня не было определённой цели, но цель ради цели — тоже неплохое начало. Я был готов свернуть горы, а если придётся — и шеи.

Когда мама оставила меня, и через некоторое время я пришёл в себя, я решил найти себе работу. Каждый день после школы я отправлялся куда глаза глядят. Подходил к магазинам, кафе, стоянкам — искал работу везде, где только мог. Проходили дни, недели, но мне всё ещё не везло. Меня отовсюду гнали со словами: «Иди учись, парень!» Но я не сдавался и продолжал искать.

И в один прекрасный день удача наконец улыбнулась мне — я нашёл своё первое место работы. В тот миг, когда руки уже опустились и я перестал верить, что смогу найти её, я всё же вышел на поиски. Подумав про себя: «Наверное, это в последний раз». Я шёл в никуда, шёл туда, куда глаза глядят. И случайно заметил вывеску: «Нужен работник». Тогда у меня промелькнула мысль, что меня опять начнут гнать. Но я всё же решил подойти. Рискнуть.

На улице в тот момент было много людей, все куда-то спешили. Перед кафе, у дверей, стоял страшный, большой и толстый дядька. Я сильно волновался, но всё же подошёл к нему. Подняв голову и посмотрев на него, спросил:

-Дядя, у вас нет для меня работы? Хоть какой-нибудь? Я умоляю вас! Я готов на всё!

Оказалось, что он был хозяином заведения. Он посмотрел на меня своими круглыми глазами, подтянул брюки и жутковатым голосом спросил:

— На всё что угодно? — На всё! На всё! — слегка дрожащим голосом ответил я.

Вдруг он внезапно схватил меня за руку и завёл в кафе. Я так испугался — аж до дрожи, и едва не расплакался от страха. Мне показалось, что он из тех, кто привязывает маленьких детей к столбу и бросает им кость для забавы. Мне стало очень страшно, но я держался изо всех сил, стараясь не показывать своего страха.

В одно мгновение я оказался внутри. Он снова посмотрел на меня и, наверное, поняв, что напугал, улыбнулся. Его глаза заблестели. В тот момент я увидел его внутренний мир — он был полон доброты, а его улыбка до сих пор перед моими глазами.

— Сынок, не бойся. Когда-то и я был на твоём месте. Я помогу тебе. В тот миг у меня задержалось дыхание, стук сердца замедлился, а он продолжил:

— Так что ты умеешь? Умеешь мыть посуду? — прищурившись, спросил он.

— Я готов мыть всё грязное в вашем кафе! — выкрикнул я своим ещё не пищащим голосом.

Он посмотрел на меня еще раз и позвал другого парня. — Марс, Марс! — выкрикнул он. — Знакомься, наша новая посудомойка. Ты повышен в должности! В тот миг он сильно рассмеялся. У него был такой заразительный смех, что нехотя и мы рассмеялись вместе с ним. Марс поздоровался и повёл меня показывать кухню, спросив, когда я готов начать. Тогда я подумал — какой глупый вопрос, ответив:

— Да хоть сейчас. Марс посмотрел на меня, улыбнулся и начал объяснять, как тут всё устроено. Потом спросил:

— Пацан, а тебе сколько лет?

— Тринадцать, — ответил я.

— Нет, чувак, тебе шестнадцать!

— Ага, как скажешь, — подмигнул я ему в ответ.

— Так сколько лет тебе ещё раз? — переспросил он. На что, улыбаясь во весь рот, я твёрдо ответил:

— Мне шестнадцать.

Марс улыбнулся в ответ и сказал, что всё будет хорошо. Я не мог поверить своим глазам. Я не мог поверить, что это со мной происходит. Ведь пять минут назад я готов был сдаться.

Да, может, многие думали, что это была дешёвая забегаловка, но она была для меня такая родная. Там я мог укрыться от драконов, преследующих моё королевство. Я мог побыть со своими мыслями наедине.

Там я нашёл семью, заботу, тепло и спокойствие, о которых так долго мечтал. И моя цель на тот момент была достигнута. Я заработал свои первые деньги. Я стал частью чего-то большего. И это была моя первая победа над собственными демонами после стольких лет одиночества и боли.