Читать книгу: «Психопат: игра в прятки»

Глава 1

Франция, 2019 год

Декабрьский Париж пах каштанами, мокрым асфальтом и предпраздничной истерией.

Рождественские огни текли по бульварам, как расплавленное золото. Витрины кричали алыми бантами, духами «Шанель» и трюфелями, которые никто из простых смертных не мог себе позволить. На улицах толпились люди — с пакетами, с детьми, с нервными улыбками. Все куда-то бежали. Все чего-то ждали.

Аннет ненавидела этот месяц.

Она возвращалась с дежурства в начале одиннадцатого. Ботинки на низком устойчивом каблуке мерно стучали по тротуару. Чёрное пальто из плотной шерсти защищало от влажного ветра, из-под ворота выглядывал серый капюшон толстовки. Практично. Тепло. И ни следа женственности.

За последние две недели в Париже бесследно исчезли четыре проститутки. Не просто ушли с клиентом — испарились. Ни тел. Ни заявлений от сутенёров — те молчали, боясь лишнего внимания полиции к своему бизнесу. Ни записей с камер в тех кварталах — словно темнота сожрала их вместе с женщинами.

— Шлюх, конечно, не жалко, — бросил утром комиссар, даже не подняв головы от бумаг. — Но пресса уже нос суёт. Найди мне концы, Аннет. У тебя и Бернарда неделя.

Она тогда промолчала. Сжала кружку с остывшим кофе так, что побелели костяшки. Проглотила злость вместе с горьким осадком.

Сейчас, стоя в тупике, от которого воняло мочой, дешёвым вином и чем-то сладковато-гнилым, она снова услышала его голос.

Напарник остался в участке — разбирал бумаги, строчил рапорты, щёлкал клавишами с маниакальной дотошностью. Бернарду было двадцать девять, как и ей. Высокий, худощавый, с длинными пальцами музыканта и вечно взлохмаченными каштановыми волосами. В участке его звали «Профессор» за любовь к энциклопедиям, серийным убийцам викторианской эпохи и привычку цитировать судебную медицину за завтраком. Очки в чёрной толстой оправе, которые он постоянно поправлял указательным пальцем. Лучший напарник, какой только мог быть.

Вместе они обошли три места, где в последний раз видели пропавших. Глухо. Словно женщины растворились в воздухе.

Единственный свидетель — старый бродяга с ампутированной ниже колена ногой. Он копался в баке у «Монопри» и утверждал, что видел «здоровенного бугая, какой силой пихал бабу в тачку». На вопрос, как выглядел тот, бродяга развёл руками, обнажив грязные ногти:

— А шут его знает, месье. Чёрный, как сатана. Башлык на морду. А тачка большая, джип. Номеров я не разглядел. Ночь.

Всё. Тупик.

Аннет зашла в переулок, где — по словам того же бродяги — слышался женский крик. Фонарь здесь не горел, будто нарочно. Стены облезли, из сточной трубы сочилась слизь. Где-то капала вода — мерно, как секундная стрелка.

Она достала резинку из кармана, чтобы перетянуть волосы, — ветер трепал пшеничные пряди, лезущие в глаза. Передумала. Оставила распущенными. Редкий момент свободы.

У неё было лицо, которое называли «интересным». Не кукольная красота, не гламур, а что-то более глубокое. Пшеничные волосы, растрёпанные ветром. Миндалевидные глаза цвета виски — тёплые, янтарные, с длинной щетинкой ресниц. Курносый нос, который в детстве дразнили «картошкой». Пухлые губы — искусанные в кровь от вечного напряжения. Скулы обозначились резче за последний год — не от голода, от бессонницы. Она была привлекательной женщиной, которая просто перестала этим пользоваться.

Она остановилась посреди переулка. Прикрыла глаза на секунду. Прислонилась плечом к холодной кирпичной стене. Просто чтобы перевести дыхание.

Она была чистоплотна до мании. Каждое утро — душ с гелем, пахнущим зелёным чаем. Волосы мыла через день, даже если падала с ног. Но всё, что касалось красоты, женственности, кокетства, умерло три года назад, вместе с браком. Макияж она теперь носила только на похоронах коллег. Духи — забыла, когда пользовалась в последний раз. Одежда: джинсы, толстовка, пальто, ботинки на низком каблуке — чтобы удобно было бегать, но не выглядеть как солдат. В шкафу пылились платья, которые она когда-то любила. Она не открывала ту дверцу.

Подъём в пять утра. Душ. Чёрный кофе с молоком без сахара — горький, как вся её жизнь. Один тост с апельсиновым джемом на ходу. В участке — ещё три чашки кофе, две с каплей коньяка из фляжки, которую Бернард делал вид, что не замечает. Домой в десять, иногда в час ночи. Кружка тёплого молока — и пустая, широкая, холодная кровать.

Иногда, в три часа ночи, когда сон не шёл, Аннет ловила себя на том, что ладонь сама ложится на живот. Тёплая кожа на прохладной. Пальцы скользили ниже — медленно, по памяти тела, которое помнило прикосновения. Она вздрагивала от собственной руки, замирала на полпути. Сжимала бёдра, чтобы прервать ощущение, впивалась ногтями в ладонь, пока боль не перебивала пульсирующее напряжение внизу живота. Оно тлело до утра, не снятое, неутолённое. А утром — душ, кофе, работа.

Сейчас, в вонючем переулке, она почувствовала это снова. Тупую, глупую вибрацию желания — от холода, щекочущего шею, от запаха опасности. Адреналин всегда бил в пах. Она резко одёрнула себя: «Прекрати. Ты на месте преступления».

И в темноте что-то шевельнулось.

Пистолет «SIG Sauer» прыгнул в ладонь раньше, чем она успела подумать. Она передёрнула затвор, досылая патрон в патронник, потом глухо щёлкнул предохранитель.

Из кучи картонных коробок выскочила кошка — худая, рыжая, с порванным ухом. Промелькнула тенью и исчезла за углом.

Аннет опустила оружие.

И замерла.

На мокром асфальте остались следы. Красные. Кошачьи лапки — четыре округлых отпечатка, а между ними — мазки. Слишком много крови для крысы. Слишком ярко для старой лужи.

Что-то сжалось в солнечном сплетении. Холодок пополз от копчика вверх по позвоночнику — медленно, как палец по шее. Не страх. Предчувствие. Полицейское чутьё, которое она научилась доверять после пяти лет в уголовной полиции.

Она достала фонарик — маленький «LED Lenser», светивший на триста метров. Включила. Направила в темноту.

Переулок сужался к глухой стене. Слева — кирпичная кладка, покрытая граффити. Справа — ржавые двери складов. Вонь становилась сильнее. К запаху мочи и дохлятины примешался новый — сладковатый, приторный, как гнилые цветы. Трупный. Свежий, часов двенадцать-пятнадцать.

— Святая Мария, матерь Божья… — прошептала она. Перекрестилась машинально — привычка из детства, которую не смогла убить даже полицейская академия.

Она сделала ещё пять шагов. Фонарик выхватил из темноты сперва ботинок — женский, на платформе, с оборками и бантиками. Потом ногу в чёрном ажурном чулке — стрелка сползла до щиколотки. Потом юбку, задранную до талии, обнажившую кружевные трусы.

Сердце заколотилось в горле.

Тело лежало в углу, между мусорным баком и стеной. Девушка — лет двадцати пяти, блондинка, с наращенными ресницами и маникюром, от которого остались только три ногтя, — смотрела в потолок пустыми, остекленевшими глазами.

Но взгляд не был самым страшным.

Грудь исполосована — поверхностно, будто художник рисовал лезвием. Кровь запеклась коркой. Живот — от лобка до рёбер — зиял разрезом. Не хирургическим, а рваным, грубым, словно вспарывали канцелярским ножом, торопясь и содрогаясь от нетерпения. И внутри — пустота. Аннет увидела рёбра, блестящие, как клавиши рояля. И чёрную дыру там, где должна быть матка.

Её вырвало. Сначала слюной, потом кофе. Кислый, горячий комок встал поперёк горла. Она отвернулась, сплюнула, вытерла рот тыльной стороной ладони. Желудок сжался ещё раз, но сухо.

«Держись. Ты полицейский. Ты видела и не такое».

Она подняла фонарь на лицо.

И замерла.

От уха до уха — разрез. Неглубокий, до мышц. Края стянуты скобами — самыми обычными, строительными, какие стреляют из степлера. Губы отсутствовали — срезаны под корень вместе с кожей. Зубы обнажены до дёсен, с розовым налётом засохшей крови. Улыбка. Безгубая, черепная, жуткая.

«Она улыбается. Он заставил её улыбаться».

Аннет почувствовала, как низ живота сжался в спазме. Жарко стало под пальто. Стыдно — до тошноты. Она закусила губу до крови, впилась ногтями в ладонь, сжала бёдра так сильно, что задрожали колени. Боль перекрыла всё остальное. Она знала этот механизм: граница жизни и смерти, кровь, насилие, адреналин — и организм, не понимая, реагирует единственным доступным способом, чтобы не сойти с ума. Она ненавидела себя за это.

— Работай, — прошипела сквозь зубы. — Просто работай.

Она подняла фонарь выше, на стену.

И увидела надпись.

Кровью. Крупными, почти каллиграфическими буквами, с нажимом — будто писавший наслаждался процессом:

«Первый ангел вострубил — и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю. Первая печать сорвана. Агнец снимает седьмую. Хотите остановить Армагеддон — найдите меня. У вас будет семь загадок. Первая — перед вами»

Аннет моргнула. Прочитала ещё раз. Потом — третий. Волоски на затылке встали дыбом.

— Псих, — прошептала она. — Настоящий, клинический псих.

Пальцы дрожали, когда она достала мобильник. Короткое SMS в дежурную часть с адресом. Потом нашла контакт Бернарда. Нажала вызов.

Он взял после третьего гудка.

— Алло. — Голос спокойный, чуть картавый. — Ты что-то забыла?

— Бернар, — голос дрогнул. Она сглотнула. — Приезжай. Срочно.

— Нашла что-то?

Она смотрела на безгубую улыбку, на зияющую чёрную дыру, на надпись кровью. Слова застревали в горле.

— Он… — Она замолчала. Перевела дыхание. — Он играет. С нами. С ними. С Богом.

— И во что? — тихо спросил Бернард.

Она прочитала цитату по памяти. Сбивчиво. Через паузы. Голос оседал на каждом слове.

— Семь печатей, Бернар. Он говорит, что у нас будет семь загадок. Первая перед нами.

В трубке повисла тишина. Слышно было только его дыхание — ровное, сосредоточенное. Она представила, как он поправляет очки, как хмурится.

— Значит, будет ещё шесть трупов, — медленно сказал он. — Если мы не успеем.

— Если мы не успеем, — эхом отозвалась Аннет.

Она отключила звонок. Сунула телефон в карман. Постояла секунду, глядя на тело, на стену, на пустой тёмный переулок, где даже звёзд не было видно.

Потом расстегнула пальто — стало душно. Провела ладонью по шее, смахивая капли пота. Коснулась ключицы, задержала пальцы на яремной впадинке — пульс бился часто и громко.

Она поймала себя на мысли, что хочет домой. В горячий душ. В пустую кровать. И чтобы кто-нибудь… просто обнял. Без слов. Без секса. Просто прижал к себе, уткнулся носом в макушку, сжал так, чтобы затрещали кости. Чтобы не думать.

Но некому.

Ветер донёс с соседней улицы детский смех. Счастливый. Беззаботный. Смех, который звучал особенно жутко рядом с безгубым трупом.

Аннет посмотрела на безгубую улыбку, на скобы, стягивающие разрез, и тихо сказала:

— Добро пожаловать в Париж, ублюдок.

Эхо не ответило.

Глава 2

Бернард примчался через двенадцать минут. Аннет услышала его раньше, чем увидела: характерный стук дверцы старого «Пежо», которую вечно заедало, и быстрые шаги человека, привыкшего ходить не спеша, но сейчас сбившего ритм.

— Ты как? — спросил он, подходя ближе. В свете единственного уцелевшего фонаря его лицо казалось бледным, очки блеснули, скрыв глаза.

— Голодная, — коротко ответила Аннет, не отрывая взгляда от тела. — И злая.

Она стояла, прислонившись плечом к ржавой двери подвала. Ноги дрожали — не от страха, от усталости и пустого желудка, который уже не требовал, а приказывал.

За спиной Бернарда выгружалась бригада. Четверо. Двое парней с чемоданами криминалистики, девушка-фотограф с зеркалкой на толстом ремне и молодой судмедэксперт Жюльен — тот самый, который вечно жевал жвачку и шутил над трупами, чтобы не сойти с ума.

Её телефон завибрировал. Аннет ответила, даже не глянув на определитель.

— Луи, я только что нашла тело. Пришли машину. — Пауза. — Нет, я не считала ранения. Я полицейский, а не судмедэксперт. — Ещё пауза, голос стал жестче. — Отправь фургон. Скоро начнётся дождь, улики смоет. Да, бригада уже здесь. Всё.

Она нажала отбой и сунула телефон в карман. Плечи опустились. На секунду закрыла глаза, уходя внутрь себя — туда, где нет трупов, рапортов и комиссара Луи.

— Хочешь, съездим в тот китайский, что у тебя за углом? — спросил Бернард тихо. — Лапша с креветками.

— Сейчас не до лапши, — ответила она, открывая глаза. Но голос дрогнул.

Криминалисты уже обступили тело. Жюльен присел на корточки, даже не поморщившись от вони. Его руки в тонких перчатках зависли над разрезом на животе, не касаясь.

Он молчал. Профессионализм не позволял лишних слов. Но Аннет заметила, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул.

— Сначала ей проломили череп, — начал Жюльен, чуть поворачивая голову. — Тяжёлым тупым предметом. — Он указал пальцем на впадину в височной области, скрытую под спутанными волосами. — Не убило сразу, но обездвижило точно. Она не сопротивлялась.

— Следов борьбы нет? — уточнил Бернард, делая шаг ближе.

— Ни одной царапины на руках, — подтвердила девушка-фотограф, снимая крупным планом кисти убитой.

Аннет заметила, что ногти у жертвы были наращенные, с красивым французским маникюром. От большинства остались только аккуратные розовые основания — три ногтя сохранились целиком, остальные сломаны под корень. Словно их выдирали, когда волокли по асфальту.

— А эти, — Жюльен перевёл взгляд на исполосованную грудь, — нанесены, когда она уже лежала. Видите угол? — Он провёл в воздухе линию. — Удары сверху вниз, под прямым углом. Без колебаний. Он знал, что делал.

— И что он делал? — спросила Аннет. Голос сел.

— Не знаю, — признался Жюльен. — Но резал не торопясь. И явно получал удовольствие.

Повисла тишина. Только дождь начинал накрапывать — первые редкие капли зашлёпали по лужам, по пластику чемоданов, по лицам.

Аннет отошла к стене, туда, где надпись. Смотрела на буквы, выведенные кровью, запоминая наклон, нажим, форму заглавных. Феноменальная память уже раскладывала картинку по полочкам.

— Как ты её нашла? — спросил Бернард, оказавшись рядом.

— Помнишь, в двух кварталах отсюда нашли сумочку без документов и дешёвую искусственную шубу?

— Такую носят девочки Джехана.

— Ты наведался к нему?

— Ждал тебя, — Бернард поправил очки. — Он без женского присутствия не разговаривает.

— Завтра пойдём вместе.

— Договорились.

Она вдруг поймала себя на том, что смотрит на его руки. Длинные пальцы, аккуратные ногти. Пальцы человека, который проводит часы за книгами. И перед глазами мелькнула картинка — полгода назад, душевая после вечерней тренировки. Он не заметил её, а она успела увидеть его спину: широкие плечи, узкая талия, вода стекает по позвоночнику, свет лампы скользит по мокрой коже. Она тогда смутилась. И сейчас смутилась вдруг, в этом вонючем переулке, перед изуродованным телом.

«Прекрати. Не время и не место».

Она резко отвернулась.

— Всё, мы закончили, — объявил Жюльен, поднимаясь с корточек. — Тело забираем, улики упаковали, фото сделали. Отчёт о вскрытии будет завтра вечером.

— Почему так поздно? — Аннет развернулась к нему.

— Потому что Густов загрузил нас перестрелкой в центре. Трое убитых. Я не могу отодвинуть их.

— Дерьмо, — выдохнула Аннет. Не громко. Почти про себя.

Она сжала челюсти так, что заныли зубы. Бернард шагнул ближе и положил ладонь ей на плечо — коротко, сдерживающе. Она почувствовала тепло его пальцев даже сквозь мокрую шерсть пальто. И не отстранилась.

— Тебе придётся договариваться с Густовым, — сказал Жюльен, пряча глаза.

— Договорюсь, — бросила Аннет. В голосе не было надежды.

Дождь начался внезапно. Ледяной, декабрьский, с мокрым снегом. Крупные хлопья били в лицо, таяли на ресницах, стекали за шиворот. Аннет вздрогнула, зажмурилась.

Бернард расстегнул пальто и накрыл её плечо его краем. Потом взял под руку — крепче, чем требовалось. Его пальцы сжались на её предплечье, чуть задержались. Она чувствовала тепло его тела через мокрую ткань, и что-то шевельнулось в груди — не благодарность. Желание прижаться. Не к напарнику. К мужчине.

Она подавила это.

— Пошли, — сказал он, не отпуская. — Довезу до дома. Промокнешь — заболеешь. Завтра встреча с Джеханом — тебе нужен свежий вид.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Мы же напарники, — ответил он. Но в голосе было что-то ещё, чего она не могла определить.

Они шли к машине, перепрыгивая лужи, в которых плавали клочья тающего снега. Криминалисты загружали тело в фургон, хлопали дверцами. Кто-то выругался — «Чёрт, перчатки порвал».

В «Пежо» Бернард завёл двигатель, включил печку. Аннет села, стянула мокрый капюшон, провела ладонью по лицу.

— Бернар, — спросила она, глядя в лобовое стекло. — А почему ты спросил про Джехана и свежий вид? Думаешь, он клюнет на меня?

— Он клюёт на любую юбку, — Бернард пожал плечами. — Но на красивую — особенно.

Она замолчала. Посмотрела на него. Он не отводил взгляда от дороги.

— Ты считаешь меня красивой? — спросила она. Вопрос прозвучал честнее, чем она хотела.

Он помолчал. Потом снял очки, протёр их о край рубашки — жест домашний, интимный, от которого у неё перехватило дыхание. Без очков его глаза оказались серыми, с тёмной каймой. Умными. Усталыми.

— Я считаю, — сказал он негромко, глядя теперь прямо на неё, — что ты слишком много работаешь, слишком мало ешь и совсем не думаешь о себе. А красивая ты или нет, — он перевёл взгляд на стекло, на размытые огни Парижа, — это ты у зеркала спроси. Не у меня.

Он надел очки и повернул ключ зажигания.

Аннет смотрела на его профиль. Он не назвал её красивой. И всё же внутри разрасталось что-то тёплое, запретное, от чего хотелось закрыть глаза и провалиться в это чувство.

— Скажи мне, — спросил он, выруливая из переулка, — когда ты собираешься сдавать на права?

— Никогда.

— Почему?

Она помолчала. Потом сказала тихо:

— Боюсь. Восемнадцать лет была авария. Я за рулём. С тех пор не садилась.

Бернард бросил на неё короткий взгляд. Ничего не сказал. Только сжал руль чуть крепче.

— У меня есть ты, — добавила она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — И если я сдам, меня будут вызывать среди ночи. А так — ездишь ты.

— Продумано, — усмехнулся он. — И умно.

— Безусловно. Это же я.

Он улыбнулся. Не напарнически — теплее. Аннет вдруг стало жарко в пальто, хотя печка ещё не нагрелась.

Она расстегнула пуговицы. Толстовка прилипла к груди — холодная, мокрая, обрисовывающая всё, что она так старательно прятала под мешковатой тканью. Соски затвердели — от холода. Или нет. Она не стала проверять.

Она скрестила руки на груди, делая вид, что замёрзла.

— Ладно, — сказала она, глядя на мелькающие за окном рождественские гирлянды. — Погнали. У нас впереди ещё очень много работы.

— И лапша с креветками, — напомнил Бернард. — Ты забыла.

— Я ничего не забываю, — ответила Аннет.

«Кроме того, как быть женщиной», — добавила она про себя.

Но это была неправда. Потому что сейчас, сидя в тёплой машине рядом с человеком, который смотрел на неё так, будто видел больше, чем она показывала, она чувствовала себя женщиной. И это пугало сильнее, чем изуродованный труп.

Глава 3

Аннет переступила порог своей квартиры в третьем округе — и голова взорвалась болью. Не мигрень. Что-то другое. Словно кто-то сжал мозг в кулаке и начал выжимать.

Она рухнула на корточки в прихожей, прислонилась лбом к холодной стене. В ушах гудело — глухо, ритмично, как пульс, многократно усиленный. Желудок сжался в тугой узел.

«Только не на ковёр», — мелькнула отстранённая мысль.

Она заставила себя подняться, цепляясь за стены. Добрела до ванной. Успела вовремя — её вырвало в унитаз. Кофе, желчь, пустота.

Она сидела на полу, прижимаясь лбом к прохладному фаянсу, и слушала, как затихают спазмы. Это была не болезнь. Её психика, перегруженная, измученная, решила справиться с кошмаром из того переулка. Лицо без губ. Скобы на разрезе. Чёрная дыра.

— Вставай, — сказала она в пустоту. Голос хриплый, чужой. — Не смей раскисать.

Феноменальная память — её дар и проклятие — уже начала раскладывать увиденное по полочкам. Она могла закрыть глаза и увидеть любую страницу из любого документа, который когда-либо читала. Могла прокрутить допрос трёхлетней давности и вспомнить, какого оттенка зелёный был на галстуке свидетеля.

«Память — это проклятие, которому ты научилась служить, — сказала ей когда-то капитан Леру, её бывшая наставница, женщина, заменившая ей мать в первые годы службы. — Не позволяй ей служить тебе. Иначе она сожрёт тебя заживо».

Сегодня был тот самый «когда».

Аннет поднялась, сполоснула лицо ледяной водой. Посмотрела в зеркало. Бледная, синяки под глазами, губы искусанные, с корочками крови. Волосы растрёпаны, слиплись от дождя.

Она знала, что не уснёт. В её голове, как в калейдоскопе, крутились образы. Нужно было вытащить их наружу. На бумагу.

Она прошла на кухню, заварила ромашковый чай. Горячий, почти обжигающий. Взяла карандаш и лист ватмана. Села на диван в позу лотоса, прямо в мокром пальто — плевать.

Сначала нарисовала план переулка. Выход один — чугунная калитка. Тяжёлая, скрипучая. Перерезать её бесшумно невозможно. Значит, убийца не выходил с телом через неё.

Она встала, прошлась по комнате, крутя карандаш в пальцах. Окна жилых домов выходят в переулок. Если бы он шумел, жильцы услышали бы. Район бедный, люди привыкли не совать нос, но звуки разносятся далеко. Темнота не глушит слух.

Значит, действовал тихо. И быстро.

Тело лежало рядом с мусорным баком — в самом тёмном углу, куда даже в полдень не падал свет. Бак перекрывал обзор с одной стороны, стена — с другой.

Аннет снова села, задумалась, грызя кончик карандаша. Где он разделывал её? Не здесь же. Слишком рискованно. Привёз уже готовой. Но следов шин нет. Бернард проверил бы — ничего не нашёл.

Значит, машина стояла подальше. Тело нёс на себе. Но вес — шестьдесят, семьдесят кило. Идти с таким грузом по открытому переулку, мимо окон? Безумие.

Она вскочила, подошла к рисунку вплотную. Если идти вдоль стены, прижимаясь к ней, человек внизу не попадёт в поле зрения жильцов. Им нужно либо высунуться, либо наклониться. Ночью, в холод, кто станет выглядывать в окно?

Она начала прорисовывать пожарные лестницы. Металлические, ржавые, вели к чердачным люкам. Не к подвалам. Подвалы были с другой стороны.

Карандаш двигался почти автоматически. Память подсовывала детали, которые она не заметила тогда, в темноте. Детали, зафиксированные на подсознательном уровне.

Карандаш остановился.

Она замерла. Глубоко вдохнула.

Под второй пожарной лестницей кто-то был. Тень. Сгорбленная фигура, прижавшаяся к стене. Человек смотрел на неё — на Аннет, на тело, на криминалистов. Потом исчез.

Она тогда подумала — бездомный. Испугался полиции.

Но сейчас поняла: тень исчезла не в подворотне. Она исчезла внутри дома.

— Там дверь, — прошептала она вслух. — Точно. Подвал.

В старых парижских домах часто были отдельные входы в подвалы — со стороны переулка. Ржавые, давно не открывавшиеся. Но если смазать петли...

Он принёс тело через подвал. Незаметно. Тихо. И ушёл тем же путём.

Аннет отложила карандаш. По спине пробежал холодок. Не страх — предвкушение.

— Надо вернуться туда завтра, — сказала она себе. — Найти тот подвал.

Она посмотрела на часы. Половина первого. Завтра будет долгий день.

Она сбросила мокрое пальто на пол, побрела в ванную. Смыть с себя запах трупа, который, казалось, въелся в кожу.

Ванная была маленькой, уютной. Белая плитка, фиалки на подоконнике, свеча с лавандой. Она зажгла её.

Разделась у зеркала, не глядя на себя. Стянула мокрую толстовку, расстегнула джинсы — ткань набухла от воды. Осталась в чёрном хлопковом белье. Удобном. Не красивом.

Встала под душ. Горячая вода потекла по плечам, по спине, по животу. Она закрыла глаза, подставила лицо струям. Представила, как вода уносит всё: образ безгубой улыбки, запах крови, страх.

Она мылась механически, быстро. Провела ладонью по груди, смывая гель, — и тело отозвалось. Тепло, знакомый импульс. Она замерла на секунду.

«Нет. Не сегодня».

Она ускорилась, сполоснулась, выключила воду.

Закуталась в махровое полотенце — единственное, что позволяла себе из роскоши. Накинула халат. Шёлковый, тёмно-синий — подарок бывшего мужа, который висел в ванной три года. Она его не носила. Сегодня надела почему-то.

И в этот момент зазвонил телефон.

Сердце пропустило удар.

— Спокойно, — сказала она в пустоту. — Просто сообщение.

Она взяла смартфон. Экран высветил уведомление от департамента полиции.

«Лейтенант Аннет Дюбуа , ознакомьтесь с личным делом капитана Андриана Финча . Временно переведён в ваш отдел из Манчестера для совместной работы по делу о серийных убийствах. Вступает в должность завтра. Внутренняя ссылка: #FIN/2312-19»

— Совместная работа? — переспросила она пустоту. — Мы только сегодня нашли тело.

Она нахмурилась. Перевод за две недели до Рождества? Из другого города? Другой страны?

Она включила ноутбук. Вбила номер дела.

На экране появилась фотография.

Мужчина смотрел прямо в объектив. Не улыбался. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято в полиции, уложены назад. Чёткая линия подбородка. Глаза — светлые, яркие, с прямым, немигающим взглядом.

Аннет поймала себя на том, что смотрит на его лицо дольше, чем нужно. Захлопнула ноутбук с глухим щелчком.

— Ты что, — прошипела она в тишину. — У тебя маньяк на свободе.

Но взгляд всё равно запомнил детали. Высокий. Широкие плечи. Длинные пальцы. Без колец.

Она заварила новый чай. Старый остыл, стоял нетронутым на столе. Села на диван, кутаясь в халат, поджав под себя ноги.

И в этот момент услышала.

Тихий скрежет у двери.

Аннет замерла. Чашка застыла у губ. Сначала показалось — старый дом, всегда что-то скрипит.

Скрежет повторился. Металлический. Бумага шуршит.

Кто-то просунул что-то под дверь.

Она бесшумно поставила кружку. Встала. На цыпочках подошла к двери. Пульс отдавался в висках, в кончиках пальцев. Страх и возбуждение — дурацкая смесь, которую она ненавидела.

Присела. Увидела.

Под дверью лежал сложенный лист бумаги.

Она взяла. Поднесла к носу. Запах — сырость, старая бумага и... что-то металлическое. Слабо, едва уловимо. Или ей показалось?

Развернула. Почерк каллиграфический, с наклоном. Чернила чёрные.

«Детка.

Ты мне нравишься. Давай поиграем.

Я прячусь. Ты ловишь.

У тебя есть все шансы спасти оставшихся шесть девиц.

Первая подсказка — за картиной «Коронация Наполеона».

Не разочаруй меня, детка.

П.С. У тебя красивые волосы, когда распущены. Жаль, что ты их постоянно прячешь в пучок .»

Кровь отхлынула от лица. Холод разлился по телу — от затылка до пяток.

Он был здесь. Видел её. Знал, как она выглядит дома.

Она отшвырнула записку, схватила пистолет с тумбочки — SIG Sauer, заряжен, предохранитель снят. В одном халате рванула дверь, выскочила на лестничную клетку.

Пусто.

Только эхо её шагов, запах старой штукатурки и далёкий шум лифта, который только что уехал.

— Чёрт!

И тут же — шорох за спиной.

Она резко развернулась, вскинула пистолет.

— Воу, полегче! — мужской голос, спокойный, с лёгкой хрипотцой и английским акцентом.

Перед ней стоял он. С фотографии. Тёмные волосы, светлые глаза. Чёрное пальто с поднятым воротником, в руке — ключи. С брелоком, на котором красовалась эмблема парижской полиции.

Андриан Финч смотрел на неё с лёгкой улыбкой и одной приподнятой бровью.

— Так меня ещё никто не встречал, — сказал он, скользнув взглядом по пистолету, потом — по халату.

Аннет опустила взгляд. Полы разошлись — холодный воздух коснулся ключицы, бедра. Она быстро запахнулась, затянула пояс. В одной руке пистолет, во второй — край халата.

— Вы видели кого-то на лестнице? — спросила она резко.

— Никого. — Он нахмурился. — А должен был?

— Как вы поднялись?

— Как сами видите департамент выделил квартиру в этом доме. — Он поднял брелок, чуть качнув им в воздухе. — Я ваш сосед, лейтенант. Вон та угловая дверь.

Аннет посмотрела туда, куда он указывал. И правда — на её этаже это была единственная пустая служебная квартира.

— Капитан Финч, — сказала она ледяным тоном. — Прибыли для совместной работы. Я ознакомилась с приказом.

— Прекрасно. — Он всё ещё держал руки перед собой, чтобы она их видела. — Может, мы поговорим у вас дома? На улице не май месяц, а вы практически раздетая. Да и стоять тут, пока по городу разгуливает маньяк, так себе затея.

— Успеем, — сказала она, всё ещё не опуская пистолет. — Руки держите там, где я вижу. И объясните мне одну вещь.

— Какую?

— Почему капитан из Манчестера приезжает в Париж за две недели до Рождества, чтобы работать с лейтенантом над делом, о котором в Париже знают всего несколько человек?

Андриан покачал головой, повёл плечами, которые затекли, и ответил:

— Потому что ваш маньяк оставил точно такую же записку в Манчестере. Шесть месяцев назад. Четыре трупа. И я его не поймал. — Он помолчал. — А теперь он здесь. И он начинает снова. Если вы не против, лейтенант, я хочу исправить это. Вместе с вами.

— Четыре трупа, — медленно повторила она. — С разрезами?

— От лобка до рёбер. Пустые. Со скобами на лице.

Она молчала долгую минуту.

— Ну так что, допрос окончен? — спросил он. — Может, всё-таки зайдём? Ваш халат никак не хочет вести себя в рамках приличия. Мне нравится то, что я вижу, ну, а вы точно не в своей тарелке.

Глава 4

Тремя часами ранее.

Манчестер — Париж, трасса M20, затем Евротоннель.

Андриан Финч вёл машину левой рукой, правой сжимая пустую чашку из-под кофе — все подстаканники были завалены бумагами. За окном мелькала серая английская осень, сменяющаяся французской — такой же серой, с другими дорожными знаками.

Телефон завибрировал на пассажирском сиденье. Он глянул на экран — Марин. Её улыбающееся лицо на аватарке. Тогда они оба были молоды и верили, что поймают всех плохих парней.

Как же он ошибался.

— Андриан Финч, слушаю.

— Финч, у тебя с головой всё в порядке?! — рявкнула Марин. Динамик захрипел от громкости.

Он усмехнулся, хотя на душе скребли кошки.

— И тебе здравствуй, моя дорогая. Что случилось? Муж опять забыл про годовщину?

— Не придуривайся! Ты совсем рехнулся?!

Он знал, о чём она. Перевод. Рапорт, который он подписал три недели назад.

— Я в полном порядке, Марин. Даже лучше, чем обычно.

— Ты через месяц сдавал экзамены! Самый молодой капитан за десять лет! А ты перевёлся в Париж! Зачем?!

Андриан выдохнул. Мог бы солгать. Но Марин знала его слишком хорошо.

— Он снова объявился, — сказал Андриан тихо, глядя на дорогу. — На этот раз в Париже.

В трубке повисла тишина. Тяжёлая, долгая. Слышно было только дыхание Марин.

— Святая дева Мария, — прошептала она, наконец. — Ты помчался в Париж ловить Пастыря?

— Да, Марин. Именно за этим.

— Финч... — Она вздохнула, и в этом вздохе было всё: страх, усталость, та щемящая нежность, которая бывает только между людьми, прошедшими через ад вместе. — Прошло пять лет. Я уверена, это просто совпадение. Кто-то подражает.

— Нет. — Он покачал головой. — Тот же почерк, тот же способ нанесения ран, те же цитаты из Откровения. Он оставляет послания полиции. Ему нужна игра.

— Финч...

— Марин, я всё решил. — Он перестроился в правый ряд. — Я уже в Париже. Подъезжаю к служебной квартире.

— Ты не меняешься, — выдохнула она с обречённостью. — Упрямый баран.

— Нет, Марин, это же я. — Он позволил себе слабую улыбку. — Тот самый баран, который вытащил тебя из горящей машины. Помнишь?

— Помню. Поэтому я боюсь за тебя.

— Не надо. — Он заглушил двигатель, вытащил ключ.

— Уже познакомился с коллегами? – спросила она.

— Пока нет. Изучил досье.

— И кто они?

— Лейтенант Аннет Дюбуа и лейтенант Бернард Дассо.

— А, так что ты, капитан, будешь у них над головой. Дюбуа... — Марин задумчиво протянула. — А эта та с феноменальной памятью. Ты смотри, не обижай девчонку, влюбишь в себя. А ей потом страдать .

— Не ерничай, — сухо сказал Андриан. — Бернард — аналитик, его называют Профессором. Хорошая пара. Но серийников они не ловили.

— Значит, ты привезёшь им их первое серийное дело, — усмехнулась Марин. — Капитан с маньяком в багаже. Как романтично.

— Романтика, — Андриан открыл дверь, вышел из машины. Холодный парижский воздух ударил в лицо. — Ладно, Марин. Мне пора.

— Давай, — вздохнула она. — И, Финч... будь осторожен. Если это он. Помни он больной ублюдок.

— Это он.

— Конечно, конечно. — В её голосе прорезалась знакомая ирония. — Ты у нас главный охотник на призраков. Помнишь, как в прошлый раз ты утверждал, что видишь почерк Пастыря в каждом втором убийстве в Манчестере?

— То было другое.

— Да-да. — Марин передразнила его голос, сделав его ниже и серьёзнее: — «Это он, Марин. Я чувствую. Тот же наклон букв, та же одержимость Откровением». А потом оказалось, что это был просто психопат-неудачник, который насмотрелся новостей.

— Марин...

— Ладно, — сказала она уже серьёзнее. — Но если это не он, а просто больной ублюдок, который хочет славы — ты ведь это понимаешь? В Манчестере о нём писали. В Париже тоже могли прочитать.

Андриан молчал, глядя на дорогу.

— Я проверю, — сказал он наконец. — Но я знаю, что чувствую.

— Чувства не улика, Финч. — В её голосе послышалась усталость. — Будь осторожен. И если это он… тогда он действительно вернулся.

Он сбросил звонок и сунул телефон в карман.

В груди включилось что-то, что последние пять лет было выжжено дотла. Не надежда. Азарт охотника, почуявшего след.

Подъезд старого парижского дома встретил его прохладой и запахом сырости — смесью мокрой штукатурки, кошачьей мочи и вековой истории. Пол был выложен мелкой плиткой, давно потерявшей цвет. На стенах — облупившаяся краска, почтовые ящики с облезлыми номерами.

Лифт был кабинным, с решётчатой дверью. Андриан вошёл, дёрнул за ручку, и кабина, жалобно дребезжа, поползла вверх.

Он вышел на шестом этаже. Коридор — длинный, узкий, освещённый тусклой лампой дневного света, которая моргала каждые несколько секунд.

Квартира 69.

Он усмехнулся, глядя на табличку. Когда-то — в прошлой жизни, где была Скарлет, была надежда, был дом.

Он вспомнил их последний раз. Месяц назад. Может, два. Он перестал считать.

Они лежали в темноте, в её квартире, пахнущей розами и дымом электронной сигареты. Она была сверху, двигалась без страсти — механически, как упражнение. Он смотрел в потолок. Её глаза были закрыты. Она думала о ком-то другом. Он знал это так же верно, как знал, что трава зелёная.

Она кончила — или сделала вид — и скатилась с него, отвернулась к стене. Через минуту засопела.

Он лежал, глядя в потолок. Чувствовал, как тело ещё помнит её внутри — тепло, влажно, чужое. Он не кончил. Она не спросила, почему.

Он встал, ушёл в душ. Стоял под холодной водой, глядя, как она стекает по груди, по животу, по бёдрам. Смывал её запах. И не почувствовал ничего. Только пустоту.

Вышел, оделся и ушёл, не разбудив её.

На следующий день он узнал про её кузена. И про остальных.

«Двадцать семь раз, — подумал он сейчас, глядя на номер 69. — Двадцать семь мужиков, пока я верил, что мы строим будущее».

Он не злился. Злость прошла ещё месяц назад. Осталась только усталое отвращение — к ней, к себе, к той жизни.

Андриан вставил ключ в замок. Повернул. Дверь открылась с лёгким скрипом.

Прихожая встретила тусклым светом одинокой лампочки. Он щёлкнул выключателем — пространство ожило.

Квартира была маленькой, но не тесной. Прихожая, раздельный санузел, гостиная, объединённая с кухней, застеклённый балкон и спальня — в ней помещались только кровать и шкаф. Всё скромно, без излишеств. Минимализм. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы напоминать о доме.

Он бросил сумку на старый диван, обтянутый тёмно-серым велюром. Прошёл на кухню. Открыл кран, налил стакан воды. Сделал глоток — прохладная, с лёгким привкусом хлора.

Телефон завибрировал снова.

Скарлет.

Он вздохнул. Дал ей подождать три гудка.

— Слушаю, — сказал холодно, как незнакомцу в очереди.

— Это всё, что ты можешь мне сказать?! — голос Скарлет звучал обиженно и раздражённо одновременно.

— А я тебе что-то должен?

— Андриан, ну подумаешь, я ошиблась! С кем не бывает? Это же не повод отменять свадьбу за две недели!

— Повод, Скарлет. — Он поставил стакан на стол, провёл пальцем по краю. Внутренности затягивало в тугой узел. Не от боли — от омерзения. — И я больше не собираюсь это обсуждать.

— Ты хочешь знать, в каком свете ты меня выставишь?! Моя мать! Мои подруги! Все узнают! Чокнутый придурок!

— Скарлет. — Он произнёс её имя медленно, как приговор. — Мне плевать на тебя. На твою жизнь. На твою репутацию. Твой позор — минимальная плата. И поверь, ты ещё легко отделалась.

— Это было всего один раз! И то случайно! — закричала она, всхлипывая.

— Двадцать семь раз, — тихо сказал он.

В трубке повисла тишина.

— Что? — Её голос дрогнул, потерял весь напор.

— Ты изменила мне двадцать семь раз. Марк, Ален, твой кузен Лука, тот парень из спортзала с татуировкой дракона... продолжить? — Он говорил ровно, перечисляя как покупки в супермаркете. — Я всё знаю, Скарлет. Каждое имя. Каждую дату. Каждое место. Случайно…. Как же.

— Я! Да как ты смеешь?! — Её голос перешёл в визг. — Мудак хренов! Импотент! Я ни разу с тобой не кончала!

— Да-да, — усмехнулся Андриан, чувствуя, как холодная пустота в груди сменяется горьким чувством отвращения. — Я мудак, импотент, чокнутый придурок, а ты — самая святая женщина в Манчестере. Всё, Скарлет. Больше не звони. Между нами всё кончено.

Он нажал отбой и, не раздумывая, добавил её в чёрный список.

Секунду стоял, глядя на потухший экран. Потом убрал телефон в карман. Провёл рукой по лицу — по щетине, которую не брил два дня, по подбородку, по векам, под которыми залегли глубокие тени.

Ему было тридцать два, а выглядел на сорок.

«Пора, — подумал он. — Пора заканчивать это. Начать новую жизнь. И для начала — бутылка красного сухого».

Он надел пальто, висящее в прихожей, и направился к выходу.

Но прежде чем открыть дверь, подошёл к зеркалу в прихожей. Посмотрел на отражение. Тёмные волосы, уже тронутые сединой на висках. Голубые глаза — когда-то яркие, теперь тусклые, с красными прожилками от бессонницы. Глубокие морщины у рта.

— Ну что, Финч, — сказал он отражению. — Ты этого хотел? Охотиться на монстра, пока сам не стал монстром?

Отражение не ответило.

Он открыл дверь и вышел в коридор, где моргала лампа дневного света.

И ещё не знал, что меньше чем через час увидит женщину в шёлковом халате, с мокрыми волосами и пистолетом в руке. Женщину, которая сама того не зная, уже начала переворачивать его мир.

Но это будет позже.

А пока — бутылка вина и тишина парижской ночи.

Глава 5

Аннет наконец опустила пистолет. Отошла в сторону и пропустила Финча в свою квартиру. Он зашёл, снял пальто, из внутреннего кармана достал бутылку вина и, улыбнувшись, спросил:

— Выпьем? Я думаю, сейчас это как никогда уместно.

— Хорошо, — сказала она и положила пистолет на тумбочку. И только тогда до неё наконец дошло, что она стоит перед малознакомым мужчиной практически голая. Аннет вцепилась обеими руками в края шёлкового халата, запахивая его так плотно, словно от этого зависела её жизнь. Потрясающее первое впечатление она оставила.

Слишком поздно.

Она увидела, как его взгляд скользнул по её ключицам, ещё влажным после душа, по ложбинке между грудями, по тонкой полоске кожи на бедре, где ткань разошлась.

Андриан сделал шаг вперёд. Протянул руку, чтобы помочь поправить халат. Жест был вежливым, почти джентльменским. Но в тот момент, когда его пальцы коснулись края шёлка, ткань скользнула вниз сама.

Правое плечо Аннет оголилось. Сначала ключица — тонкая, с ямочкой у основания шеи. Потом плечо — округлое, с лёгким загаром. И дальше — туда, где ткань зацепилась за вершину груди.

Она замерла. Смотрела на его руку — большую, с длинными пальцами. Чувствовала тепло его пальцев в миллиметре от своей ключицы. И не могла дышать.

— Аннет, — произнёс Андриан, и его голос стал ниже, с хрипотцой, которая появляется у мужчин в кромешной тишине глубокой ночи. — Если ты продолжишь так на меня смотреть, я не отвечаю за последствия.

Она должна была испугаться. Или обидеться. Или схватить пистолет.

Вместо этого она почувствовала, как низ живота сжался. Тепло, тягучее, знакомое — то самое, которое она давила в себе месяцами.

Она отступила на шаг. Поправила халат — медленно, нарочито спокойно, хотя пальцы дрожали.

— Андриан, мне кажется, вы немного преувеличиваете, — сказала она, и голос прозвучал с лёгкой насмешкой, за которой она спрятала дрожь. — Во мне нет ничего примечательного.

Она отвернулась, прошла в гостиную. Спиной чувствовала его взгляд. Он разглядывал её ноги — икры, колени, бёдра, которые обтягивал тонкий шёлк.

«Не оборачивайся, — сказала она себе. — Не показывай, что тебе не всё равно».

Но память, её проклятая феноменальная память, уже включилась.

Она помнила свой первый раз. Ей было семнадцать. Он был старше, опытнее, с красивыми карими глазами. Она думала, что будет нежно. Вместо этого он повалил её на диван, даже не сняв джинсы. Пальцы были грубыми, сухими. Он даже не посмотрел ей в глаза. А потом вошёл. Без прелюдии. Боль была острой, как нож. Она закусила губу до крови, чтобы не закричать. Он не заметил, что она плачет. А через минуту скатился с неё и засопел.

Она лежала, глядя в потолок, и думала: «Неужели это всё?»

Утром он сказал: «Ты какая-то холодная. Фригидная, что ли?» — и отвернулся.

Она оделась и ушла. Никогда больше с ним не разговаривала.

После Патрика был Джон. Романтичный. Носил кофе в постель, читал стихи, водил в театры. Она думала: «Вот он. Мой рыцарь».

А потом, через три месяца, она случайно открыла его ноутбук. Нашла папку с фотографиями. Сотни фото — девушки со связанными руками, с кляпами во рту. И видео. Джон снимал себя. Он был садистом. Она проверила базу Интерпола — он был в розыске. Две жертвы. Она могла стать третьей.

Аннет вызвала подкрепление, арестовала его сама. Смотрела в его глаза, когда коллеги застёгивали наручники на его запястьях. В них было удивление: «Как ты могла? Я же тебя любил».

Она не ответила. Просто села в патрульную машину и уехала.

И решила. Навсегда.

Больше никаких отношений. Никакого секса. Никакой уязвимости. Работа не предаёт.

— Аннет? — голос Андриана вывел её из воспоминаний. Он уже прошёл в гостиную, стоял у дивана, держа в одной руке бутылку вина, в другой — два бокала. — Ты где летаешь?

— Воспоминания, — ответила она коротко. — Минус феноменальной памяти — ничего не забываешь.

Она посмотрела на него. Он был уверенным. Расслабленным, несмотря на то, что только что практически сделал ей неприличное предложение.

— Капитан Финч, — сказала она, взяв себя в руки. Голос прозвучал ровно, даже насмешливо. — А ты, оказывается, тот ещё льстец. Язык хорошо подвешен. И вообще, откуда такая осведомлённость о моей скромной персоне?

Он рассмеялся — громко, запрокинув голову. Смех был искренним, почти мальчишеским.

— Досье, Аннет. — Он поставил бутылку и бокалы на стол. — Феноменальная память. Чёрный кофе с молоком без сахара по утрам. Спишь на левом боку, поджав ноги. Так спят только очень одинокие люди.

Она прищурилась. Её губы изогнулись в усмешке.

— А ты, — сказала она, копируя его тон, — тридцать два года, капитан. Характер скверный, репутация подмочена, но послужной список впечатляет. Если бы держал язык за зубами, дослужился бы до комиссара.

Он снова рассмеялся. Но этот смех был другим — горьким, почти болезненным.

— А ты и правда изучила. Каждую строчку.

— Такая уж у меня работа, — пожала плечами Аннет.

Она не убрала пистолет. Он лежал на тумбочке в трёх шагах. Она бросила на него быстрый взгляд — на месте. Спокойно.

Аннет подошла к холодильнику, открыла дверцу.

— В холодильнике есть вчерашняя пицца, — сказала она, не оборачиваясь. — Немного сыра. Я переоденусь и всё приготовлю.

Она скрылась в спальне, оставив дверь приоткрытой.

Андриан остался в гостиной. Провёл рукой по спинке дивана. Посмотрел на книжную полку — детективы, криминальная психология. Ни одной фотографии. Ничего личного.

Он нашёл штопор, открыл вино, разлил по бокалам.

Из спальни донеслись шорохи — ткань, шаги босых ног по ламинату.

Она вышла через три минуты.

Волосы были собраны в высокий пучок, открывая стройную шею. На ней были свободные штаны из мягкой ткани и огромная кофта оверсайз, которая доходила почти до середины бедра. Она выглядела так, будто спряталась в ней от всего мира.

Андриан не смог сдержать улыбки.

— Что? — спросила Аннет, приподняв бровь.

— Ничего. — Он поднял руки. — Просто ты очень... контрастная.

Она поняла, что он имеет в виду. Минуту назад — шёлк, мокрая кожа. Сейчас — броня из мягкой ткани.

Она прошла к холодильнику, достала пиццу, поставила разогреваться. Достала сыр, порезала яблоко тонкими дольками. Всё это время она спиной чувствовала его взгляд. Он не скрывал его. Смотрел на её ноги, на то, как мягкие штаны облегают её бёдра.

— Аннет, — начал он, когда она села напротив него за круглый стол. — Что ты делала в коридоре в столь поздний час с табельным оружием?

Она на мгновение замерла. Потом встала, достала из кармана халата смятую записку. Вернулась и протянула ему.

Андриан развернул лист. Прочитал. Его лицо не изменилось, но глаза стали жестче.

— Так я был прав, — сказал он тихо, почти про себя. — ты сбежал в Париж.

— Ты знаешь, кто он? — спросила Аннет. Голос звучал ровно, но пальцы, сжимающие бокал, побелели.

Андриан поднял на неё глаза. В них горел холодный огонь — человека, который пять лет шёл по следу и наконец почуял добычу.

— Лично нет, — ответил он. — Но я знаю его почерк. Он ушёл от меня в Манчестере несколько лет назад. Оставил послание — похожее на это. И исчез.

— Кто он?

— В полицейских сводках — «Пастырь». — Андриан отпил вино. — Он убивает женщин, которых считает проститутками. Цитирует Библию. Считает себя орудием Бога. И никогда не останавливается.

Аннет молчала. Смотрела на его руки, сжимающие бокал. На его губы, которые только что произнесли слова, от которых у неё похолодело внутри.

— Почему ты здесь, Андриан? — спросила она тихо. — Почему именно в Париже?

Он усмехнулся. Горько, по-волчьи.

— Потому что он здесь. — Он кивнул на записку. — Он оставил тебе послание. Он выбрал тебя, Аннет. Ты — часть его игры. А я... — Он допил вино залпом, поставил бокал на стол. — Я тоже. Игра начинается.

Аннет перевела взгляд на входную дверь. Проверила взглядом замок — заперт. Пистолет на тумбочке — на месте. Всё спокойно. Но сердце колотилось где-то в горле.

— Он был здесь, — сказала она. — Подбросил записку под дверь. Видел меня. Знал, что я одна.

— Теперь знает, что ты не одна, — ответил Андриан.

Она подняла на него глаза. Встретилась с его взглядом. В нём было что-то ещё — не только опасность, не только дело. Что-то личное. Опасное.

— Ты не железная, Аннет, — сказал он тихо. — Я вижу. Ты тоже это чувствуешь.

Она хотела возразить. Отшутиться.

— Ещё немного твоих вот таких взглядов, — сказал он, и его голубые глаза потемнели, — и я перекину тебя через плечо. А потом возьму прямо на твоём обеденном столе. Или на диване. Где угодно, где смогу.

Она замерла. Сердце пропустило удар.

— Ты блефуешь, — сказала она, но голос дрогнул.

— Проверь.

Она не двинулась с места. Не отодвинулась. Просто смотрела на него.

— Мы пьём вино и говорим о деле, — сказала она, наконец, но в голосе не было уверенности.

— Пока да, — ответил он.

И улыбнулся. Но в улыбке было обещание.

За окном моросил дождь. Где-то вдали пробили часы — два удара.

Два часа ночи. Самое тёмное время суток. Но в её квартире было тепло. И в тишине искрило.

Глава 6

Они пили вино молча.

Первые несколько минут — только звук дождя за окном, редкие удары капель по стеклу, далёкий гул города, который никак не мог уснуть перед Рождеством. Аннет сидела напротив Андриана, поджав под себя ноги. Огромная кофта скрывала её фигуру, но не скрывала напряжения: плечи приподняты, пальцы вцепились в бокал так, словно он мог уплыть.

Андриан смотрел на неё поверх своего бокала. Не отводил взгляд. Она чувствовала его внимание — тяжёлое, почти осязаемое. Оно опускалось на её лицо, на губы, на шею. И каждый раз, когда его взгляд задерживался чуть дольше, чем нужно, внутри что-то сжималось.

Не страх. Что-то другое. То, что она старательно душила в себе последние три года.

— Расскажи мне про Пастыря, — сказала она, чтобы нарушить тишину. Голос прозвучал хрипловато. — Все что ты знаешь, и чего нет в деле на него.

Андриан поставил бокал. Провёл пальцем по краю — длинным, медленным движением, от которого у Аннет пересохло в горле.

— Пастырь, — начал он, и голос его стал тише, словно они говорили о призраке, который мог услышать, — не просто убийца. Он художник. Только холсты его — человеческие тела. А краски — кровь и страдание.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Аннет видела, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул.

— Первое тело нашли в Манчестере несколько лет назад. Восемнадцатилетняя девушка. Проститутка. — Он посмотрел на неё в упор. — Те же раны. Та же надпись кровью на стене. Те же скобы на лице.

— Скобы? — переспросила Аннет, хотя уже знала ответ.

— Да. Он сшивает им лица. Строительным степлером. — Впервые за этот вечер его лицо дрогнуло. — Он считает, что дарит им последнюю улыбку. Вечную улыбку. В его больной голове это — акт милосердия.

Аннет отпила вино — слишком большой глоток, обожгло горло.

— Почему он остановился? Насколько я знаю, серийники сами не останавливаются.

— Он и не остановился. — Андриан покачал головой. — Он просто уехал. Я нашёл его мастерскую через два месяца. Подвал в старом районе. Стены были расписаны. Фрески. Библейские сцены. И семь пустых рам. Он сказал, что заполнит их. Что семь печатей будут сорваны.

— Семь, — прошептала Аннет. — Сегодня первая.

— Да. — Андриан наклонился вперёд, положив локти на стол. Теперь его лицо было совсем близко. — Разрыв между первой жертвой и второй был месяц, сейчас он может и ускориться. Если мы не успеем его вовремя остановить.

— Мы? — переспросила она, приподняв бровь.

— Ты и я. — Он говорил просто, без пафоса. — И твой напарник, конечно. Но в этих играх всегда есть двое, Аннет. Охотник и его тень. Он выбрал тебя — его послание адресовано тебе. А я — единственный, кто знает, как он мыслит. Потому что я думал о нём каждый день пять лет.

Он замолчал. Его глаза потемнели в тусклом свете кухонной лампы.

— Я потерял из-за него всё, — сказал он тихо. — Невесту. Друзей. Сон. Себя. Я стал тем, кто я есть, потому что он выжег во мне всё остальное. И теперь я хочу только одного — закрыть его в клетке.

Аннет смотрела на него. Что-то в ней дрогнуло. Не жалость. Она не протянула руку, не коснулась его. Просто смотрела. Понимание.

— Ты поэтому перевёлся? Ради него?

— Да.

— А говорил, что я изучила твоё досье. — Она усмехнулась, но без злости. — Там ничего не было про Пастыря.

— Потому что я попросил убрать. — Андриан пожал плечами. — Это моя охота. Начальство считает, что я помешался. Они не верят, что он вернулся. Думают, подражатель.

— А ты уверен?

Он посмотрел ей прямо в глаза. Без сомнений.

— Когда я возвращался обратно с вином, я прошёл мимо подвала. Дверь была приоткрыта. Я заглянул. Там пахло кровью, Аннет. Свежей кровью. И следы шин — как будто кто-то закатил тележку.

Аннет почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом.

— Ты должен был сказать раньше!

— Я говорю сейчас. — Он поднялся следом, не касаясь её, но загораживая путь к двери. Мягко, без агрессии. — Там уже никого нет, Аннет. Я проверил, пока ты переодевалась. Только запах и несколько пятен. Криминалисты осмотрят завтра. Но он ушёл. Как всегда — чисто, быстро, без следа.

Она замерла. Стояла к нему вполоборота, чувствуя его тепло через ткань кофты. Он был так близко. Слышала его дыхание — ровное, спокойное.

— Андриан, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Почему я? Зачем ты здесь — я поняла. Но причём тут я?

— При том, — он сделал полшага вперёд, и его голос зазвучал у самого её уха, — что он оставил тебе записку. Он знает, где ты живёшь. Он видел тебя, Аннет. Ты ему понравилась.

— С чего ты взял?

— Он назвал тебя «детка». — Андриан обошёл её, встал лицом к лицу. — Он не называет так полицейских. Он называет так женщин, которые его интересуют. Не как жертв. Как партнёров по игре. Ты для него — зритель. Он будет мучить тебя скоростью.

Она подняла на него глаза. Их разделяло расстояние не больше вытянутой руки. Она видела каждый блик света в его зрачках.

— А ты? — спросила она. — Что ты задумал?

Андриан не ответил сразу. Он смотрел на неё — на искусанные губы, на лихорадочный румянец на щеках, на расширенные зрачки. Она была напугана. Но не только. В ней был огонь. Тот самый, который она давила годами, но не смогла убить.

— С тех пор как я увидел твоё фото в досье, — сказал он медленно, — меня мучает один вопрос. Пахнут ли твои волосы так же, как я себе представлял.

Она не ожидала этого. Открыла рот, чтобы ответить — и не нашла слов.

Он протянул руку. Коснулся пряди волос, выбившейся из пучка. Сначала осторожно, кончиками пальцев. Потом увереннее — пропустил прядь между пальцами, поднёс к лицу.

— Лимон, — сказал он тихо. — И ромашка. И немного дыма.

— Я не курю, — выдохнула она.

— Значит, дым пришёл откуда-то ещё. — Его пальцы скользнули по её виску, по щеке, остановились у уголка губ. — Может, это у тебя внутри тлеет?

Она должна была отшагнуть. Должна была взять пистолет, который оставила на тумбочке. Должна была сказать что-то о субординации, о том, что они коллеги.

Вместо этого она закрыла глаза.

На секунду. На одну.

Почувствовала тепло его пальцев на своей скуле. Его дыхание на своих губах. И напряжение между ног — горячее, требующее, которое она не снимала так долго, что тело забыло, как это делается.

Её рука дрогнула. Почти коснулась его запястья. Но она отдёрнула её в последний момент.

— Андриан, — прошептала она, не открывая глаз. — Не надо.

— Чего именно?

— Всего этого. — Она открыла глаза. Смотрела прямо в его. — У нас есть работа. Маньяк на свободе. А ты...

— А я хочу тебя. — Он закончил за неё. — Да. Я знаю. Это плохо. Не вовремя. Непрофессионально. Но я пять лет не хотел ни одной женщины, Аннет. И я не собираюсь врать, что сейчас ничего не чувствую.

Он убрал руку. Сделал шаг назад.

И в этом отступлении было что-то такое, отчего ей захотелось шагнуть вперёд.

Но она этого не сделала.

— Допивай вино, — сказала Аннет, отводя взгляд. — Диван раскладывается.

— Я очень мало сплю, — покачал он головой. — Давно уже так живу. Давай лучше поговорим о завтрашнем дне. О том, что мы делаем, когда обнаружится второе тело.

Аннет похолодела.

— С чего ты взял, что оно будет?

— В прошлый раз он убивал каждые три дня. — Андриан взял бокал, отпил глоток. — Если график не изменился, завтра утром кто-то найдёт следующую.

— И ты хочешь, чтобы мы поехали туда вместе.

— Я хочу, чтобы мы были готовы. — Он посмотрел на неё поверх бокала. — И я хочу, чтобы ты поспала хотя бы пару часов. Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик.

— Комплимент что надо, — усмехнулась она. – Ты выглядишь не лучше.

— Знаю. — Он поставил бокал. — Иди. Я посижу здесь, подижурю. На всякий случай.

— Думаешь, он может прийти сюда?

— Думаю, он уже здесь. — Андриан кивнул в сторону зашторенного окна. — Может, не в этом доме. Но он рядом. Он всегда рядом, когда готовится к следующему акту.

Она посмотрела на занавески. Они колыхнулись от сквозняка.

— Ложись, — мягко сказал он. — Я разбужу, если что-то случится.

Она кивнула. Молча прошла в спальню. Закрыла дверь, но не до конца — оставила щель.

Разделась в темноте. Натянула футболку, которая висела на спинке стула. Забралась под одеяло.

Смотрела в потолок. Слушала, как он ходит по кухне — шаги мягкие, почти бесшумные. Как садится на диван — скрипнули пружины.

Закрыла глаза.

И перед внутренним взором встало не лицо убитой. Не надпись кровью.

Его лицо.

Голубые глаза. Тёплая ладонь на её щеке. Слова, которые она запомнит навсегда, потому что её память не забывает ничего.

«Я хочу тебя».

Она провела рукой по животу. Опустила ладонь ниже — и почувствовала жар между бёдер. Пульсирующий. Требующий.

Она отдёрнула руку, сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Боль перекрыла желание.

— Нет, — прошептала она в темноту. — Не сегодня. Не с ним.

Но тело не слушалось. Она перевернулась на бок, поджала колени к животу — поза эмбриона, поза защиты. И провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.

Глава 7

Её разбудил не будильник.

Телефон.

Пронзительный, непрекращающийся звонок. Аннет открыла глаза — серый утренний свет пробивался сквозь неплотные шторы. Часы на тумбочке показывали 5:47.

Она не помнила, когда заснула. Не помнила, снилось ли что-то. Только ощущение чужого присутствия — лёгкое, невесомое, но отчётливое.

Она взяла трубку.

— Да?

— Аннет, — голос Бернарда был напряжённым, срывающимся на хрип. — Ещё одна.

Она села на кровати. Сердце ухнуло вниз.

— Где?

— Четырнадцатый округ. Рю де ла Гас. Там ночной клуб «Шехерезада». Нашли за контейнерами.

— Вторая печать?

— Не знаю. Я не видел. Мне позвонил патрульный. — Бернард замолчал, и она услышала, как он сглотнул. — Сказал, всё то же самое. Та же надпись. Те же раны. И ещё... У неё вырезан язык. И распятие, Аннет. Серебряное. Там, внизу.

Аннет зажмурилась. Сжала челюсти так, что заныли зубы. Желудок сжался, но она подавила тошноту.

— Я выезжаю, — сказала она. — Будь там, через двадцать минут.

— Я уже еду, — ответил Бернард. — И, Аннет... У нас новый коллега. Капитан Финч. Шеф сказал, он прибудет сегодня утром.

— Он уже здесь, Бернар. — Она встала с кровати, натянула джинсы. — Он приехал вчера.

— Что? Как?

— Долгая история. Всё расскажу на месте. Жди.

Она сбросила звонок. Натянула серую толстовку. Волосы собрала в пучок, даже не расчесав.

Выйдя из спальни, увидела Андриана. Он сидел на диване и ждал ее. Перед ним на столике стояла пустая чашка. Глаза красные, веки припухшие — он практически не спал.

— Слышал, — сказал он, даже не спрашивая. — Едем.

— Ты не мой начальник, — бросила она, застёгивая ремень с кобурой. — Ты понятия не имеешь, что произошло. Ты даже не видел вчерашнее тело.

— Я видел пять тел, — ответил он спокойно, поднимаясь. — И я знаю, что нас ждёт. Там будет вторая печать. И новое послание.

Она замерла с пистолетом в руке.

— Откуда такая уверенность?

Андриан подошёл к столу, взял записку, которую она оставила там вчера.

— Ты вчера дала мне её. — Он развернул лист. — Ты прочитала основное и выбежала за дверь с пистолетом. В шоке ты не заметила. Но внизу, после «П.С.», есть ещё постскриптум.

Она подошла ближе. Андриан перевернул лист.

Внизу, мелким, почти нечитаемым почерком, было выведено:

«P.P.S. Аннет, выключи свет в ванной, когда уходишь. Электричество дорожает».

Кровь отхлынула от лица.

— Он был здесь, — прошептала она. — В моей квартире. Пока я принимала душ.

— Да. — Андриан посмотрел ей прямо в глаза. — Поэтому мы сейчас уйдём. Вызовем патруль, они осмотрят подъезд. А мы поедем на место. Вместе.

Она хотела возразить. Но не смогла.

Потому что он был прав.

И потому что, когда он взял её за руку — просто взял, сжал пальцы на секунду — она не отстранилась.

— Пошли, — сказал Андриан.

Они вышли из квартиры, заперли дверь на два оборота.

На лестнице было темно. Лампочка, которая моргала вчера, сегодня погасла совсем. В этой темноте, спускаясь по скрипучим ступеням, Аннет чувствовала его рядом. Тепло его плеча, ритм дыхания, запах — кофе, кожа, что-то древесное.

Они сели в машину и уехали.

А за окном напротив, в квартире на седьмом этаже, кто-то опустил бинокль.

Он стоял в темноте. Не зажигал света. В руке — бинокль. На столике — блокнот, в который он записывал время. Когда она включила свет в ванной. Когда выключила. Когда открыла дверь Андриану.

В квартире пахло старой пылью и апельсинами — хозяйка оставила корку на столе. В тишине он слышал только собственное дыхание. В бинокль он видел их, но не слышал — лишь беззвучное движение, будто смотрел немое кино.

Он видел, как она стояла в коридоре, в шёлковом халате, мокрая, растерянная. Как её плечо оголилось. Как Андриан — старый знакомый, как же, капитан Финч, сколько лет, сколько зим — смотрел на неё.

Пастырь улыбнулся.

— Ах, Андриан, — прошептал он в темноту. — Ты всё ещё бегаешь за мной. Как верный пёс.

Он поднёс бинокль к глазам. Увидел, как они выходят из подъезда. Аннет — серый комок толстовки, быстрые шаги. Андриан — чёрное пальто, напряжённая спина, взгляд, который шарит по окнам.

Они сели в машину. Уехали.

Пастырь отложил бинокль. Взял ручку. Открыл блокнот на чистой странице.

Почерк был каллиграфическим, почти печатным. Он выводил буквы медленно, наслаждаясь каждым штрихом.

«Вторая печать сорвана.

Ангел вострубил — и большая гора, пылающая огнём, низверглась в море.

Ты не спасла её, Аннет. Ты спала, пока она умирала. Ты пила вино с чужим мужчиной, пока её резали.

Но ничего. У тебя будет ещё пять попыток.

Подсказка — в её левой руке.

Лови, детка. Часы тикают».

Он сложил листок, вложил в конверт.

На конверте написал: «Лейтенанту Аннет Дюбуа. Лично». Потом подумал и добавил: «И её новому другу — привет из Манчестера».

Он встал. Надел пальто, шляпу, перчатки.

На столе остался бинокль, блокнот и пустая чашка из-под чая.

Он вышел из квартиры, спустился на лифте. На улице его никто не заметил — высокий мужчина в чёрном, с опущенной головой, растворился в утреннем Париже.

Он шёл к метро. На губах играла улыбка.

— Игра продолжается, Аннет, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, какой финал я для тебя приготовил.

Он свернул за угол.

И исчез.

Глава 8

«Пежо» Андриана свернул на рю де ла Гас. Впереди, между старыми домами, мигали синие огни полицейских машин.

— Мы на месте, — сказал Андриан, глуша двигатель.

Они вышли из машины. Холодный утренний воздух ударил в лицо. Аннет глубоко вдохнула — запах сырости, выхлопных газов, и где-то глубоко — сладковатый, тошнотворный оттенок смерти.

Она знала этот запах. Ненавидела его.

Бернард уже ждал их у оцепления — в своём неизменном пальто, с планшетом в руке и вечно взлохмаченными волосами. Он выглядел так, будто не спал всю ночь, но держался прямо.

— Аннет, — кивнул он, потом перевёл взгляд на Андриана, оценивающе, но без враждебности. — Капитан Финч. Шеф предупреждал.

— Лейтенант Дассо, — Андриан ответил на рукопожатие коротко, по-деловому. — Рад познакомиться. Жаль, что при таких обстоятельствах.

— Взаимно, — Бернард поправил очки, и в этом жесте была привычная ему маниакальная дотошность. — Я уже осмотрел периметр. Патрульные ничего не трогали. Тело за контейнерами, в углу.

— Конверт? — спросил Андриан.

Бернард нахмурился:

— Откуда ты знаешь про конверт?

— Он всегда оставляет послания, — ответил Андриан, уже направляясь к двери клуба «Шехерезада». — Для полиции.

На пороге клуба, на мокром асфальте, лежал белый плотный конверт. Без марок. Без обратного адреса.

Андриан уже надел перчатки — извлёк их из кармана пальто, пока шёл. Поднял конверт.

На лице — каллиграфическим почерком:

«Лейтенанту Аннет Дюбуа. Лично».

И ниже, мельче:

«И её новому другу — привет из Манчестера».

Андриан замер. Руки его дрогнули — тонкая дрожь, которую невозможно было скрыть.

— Он знает, что ты здесь, — тихо сказала Аннет.

— Он всегда знает, — ответил Андриан, разрывая конверт.

Он развернул листок. Прочитал про себя. Его лицо не изменилось, но в глазах вспыхнул холодный огонь. Протянул записку Аннет.

Она прочитала вслух, чтобы слышал Бернард:

— «Вторая печать сорвана. Ангел вострубил — и большая гора, пылающая огнём, низверглась в море. Ты не спасла её, Аннет. Ты спала, пока она умирала. Ты пила вино с чужим мужчиной, пока её резали. Но ничего. У тебя будет ещё пять попыток. Подсказка — в её левой руке. Лови, детка. Часы тикают».

Она дочитала и почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Он видел нас, — прошептала она. — Вчера. Он знает, что Андриан был у меня.

— Или следил за твоей квартирой, — Бернард сжал челюсти. — Мы выставим охрану.

— Бесполезно, — Андриан покачал головой. — Он всегда на шаг впереди.

Аннет протянула записку Бернарду:

— Упакуй. В пакет. Без отпечатков.

Бернард кивнул. Надел перчатки, аккуратно поместил листок в прозрачный пакет, запечатал.

— Отправим на экспертизу, — сказал он. — Хотя... — он посмотрел на Андриана, — ты говорил, следов не будет.

— Он слишком умён для этого, — тихо ответил Андриан. — Но проверить стоит.

Они прошли под жёлтой лентой оцепления.

Тело лежало за мусорными контейнерами, в углу между стеной клуба и ржавой решёткой. Аннет подошла ближе. Желудок сжался в тугой узел.

Женщина — лет тридцати, брюнетка, с ярким макияжем, который теперь превратился в грязные разводы на щеках. Она была одета для свидания — короткое платье, кружевное бельё. Она не знала, что это свидание станет последним.

— Что там у неё во рту? — спросил Бернард, прищурившись.

— Язык вырезан, — ответил Андриан, опускаясь на колени рядом с телом. Его голос был деловым, почти холодным. — Вместо рта — скобы. Как у первой. И ещё кое-что.

Он указал на шею. Аннет наклонилась. На шее жертвы была вырезана цифра: 2.

— Вторая печать, — прошептала она. — Он пометил её.

— Он отмечает их порядковый номер, — Андриан поднялся, потирая замёрзшие руки. — Чтобы мы знали — сколько осталось.

— А распятие? — спросил Бернард.

Андриан кивнул в сторону низа живота жертвы. Аннет не хотела смотреть, но заставила себя. Между ног женщины, в том месте, которое должно было быть сокрыто, торчала серебряная ножка распятия. Кровь запеклась вокруг, образовав тёмную корку.

— Для него это символ очищения, — сказал Андриан. — Распятие во влагалище — способ изгнать грех. Он считает, что проститутки оскверняют святость секса. Так что он дарит им святость через страдание.

— Это не святость, — прошептала Аннет. — Это безумие.

— Да, — согласился Андриан. — Но от этого не легче.

Она смотрела на тело. На цифру «2» на шее. На распятие, которое криминалист извлекал пинцетом.

Внутри поднималось что-то чёрное, тяжёлое. Она спала в своей тёплой постели. Пила вино с красивым мужчиной. А эту женщину резали и насиловали распятием.

— Подсказка в левой руке, — сказала Аннет, заставляя себя работать. — Он написал, что подсказка в левой руке.

Андриан опустился на колени. Осторожно, кончиками пальцев в перчатках, разжал левую руку жертвы.

Внутри лежал маленький ключ. Серебряный, изящный, с круглой головкой. На головке была гравировка: «Лувр. Зал 75».

— Лувр? — Бернард нахмурился. — Он приглашает нас на экскурсию?

— Нет, — Андриан поднял ключ, держа его перед глазами. — Он даёт нам следующую загадку. «Коронация Наполеона» — картина в Лувре, в зале номер семьдесят пять. Он хочет, чтобы мы пришли туда.

— И что мы там найдём?

— Не знаю. — Андриан убрал ключ в прозрачный пакет, протянул криминалисту. — Но мы должны пойти. Быстро.

— А если ловушка? — Бернард поправил очки.

— Это всегда ловушка. — Андриан посмотрел прямо на Аннет. — Но мы всё равно идём. Потому что он хочет, чтобы мы бегали. Он хочет, чтобы мы думали, что у нас есть шанс.

— А у нас есть? — спросила Аннет.

Андриан посмотрел на тело. На цифру «2» на шее.

— Не знаю. — Он сказал это честно. — Но мы обязаны попробовать.

Они стояли под серым парижским небом. Дождь начинался снова — крупные капли падали на лицо Аннет, смешиваясь со слезами, которые она не давала себе выплакать.

— Идём, — сказала она, разворачиваясь. — В участок. Нужно оформить отчёт и ехать в Лувр.

Она сделала несколько шагов, но Бернард окликнул её:

— Аннет.

Она обернулась. Он стоял, глядя на неё через очки, и в его взгляде было что-то, от чего у неё защемило сердце.

— Ты как? — спросил он тихо.

Она хотела сказать «нормально». Вместо этого покачала головой.

— Не очень. — Она помолчала. — Но я справлюсь.

Бернард кивнул. Подошёл ближе. Положил руку ей на плечо — коротко, по-дружески. В этом жесте была такая поддержка, что Аннет едва не разревелась.

— Я рядом, — сказал он. — Помни об этом.

Андриан стоял в стороне, глядя на них. В его глазах мелькнуло что-то — ревность? понимание? — но он промолчал.

— Поехали, — сказал он, открывая дверцу машины. — У нас мало времени.

Они сели в «Пежо». На этот раз Аннет — на переднее сиденье, Бернард — сзади. Андриан завёл двигатель.

Дождь барабанил по крыше.

Никто не говорил. Каждый думал о своём.

Аннет смотрела на руки Андриана на руле — сильные, длиннопалые, с аккуратными ногтями. Вспоминала, как они дрожали, когда он держал записку. Он был сломленным. Как и она.

И в этом было что-то запретное, тёмное, от чего внутри разливался жар.

Она смотрела на его профиль — чёткая линия челюсти, лёгкая щетина, которую он не брил со вчерашнего дня. На его губы, сжатые в тонкую линию. И думала о том, каково это — прижаться к нему. Прямо сейчас. В этой машине. Забыть про трупы, про Пастыря, про всё.

Она хотела его. Не как коллегу. Не как напарника. Как мужчину, который понимает её боль, потому что носит свою. Как охотника, который идёт по следу и не боится запачкать руки. Как того, кто смотрел в глаза умирающей женщине и держал её за руку двадцать минут.

Она представила, как кладёт ладонь ему на бедро. Чувствует тепло его тела через ткань джинсов. Как он накрывает её руку своей, не снимая пальцев с руля. Как они молчат — и понимают друг друга без слов.

Жар разлился ниже живота. Она сжала бёдра, закусила губу.

«Прекрати, — сказала она себе. — Ты на месте преступления. У тебя маньяк на свободе. Ты не имеешь права».

Но тело не слушалось.

Она перевела взгляд на зеркало заднего вида. Бернард смотрел на неё. В его глазах была боль. Он видел. Он всегда видел больше, чем она хотела показывать.

Аннет закрыла глаза. Откинулась на сиденье. Пыталась унять дыхание.

Дождь усиливался.

Впереди был Лувр. И третья загадка.

Глава 9

Два дня тишины. Аннет почти поверила, что Пастырь уехал.

Что он насытился игрой, нашёл другую музу, забыл о ней. Она почти расслабилась — насколько вообще могла расслабиться женщина, которая просыпалась от каждого шороха и проверяла замок на двери по три раза перед сном.

На второе утро она даже позволила себе выпить кофе не в участке, а в маленькой кофейне на углу, где пахло свежей выпечкой и ванилью. Сидела у окна, смотрела на прохожих, кутающихся в пальто, и чувствовала себя почти человеком.

Андриан сидел напротив, читал газету — старомодную, бумажную, которую купил в киоске. От него пахло утренним душем, кожей и кофе. Он поднял глаза, поймал её взгляд, улыбнулся.

— Ты сегодня спокойная, — сказал он.

— Спокойная, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Странное ощущение.

— Привыкай. Заслужила.

Она хотела ответить, но в этот момент завибрировал телефон.

Не служебный. Личный. Неизвестный номер.

Звонок уничтожил тишину.

Она смотрела на экран несколько секунд, чувствуя, как сердце ухает вниз. Андриан отложил газету, напрягся.

— Это он?

— Не знаю. — Она приняла вызов. — Слушаю.

Голос был спокойным, безжизненным, с лёгкой хрипотцой — голосом человека, который улыбается в пустоту.

— Доброе утро, детка. Выспалась?

— Что тебе надо?

— Поиграть. Я соскучился. Ты тоже? Признайся.

— Говори дело, — она сжала телефон так, что побелели костяшки.

— Хорошо. Слушай внимательно. Первая печать? Нет. Шестая? Нет. Я перепутал. Бегите на улицу Клода, дом 14, подвал. Там то, что вы ищете. У вас есть час. Не опаздывайте, детка. Я хочу посмотреть, как вы бегаете.

Трубка загудела короткими гудками.

Аннет посмотрела на Андриана. В голове уже щёлкало — личный номер. Он нашёл его в базе. Или купил у кого-то. Или просто знал всё. Это был новый уровень угрозы.

— Улица Клода, дом 14. Подвал. Час.

Он уже вставал, бросая на стол купюру.

— Едем. Я звоню Бернару.

Они мчались по утреннему Парижу, проблесковые маячки мигали в сером свете декабрьского дня. Андриан вёл машину агрессивно, резко перестраиваясь, вжимая педаль газа на жёлтый свет. Бернард на заднем сиденье листал планшет, проверял информацию по адресу.

— Улица Клода, 14, — бормотал он. — Старый жилой дом. Подвал используется под складские помещения. Никаких криминальных отметок. Пусто.

— Он сказал «там то, что вы ищете», — Аннет смотрела в окно, на мокрые улицы. — Что значит «то, что вы ищете»? Жертву? Подсказку?

— Или ловушку, — ответил Андриан, не отрывая глаз от дороги.

Они приехали через сорок минут. Влетели в подъезд, не дожидаясь лифта — по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Аннет слышала своё дыхание — частое, рваное. Сердце колотилось где-то в горле.

Дверь в подвал была приоткрыта. Изнутри пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым — не трупом. Чем-то искусственным.

— Пистолет, — сказал Андриан, доставая оружие.

Они вошли.

Подвал оказался пустым — бетонные стены, голые лампочки под потолком, старые стеллажи с коробками. И в центре, на полу, — манекен. Женский, с пластмассовым телом и пустыми глазницами. Он был одет в дешёвое красное платье, а вокруг, на бетонном полу, была лужа красной краски. Рядом — надпись:

«Обманул. Следующий раз будет настоящий. Вы мне нравитесь, когда злитесь».

Аннет смотрела на надпись и чувствовала, как внутри закипает ярость. Горячая, слепая, беспомощная.

Она размахнулась и ударила манекен ногой. Тот упал, пластмассовая голова откатилась в угол, красная краска разбрызгалась по стенам.

— Ублюдок, — прошипела она. — Мразь.

Андриан подошёл, положил руку ей на плечо.

— Аннет...

— Не трогай меня! — Она вырвалась. — Он издевается. Он знает, что мы примчимся. Он просто развлекается.

Бернард молча фотографировал надпись на телефон. Потом убрал его в карман.

— Он прав в одном, — сказал он спокойно. — Мы злимся. А ему этого и надо.

Аннет повернулась к нему.

— И что ты предлагаешь? Не злиться?

— Я предлагаю не показывать это ему, — ответил Бернард, проводя рукой по волосам. — Он хочет видеть твои эмоции. Не давай ему этого удовольствия.

— Легко сказать.

— Я знаю. Но попробуй.

Она выдохнула. Посмотрела на манекен, на красную лужу, на надпись. Потом развернулась и пошла к выходу.

— Вызывайте криминалистов, — бросила она через плечо. — Пусть проверят краску, манекен, помещение. Может, на этот раз оставил следы.

— Не оставил, — тихо сказал Андриан, но она уже не слышала.

В участке Аннет прошла в свой кабинет, закрыла дверь и села за стол. Смотрела на стопку бумаг, на тёмный экран компьютера, на кружку с остывшим кофе.

Она взяла кружку.

Потом сжала её.

Потом со всей силы швырнула в стену.

Керамика разлетелась на сотню осколков. Коричневые пятна кофе брызнули на белые стены, на папки с делами, на фотографию Леру с детьми, которая висела над столом.

Дверь открылась. Бернард заглянул внутрь, осмотрел разгром, вздохнул.

— Это была твоя любимая кружка, — сказал он.

— Была, — ответила Аннет, тяжело дыша.

Он зашёл, закрыл дверь. Сегодня он был в сером свитере, который она никогда раньше не видела. От него пахло кофе и старыми книгами — его обычный запах, от которого ей почему-то становилось спокойнее.

— Сядь, — сказал он.

— Я не хочу сидеть.

— Тогда стой. Но послушай меня.

Она скрестила руки на груди, прислонилась к столу.

— Слушаю.

Бернард посмотрел на неё без очков — он снял их в коридоре, не успев надеть. Без них он выглядел моложе и уязвимее, но глаза оставались умными — теми самыми, которые видели её насквозь.

— Он играет с тобой, — сказал Бернард. — Ты это знаешь. Он хочет, чтобы ты ошибалась. Чтобы теряла уверенность. Не дай ему.

— Легко сказать.

— Я знаю. Но попробуй. Помнишь дело Фурнье? Ты связала три убийства за одну ночь, пока все остальные сидели и пили кофе. Твой мозг работает быстрее. Не дай страху его отключить.

Она молчала. Смотрела на осколки кружки на полу, на пятна кофе на стенах.

— Бернар, — сказала она тихо. — А если он прав? Если я не справлюсь?

— Тогда мы будем держать тебя за руку, — ответил он. — Как всегда.

Она почувствовала, как к горлу подступает ком. Не заплакала. Разучилась.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что. — Он взял веник и совок из угла комнаты. — А теперь помоги мне собрать осколки. И завтра купи новую кружку. С чем-нибудь милым.

— Ненавижу котиков.

— С единорогами.

— Ещё больше.

Он улыбнулся. Она тоже — впервые за сегодняшний день.

Андриан уехал в участок разбирать записи с камер с места ложной печати. Бернард остался, чтобы закончить рапорт. А Аннет, сама не зная зачем, надела чистое платье — тёмно-синее, длиной чуть выше колена, которое висело в шкафу нетронутым больше года. Накинула пальто, вышла на улицу.

Дождь перестал, но ветер остался — холодный, декабрьский. Она свернула в маленький бар на rue des Martyrs, где когда-то часто бывала с коллегами. Тёмное дерево, старые фотографии джазовых музыкантов на стенах, запах виски и табака.

Она села за столик в углу, заказала бокал красного. Сидела одна, смотрела на огни за окном, на прохожих, на пары, которые обнимались на скамейках.

— Аннет? Чёрт, это правда ты?

Она подняла голову. Перед ней стояла женщина — чуть полноватая, с короткими рыжими волосами, веснушками на щеках и яркой улыбкой. Кожаная куртка, джинсы, тяжёлые ботинки. Лора.

— Лора? — Аннет не поверила своим глазам. — Ты... ты же в Лионе?

— Три года назад перевелась обратно в Париж. — Лора плюхнулась на стул напротив. — Я на тебя в прессе смотрю. Маньяк, трупы, героическое спасение. Ты стала звездой.

— Стала дурой, которая гоняется за ложными подсказками, — отрезала Аннет, но без злости.

— Закажи мне такой же, — Лора кивнула на бокал Аннет. — И рассказывай.

Они пили. Сначала медленно, потом быстрее. Лора рассказывала о своей работе, о новом парне — «инженер, скучный, но хороший». Аннет слушала, улыбалась, чувствуя, как уходит напряжение.

— Ты как вообще? — спросила Лора, глядя поверх бокала.

— Устала. — Аннет отпила вино. — Не от работы. От всего. От того, что этот маньяк лезет мне в голову. От того, что я не могу выключить свои мысли.

— Память?

— Она всегда со мной. Каждое лицо, каждая рана, каждая записка. Даже когда сплю.

Лора протянула руку через стол, накрыла её ладонь своей.

— Тебе нужен перерыв, — сказала она.

— Не могу.

— Знаю. — Лора откинулась на спинку стула. — Мне вот интересно... Я читала, что к тебе приехал какой-то англичанин. Из Манчестера. Профи по серийным.

Аннет нахмурилась:

— Ты читала про него?

— Я читала про тебя. — Лора смотрела на неё с лёгкой улыбкой. — И про него тоже. Красивый?

Аннет покраснела. Спрятала лицо за бокалом.

— Не знаю, — солгала она.

— Ага. — Лора усмехнулась. — Я поняла. Ты уже влипла.

— Ничего я не влипла.

— Влипла-влипла. — Лора налила ей ещё вина. — У тебя глаза, Аннет. Ты не умеешь врать.

— Ты стала циничной, — сказала Аннет.

— Я всегда была циничной. Просто раньше ты была циничнее.

— Спасибо.

— На здоровье.

Они посидели ещё час. Говорили о старых друзьях, о бывших мужьях, о том, как быстро летит время.

Аннет поймала себя на мысли, что ей хорошо. Без страха, без напряжения, без ожидания удара.

Но она знала, что это ненадолго.

Она вернулась в свою квартиру в двенадцатом часу. Андриан сидел на диване, читал что-то в телефоне, поднял голову.

— Ты пила? — спросил он, принюхиваясь.

— Немного, — ответила она, снимая пальто. — Встретила старую подругу.

— Ту, из академии?

— Да. Лору.

Она села рядом, положила голову ему на плечо.

— Ты в порядке? — спросил он, обнимая её.

— В порядке, — ответила она. — Просто устала.

— Ложись спать.

— Не хочу.

Он погладил её по голове, провёл ладонью по волосам — медленно, успокаивающе.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

Она подняла голову, посмотрела на него. В полумраке его глаза казались тёмными, почти чёрными.

— Хочу забыть, — сказала она. — Хотя бы на час. Кто я. Кто он. Что происходит снаружи.

Он поцеловал её — нежно, мягко, без напора.

— Могу помочь, — прошептал он.

— Потом, — сказала она, прижимаясь к нему. — Сейчас просто... побудь рядом.

Он обнял её крепче.

— Я никуда не уйду, — сказал он тихо.

Она закрыла глаза. Слушала его дыхание, его сердце, его тепло.

За окном моросил дождь.

Где-то в городе Пастырь, возможно, смотрел на огни и улыбался. Но сейчас — в этот момент — ей было всё равно.

Она просто отдыхала.

Глава 10

Сильви — ту самую женщину, которую они успели вытащить из подвала на улице Клода, — допросили, дали охрану, отправили домой с предписанием не выходить без сопровождения. Она плакала, благодарила, не понимала, за что ей всё это. Аннет ответила, как всегда: «Это моя работа». Не добавила «не за что». Потому что было не за что. Они едва успели. Ещё минута — и Сильви могла стать третьей печатью.

Наутро после встречи с Лорой Аннет сидела в своём кабинете, сжимая в руке вторую записку — ту, что он положил ей в карман в Лувре.

«Ты красивее, когда не улыбаешься».

Она смотрела на эти слова и чувствовала, как по спине ползёт холод. Он видел её обнажённые лодыжки. Видел, как она выходит из душа. Может, стоял за окном? Может, был в квартире, пока она спала?

Она заставила себя выбросить эти мысли. Они не вели к истине. Они вели к паранойе. А паранойя — роскошь, которую она не могла себе позволить.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала она, пряча записку в ящик стола.

Вошел Бернард. Он закрыл за собой дверь — что было необычно. Обычно он оставлял её открытой, чтобы слышать, что происходит в коридоре. И чтобы она знала, что он рядом.

Аннет подняла глаза. Бернард стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. Лицо у него было усталое — под глазами залегли тени, щетина за ночь стала почти бородой. Но взгляд оставался ясным. Он всегда умел смотреть яснее, чем чувствовал.

— Бернар, — сказала она, откладывая ручку. — У тебя вид, как будто ты собрался читать мне лекцию.

— Не лекцию, — он подошёл ближе, сел на стул напротив, положил локти на колени. — Разговор. Обычный человеческий разговор. Без протоколов и рапортов.

Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Она не любила такие разговоры. Не любила, когда кто-то заглядывал ей в душу. Даже Бернард. Особенно Бернард — потому что он умел это делать. И потому что он имел на это право.

— Хорошо, — сказала она, откидываясь на спинку кресла. — Давай.

Бернард помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Аннет, — начал он наконец, — я знаю тебя двенадцать лет. Три года мы работаем в паре. Я видел тебя в гневе, в слезах, в бессоннице. Я видел, как ты добивалась признания, когда все говорили, что ты слишком молода. Я видел, как ты разводилась, и не задавал вопросов, потому что ты не хотела говорить. Я видел, как ты хоронила отца. Я видел, как ты сидела над первым трупом и не моргнула. А потом плакала в туалете, думая, что никто не видит. И я всегда знал, что ты справишься. Потому что ты — самая сильная женщина из всех, кого я встречал.

Она хотела что-то сказать, но он поднял руку — жестом, который обычно использовал на допросах, чтобы перебить свидетеля.

— Дай закончить, — сказал он.

Она замолчала.

— Но сейчас я вижу, что ты не справляешься, — продолжил Бернард. — Ты держишься. Ты делаешь свою работу. Ты спасла Сильви. Но внутри тебя — буря. Я её вижу. Я знаю, как ты выглядишь, когда у тебя всё под контролем. Сейчас не тот случай.

— Бернар...

— Подожди. — Он провёл рукой по лицу, сжимая переносицу — жест усталости, который она видела у него в самые тяжёлые дни. — Я не собираюсь читать тебе нотации. Я не твой отец и не твой начальник. Но я твой друг. Твой напарник. Твой... — Он замолчал, подбирая слово. — Твой брат, практически, чёрт возьми. Единственный человек в этом участке, который скажет тебе правду в лицо, даже если тебе будет больно.

Аннет почувствовала, как к горлу подступает ком. Она проглотила его.

— И какая правда? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Правда в том, что этот англичанин, — Бернард кивнул в сторону двери, за которой, вероятно, Андриан сейчас пил кофе в общей комнате, — он не лечит. Он — катализатор. У него своя боль, своя одержимость. Он приехал сюда не помогать тебе. Он приехал ловить своего монстра. Ты для него — попутчица. Возможно, даже приятная попутчица. Но когда монстр будет пойман или когда он поймёт, что не может его поймать... что тогда?

Аннет молчала.

— Тогда он уедет, — сказал Бернард. — Или останется, но с пустыми глазами. Я видел таких, Аннет. Я читал дела. Одержимые охотники не становятся счастливее, когда ловят свою добычу. Они становятся пустыми. Потому что охота — это всё, что у них было.

— Ты его не знаешь, — тихо сказала Аннет.

— А ты? — Бернард посмотрел ей прямо в глаза. — Ты знаешь его всего несколько дней. Ты знаешь, от чего он бежит? Ты знаешь, почему он не спит по ночам? Ты знаешь, что он сделает, когда поймёт, что Пастырь снова ушёл?

Аннет опустила взгляд. Провела пальцем по столешнице — там была царапина, которую она заметила три года назад и с тех пор трогала каждый раз, когда нервничала.

— Он держал за руку умирающую женщину двадцать минут, — сказала она тихо. — Она смотрела на него. Он ничего не мог сделать. Только держать за руку.

— Я знаю, — Бернард вздохнул. — И я сочувствую ему. Правда. Никому не пожелаешь такого. Но это не делает его хорошим человеком. И не делает его безопасным для тебя.

— Я не ищу безопасности, — сказала Аннет, и в её голосе прозвучала сталь. — Я полицейский. Моя работа — не искать безопасность.

— Твоя работа — не разрушать себя, — жёстко сказал Бернард. — А ты разрушаешь. Медленно, но верно. И я не смогу тебя собрать, Аннет. Ты знаешь это.

Он замолчал. В кабинете повисла тишина.

— Я не смогу тебя собрать, — повторил он тише. — Потому что это не перелом. Не ссадина. Это твоя память, Аннет. Ты живёшь с каждым своим шрамом навсегда. И если он сломает тебя... если ты влюбишься в него — в Пастыря или в охотника за ним — и проиграешь... я не знаю, как тебя вытащить. Потому что ты будешь помнить каждую секунду боли. Ты будешь прокручивать это в голове до бесконечности.

Он посмотрел на неё без очков — он снял их в коридоре, не успев надеть. Без них его глаза казались больше, уязвимее.

— Я боюсь за тебя, — сказал он просто. — Не потому, что ты слабая. Ты сильнее меня в сто раз. Я боюсь, потому что у тебя нет защиты. Нет кнопки «удалить». Ты живёшь с каждым своим шрамом навсегда.

Аннет смотрела на него, и где-то глубоко внутри что-то дрогнуло.

— Ты поэтому не хочешь, чтобы я закрутила короткий роман с Финчем? — спросила она. — Или ты боишься, что он меня заменит?

Бернард усмехнулся — грустно.

— Заменит? — переспросил он. — Аннет, мы с тобой не в том положении, чтобы заменять друг друга. Я твой брат, пусть не родной, но брат. Ты моя сестра. Не надо думать, что я ревную. — Он поморщился. — Это было бы странно.

Она невольно улыбнулась. Он умел разряжать обстановку.

— Но я не хочу, чтобы кто-то использовал тебя, — продолжил он серьёзно. — Я не знаю, что у него на уме. Может, он искренний. Может, он хороший парень. А может, он использует тебя как приманку, сам того не осознавая. Ты — единственная, кому Пастырь пишет. Ты — его зритель. И Финч, который охотится на Пастыря пять лет... ты понимаешь, как это выглядит?

— Как то, что он будет держаться рядом со мной, потому что Пастырь смотрит на меня, — тихо сказала Аннет.

— Именно, — Бернард кивнул. — Возможно, он сам не отдаёт себе в этом отчёта. Но факт остаётся фактом: он здесь не ради тебя. Он здесь ради Пастыря. Ты — его трофейная карта.

Аннет встала. Подошла к окну. За стеклом моросил дождь.

— А что, если я хочу быть его картой? — спросила она, не оборачиваясь. — Что, если я хочу поймать Пастыря любой ценой? Даже если эта цена — я сама?

Бернард подошёл к ней. Встал рядом, глядя на улицу. Их плечи почти касались, но не касались. Между ними всегда было это «почти».

— Тогда я буду рядом, — сказал он. — Как всегда. Но когда ты разобьёшься, я не смогу тебя склеить. Я буду просто сидеть рядом и смотреть, как ты истекаешь воспоминаниями. И это будет хуже, чем любой труп, который мы видели.

Аннет повернулась к нему. Посмотрела в глаза.

— Ты преувеличиваешь, — сказала она. — Я не разобьюсь.

— Ты уже разбита, — тихо сказал Бернард. — Ты просто не заметила, потому что привыкла.

Она хотела возразить. Но не сказала. Потому что он был прав.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что говоришь правду.

Бернард кивнул. Потом неловко, как это бывает между людьми, которые не привыкли к прикосновениям, положил руку ей на плечо. Сжал.

— Пошли, — сказал он. — Выпьем кофе. Потом будем думать, что делать с нашим англичанином и его маньяком.

— Он не его маньяк, — сказала Аннет, возвращаясь к столу. — Он общий.

— Пока да, — Бернард открыл дверь. — Но надолго ли?

Они вышли в коридор. Андриан стоял у кофейного автомата, держа в руке пластиковый стаканчик. Увидел их — насторожился, но ничего не спросил.

Аннет подошла к нему. Остановилась на расстоянии шага. Он смотрел на неё — устало, но внимательно.

— Ты в порядке? — спросил он тихо, чтобы Бернард не слышал.

Она хотела сказать «да». Вместо этого покачала головой.

— Не знаю, — ответила она.

Он шагнул ближе. Его рука коснулась её локтя — коротко, почти незаметно, но она почувствовала тепло через ткань рубашки. Его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно.

— Если хочешь поговорить, — сказал он, и в голосе не было давления, только предложение.

— Потом, — ответила она, но не отстранилась. — Сначала работа.

Он убрал руку, но взгляд остался — тёплый, обещающий.

— Что дальше? — спросил он, отпивая кофе.

— Дальше, — сказала Аннет, беря себя в руки, — работаем. Ищем четвёртую печать. Он дал нам время — значит, следующая жертва ещё жива. Мы должны успеть.

Андриан кивнул. В его глазах горел тот самый огонь — огонь охотника.

Бернард посмотрел на Аннет. На её ровную спину, на собранный пучок волос, на руки, которые уже не дрожали.

«Держись, сестрёнка, — подумал он. — Держись. Я здесь».

Он ничего не сказал. Он просто шагнул за ней в коридор, где их ждало следующее дело.

Он сидел в темноте.

Та же квартира напротив участка. Тот же бинокль. Только теперь на столе лежал блокнот, в котором было записано: «48 часов. Сильви спасена. Игра продолжается».

Он улыбнулся.

— Молодец, Аннет, — прошептал он. — Ты быстрее, чем я думал.

Он поднёс бинокль к глазам. Увидел, как она сидит в кабинете, сжимая в руке его записку. Увидел, как Бернард вошёл, закрыл дверь. Как они разговаривали. Он не слышал слов, но видел жесты — и понимал больше, чем если бы слышал.

— Он твой друг, — сказал Пастырь пустоте. — Твой брат. Он не хочет тебя. Он хочет тебя защитить. Это ещё лучше. С ним ты сильнее. С ним игра интереснее.

Он отложил бинокль. Открыл блокнот на новой странице.

Писал медленно, выводя каждую букву:

«Четвёртая печать.

Ангел вострубил — и погибла третья часть звёзд.

Ты спасла одну, Аннет. Но сколько их ещё? Следующая не будет пить кофе в парке. Следующая — ближе, чем ты думаешь. Я дам тебе три загадки. Решишь — успеешь. Нет — добавим ещё одну улыбку в мою коллекцию.

Подсказка первая: она любит красное.

Подсказка вторая: она ждёт ребёнка.

Подсказка третья: ты видела её сегодня.

Спеши, детка. Часы тикают. Твоя память — твой главный инструмент. Используй её. Или следующая печать будет на твоей совести.»

Он закрыл блокнот. Убрал ручку во внутренний карман пальто.

Надел шляпу. Перчатки.

Подошёл к окну. Ещё раз посмотрел на участок, где горел свет в кабинете Аннет. Она стояла у окна, разговаривала с Бернардом. Пастырь видел её силуэт, её руки, её прямую спину.

— Ты ещё не знаешь, кто я, — прошептал он. — Но скоро узнаешь. И тогда игра станет по-настоящему интересной.

Он повернулся к зеркалу в прихожей. Посмотрел на своё отражение — высокий, темноволосый, с ярко-голубыми глазами. Такими же, как у того парня с фотографии в полицейском досье. Но рано. Ещё рано.

— Не сейчас, — сказал он себе. — Рано.

Он вышел в коридор. Спустился по лестнице, не пользуясь лифтом — лифт скрипел, его могли услышать.

На улице его никто не заметил. Высокий мужчина в чёрном пальто, с опущенной головой, быстро растворился в сером парижском утре.

За углом его ждала машина — старенький «Ситроен», который он угнал два дня назад в пригороде. Никаких следов. Никаких номеров, которые можно было бы отследить.

Он сел за руль, завёл двигатель.

В зеркале заднего вида отразились глаза — ярко-голубые, почти прозрачные. Красивые глаза.

— Скоро, — прошептал он, выруливая на набережную. — Очень скоро.

Машина растворилась в потоке утреннего Парижа.

Глава 11

Комната для совещаний в Первом убойном отделе была маленькой, тесной и пахла перегоревшим кофе и старыми бумагами. Стол из светлого дерева, исцарапанный за двадцать лет службы, был завален папками, распечатками и пластиковыми стаканчиками. На доске — белой, магнитно-маркерной — Бернард уже написал три загадки.

Красное.

Беременная.

Видели сегодня.

Аннет стояла у окна, за которым моросил декабрьский дождь. Париж за стеклом казался размытым, серым, равнодушным. Она смотрела на свои пальцы, сжимающие край подоконника, и пыталась думать. Не чувствовать. Думать.

Андриан сидел на краю стола, поджав под себя одну ногу, и вертел в руках пустой стаканчик из-под кофе. Его глаза — ярко-голубые, с красными прожилками от бессонницы — бегали по строчкам на доске, как у хищника, который выслеживает добычу.

Бернард стоял у доски, маркер в руке.

— Красное, — начал он. — Что это может быть? Красная одежда? Красные волосы? Красная помада?

— Слишком много вариантов, — сказала Аннет, не оборачиваясь. — Он не даёт нам случайные подсказки. Они связаны.

— Связаны с женщиной, — добавил Андриан. — Которую мы видели сегодня. Которая беременна. Которая любит или носит что-то красное.

— Или которая сама красное, — Бернард повернулся к ним. — Красное — это символ. Кровь. Опасность. Или проститутки. В Библии блудницу изображают в красном.

Андриан спрыгнул со стола. Подошёл к доске, взял маркер и дописал:

Красное = кровь?

Беременная = мать?

Видели сегодня = в участке?

Он повернулся к ним.

— Мы все сегодня были в участке. Кого мы видели? Кто входил? Кто выходил? С кем разговаривали?

Аннет закрыла глаза. Её память — её проклятый, феноменальный механизм — начала прокручивать плёнку.

Семь утра. Они приехали в участок после Лувра.

В коридоре — дежурный офицер, месье Леклер.

В раздевалке — капитан Леру.

В комнате для совещаний — Жюльен, судмедэксперт.

На лестнице — девушка из архива, Сильвия, в зелёном свитере.

— Стоп, — сказала Аннет, открывая глаза. — Я встретила ещё одну женщину. Когда поднималась с отчётами. Она выходила из кабинета Густова.

— Кто? — спросил Бернард.

— Я не знаю. Я не обратила внимания. — Аннет нахмурилась. — Она была в красном. Красный плащ. Я запомнила плащ. И ещё кое-что. — Она замолчала, прокручивая воспоминание. — Её глаза. Они были пустые. Как у куклы.

— Почему ты её запомнила? — Андриан подошёл ближе.

— Потому что она смотрела на меня, — сказала Аннет, и по её спине пробежал холод. — Она стояла у окна на втором этаже. Смотрела на меня. И улыбалась. Я подумала — новая сотрудница. Кивнула. Она не ответила. Просто смотрела.

— Беременная? — спросил Бернард.

— Под плащом не видно. Но... может быть. У неё было лицо... одутловатое. Как у беременных.

— Красный плащ. Беременна. Видели сегодня в участке, — Бернард быстро печатал. — Я проверю записи камер.

— Она не входила, — вдруг сказал Андриан. — Она была внутри. Она выходила из кабинета Густова. Значит, у неё был пропуск. Или она свой человек.

— Я звоню Густову, — Аннет уже набирала номер.

Густов ответил не сразу. Голос был сонный и раздражённый.

— Лейтенант Дюбуа? Вы в курсе, который час?

— В курсе, месье. Кто приходил к вам сегодня утром с шести до восьми?

— Никто. Я приехал в семь тридцать. До восьми сидел один. Пил кофе.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Аннет сбросила звонок. Посмотрела на Бернарда.

— Густов говорит, никого не было.

— Тогда кто была та женщина? — спросил Андриан.

— Та, кого там не могло быть, — ответил Бернард. — Или Густов её не видел. Может, она зашла, а его не было.

— Я ошиблась. — Аннет покачала головой. — Это был кабинет Леру. Капитана Леру. Она уехала на совещание.

— Значит, женщина в красном была в участке без официального визита, — Андриан сжал челюсти. — И она беременна.

— И мы видели её сегодня, — тихо сказала Аннет.

— У нас есть три загадки, — Бернард развернул ноутбук. — Я запущу поиск по базе — все женщины в участке, кто может быть беременна. И все, кто носят красное.

— А я, — сказала Аннет, чувствуя, как голова идёт кругом, — пойду выпью воды.

Она вышла в коридор, прошла к кулеру, налила стакан. Пить не хотелось, но нужно было чем-то занять руки. В коридоре было пусто. Она прислонилась к стене, закрыла глаза.

Аннет не помнила, как уснула.

Она сидела в кресле в своём кабинете, закрыла глаза на минуту — и провалилась.

Ей снился Лувр. Но не тот, где они были утром. Другой — тёмный, заброшенный, с облупившейся позолотой на рамах. Картины висели криво, некоторые упали, и из-под холстов виднелись тёмные пятна.

Она шла по пустому коридору босиком. Пол был холодным, мраморным, ступени — липкими. Она смотрела вниз и видела, что идёт по крови. Но не чувствовала страха. Только странное, тянущее любопытство.

— Ты пришла, — раздался голос из темноты.

Она подняла голову. В конце коридора стояла фигура. Высокая, в чёрном пальто, с опущенной головой.

— Кто ты? — спросила Аннет.

— Тот, кто тебя видит, — ответил голос. — Тот, кто знает, чего ты хочешь.

Фигура подошла ближе. Аннет сделала шаг назад — но не от страха.

— Не бойся, — сказал голос, и в нём послышалась знакомая хрипотца. — Ты хотела этого. Всю свою жизнь. Хотела, чтобы кто-то увидел тебя настоящую.

Фигура подняла голову.

Лицо было — его лицо. Андриана. Голубые глаза, тёмные волосы, лёгкая щетина. Но в глазах горело что-то чужое — холодное, древнее, безумное.

— Андриан? — прошептала она.

Он улыбнулся. И она узнала эту улыбку. Безгубую. Черепную. Ту, что она видела на первой жертве в том переулке.

— Я не Андриан, — сказал он. — Я — тот, кто смотрит на тебя из темноты. Я — тот, кто видел твои лодыжки, когда ты выходила из душа.

— Пастырь, — выдохнула она.

— Зови меня как хочешь. — Его пальцы легли на её шею. Холодные. Скользнули по пульсу, по ключице, по плечу. Шёлк халата скользнул вниз, обнажая кожу. — Ты знаешь, чего я хочу. Я хочу, чтобы ты смотрела. Я хочу, чтобы ты помнила. Каждую деталь. Каждую каплю крови. Навсегда.

— Зачем? — спросила она, и голос не дрожал.

— Затем, что ты особенная. — Он наклонился к её уху, и она почувствовала его дыхание — холодное, как сквозняк из подвала. — Ты будешь помнить меня всегда. Даже когда меня посадят. Я стану частью тебя.

Его губы коснулись её шеи — не поцелуй, а лёгкое прикосновение, от которого по телу пробежала дрожь. Аннет закрыла глаза. Почувствовала, как его руки обхватили её талию, притягивая ближе. Сквозь тонкий шёлк халата она чувствовала его холод — или жар? Она не могла различить.

Его пальцы скользнули под халат, на голую кожу живота. Аннет вздохнула — не от испуга, от ощущения. Три года без мужских прикосновений. Тело отозвалось мгновенно — жаром, напряжением, влажностью между ног. Она сжала бёдра, но желание было сильнее.

— Открой глаза, — сказал он.

Она открыла.

Его лицо изменилось. Теперь это были другие черты — более острые, скулы выше, нос с горбинкой, глаза — серые, почти прозрачные. И улыбка. Та самая. Безгубая. Черепная.

Она закричала.

Аннет проснулась в холодном поту.

Сердце колотилось где-то в горле. Бельё было влажным между ног — она чувствовала пульсацию внизу живота, жар, который не уходил. Она сжала бёдра, пытаясь унять дрожь.

Она сидела в своём кресле в кабинете. За окном всё ещё шёл дождь. На столе — стопка бумаг, которую она не разобрала.

— Чёрт, — прошептала она, проводя рукой по лицу.

Она встала, прошла в туалет. Умылась ледяной водой. Провела мокрыми ладонями по шее, по ключицам, пытаясь смыть ощущение его пальцев. Жар не уходил. Она смотрела на себя в зеркало — бледная, растрёпанная, с лихорадочным блеском в глазах.

— Ты спятила, — сказала она своему отражению. — Ты просто спятила.

Но глубоко внутри, там, где не было ни полицейских протоколов, ни феноменальной памяти, был только голый первобытный страх — и желание.

Она не знала, кого из них двоих боялась больше. И кого из них двоих хотела.

Глава 12

Аннет вернулась в комнату для совещаний.

Бернард сидел за ноутбуком, печатая с такой скоростью, что клавиши трещали. Андриан стоял у доски, глядя на её записи.

— Я знаю, кто она, — сказал Андриан, даже не оборачиваясь. — Красное. Беременная. Мы видели её сегодня.

— Кто? — спросила Аннет, садясь на стул.

— Женщина в красном плаще, которую ты видела утром. Я проверил записи камер. Она вошла в участок в 7:02. Предъявила поддельное удостоверение — охранник не заметил. Поднялась на второй этаж. Зашла в кабинет Густова. Через пять минут вышла. Густов не помнит её, потому что в это время был в туалете. Она была одна в его кабинете.

— Что она там делала? — спросил Бернард.

— Оставила послание, — Андриан повернулся. В руке он держал распечатку с камеры наблюдения. — Смотрите.

На распечатке была женщина в красном плаще. Тёмные волосы, собранные в пучок. Лицо закрыто капюшоном.

— Имя, — сказал Бернард. — Система распознавания лиц дала совпадение на семьдесят процентов. Это Мадлен Руссель. Тридцать четыре года. Работала в отделе криминалистики два года назад. Уволилась по беременности. Ребёнок родился мёртвым на восьмом месяце. После этого лечилась в психиатрической клинике. Последние два года — никаких следов.

— И она беременна сейчас? — спросил Андриан.

— Судя по фото — да. Восьмой месяц, примерно.

— И она — следующая жертва? — Аннет чувствовала, как внутри холодеет. — Или она — Пастырь?

— Или она — и то, и другое, — тихо сказал Андриан.

В комнате повисла тишина.

— Мы должны найти её, — сказала Аннет. — Немедленно.

— Я уже запустил поиск по мобильным операторам, — Бернард снова застучал по клавишам.

Аннет встала. Подошла к окну.

— Андриан, — сказала она, не оборачиваясь. — Можно тебя на минуту?

Он подошёл. Бернард поднял голову, посмотрел на них, потом снова уткнулся в ноутбук.

— Выйдем, — сказала Аннет.

Они вышли в коридор. Она закрыла дверь.

— Ты что-то скрываешь, — сказал Андриан. Это был не вопрос.

Аннет вытащила из кармана джинсов записку — ту, что он положил ей в карман в Лувре.

— Он был там, — сказала она, протягивая листок. — В Лувре. Пока мы искали подсказку. Он положил это мне в карман. Я даже не почувствовала.

Андриан взял записку. Прочитал. Его лицо не изменилось, но руки начали дрожать.

«Ты красивее, когда не улыбаешься. P.P.S. У тебя красивые лодыжки. Я видел их вчера, когда ты выходила из душа».

— Он был в твоём доме, — голос Андриана стал тихим, почти шёпотом.

— Да, — сказала она. — Или следил из окна напротив. Или стоит там сейчас.

Андриан сжал записку в кулаке. Его челюсти напряглись.

— Чёрт, — выдохнул он. — Я должен был заметить. Должен был проверить окна.

Он отвернулся, ударил ладонью по стене.

— Ты не мог знать, — сказала Аннет тихо. — Никто не мог.

Он обернулся. В его глазах горел холодный огонь — и что-то ещё. Что-то, от чего у неё пересохло в горле.

— Я не позволю ему тронуть тебя.

— Он не хочет трогать меня, — ответила Аннет, глядя ему прямо в глаза. — Он хочет, чтобы я смотрела. Чтобы я помнила. Он хочет жить в моей голове.

— Тем хуже для него, — Андриан сделал шаг вперёд. Они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже. — Потому что в твоей голове теперь буду жить я.

Она не знала, что это значило. Не знала, было ли это обещанием или угрозой. Но она не отступила.

Она смотрела на него. На его губы, которые сжались в тонкую линию. На его руки, которые уже не дрожали. Он ждал. Она знала — он ждал её слова.

Она почти шагнула вперёд. Почти коснулась его руки. Но в последний момент сжала пальцы в кулак и убрала руку.

— Ты не можешь меня защитить, — сказала она. — Никто не может. Только я сама.

— Я знаю, — ответил он. — Но я могу быть рядом. Если ты позволишь.

Она посмотрела на его руки. Они больше не дрожали.

— Позволю, — сказала она. — Но при одном условии.

— Каком?

— Ты не врёшь мне. Никогда. Если ты что-то знаешь — говоришь сразу. Если что-то чувствуешь — тоже. Мы не в романе, Андриан. Мы на войне.

Он кивнул.

— Договорились.

Она развернулась и пошла обратно в комнату для совещаний, где Бернард уже нашёл адрес последнего известного места жительства Мадлен Руссель.

— Четырнадцатый округ, рю де ля Санте, — сказал он, поднимая голову. — Дом напротив больницы Святой Анны.

— Психиатрическая лечебница, — тихо сказал Андриан.

— Именно, — Бернард кивнул. — Она выписалась оттуда, но, возможно, вернулась.

— Едем, — сказала Аннет, беря куртку. — Сейчас.

Они вышли в коридор. Навстречу им шла капитан Леру.

— Лейтенант, — сказала она, глядя на Аннет. — Зайдите ко мне. Срочно.

— У нас подозреваемая на подходе, капитан, — ответила Аннет.

— Это подождёт. — Голос Леру не терпел возражений. — Речь идёт о вас.

Аннет переглянулась с Бернардом и Андрианом.

— Ждите меня в машине, — сказала она. — Я через пять минут.

Она вошла в кабинет Леру.

На столе лежал конверт. Белый, плотный, без марок.

На конверте было написано: «Капитану Леру. Передать лейтенанту Дюбуа. Лично».

— Откуда это? — спросила Аннет.

— Подбросили в участок час назад, — Леру была бледна. — Охранники ничего не видели.

Аннет взяла конверт. Вскрыла.

Внутри была фотография.

Её квартира. Снятая изнутри. На снимке она стояла у окна в шёлковом халате — том самом, который был на ней в первую ночь, когда она открыла дверь Андриану. Она заваривала чай. За её спиной, в отражении стекла, угадывалась тёмная фигура. Размытая, но узнаваемая.

Аннет почувствовала, как ноги подкосились. Она села, точнее — упала на стул. Руки дрожали. Она сжала фотографию так, что край впился в ладонь.

Он был в её квартире. С ней. Пока она стояла у окна и ничего не подозревала. Он видел её в халате. Видел её обнажённые плечи. Заваривал чай, пока она не смотрела.

На обороте было написано:

«Четвёртая печать — ты, Аннет. Ты беременна? Нет. Но ты носишь в себе кое-что другое. Мои послания. Мои загадки. Мой образ. Ты моя любимая работа. Скоро увидимся. P.S. Красное — это кровь на твоём халате, если не поторопишься».

Аннет подняла глаза на капитана Леру. Голос прозвучал ровно — она заставила себя.

— Вызовите сапёров в мою квартиру. И наряд полиции.

— Что там?

— Он был у меня, — сказала Аннет. — Или до сих пор там. И он говорит, что четвёртая печать — это я.

Леру побледнела ещё сильнее.

— Вы не поедете туда.

— Поеду, — ответила Аннет. — Это моя работа. И это моя жизнь.

Она вышла из кабинета, не оглядываясь.

Внизу, у машины, её ждали Бернард и Андриан.

— Всё в порядке? — спросил Бернард, глядя на её лицо.

— Нет, — честно сказала Аннет. — Всё хуже некуда.

Она села в машину.

— Поехали. Сначала на рю де ля Санте. Потом — ко мне домой.

— Что случилось? — спросил Андриан, заводя двигатель.

Аннет сжала в руке фотографию. Не показала.

— Расскажу по дороге, — сказала она. — Поехали.

Дождь усилился.

Париж утопал в серой мгле.

Где-то в этой мгле ждала их Мадлен Руссель — женщина в красном, беременная, потерявшая ребёнка, возможно, безумная.

А где-то рядом — Пастырь, который только что объявил, что четвёртая печать — это сама Аннет.

Игра становилась личной.

Глава 13

Адрес, который выдал Бернард, привёл их в четырнадцатый округ, на рю де ля Санте. Улица, названная в честь святой, покровительницы больных, упиралась в серое здание больницы Святой Анны — знаменитой психиатрической лечебницы Парижа. Место, где лечат тех, кто слышит голоса. И где, возможно, жила женщина, которая слышала голос Пастыря.

Дом, где снимала комнату Мадлен Руссель, был старым, с облупившейся штукатуркой и дверным звонком, на котором вместо имени было написано «Руссель» от руки — фломастером, уже выцветшим. Лестница пахла капустным супом и кошачьей мочой. На третьем этаже Аннет постучала.

Дверь открылась не сразу. Сначала шорох, потом тяжёлые шаги, потом долгий, какой-то надтреснутый женский голос:

— Кто там?

— Полиция, мадам. Лейтенант Дюбуа. Откройте, пожалуйста.

Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показался глаз — тёмный, с красными прожилками, окружённый мешками.

— У вас ордер? — спросил голос.

— Нам просто нужно поговорить, мадам Руссель. Вы не в опасности.

Цепочка звякнула. Дверь открылась.

Мадлен Руссель оказалась выше, чем ожидала Аннет. Почти метр семьдесят, широкие плечи, бледное лицо с глубоко запавшими глазами. Её тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались седые пряди — слишком ранние для тридцати четырёх лет. На ней был длинный кардиган цвета мокрой шерсти — серый, бесформенный.

Но фигуру нельзя было скрыть полностью. Её живот — огромный, круглый, твёрдый — выдавался вперёд, натягивая ткань кардигана. Восьмой месяц. Может, девятый.

— Проходите, — сказала Мадлен, отступая. — Только обувь не снимайте, у меня линолеум драный.

Комната была маленькой, тесной, заставленной старой мебелью. На подоконнике — засохшая герань. На стенах — дешёвые репродукции: мадонны с младенцами, ангелы, распятия. В углу — иконостас из нескольких образов, перед которыми теплилась лампадка.

— Вы верующая? — спросил Андриан, оглядываясь.

Мадлен бросила на него быстрый взгляд — оценивающий, почти испуганный.

— Раньше нет. Теперь да. — Она села на продавленный диван, положила руки на живот. — Ангелы существуют. Я знаю.

— Расскажите нам об ангелах, мадам Руссель, — мягко сказал Бернард, садясь напротив на шаткий стул. — Вы видели одного из них?

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула.

— Он пришёл ко мне два месяца назад. Я была в больнице. Снова. После того... — Она замолчала, провела ладонью по лицу. — После того, как я потеряла Лукаса. Мой сын родился мёртвым. Вы знаете? Наверное, знаете, вы же полиция.

— Мы знаем, мадам. Нам очень жаль.

— Жаль? — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Аннет на секунду забыла, как дышать. — Вы не знаете, каково это — носить в себе мёртвого ребёнка три дня, потому что врачи боялись делать кесарево. Вы не знаете, каково это — родить его, смотреть на его синее лицо и знать, что вы никогда не услышите его крик.

В комнате повисла тишина. Бернард замер, боясь пошевелиться. Андриан стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на Мадлен с выражением, которое Аннет не могла прочитать.

— Ангел, — напомнила Аннет. — Расскажите об ангеле.

Мадлен подняла глаза. В них загорелся странный свет — не безумие. Что-то похожее на надежду.

— Он пришёл ночью. Я лежала в палате, не спала. И вдруг — свет. Тёплый, золотистый. И голос. Мужской, спокойный, ласковый. Он сказал: «Мадлен, ты не заслужила этого. Ты будешь матерью. Я помогу тебе». — Она сжала руками живот. — Он сказал, что знает доктора, который делает чудеса. Который может дать мне новую матку. Пересадить от другой женщины. И тогда я смогу родить. Живого ребёнка.

Аннет переглянулась с Бернардом. Тот едва заметно покачал головой — такого не бывает. Пересадка матки — сложнейшая операция, её делают единицы в мире. И никогда — от убитой жертвы.

Но Мадлен верила.

— Что вы сделали для этого ангела? — спросил Андриан.

— Почти ничего, — ответила Мадлен. — Просто передавала записки. Он давал мне конверты, я оставляла их там, где он говорил. Иногда в музее, иногда в участке.

— В участке? — Аннет напряглась. — Как вы попадали в участок?

— У меня остался старый пропуск, — Мадлен пожала плечами. — Когда я работала в криминалистике, меня не уволили — я ушла сама. Мой ангел сказал, что разблокирует его. И правда — сработало. Я заходила, оставляла конверты в кабинете Густова или у Леру. Никто не видел.

— Вы знаете, что в этих записках? — спросил Бернард.

— Нет. И не хочу знать. — Она покачала головой. — Ангел сказал, что это его искусство. Что он готовит выставку.

— Мадам Руссель, — Аннет подошла к ней, села рядом на диван. — Тот человек, которого вы называете ангелом, — убийца. Он убил двух женщин. Вы не знали?

Мадлен побледнела. Её губы задрожали.

— Не может быть. Он сказал, что спасает души. Что он — пастырь, который ведёт заблудших овец к свету.

— Он пастырь, — горько сказал Андриан, наконец оборачиваясь. — Только овец он режет, а не пасёт.

Мадлен закрыла лицо руками. Её плечи затряслись.

— Я не знала...

Аннет положила руку ей на плечо.

— Вы не виноваты. Вы тоже жертва. Но нам нужна ваша помощь. Где он? Как с ним связаться?

— Я не знаю, — прошептала Мадлен. — Он всегда приходил ко мне. Никогда не звонил. Я даже номера не знаю.

— А как он выглядит?

— Я не видела его лица. Он был в капюшоне. Но... — Она замолчала, сжала кулаки. — У него были красивые руки. Длинные пальцы. И он пах сандалом и кожей.

— И больше ничего?

— Один раз обмолвился, что знает, как думают полицейские, потому что сам был среди них.

Аннет, Бернард и Андриан переглянулись. Это меняло всё. Он знал их протоколы, их логику, их слабые места.

— Он сказал, что хочет особенного зрителя для своей последней выставки. Женщину с феноменальной памятью. Чтобы она запомнила всё навсегда.

Аннет похолодела.

— Он говорил обо мне, — сказала она тихо.

— Наверное, — Мадлен кивнула.

Аннет встала. Отошла к окну.

— Мадлен, — сказала она, не оборачиваясь, — у вас настоящая беременность?

В комнате повисла тишина.

Мадлен медленно поднялась с дивана.

— А вы как думаете? — Она провела рукой по животу — и он податливо сместился. Не как живая плоть. Как силикон.

— Боже мой, — выдохнул Бернард.

Мадлен расстегнула кардиган. Под ним оказался бандаж с искусственным животом. Она сняла его и бросила на диван. Под бандажом — обычный плоский живот, даже впалый, с длинным шрамом от кесарева сечения, похожим на улыбку.

— Мне вырезали матку после того, как Лукас умер, — сказала Мадлен, глядя в пол. — Рак. Они спасли жизнь, но убили во мне женщину. Я никогда не смогу родить. А он обещал мне чужую матку. От женщины, которая пожертвует собой. Я думала, это будет донор. А теперь... — Она подняла глаза. В них стояли слёзы. — Теперь я понимаю. Он хотел, чтобы я помогала ему, потому что я слабая. Он знал — я соглашусь на всё.

Аннет подошла к ней. Взяла за руки. Холодные, дрожащие.

— Вы не арестованы, Мадлен. Вы не совершили ничего противозаконного. Вы верили обещаниям. Мы просто попросим вас ответить на несколько вопросов. А потом поможем найти настоящую помощь.

Мадлен кивнула. Всхлипнула.

— Спасибо, — прошептала она.

Они вышли из квартиры, оставив Мадлен с патрульными, которые должны были отвезти её в безопасное место.

В машине Аннет протянула Бернарду и Андриану фотографию — ту, что подбросили в кабинет Леру.

— Вот что он подбросил сегодня, — сказала она.

Бернард взял фото. Его лицо побледнело.

Андриан взял снимок у него из рук. Смотрел слишком долго. Его пальцы дрожали — крупной, заметной дрожью. Аннет замерла, глядя на него. В его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. Страх? Ярость? Что-то ещё?

Она протянула руку и осторожно забрала фото у него из пальцев. Он не сопротивлялся, но смотрел на неё так, будто хотел что-то сказать. И не мог.

— Он либо был в квартире, либо снимал через окно, — сказала Аннет, пряча фото обратно. — В записке написано: «Красное — это кровь на твоём халате, если не поторопишься».

— Он назвал тебя четвёртой печатью, — сказал Андриан, и голос его был тихим. — Он хочет убить тебя.

— Или просто пугает, — ответила Аннет. — Пока он хочет, чтобы я боялась. Боялась и помнила.

— Тогда мы будем играть по его правилам, — сказал Бернард, поправляя очки. — Но с одним изменением: ты не остаёшься одна ни на минуту. Я буду дежурить. Андриан — тоже. По очереди.

Аннет хотела возразить, но посмотрела на их лица. Бернард — спокойный, твёрдый. Андриан — напряжённый, с горящими глазами. Они не отступят.

— Хорошо, — сказала она. — Диван в гостиной в вашем распоряжении. Но готовите сами.

— Без проблем, — быстро сказал Андриан.

— Легко, — кивнул Бернард.

Она посмотрела на них обоих. На своих защитников. И почувствовала что-то, чему не могла дать имя. Благодарность. И страх — не за себя, за них.

Андриан перехватил её взгляд. Кивнул. Коротко, почти незаметно. Бернард поправил очки — его обычный жест, который она знала тысячу раз.

Короткий момент единства перед бурей.

— Поехали, — сказала Аннет. — Ко мне домой. Посмотрим, что он там оставил.

Дождь усилился.

Париж утопал в серой мгле.

Машина тронулась с места, увозя их в неизвестность.

Глава 14

Возле её дома уже стояли три полицейские машины и фургон сапёров. Жёлтая лента оцепления отсекала любопытных прохожих, которые, несмотря на ранний час и дождь, уже собрались небольшой толпой.

Аннет, Бернард и Андриан предъявили удостоверения, прошли под ленту. Сапёры — двое мужчин в тяжёлых костюмах — уже поднимались к её квартире.

— Что нашли? — спросила Аннет у старшего группы, который остался внизу.

— Пока ничего конкретного, лейтенант. Сработал датчик движения в вашей прихожей. Поставили на разминирование.

— У меня нет мин, — сухо сказала Аннет.

— Теперь, возможно, есть.

Они поднялись на шестой этаж. Дверь в квартиру была открыта — сапёры уже вошли. Аннет замерла на пороге, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Чисто, — сказал один из сапёров, выходя из спальни. — Там... не бомба.

— Что? — не понял Бернард.

— Коробка. С часовым механизмом. Проводки, лампочки, таймер. Очень реалистично. Но внутри — не взрывчатка. Конверт.

— Конверт, — повторила Аннет.

Она прошла в гостиную. На обеденном столе стояла картонная коробка, обмотанная изолентой. Из неё торчали красные и синие провода, которые вели к электронному таймеру. На таймере отсчитывались секунды — оставалось 04:12.

— Она не взорвётся, — сказал сапёр. — Там нет детонатора. Просто мигалка.

Аннет подошла, отключила таймер, разорвала коробку.

Внутри лежал конверт. Такой же, как всегда — белый, плотный, без марок.

Она развернула его. Прочитала вслух, чтобы Бернард и Андриан слышали:

— «Четвёртая печать отсрочена. Ты нашла Мадлен. Молодец. Но не думай, что игра окончена. Я просто ускоряюсь. Следующая загадка — в твоей спальне, под подушкой. P.S. Я люблю, когда ты злишься. Твои глаза становятся цвета виски. Очень красиво. P.P.S. Твои друзья-сапёры — молодцы. Но в следующий раз взрывчатка будет настоящей».

Аннет сжала письмо. Её руки дрожали — от злости, от страха, от унижения.

— Проверьте спальню, — сказала она сапёрам.

Они нашли под подушкой ещё один конверт. Внутри — фотография. Крупный план: её лицо, спящее. Ресницы, рот, свет от уличного фонаря на щеке.

С обратной стороны: «Ты красивая, когда спишь. Но мне нравится больше, когда твои глаза открыты и смотрят на меня. Скоро мы встретимся. Лично».

Андриан взял фото. Смотрел слишком долго. Его пальцы дрожали. Аннет замерла, глядя на него — в его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать.

— Съемка сверху, — сказал он наконец, и голос его был глухим. — Он стоял над кроватью. Он был в комнате, пока ты спала.

Аннет почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Обыщите всё, — приказала она сапёрам. — Жучки, камеры, микрофоны. Всё.

Обыск занял два часа.

Сапёры и криминалисты нашли три скрытые камеры — одну в спальне, направленную на кровать, одну в гостиной, одну в ванной, с видом на душевую кабину. Нашли четыре микрофона — в розетках, в бра, в вытяжке. Нашли датчик движения на входной двери, который передавал сигнал на неизвестный приёмник.

— Это профессиональная работа, — сказал старший криминалист, пожилой месье Дюваль, снимая перчатки. — Не любитель. Система слежения уровня спецслужб.

— Он знает наши протоколы, — тихо сказал Бернард. — Бывший полицейский. Или кто-то с доступом к системам.

Андриан кивнул. Он стоял у окна, сжав кулаки, и смотрел на улицу. Аннет видела его профиль — напряжённые желваки, сжатые губы.

— Он бывший агент, — сказал Андриан, не оборачиваясь. — Значит, у него есть навыки, связи, доступ к базам. Он знает, как мы работаем. Он на шаг впереди.

— Потому что он был одним из нас, — закончила Аннет.

— Да.

Она подошла к нему. Встала рядом. Их плечи почти касались.

— Андриан, — сказала она тихо, — ты не виноват.

— Я знаю, — ответил он, но в голосе не было уверенности.

— Посмотри на меня.

Он повернулся. Его глаза — ярко-голубые, но сейчас почти чёрные от расширенных зрачков — смотрели на неё с такой смесью ярости, страха и чего-то ещё, от чего у неё перехватило дыхание.

— Я не смогу защитить тебя, — сказал он. — Если он профессиональный агент, если он знает все наши приёмы... у меня нет гарантий.

— У меня никогда не было гарантий, — ответила она. — Я каждый день выхожу на работу и не знаю, вернусь ли. Это моя жизнь.

— Ты не выбирала, чтобы какой-то психопат фотографировал тебя в душе.

— Нет. Но я выбираю, что делать дальше. — Она положила руку ему на плечо. — Мы будем дежурить по очереди. Я не остаюсь одна. Этого достаточно.

— Недостаточно, — прошептал он, глядя ей в глаза.

Бернард, который всё это время разговаривал с криминалистом, подошёл к ним.

— Всё чисто, — сказал он. — Жучки сняли, камеры демонтировали. Окна и двери проверили. На ночь поставим магнитные датчики. Если кто-то войдёт — сработает сигнал в участке.

— И мы, — добавил Андриан. — Один из нас будет здесь каждую ночь.

— Договорились, — кивнул Бернард. — Сегодня начинаю я. Андриан, ты завтра.

— Нет, — отрезал Андриан. — Сегодня я.

Бернард поднял бровь, но спорить не стал.

— Хорошо. Тогда я завтра.

Аннет посмотрела на них — на двух мужчин, которые спорили о том, кто первым будет спать на её диване. И почувствовала не раздражение, а странную, почти запретную благодарность.

— Ладно, — сказала она. — Андриан остаётся сегодня. Бернар, ты завтра. Всем ясно?

— Да, лейтенант, — в один голос ответили они.

Аннет усмехнулась — впервые за последние два дня.

— Тогда расходимся. Мне нужно в душ. — Она посмотрела на Андриана. — Ты останешься в гостиной. Не подглядывать.

— Обещаю, — сказал он, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то тёплое.

Она ушла в ванную, закрыла дверь.

Встала под горячий душ, закрыла глаза. Вода стекала по лицу, по шее, по груди. Она провела руками по телу — не для удовольствия, а чтобы убедиться, что она всё ещё здесь. Что она жива. Что она не стала четвёртой печатью.

Жар воды обжигал кожу, но внутри было холодно. Она задержала ладонь на животе, на груди — пытаясь вернуть себя в тело, напомнить ему, что оно принадлежит только ей. Но сон не спрашивал согласия. Она вспомнила, как лицо Андриана превратилось в лицо Пастыря. Как холодные пальцы скользили по её животу. Как страх смешивался с желанием.

«Ты не можешь разделить эти чувства — они всегда идут вместе».

Она открыла глаза. Посмотрела на свои мокрые руки.

— Нет, — прошептала она. — Я не боюсь тебя. И не хочу. Ты — убийца. А он — полицейский. Это разные люди.

Но сон не спрашивал её согласия.

Она выключила воду, вытерлась, надела старую футболку и длинные штаны. Волосы оставила распущенными.

Вышла в гостиную.

Андриан сидел в кресле, которое он придвинул к двери. В руке — телефон, на коленях — пистолет. Он был напряжён, как струна.

— Ложись спать, — сказал он, не поднимая головы. — Я посторожу.

— Ты уверен, что не уснёшь? — спросила она, садясь на диван напротив.

— Я не сплю, — ответил он. — Я уже говорил.

— Расскажи, — сказала она.

— Что?

— Почему ты не спал пять лет. Из-за Пастыря?

Андриан поднял на неё глаза. В тусклом свете ночника они казались почти прозрачными.

— Из-за него. И из-за неё.

— Кого?

— Женщину, которая умерла у меня на руках. Седьмую. Её звали Марика. Ей было девятнадцать. Она приехала из Румынии, работала на панели, чтобы отправить деньги матери. Веснушки, рыжие волосы, сломанный зуб, который она стеснялась показывать. — Он замолчал, сжал челюсти. — Я держал её за руку двадцать минут. Она смотрела на меня. Я не мог вытащить её. Не мог остановить кровь. Только держать за руку.

— Тебе нужно простить себя, — тихо сказала Аннет.

— Я не могу, — ответил он. — Потому что я до сих пор вижу её лицо. Каждую ночь. Как и ты — каждую жертву.

Она подошла к нему. Села на подлокотник кресла. Их разделяло несколько сантиметров.

— Мы оба это видим, — сказала она. — Может, поэтому мы должны быть рядом. Чтобы не сойти с ума.

Андриан посмотрел на неё снизу вверх. Она чувствовала его дыхание на своей коже, слышала, как бьётся его сердце. Она почти коснулась его руки — но замерла.

— Аннет, — сказал он тихо. — Если я сейчас поцелую тебя, это будет ошибкой.

— Знаю, — ответила она.

— Но я сделаю это, если ты не скажешь нет.

Она молчала. Смотрела на его губы, на лёгкую щетину, на шрам над верхней губой. Пауза длилась слишком долго.

— Нет, — сказала она наконец.

Он кивнул. Не отстранился сразу — несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— Что не дала мне разрушить то, что между нами. Сейчас не время.

Она встала, пошла в спальню. У двери обернулась.

— Андриан, — сказала она. — Ты мне нравишься. Я не знаю, как это назвать. И не знаю, что будет дальше. Но сегодня — спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Аннет.

Она закрыла дверь. Легла в кровать. Вдохнула запах чистой простыни.

Закрыла глаза.

Сон не пришёл сразу. Она долго лежала, слушая, как Андриан ходит по гостиной. Иногда останавливался у её двери. Слушал, дышит ли она.

Она почти позвала его. Почти сказала: «Андриан, иди сюда». Но не сказала.

Она слышала его дыхание у двери. И засыпала с этим звуком — под утро, когда за окном начало светать.

Глава 15

Они получили новую загадку в шесть утра, когда только-только рассвело и серый парижский свет просочился сквозь мокрые стёкла квартиры Аннет.

Сообщение пришло на служебный телефон Бернарда — не как обычно, не на личный номер Аннет. Пастырь менял правила.

«Четвёртая печать. Ангел вострубил — и померкла третья часть солнца и третья часть луны. Она ждёт вас в подземелье, где спят короли. У вас есть два часа. Подсказка — ключ в замке Сен-Луи. Не опаздывайте. На этот раз ставки выше».

— Где спят короли? — перечитал вслух Бернард, сидя за ноутбуком на кухне Аннет. Он не спал всю ночь — сменил Андриана в два часа, и с тех пор только пил кофе и щёлкал клавишами. — Базилика Сен-Дени? Там похоронены французские короли.

— Слишком очевидно, — Андриан стоял у окна, в том же пальто, что и вчера. Он не раздевался, не ложился. Просто сидел в кресле, сжимая пистолет, и смотрел на дверь. — Он не даёт прямых ответов. «Подземелье, где спят короли» — может быть метафорой.

— Лувр? — предположила Аннет, натягивая джинсы. — Там тоже есть королевские покои. Подземные этажи.

— Замок Сен-Луи, — Бернард уже открывал карту. — Это не замок. Это бывшая тюрьма на острове Сите. Там содержали арестантов перед казнью. «Спят короли» — ирония.

— И ключ? — спросил Андриан, поворачиваясь. — Он сказал «ключ в замке Сен-Луи».

— Значит, ключ где-то там, — Аннет уже застёгивала кобуру. — Едем. Бернар, ты с нами?

— Я остаюсь, — он покачал головой. — Буду отслеживать камеры. Если он дал два часа — значит, жертва ещё жива.

Они не успели.

Аннет и Андриан влетели в подземелье бывшей тюрьмы Сен-Луи через восемьдесят минут. Подземелье пахло сыростью и плесенью. Стены покрывали граффити. В самом дальнем углу, за ржавой решёткой, которая была взломана, они нашли её.

Четвёртая печать.

Женщина — молодая, лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и пирсингом в брови — сидела, прислонившись к стене, как будто спала. Но красное пятно на её белой футболке росло.

— Жива? — крикнул Андриан, уже опускаясь на колени рядом с ней.

Аннет проверила пульс. Слабый, нитевидный, но был.

— Жива! Вызывай «скорую»!

Она расстегнула футболку, прижала ладонь к ране. Ножевое ранение в низ живота — не глубокое, но опасное. Кровь текла равномерно.

— Она потеряла много крови, — сказала Аннет. — Давай, Андриан!

— «Скорая» через десять минут! — крикнул он, уже помогая ей. — Держи! Я найду чем перевязать!

Он сорвал с себя рубашку — остался в одной футболке — и разорвал ткань на полосы. Аннет перевязала рану. Женщина застонала, открыла глаза.

— Не двигайся, — сказала Аннет. — Ты в безопасности.

— Он сказал... — прошептала женщина. — Он сказал, что вы не успеете.

— Не умрёте, — твёрдо сказал Андриан. — Мы здесь.

— Но он сказал... — Она закрыла глаза. — Он сказал: «Скажи им, что четвёртая печать стоила тебе ребёнка».

Аннет замерла. Посмотрела на живот женщины. Под футболкой, под слоем крови, был маленький горизонтальный разрез. Аккуратный. Хирургический.

— Он проткнул ей матку, — сказал Андриан, поняв раньше, чем она. — Ребёнок погиб.

Аннет почувствовала, как внутри всё оборвалось. Не отвращение — что-то другое. Знакомое. Она вспомнила себя четыре года назад — тусклый свет в гинекологическом кабинете, холодный металл кресла, голос врача, который говорил что-то про шансы, про стресс, про то, что её организм не выдержал. Она тогда работала над делом об убийстве, спала по три часа в сутки, пила кофе литрами. И потеряла ребёнка, даже не зная, что была беременна.

Она никогда не рассказывала об этом. Никому. Даже Бернарду.

Аннет моргнула, прогоняя видение. Сейчас не время.

— Ребёнок? — переспросила она, заставляя голос звучать ровно.

Женщина потеряла сознание.

«Скорая» приехала через семь минут. Врачи быстро оценили ситуацию, погрузили женщину на носилки, поставили капельницу.

— Шансы? — спросил Андриан.

— Пятьдесят на пятьдесят, — ответила медсестра. — Она потеряла много крови. И ребёнка — на седьмом месяце.

Машина «скорой» уехала, мигая синими огнями.

Аннет и Андриан остались в подземелье, где на каменном полу темнела лужа крови, а на стене красовалась свежая надпись:

«Четвёртая печать сорвана. Ангел вострубил — и третья часть солнца померкла. Ты опоздала, детка. Но не расстраивайся. У тебя будет ещё три попытки. Я замедляюсь не потому, что добрый. Я замедляюсь, чтобы вы успели прочувствовать каждую смерть. Следующая подсказка — в её левой руке».

Аннет подошла к женщине и разжала её левую руку.

В ладони лежал маленький серебряный ключ.

— Он играет с нами, — сказал Андриан, глядя на ключ. — Мы спасли ей жизнь. Но ребёнка — нет. И он знал, что мы не успеем.

— Он всегда знает, — ответила Аннет, сжимая ключ. — Но в следующий раз мы будем умнее.

— Ты в порядке? — спросил Андриан, глядя на неё.

Она хотела сказать «да». Но вместо этого почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сглотнула.

— Нет, — ответила честно. — Идём.

Они вышли из подземелья на холодный декабрьский воздух. Дождь перестал, но небо оставалось серым.

— Я отвезу тебя домой, — сказал Андриан. — Ты должна отдохнуть.

— Я не устала, — солгала она, но голос дрогнул.

— Ты вся дрожишь, — он взял её за руку. Его ладонь была тёплой. Она не вырвала руку. Не отстранилась. На секунду ей захотелось просто прижаться к нему, уткнуться лицом в его плечо и не думать ни о чём.

Но она не сделала этого. Только сжала его пальцы в ответ — коротко, почти незаметно.

— Поехали, — сказала она. — Не спорь.

Он не стал спорить.

Глава 16

Квартира Аннет встретила их тишиной и запахом кофе — Бернард, уходя, оставил полную турку. Андриан разлил остатки по чашкам, поставил одну перед Аннет.

— Пей, — сказал он. — Ты бледная, как призрак.

Она взяла чашку, но пить не стала. Смотрела в стену пустыми глазами.

— Я видела её лицо, — сказала она тихо. — Когда она открыла глаза и сказала про ребёнка. Я запомню его навсегда. Каждую морщинку. Каждую каплю крови на ресницах. Её зрачки, расширенные от боли. Она смотрела на меня, и я ничего не могла сделать. Только перевязать рану и ждать «скорую».

— Ты спасла ей жизнь, — сказал Андриан.

— А ребёнок умер.

— Ты не могла знать, что она беременна. Он спрятал живот под свободной одеждой. Мы не видели.

— Я должна была догадаться. «Спят короли» — короли спят в саркофагах. Саркофаг — это гроб. Гроб — это смерть. Матка — это маленький гроб для нерождённого ребёнка. — Она подняла на него глаза. — Он оставил достаточно подсказок. Я просто не поняла.

— Хватит, — Андриан сел напротив, взял её за руки. — Хватит себя винить. Это не ты убила ребёнка. Это он. И мы его поймаем.

— А если нет? — спросила она, и в её голосе впервые за все эти дни прозвучала слабость. — Если он уйдёт, как в Манчестере? Если мы опоздаем к пятой? К шестой? К седьмой?

— Тогда мы будем искать его дальше, — твёрдо сказал он. — Сколько понадобится.

Аннет опустила голову. Её плечи вздрогнули. Она не плакала — она разучилась плакать. Но дрожь была хуже слёз.

— Андриан, — сказала она тихо. — Я боюсь.

— Чего?

— Всего. Его. Себя. Того, что происходит у меня в голове.

— Расскажи, — он сжал её руки. — Расскажи, что у тебя в голове.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы, которые никак не могли пролиться.

— Когда я вижу труп... или кровь... или когда он оставляет записки... у меня внутри... — Она замолчала, сглотнула. — У меня внутри включается что-то. Возбуждение. Не от того, что мне нравится насилие. От страха. Они всегда идут вместе. Страх и возбуждение. Я не могу их разделить. Мне стыдно. Я ненавижу себя за это. Но моё тело... оно не слушается.

Андриан молчал. Смотрел на неё. В его глазах не было осуждения. Только понимание и что-то ещё — что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

— Это нормально, — сказал он. — Для человека, который живёт на грани. Адреналин, дофамин, окситоцин — они переплетаются. Тело не различает, где опасность, а где желание. Ему всё равно. Оно реагирует. Ты не извращенка или маньячка, просто твой мозг так сбрасывает напряжение и защищает тебя, чтобы ты не сошла с ума. Кто-то пьёт, кто-то гоняет на тачке, кто-то курит траву, кто-то ведёт беспорядочные половые связи, а кто-то идёт на подпольные бои. Это защитная реакция, чтобы стабилизировать психику.

— Ты психолог? — усмехнулась она сквозь дрожь.

— У меня есть образование, — он пожал плечами. — И я наблюдал за собой. После Манчестера я тоже... реагировал. На кровь. На риск. На моменты, когда я думал, что сейчас умру. Это прошло. Не сразу. Но прошло.

— А у меня не проходит, — сказала она. — У меня ничего не проходит. Память — это проклятие. Я помню всё. Каждый раз, когда я боюсь. Каждый раз, когда я хочу. И они перепутались. Я не могу вспомнить одно без другого.

Андриан встал. Подошёл к ней, опустился на корточки, взял её лицо в ладони.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Запомни моё лицо. Запомни мои руки. Когда в следующий раз страх накроет тебя — вспомни не его. Вспомни меня.

— Как? — прошептала она.

— Позволь мне кое-что сделать, — сказал он. — Это... необычно. Но, возможно, поможет.

Она смотрела на него, не понимая.

Он достал из кармана шейный платок — чёрный, шёлковый — и сложил его в полоску.

— Я завяжу тебе глаза, — сказал он. — И буду прикасаться к тебе. Очень аккуратно. Только там, где ты позволишь. Ты будешь чувствовать только мои руки. Ничего другого. Ни трупов, ни крови, ни записок. Только мои пальцы. Согласна?

— Ты хочешь... — Она замолкла, не зная, как назвать то, что он предлагает.

— Я хочу, чтобы у тебя появилась новая ассоциация, — сказал он. — Когда страх — вспоминай моё прикосновение. Не его улыбку. Не его записки. Мои пальцы. Мои губы. Если ты позволишь.

Аннет смотрела на него долго — целую вечность. Потом кивнула.

— Завязывай.

Он аккуратно завязал ей глаза. Мир исчез. Остались только звуки — его дыхание, шорох одежды, далёкий гул улицы.

— Я буду говорить, что делаю, — сказал он. — Чтобы ты не боялась. Ты можешь остановить меня в любой момент. Просто скажи «стоп».

— Хорошо.

Первое прикосновение было к её руке. Он взял её ладонь, перевернул, провёл пальцем по линии жизни.

— Я здесь, — сказал он. — Только я.

Его пальцы поднялись выше — к запястью, где бился пульс. Задержались на секунду, чувствуя учащённое сердцебиение.

— Ты боишься? — спросил он.

— Да, — честно ответила она. — Но не тебя.

— Кого?

— Себя. Того, что я не смогу остановиться.

— Я остановлю, — сказал он. — Обещаю.

Он отпустил её руку. Потом она почувствовала его ладонь на своей шее — сбоку, там, где кожа самая тонкая. Большой палец провёл по сонной артерии, легонько надавил, отпустил.

— Твоя кожа пахнет ромашкой, — сказал он. — И лимоном. Даже после всего.

— Это гель для душа, — прошептала она.

— Мне нравится.

Он убрал руку. Следующее прикосновение было к её животу — через футболку. Ладонь легла плоско, согрела ткань. Пальцы чуть сжали кожу по бокам.

— Дыши, — сказал он. — Глубоко.

Она вдохнула. Выдохнула. Его рука двигалась в такт.

— Теперь подними руки, — сказал он.

Она подняла. Он стянул с неё футболку через голову. Осталась в лифчике — простом, чёрном, хлопковом. И джинсах.

— Холодно? — спросил он.

— Немного.

Он провёл кончиками пальцев по её ключицам — от плеча к плечу, лёгко, почти невесомо. Она выгнулась навстречу.

— Я не буду снимать бельё, — сказал он. — Сегодня — только через ткань. Мы никуда не спешим.

Его пальцы опустились на грудь — через ткань лифчика, очертили округлость, задержались на соске. Она почувствовала, как он затвердел, и ей стало стыдно. Но стыд смешался с чем-то другим — давно забытым, тёплым, текучим.

— Не стесняйся, — сказал он, будто прочитав мысли. — Тело так устроено. Это нормально.

Он гладил её грудь через ткань — медленно, ритмично, не торопясь. Круговыми движениями, иногда сжимая, иногда просто проводя ладонью. Она дышала всё чаще.

— Андриан, — прошептала она.

— Да?

— Не останавливайся.

Он наклонился. Она почувствовала его дыхание на своей шее, потом — губы. Мягкие, тёплые, чуть влажные. Он целовал её шею — не страстно, почти нежно. От ключицы до мочки уха, потом обратно.

— Твои руки дрожат, — сказал он между поцелуями.

— Это не от страха, — ответила она.

— Знаю.

Он поцеловал её в губы — легко, как пробу. Она ответила. Его язык скользнул в её рот, и она забыла, как дышать. Он целовал её долго, глубоко, но без напора — как будто изучал, запоминал.

Потом отстранился.

— Ложись, — сказал он.

Она легла на диван. Он расстегнул её джинсы, стянул — но не до конца, оставил на бёдрах, прикрывая самое сокровенное. Она была обнажена до талии и от бёдер до колен. Он провёл рукой по внутренней стороне бедра — от колена вверх, почти касаясь, но не касаясь.

— Можно? — спросил он, останавливаясь у резинки трусов.

— Да.

Его пальцы скользнули вниз — только два пальца, туда, где она была уже влажной. Он не проникал внутрь, только гладил снаружи, через ткань, круговыми движениями. Она выгнулась, застонала — тихо, почти беззвучно.

— Ты красивая, когда не сдерживаешься, — сказал он.

— Не говори, — прошептала она. — Просто продолжай.

Он продолжил. Его пальцы двигались медленно, ритмично, чувствуя каждую её дрожь. Она сжимала его руку, впивалась ногтями, но он не останавливался.

— Ещё, — прошептала она.

— Не сегодня, — сказал он, убирая руку. — Слишком рано. Ты не готова.

— Я готова, — возразила она, но голос прозвучал неуверенно.

— Ты думаешь, что готова, — поправил он. — Но ты не знаешь, чего хочешь. Сначала разберись в себе. А потом... потом, если захочешь, мы продолжим.

Он снял повязку с её глаз.

Она посмотрела на него — его лицо было спокойным, но в глазах горело что-то, что она не могла прочитать.

— Почему ты не позволяешь себе? — спросила она. — Я хочу тебя коснуться. Хочу увидеть тебя без одежды.

— Не сейчас, — ответил он, отворачиваясь.

— Почему? — настаивала она.

— Я не знаю, — сказал он, и в его голосе прозвучала боль. — Что-то меня останавливает. Может, страх. Может, совесть. Может, я боюсь, что после этого ты перестанешь быть моим напарником и станешь просто... женщиной, которую я не смогу защитить.

— Я уже твой напарник, — сказала она. — И я уже женщина, которую ты не можешь защитить. Мы оба это знаем.

— Тогда, может, я боюсь, что не смогу остановиться, — тихо сказал он. — Что сорвусь. Что сделаю больно.

— Ты не сделаешь, — ответила она.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты держал за руку умирающую женщину двадцать минут. Потому что ты пять лет не спал по ночам. Потому что ты завязал мне глаза и прикасался так, как будто я сделана из стекла. Ты не способен на жестокость, Андриан.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом наклонился и поцеловал в лоб.

— Спасибо, — сказал он. — Но я всё равно не готов.

Она не стала спорить.

Они сидели на диване, глядя на серое парижское небо за окном, и думали каждый о своём.

Аннет — о том, как его пальцы гладили её сквозь ткань, и как это было похоже на молитву.

Андриан — о том, что сегодня он переступил черту, которую сам для себя провёл, и не знал, сможет ли вернуться.

Их мысли прервал звонок.

Бернард.

— Аннет, — сказал он, и голос его звучал странно — напряжённо, даже испуганно. — Тебе нужно приехать.

— Что случилось?

— Пастырь оставил новое послание. В участке. Подбросил, пока мы все были в подземелье.

— Что там?

— Читаю: «Аннет, ты мне нравишься. Очень. Ты возбуждаешь меня, когда злишься. Когда боишься. Когда дрожишь. Я хочу, чтобы и ты желала меня. Я жду. Пятую печать ты не спасёшь. Но ты будешь рядом. Я сделаю так, чтобы ты смотрела. И запомнила навсегда. P.S. Я знаю, что Андриан ночует у тебя. Мне это не нравится. Но я терпелив».

— Что? — переспросил Андриан, услышав последнюю фразу.

— Он знает наш график дежурств, — Аннет побледнела. — Он знает, что ты здесь.

— Или угадал, — сказал Андриан, но в голосе не было уверенности.

— Или следит за нами, — ответила Аннет. — Прямо сейчас.

Они одновременно посмотрели на окно.

За стеклом была только серая пелена дождя и мокрые крыши соседних домов.

Но Аннет почувствовала — он там. Смотрит. Улыбается.

— Мы сменим график, — сказала она в трубку Бернарду. — Сегодня ночуем все вместе. Я, ты и Андриан.

— Втроём в твоей квартире? — Бернард удивился.

— Да. В моей маленькой квартире. На полу. На креслах. Где угодно. Но я больше не остаюсь одна. Теперь уже точно нет. Теперь мне и вправду страшно за свою жизнь.

— Понял, — сказал Бернард. — Я приеду через час.

Она сбросила звонок. Повернулась к Андриану.

— Он хочет, чтобы я желала его, — сказала она. — Он маниакальный псих. Он одержим мной.

— Я знаю, — ответил Андриан. — И это делает его опаснее.

— Но ты будешь рядом.

— Буду, — сказал он. — Пока не поймаем его, ни на шаг не отойду.

Она посмотрела на его руки — длинные пальцы, которые только что гладили её сквозь ткань, а сейчас сжимали пистолет.

«Страх и возбуждение, — подумала она. — Теперь к ним добавилось ещё кое-что. Надежда».

Она не знала, хорошо это или плохо.

Но решила довериться.

Глава 17

Четыре дня тишины.

Четыре дня без конвертов под дверью, без надписей кровью на стенах, без сообщений с неизвестных номеров. Четыре дня, когда Аннет ловила себя на том, что вздрагивает от каждого звонка.

— Ты параноик, — сказала она своему отражению в зеркале ванной на третье утро. — Ты просто сошла с ума.

Отражение смотрело на неё заплаканными глазами. Она не плакала — просто не выспалась. Ночью ей снился голос из телефона: «Ты красивая, когда пьёшь пиво». Она просыпалась в четыре, потом в пять, потом в шесть. В семь сдалась и пошла в душ.

Горячая вода пахла хлоркой и старыми трубами. Гель для душа с запахом зелёного чая шипел на мочалке. Она тёрла кожу жёсткой щетиной, почти до боли, словно пыталась смыть невидимую грязь.

Потом стояла под струёй, закрыв глаза, и чувствовала, как вода стекает по лицу, по шее, по груди, по животу. Тело было напряжённым, как струна. Она провела ладонью по гладкой коже лобка — депиляция раз в две недели, аккуратная, почти полная, только маленькая тонкая полоска оставалась. Пальцы скользнули ниже, туда, где кожа была самой горячей. Она не хотела — или хотела, но не признавалась себе. Просто проверяла, что тело всё ещё чувствует. Что оно живое.

Чувствовало. Слишком хорошо.

Она отдёрнула руку, выключила воду. Вытерлась махровым полотенцем. В зеркале — бледное лицо, синяки под глазами, искусанные губы. Она достала тональный крем — не пользовалась им полгода — и замазала тени. Потом подумала и добавила тушь.

— На кого? — спросила она своё отражение.

Отражение не ответило.

Но она знала. Сегодня у неё была планерка у Густова. И после планерки — выезд на ограбление «Картье». И потом — вечер. Дома. С ними.

Она не хотела признаваться себе, что ждёт вечера больше, чем разгадки.

Участок Первого убойного отдела пах кофе, перегоревшими лампами и старыми бумагами. Коридоры были пустыми в восемь утра — только дежурные офицеры дремали у входа, да уборщица гоняла шваброй по линолеуму.

Аннет зашла в комнату для совещаний за пять минут до начала. Бернард уже сидел на своём обычном месте, поправляя очки и перебирая стопку распечаток. Сегодня он был в синей рубашке с коротким рукавом — она знала, что это значит: он ночевал в участке и не успел переодеться. От него пахло растворимым кофе и бумагой.

— Ты как? — спросила она, садясь рядом.

— Хорошо, — ответил он, не поднимая глаз. — Разобрал старые дела. Нашёл кое-что интересное по нашему другу.

— Пастырю?

— Нет. По ограблению.

Аннет вздохнула. Она почти забыла, что у них есть другие дела.

— Что там?

— Камеры зафиксировали машину. Старый «Пежо», серый, номера нечитаемые. Уехал в сторону площади Звезды. Я отправил запрос.

— Молодец.

— Я знаю, — он наконец поднял голову и улыбнулся. — Ты сегодня с макияжем.

— Захотелось.

— Андриан придёт?

— Придёт. Он теперь везде со мной.

Бернард помолчал секунду, потом сказал:

— Он хороший. Я проверил.

— Я знаю, — ответила она, чувствуя странную благодарность. — Ты тоже хороший.

— Я отличный.

Она усмехнулась. В дверь вошёл Густов — грузный, краснолицый, с вечно недовольным выражением. За ним — капитан Леру, её наставница, пахнущая лавандой и кофе, смотрела на Аннет с лёгкой тревогой.

— Садитесь, — рявкнул Густов, не глядя ни на кого. — Времени мало.

Планёрка длилась двадцать минут. Густов раздавал задания, ругал за медлительность, требовал отчётов, игнорировал вопросы.

Леру поймала её взгляд после планерки.

— Аннет, зайдите ко мне.

Кабинет Леру был маленьким, заставленным папками и сувенирами из командировок. На стене — фотография её мужа и двоих детей, все в лыжных костюмах, смеющиеся.

— Выглядите паршиво, — сказала Леру без предисловий. — И пахнет от вас отчаянием.

— Спасибо, капитан.

— Не ершите. Я беспокоюсь. Вы слишком близко к этому делу.

— Я справляюсь.

— Справляетесь? — Леру приподняла бровь. — Вы не спали три ночи. Ваш напарник говорит, что вы вздрагиваете от каждого звонка. Это не «справляетесь», это «держитесь на адреналине».

Аннет опустила глаза.

— Что вы предлагаете?

— Отдохнуть. Хотя бы выходные. Съездите за город, выпейте вина, трахните кого-нибудь, наконец.

— Капитан!

— Что? Вы молоды, вы не замужем, у вас есть этот англичанин, который смотрит на вас как кот на сметану. Воспользуйтесь. Вам это нужно больше, чем новый рапорт.

Аннет покраснела. Леру улыбнулась — впервые за этот разговор.

— Идите, старший лейтенант. Работайте. Но помните: вы человек, а не машина.

— Есть!

Ювелирный магазин «Картье» на Елисейских полях встретил их запахом дорогих духов, полированного дерева и страха. Продавцы — трое мужчин и две женщины в идеально выглаженной форме — стояли бледнее мела.

— Рассказывайте, — Аннет достала диктофон.

— Двое мужчин, — начал месье Лоран, седой, с идеальным маникюром. — Высокие, в чёрных куртках, маски. Один худой, хромал на левую ногу. У второго на запястье татуировка — змея или дракон.

Бернард записал.

— Записи с камер есть?

— Да. И запись звонка за час до ограбления.

— Отправьте в участок.

Они вышли на улицу. Дождь начинался — мелкий, холодный, декабрьский. Андриан подошёл к ним, пряча руки в карманы кожаной куртки. От него пахло кофе и сандалом.

— Звонок проверил, — сказал он. — Обычный клиент. Адвокат из XVI округа. Жена подтвердила. Собака подтвердила.

— Тупик, — вздохнула Аннет.

— Бывает, — Бернард закрыл блокнот. — Не всё связано с маньяками.

— Спасибо за напоминание.

К восьми вечера Аннет была выжата.

Они разобрали показания, отправили запросы, написали рапорты. Потом поехали к Аннет домой. Бернард заскочил в пиццерию — маленький итальянский ресторанчик на углу. Купил три большие пиццы. Андриан взял вино в винном погребе — красное, сухое, с ароматом вишни и табака.

Дома Аннет зажгла свечи — три штуки, лавандовые, которые купила год назад и так и не использовала.

Бернард сидел на диване, положив ноги на журнальный столик, и рассказывал историю о том, как однажды перепутал преступника с его братом-близнецом.

— ...и я стою, смотрю на них двоих, и думаю: «Господи, который из них?» А они оба смотрят на меня и улыбаются. Улыбаются! Зубами сверкают, как будто мы на пикнике.

Андриан смеялся — громко, запрокинув голову. Аннет смотрела на его кадык, на то, как двигаются его губы, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, текучее.

— А ты что сделал? — спросил Андриан, вытирая слёзы.

— Арестовал обоих, — Бернард развёл руками. — Пусть разбираются. В участке быстро нашли того, кто воровал.

— Гениально, — Аннет подняла бокал. — За лейтенанта Дассо.

— За старшего лейтенанта Дюбуа.

Чокнулись. Вино обожгло горло.

Бернард посмотрел на часы.

— Мне пора. Жюли ждёт.

— Новая девушка? — спросила Аннет.

— Библиотекарь. Тихая, умная, пахнет книгами и ванилью. — Он улыбнулся. — Ты бы ей понравилась.

— Я всем нравлюсь.

— И скромная какая. — Он встал, надел куртку. — Не переусердствуйте с вином.

— Не учи отца жениться.

Он улыбнулся на прощание и вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Они остались вдвоём.

Тишина в квартире стала другой — плотной, тягучей. Аннет чувствовала его тепло на соседнем диване, его дыхание, его взгляд.

Он смотрел на неё.

Она подняла глаза. Их взгляды встретились.

— Иди сюда, — сказала она тихо, опуская бокал.

Он не заставил себя ждать. Пересел ближе, положил ладонь на её колено.

— Аннет, — сказал он, и голос его стал ниже, почти шёпотом. — Ты сегодня накрасилась. Для кого?

— Для тебя, — ответила она, сама удивляясь своей смелости.

Он наклонился, поцеловал её — не в губы, в уголок рта, потом в щеку, потом в мочку уха. Она выдохнула, запрокидывая голову.

— Я хочу тебя, — прошептал он. — Всю. Прямо сейчас.

— Тогда возьми.

Он стянул с неё толстовку, потом футболку. Остался только чёрный лифчик — хлопковый, простой. Он остановился на секунду, глядя на неё.

— Ты красивая, — сказал он. — Даже когда не веришь в это.

— Просто делай, — попросила она.

Он расстегнул лифчик одним движением. Её грудь освободилась. Его ладони легли на неё — тёплые, широкие, чуть шершавые. Пальцы скользнули по коже, очерчивая округлости. Он гладил её большими пальцами, описывая круги вокруг сосков, но не касаясь их. Она выгнулась.

— Андриан...

— Тихо, — сказал он. — Дай мне время.

Он наклонился. Его губы коснулись её груди — сначала правой, потом левой. Легко, почти невесомо. Потом язык — влажный, горячий — провёл по соску. Аннет вцепилась в диван, застонала.

Он взял сосок в рот — медленно, втягивая, посасывая. Его рука массировала вторую грудь. Она чувствовала, как он становится твёрдым, как его язык скользит по коже.

Он отстранился, тяжело дыша.

— Ложись.

Она откинулась на спину. Он стянул с неё джинсы, потом трусы. Провёл рукой по её животу, опустился ниже.

— Ты уже мокрая, — сказал он, раздвигая её бёдра.

— Да, — выдохнула она.

Он провёл по ней языком — медленно, глубоко. Она выгнулась дугой, застонала. Он работал языком — то круговыми движениями, то резкими, то нежными. Лизал её, втягивая в рот, посасывая, проникая внутрь.

Он нашёл клитор. Обвёл языком, потом снова, потом нажал кончиком языка — ритмично, быстро. Аннет вцепилась в его волосы, прижимая к себе.

— Не останавливайся, — умоляюще прошептала она.

Он не останавливался. Он довёл её до края — и отстранился.

— Нет, — простонала она, сжимая его плечи. — Пожалуйста...

— Не бойся, — ответил он, поднимаясь. — Теперь твоя очередь.

Он встал, стянул футболку. Тёмные волосы на груди, широкие плечи, шрам на ребре — старый, белый, похожий на молнию.

— Раздевайся, — сказала она. — Полностью.

Он расстегнул джинсы, стянул их вместе с боксерами.

— Ложись, — сказала она, вставая.

Они поменялись местами. Она села на него сверху. Провела руками по его груди, по животу, опустилась ниже. Взяла его в рот — медленно, глубоко, чувствуя его вкус.

Он застонал — низко, протяжно.

— Аннет...

Она ускорилась, работая ртом, языком, губами. Его рука легла на её затылок, не нажимая, просто лежала. Она чувствовала, как он становится твёрже, как его дыхание сбивается.

— Хватит, — сказал он хрипло. — Иди сюда.

Она поднялась. Он перевернул её на спину, навис сверху. Его член скользнул между её бёдер, дразня, разогревая.

— Что ты хочешь? — спросил он, глядя ей в глаза.

— Тебя. Так. Сильно.

Он сжал её бёдра, раздвинул их шире. Потом закинул одну её ногу себе на плечо, вторую тоже, прижимая к себе. Начал двигаться — резко, сильно, скользя членом по её клитору, по влажным губам. Каждое движение заставляло её стонать.

— Да, — выдохнула она. — Да, да, да...

Он двигался быстрее, сильнее, почти грубо. Она видела его лицо — сосредоточенное, почти болезненное, с закрытыми глазами. Видела, как работают мышцы его пресса, как капли пота стекают по вискам.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё.

— Ты моя, — сказал он. — Сейчас. Навсегда.

— Да, — прошептала она.

Он ускорился. Его член скользил между её бёдер с такой силой, что она чувствовала, как её клитор пульсирует в такт. Каждый толчок приближал её к краю. Она вцепилась в его плечи.

— Кончай, — сказал он ей в губы. — Сейчас.

Она кончила.

Волна накрыла её с головой — горячая, долгая. Она закричала — негромко, выдохнула, вжимаясь в него. Её тело содрогалось, мышцы сводило, ноги дрожали. Он продолжал двигаться ещё несколько секунд, чувствуя, как она пульсирует.

Потом замер. Отстранился.

— А ты? — спросила она, тяжело дыша.

— Не сейчас, — ответил он, падая рядом. — Сегодня ты.

— Но я хочу...

— Ты устала, — сказал он. — Завтра, если захочешь.

Она не стала спорить. Усталость накрыла её. Он укрыл их обоих пледом, притянул её к себе. Она прижалась к его груди, слушая сердце — оно билось часто, громко, неровно.

— Андриан, — прошептала она.

— Мм?

— Спасибо.

Она закрыла глаза. Его рука лежала у неё на талии. Тёплая, тяжёлая, надёжная. Она провалилась в сон.

Её разбудил звук шагов в коридоре.

Тихие, почти бесшумные. Она открыла глаза. За окном было темно — половина третьего. Андриан спал рядом, его рука всё ещё лежала у неё на талии.

Шаги затихли.

Аннет прислушалась. Только дождь за окном. Она уже хотела снова закрыть глаза, когда услышала шорох. Бумаги. Под дверью.

Сердце пропустило удар. Она бесшумно встала, натянула рубашку Андриана — она была огромной, доходила до середины бедра, пахла им. Подошла к двери на цыпочках.

Под щелью лежал белый конверт.

Она взяла его. Пальцы дрожали. Развернула.

Внутри была открытка. С видом Парижа — Эйфелева башня, Сена, огни. На обороте — аккуратный, каллиграфический почерк, но не тот. Не Пастыря. Женский, округлый, с завитушками:

«Дорогая соседка!

Приношу извинения за шум вчера вечером. Ремонт затянулся, но мы почти закончили. Надеюсь, вам не мешало.

С уважением,

Мадам Дюваль, квартира 71»

Аннет выдохнула. Так, как не дышала последние минуты. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Дрожь в пальцах утихла.

— Что там? — спросил Андриан, просыпаясь. Голос сонный, хриплый.

— Соседка извиняется за шум, — сказала она, бросая конверт на тумбочку.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Он усмехнулся.

— А ты думала...

— Я думала, что это он.

— Знаю. — Он протянул руку. — Иди сюда.

Она легла рядом. Он обнял её, уткнулся носом в её волосы.

— Это не он, — сказал он. — Пока не он.

— Но скоро будет.

— Скоро. Но не сегодня. Сегодня только мы.

Она закрыла глаза. За окном моросил дождь. Где-то в городе, возможно, Пастырь смотрел на те же тучи, на те же огни. Но сейчас — в этот момент — её никто не преследовал.

Только его рука на её талии.

Его тепло.

И тишина.

Глава 18

Он сидел в темноте.

Без света. Без звука. Только запах старого дерева, пыли и — если прислушаться — её голос, который звучал в его голове уже четыре дня.

«Детка. Ты мне нравишься».

Он улыбнулся. Поправил воротник рубашки, провёл пальцем по губам, вспоминая, как она читала его записки. Её глаза. Янтарные, с длинной щетинкой ресниц. Он видел их в бинокль, видел в темноте, видел в своих снах. Он знал каждую морщинку вокруг них, каждое движение, когда она злится или боится.

Она боится. Он знал это. Он видел, как она вздрагивает, когда слышит шаги в коридоре. Как проверяет замок на двери по три раза. Как её руки дрожат, когда она читает его письма.

Это заводило его.

Не кровь. Не насилие. Её реакция. Её страх. Её память, которая, как он знал, зафиксирует каждое его слово, каждый жест, каждую каплю крови, которую он оставит для неё.

«Ты будешь помнить меня всегда», — прошептал он в пустоту.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом — серый декабрьский Париж, мокрый, холодный, равнодушный. Но он не видел города. Он видел её.

Аннет.

Он произнёс её имя вслух, пробуя на вкус, как дорогое вино.

— Ан-нет.

Два слога. Мягкий, женственный. И в то же время — стальной. Он видел, как она стояла над трупом, не моргнув. Как вытирала рвоту с губ и продолжала работать. Как её руки были твёрдыми, когда она держала пистолет.

Она не плакала. Не ломалась. Она становилась только сильнее.

Это делало игру лучше.

Он представил её в душе. Влажные волосы, вода стекает по ложбинке между грудями, по животу, по гладкой коже бёдер. Он видел это. Он стоял за стеной, слушал, как она дышит, как поёт под нос что-то тихое, мелодичное. Он знал, чем пахнет её кожа — зелёный чай, ромашка, немного лимона. Он вдыхал её запах, когда проходил мимо её двери, и этот запах преследовал его в снах.

Она не знала, что он был так близко. Не знала, что он мог коснуться её, если бы захотел. Но он не хотел трогать. Он хотел, чтобы она бегала.

— Ты красивая, когда злишься, — сказал он вслух, и голос эхом разнёсся по пустой квартире.

Он вспомнил её лицо, когда она увидела манекен. Красное платье, красная краска, надпись: «Обманул». Она ударила манекен ногой, и он видел, как в её глазах вспыхнула ярость. Горячая, слепая, беспомощная.

Он тогда чуть не кончил от возбуждения.

Ему нравилось, когда она злилась. Нравилось, когда она сжимала кулаки, когда её дыхание сбивалось, когда она хотела убить его, но не могла дотянуться. Он хотел её ярость, её страх, её боль. Всё, что она чувствовала, всё, что она запомнит.

Память — его главный инструмент. И её главное проклятие.

Но в его мыслях был ещё кто-то.

Андриан.

Финч.

Старый знакомый. Одержимый пёс, который бегал за ним по Манчестеру, а теперь появился в Париже, чтобы отнять у него Аннет.

Пастырь сжал челюсти.

— Ты слишком близко, Финч, — прошептал он, и в голосе появилась новая нота. Злость. Ревность.

Он видел, как Андриан касается её руки. Как смотрит на неё. Как она позволяет ему смотреть. Она никогда не позволяла ему, Пастырю, видеть больше, чем он выкрадывал через бинокль или камеры. Но этому англичанину она позволяла всё.

Он видел их в ту ночь. Видел, как Андриан сидел у неё на диване, как они пили вино, как её голова лежала на его плече. Видел, как он закрыл за собой дверь, когда они остались вдвоём.

Пастырь не спал тогда. Он смотрел в бинокль и ждал, пока погаснет свет в её спальне. Он не хотел знать, что происходит за закрытой дверью. Но он знал. Он чувствовал.

«Он не достоин тебя, Аннет», — подумал он, и его пальцы впились в подоконник. «Он слабый. Он потерял себя в Манчестере. Он не сможет тебя защитить. Только я могу дать тебе бессмертие. Вечную память обо мне. Ты запомнишь каждое слово, которое я напишу. Каждую каплю крови, которую я пролью. Ты никогда не забудешь меня. А его ты забудешь. Всех их ты забудешь. Только я останусь в твоей голове навсегда».

Он выдохнул. Злость утихла, сменилась холодным предвкушением.

Он подошёл к столу, открыл блокнот. На чистой странице он начал писать. Не для неё. Для себя. Чтобы не забыть, какая она, когда улыбается, когда дышит, когда говорит с другими. Он записывал каждую деталь, которую видел в бинокль. Каждый жест, каждое слово, которое она произносила в коридоре, в кабинете, у машины.

«Она поправляет волосы, когда нервничает».

«Она закусывает нижнюю губу, когда злится».

«Она пахнет ромашкой и лимоном. Её кожа мягкая. Я хочу знать, какая она на вкус».

«Она спит на левом боку, поджав ноги к животу. Она одинокая. Она хочет, чтобы кто-то обнял её. Но она боится доверять. Она боится меня. Но она боится не только меня. Она боится себя. Своего желания. Своего страха. Она не знает, что страх и желание — это одно и то же. Я покажу ей».

«Андриан мешает. Он слишком близко. Он думает, что может её защитить. Он ошибается. Я не хочу её убивать. Я хочу, чтобы она жила. Чтобы помнила. Пока я жив, она будет помнить меня. Когда я умру, она всё равно будет помнить меня. Это мой бессмертный след в этом мире».

Он закрыл блокнот, убрал ручку в карман.

Подошёл к окну. Посмотрел на её дом. На её этаж. На её окно.

За стеклом горел тусклый свет.

Она не спала.

Снова.

Пастырь улыбнулся. Медленно, почти нежно.

— Я знаю, что ты не спишь, Аннет, — прошептал он. — Я знаю, что ты боишься. Я знаю, что ты хочешь меня поймать. Ты хочешь остановить меня. Но ты не можешь. Я всегда на шаг впереди. И я всегда буду рядом, пока ты помнишь.

Он поднёс руку к губам. Поцеловал подушечку указательного пальца. Потом приложил его к стеклу, как будто касался её щеки.

— Спи спокойно, детка, — сказал он. — Завтра я придумаю что-то новенькое. Что-то, что ты запомнишь навсегда.

Он отвернулся от окна.

Надел пальто. Шляпу. Перчатки.

Выходя из квартиры, он оставил на столе конверт.

Пустой.

Без записки.

Без послания.

Потому что молчание — это тоже оружие. И она будет гадать, что оно значит.

А он будет смотреть.

И ждать.

Глава 19

Три дня после манекена и красной краски прошли в тягучем, нервном ожидании. Аннет ловила себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут — хотя звук был включён на максимум. Она почти хотела, чтобы Пастырь объявился. Почти. Потому что неизвестность была хуже любой загадки.

Андриан заметил её состояние — как она вздрагивает от каждого уведомления, как кружит по комнате, не находя себе места, как закусывает губу до крови. Он ничего не говорил. Просто был рядом. Наливал кофе, молчал, иногда гладил по спине.

Бернард, как всегда, работал. Проверял записи камер, анализировал ДНК краски с ложной печати — дешёвая, из строительного магазина, куплена за наличные, тупик. Искал любые зацепки, которых не было.

Аннет уже начала думать, что Пастырь ушёл в подполье. Что он сменил тактику. Что следующая весточка будет через неделю, месяц, никогда.

Она ошибалась.

Звонок разбудил её в шесть утра. Аннет спала чутко, как всегда, и телефон завибрировал на тумбочке — она открыла глаза за секунду до первого сигнала.

Неизвестный номер.

Она села на кровати, чувствуя, как сердце ускоряется. Андриан спал рядом, но её движение разбудило его — он приподнял голову, посмотрел на неё мутными со сна глазами.

— Он?

— Не знаю.

Она приняла вызов.

— Слушаю.

Голос был тот же. Спокойный, слегка насмешливый, с паузами, которые казались специально выверенными.

— Доброе утро, детка. Выспалась?

— Ты уже задавал этот вопрос.

— А ты уже не ответила. Невежливо.

— Что тебе надо?

— Играть. Сегодня у меня для тебя кое-что особенное. Не манекен. Настоящая женщина. Адрес: улица Лепик, дом 18, квартира 23. Фото я тебе отправил. У вас есть два часа. Не опаздывай, Аннет. На этот раз всё серьёзно.

Трубка загудела.

Аннет опустила телефон, посмотрела на экран. Сообщение от неизвестного номера — фотография. Женщина лет тридцати, тёмные волосы, карие глаза, испуганное лицо. Фото явно сделано в квартире — на заднем плане виден диван и книжный шкаф.

— Он прислал фото, — сказала она, протягивая телефон Андриану.

Он посмотрел, нахмурился.

— Выглядит реально.

— Поэтому нам надо спешить.

Она вскочила, натянула джинсы, толстовку — не до красоты. Андриан одевался быстрее, уже звонил Бернару.

— Подъём. Новый адрес. Встречаемся на месте через двадцать минут.

Квартира на улице Лепик находилась на третьем этаже старого дома с облупившейся штукатуркой и скрипучей лестницей. Пахло там сыростью и старой пылью — запахи, которые Аннет ненавидела, потому что они всегда сопровождали самую грязную работу.

Они поднялись втроём. Бернард слева, Андриан справа, Аннет в центре. Пистолеты наготове.

Дверь в квартиру 23 была приоткрыта.

— По счету, — прошептала Аннет. — Три, два, один...

Они ворвались внутрь.

Гостиная была маленькой, заставленной старой мебелью — потрёпанный диван, журнальный столик на гнутых ножках, телевизор с кинескопом. В центре комнаты, привязанная к стулу скотчем, сидела женщина с фотографии. Тёмные волосы растрёпаны, лицо бледное, глаза красные от слёз.

— Чисто, — сказал Бернард, проверив соседние комнаты.

Аннет опустила пистолет, подошла к женщине.

— Полиция. Вас зовут?

— Клодина, — прошептала женщина, и губы её дрожали. — Клодина Маршан. Я... я ничего не делала...

— Вас никто не обвиняет, — Аннет разрезала скотч на запястьях. — Вы ранены? Он вас тронул?

— Нет. Он просто... привязал. И ушёл. Сказал, что вы придёте. Что я должна вам кое-что сказать.

— Что сказать?

Клодина посмотрела на неё испуганными глазами, сглотнула.

— Он сказал: «Передай полицейской, что это розыгрыш. Что я нанял тебя, чтобы она побегала. Что она мне нравится, когда запыхавшаяся». — Она всхлипнула. — Простите. Он заплатил мне две тысячи евро. Сказал, что это шутка для девушки-полицейского. Что вы будете смеяться. Я не знала! Я думала, это розыгрыш, как в телевизоре!

Аннет выпрямилась. Посмотрела на Бернарда. Тот покачал головой.

— Сколько он вам заплатил? — спросил Андриан.

— Две тысячи. Наличными. Сказал, что это гонорар. Я... я актриса, я снимаюсь в массовке, у меня нет денег, а он предложил...

— Он дал вам расписку? — спросил Бернард.

— Нет. Просто конверт с деньгами. И сказал, что я должна сидеть и ждать. Что вы придёте и всё объясните. — Клодина снова заплакала. — Я не знала. Честно.

Аннет вздохнула. Провела рукой по лицу.

— Вы свободны, мадам Маршан. Но нам нужно ваше заявление. И если он с вами свяжется — вы звоните мне. Немедленно.

— Я позвоню, — Клодина кивнула, вытирая слёзы дрожащими руками. — Я... спасибо, что не арестовали.

— За что вас арестовывать? — Аннет покачала головой. — За то, что вас обманул маньяк? Идите домой. И будьте осторожны.

Клодина встала, шатаясь. Бернард помог ей дойти до двери.

Андриан подошёл к Аннет.

— Этическая дилемма, — тихо сказал он. — Мы отпускаем её.

— Не мы её нанимали, — ответила Аннет. — И она ничего не нарушила. Просто глупая женщина, которая попалась на удочку.

— Или умная, которая сыграла роль.

— Может быть. Но доказательств нет.

Они вышли из квартиры. Клодина уже спускалась по лестнице, её шаги гулко отдавались в подъезде.

Аннет посмотрела на стену возле двери. Там, на обоях, была надпись — свежая, аккуратная, выведенная чёрным маркером:

«Вторая ложная. Но не обманывайся, детка. Настоящая следующая. Я люблю, когда ты бегаешь. У тебя попа подтягивается».

— Мразь, — прошептала Аннет, отворачиваясь.

Комиссар Густов ждал их в своём кабинете. Красное лицо, надутые щёки, маленькие свинячьи глазки, которые смотрели на Аннет с плохо скрываемым презрением.

— Лейтенант Дюбуа, — сказал он, даже не предложив сесть. — Закройте дверь.

Аннет закрыла. Бернард и Андриан остались в коридоре — она настояла, чтобы её не сопровождали. Это её выговор. Ей и отвечать.

— Знаете, что пишут газеты? — Густов швырнул на стол свежий номер «Figaro». — «Полиция гоняется за призраками. Старший лейтенант Дюбуа тратит ресурсы на ложные вызовы».

— Месье комиссар, — начала Аннет, но он перебил.

— Я не закончил! Вы поднимаете по тревоге спецназ, перекрываете улицы, отвлекаете криминалистов. А в результате — привязанная актриса и надпись на стене! Это цирк!

— Он даёт нам подсказки, — сказала Аннет, стараясь говорить ровно. — Если мы не будем на них реагировать, настоящая жертва умрёт.

— А если вы будете реагировать на каждую его выходку, вы упустите реальную жертву. Или сами станете ею. Газеты уже пишут, что маньяк влюблён в вас. Что вы — его муза.

— Мне плевать, кому я нравлюсь. Мне важно, чтобы он не убил ещё одну женщину.

— А я не выбирал, кого ставить на это дело. — Густов встал, подошёл к окну. — Отойдите от этого дела. Пусть Финч с Дассо занимаются. А вы слишком близки к этому эмоционально.

— Я не отойду.

— Это не просьба. — Густов повернулся. — Я снимаю вас с расследования. Официально. Будете заниматься ограблением «Картье» и другими текущими делами. Финч и Дассо продолжают. А вы — в сторону.

Аннет почувствовала, как внутри закипает ярость.

— Вы не имеете права! Это моё дело! Он пишет мне! Он хочет, чтобы я ловила его! Если вы меня отстраните, он перестанет давать подсказки!

— Дюбуа! — рявкнул Густов. — Замолчите!

— Не замолчу! Вы думаете только о своей репутации! А я думаю о женщинах, которых этот ублюдок режет и насилует распятиями!

Густов побледнел. Потом покраснел.

— Вон из моего кабинета, — сказал он тихо. — Вы отстранены на неделю. Сдайте оружие и значок.

— Вы не можете...

— Могу. Вы свободны, лейтенант.

Аннет смотрела на него несколько секунд, тяжело дыша. Потом развернулась и вышла, хлопнув дверью.

В коридоре Бернард и Андриан ждали её с тревожными лицами.

— Что случилось? — спросил Бернард.

— Отстранена на неделю, — бросила Аннет, проходя мимо. — Без оружия и значка.

— Это временно, — начал Андриан.

— Всё временно. Даже жизнь.

Она пошла к выходу.

Она села на пассажирское сиденье старого «Пежо», захлопнула дверь и уставилась в окно. Андриан сел за руль, но не заводил двигатель. Просто сидел рядом, молчал.

— Поехали, — сказала она хрипло.

— Куда?

— Неважно.

Он помолчал.

— Аннет, посмотри на меня.

— Не хочу.

— Пожалуйста.

Она повернула голову. Его лицо было спокойным, но в глазах — тревога.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нет, — ответила она, и голос её дрогнул. — Я отстранена. Меня выгнали. Я орала на комиссара. Я превратилась в истеричку.

— Ты не истеричка. Ты устала. Ты напугана. Ты злишься. И ты имеешь на это полное право.

— Я не имею права. Я полицейский. Я должна быть выше этого.

— Ты человек, — сказал он. — Это важнее.

Она почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Сдерживалась. Закусила губу. Он протянул руку, взял её ладонь, сжал.

— Не сдерживайся, — прошептал он. — Просто дай волю слезам.

И она разревелась.

Слёзы хлынули градом — горячие, солёные, давно копившиеся. Она плакала некрасиво, размазывая тушь по щекам, всхлипывая. Плакала о женщине, которая потеряла ребёнка. О Мадлен, которую пытали. О себе — отстранённой, униженной, уставшей.

Андриан обнял её, прижал к себе. Его рука гладила её по спине — медленно, успокаивающе. Она чувствовала его дыхание на своей коже, его пальцы на затылке. Её рука лежала у него на груди, чувствуя ровный стук сердца.

— Всё будет хорошо, — сказал он наконец.

— Не будет, — всхлипнула она.

— Будет. Я рядом. И Бернард рядом. Мы не дадим тебе упасть.

— А если я уже упала?

— Тогда поднимем.

Она подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего?

— Что он выиграет. Что я стану его седьмой печатью. Что он сломает меня, а вы не сможете собрать.

— Аннет, мы собираем тебя каждый день. Ты этого не замечаешь, потому что привыкла быть сильной. Но каждый раз, когда ты падаешь, мы тебя поднимаем. И будем поднимать, сколько понадобится.

Она молчала. Слушала его сердце — ровное, спокойное, живое.

— Андриан, — сказала она тихо.

— Мм?

— Не уходи сегодня.

— Не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал её в макушку, завёл двигатель.

Машина выехала с парковки. Дождь начинался снова — мелкий, холодный, декабрьский.

Аннет закрыла глаза.

И почти поверила, что всё будет хорошо. Но она знала, что это обман. Он всегда возвращается. Вопрос только — когда.