Читать книгу: «Дракорианец, запечатленный в сердце»

ГЛАВА 1. ПРОЛОГ. ЗЕМЛЯ

ГЛАВА 1. ПРОЛОГ. ЗЕМЛЯ

Амазония пахла сырой землёй и чем-то цветочным — тяжёлым, приторным, как забытые духи.

Я сидела на краю каменной платформы, свесив ноги в пропасть. Внизу, в сельве, орали обезьяны. Их крики не раздражали — они были частью этого утра, частью меня. Я привыкла к ним за последние полтора года. Привыкла к тому, что просыпаюсь до рассвета. Привыкла к тому, что рядом никого нет.

Солнце только показалось из-за горизонта. Первый луч коснулся верхушки деревьев, скользнул по листьям, зажёг капли росы на паутине. Я подставила лицо теплу и закрыла глаза.

Полтора года. Восемнадцать месяцев. Пятьсот сорок восемь дней.

Я считала их сначала по дням, потом по неделям, потом перестала. Время загустело, превратилось в смолу джунглей. Я чувствовала его тяжесть на плечах каждое утро, когда разлепляла веки до рассвета. Руки покрылись мозолями от рукояти меча в зале, а во рту вечно стоял привкус пыли с раскопок. Это был не день сурка — это была кома. Из которой не было выхода.

После похорон я завесила зеркало в прихожей плотной тканью. Та, кто смотрела оттуда — с запавшими глазами, пепельной кожей и обвисшим, безвольным хвостом, — была ходячим мертвецом. Оболочкой. Призраком, который забыл, что умер. Мои мышцы атрофировались от горя; даже кончик хвоста едва вздрагивал, реагируя на боль.

Зато в спортзале я стала своей. Тхэквондо — ещё при жизни Игоря. А когда его не стало, я тренировалась до кровавых мозолей, до трещин в костяшках. Мастер говорил: «Ты себя убиваешь». Я не слышала. В тишине я слышала голос мужа и смех сына. Красный пояс с чёрными нашивками. Он сказал, что никогда не видел такой воли. Я молчала.

Я повернула голову налево — и воздух кончился.

Он сидел на соседнем камне. Мой Игорь. Глаза закрыты, на лице — та самая улыбка, от которой у меня когда-то подкосились колени в египетской пустыне. Солнце целовало его черты, ветер перебирал пшеничные волосы — мягкие, непослушные, пахнущие диким мёдом и раскалённым песком пустыни. Мой свет. Мой тихий зверь. Я протянула руку — медленно, как лунатик, — и коснулась его щеки. Кожа была тёплой. Пальцы ощутили щетину. Живой. Я подалась вперёд, втягивая носом его запах, готовая упасть в пропасть этого тепла... А потом мираж рассеялся. Рука схватила пустоту. Ветер ударил в лицо холодом. Я осталась сидеть на камне с протянутой рукой и застывшей на губах улыбкой идиотки.

Мой свет. Мой тихий зверь.

Я протянула руку — медленно, как во сне, — и коснулась его лица. Кожа была тёплой. Живой.

А потом мираж рассеялся. Как дым. Как поцелуй дуновения.

Его нет.

Я осталась сидеть на камне, с протянутой рукой и застывшей на губах улыбкой. Ветер высушил слёзы, которые я даже не заметила. Полтора года. Я думала, что научилась не плакать. Ошиблась.

В кармане куртки лежал блокнот. Тот самый, в котором я записывала находки на раскопах. Я достала его, раскрыла на последней странице — и замерла.

Символы. Дважды луна. Трижды солнце. Один раз треугольник с пятью звёздами.

Я не помнила, когда их нарисовала. Не помнила, откуда они взялись. Но я знала их. Видела раньше — на стенах храмов, которым было больше лет, чем человеческой истории. В чужих культурах, разделённых океанами и тысячелетиями. Один и тот же знак. Одна и та же рука.

Я смотрела на них, и внутри что-то сжалось. Кровь в венах вдруг стала горячей, тяжелой, забила в висках. Не страх. Не надежда. Инстинкт. Древний код, который проснулся и требовал подчинения. Что-то глубоко в костях сказало: Пора.

Я не знала, что это значит. Но я знала, что должна ехать.

Сегодня ровно полтора года со дня их смерти.

Я стояла у подножия пирамиды. Серый камень, покрытый лианами, почти сливался с джунглями. Я шла к ней, и каждый шаг отдавался в висках.

Внутри было темно и сыро. Пахло пылью и чем-то древним — тяжёлым, как сама смерть. Я нашла третий зал. Стены были покрыты резьбой — драконы, звёзды, женщины с крыльями.

Я достала блокнот. Сверила символы. Дважды на луну. Трижды на солнце. Один раз на треугольник с пятью звёздами.

Стена вспыхнула ослепительным огнём.

Меня подбросило, замотало, бросило вниз.

Удар. Боль. Темнота.

ГЛАВА 2. КРЕЙСЕР «СОКРУШИТЕЛЬ»

ГЛАВА 2. КРЕЙСЕР «СОКРУШИТЕЛЬ»

Крейсер пах озоном и горячим металлом. Этот запах впитался в стены, в переборки, в одежду, в кожу. Нигс уже не замечал его — как не замечают собственное дыхание. Но когда он возвращался из рейда и ступал на борт, этот запах бил в нос, как напоминание: ты дома. Ты жив. Ты снова в клетке.

Он стоял у иллюминатора, вцепившись пальцами в холодный металл подлокотника. За стеклом медленно вращался шар — мутно-зелёный, с прожилками болотистых рек и пятнами бурых лесов. Когда-то здесь жили. Дышали. Любили. Теперь — только тишина, нарушаемая шорохом хитиновых лап.

Нигс знал этот запах. Даже через фильтры шлема. Запах планеты, которую уже не спасти.

Он видел такие планеты раньше. Десятки. Сотни. Каждая — своя, непохожая. Но запах один и тот же. Сладковатый, приторный, как разлагающееся мясо. Как горелая плоть. Как что-то, что умерло давно и мучительно.

— Капитан.

Тарк подошёл с планшетом. Молодой — лет двадцати пяти, не больше. Светлые волосы, коротко стриженные, аккуратный пробор. Форма сидела на нём идеально — он следил за этим. Нигс знал его три года. Хороший помощник. Собранный, въедливый, не задаёт лишних вопросов. Но иногда — слишком правильный. Слишком гладкий. Как будто боится показать, что у него есть чувства.

— Сканеры показывают активность, — сказал Тарк, не глядя на планету. — Много. Вся планета кишит.

— Есть живые?

— Нет. Аливиты погибли все.

Нигс помолчал. Он знал, что услышит дальше. Знал ответ, который должен дать. И всё равно медлил — на одно короткое, почти незаметное дыхание. Как будто это дыхание могло что-то изменить.

— Тогда пора отправлять им «подарочки», — сказал он наконец. — Выжечь нижний слой атмосферы дотла. Пусть ни одна личинка не выживет.

Он говорил ровно. Спокойно. Как человек, который отдаёт приказ убрать мусор. Но пальцы, лежавшие на поручне, сжались так, что металл прогнулся. Он не смотрел на Тарка. Смотрел на планету. На мутно-зелёный шар, который когда-то был чьим-то домом.

Тарк кивнул. Записал что-то в планшет. Не спросил, почему капитан медлит. Не спросил, почему его пальцы дрожат. Тарк знал: если капитан молчит — значит, думает. А если думает — значит, не всё так просто.

Нигс отвернулся от иллюминатора. Прошёл к столу. Сел. Провёл рукой по лицу — устало, тяжело. Он не спал третьи сутки. Сначала — бой на границе. Потом — переход через аномалию. Потом — этот сектор, мёртвая планета, арахниды. Он не помнил, когда последний раз нормально ел. Когда последний раз закрывал глаза, не думая о том, что увидит во сне.

Он видел это однажды. На станции Антарес. Тогда он был моложе. Зеленее. Думал, что готов ко всему.

Он ошибался.

Станция Антарес была гражданской. Не военной. Там жили семьи — женщины, дети, старики. Когда арахниды прорвались через защитный периметр, Нигс был в составе спасательной группы. Они успели вытащить многих. Но не всех.

Он до сих пор помнил женщину. Молодую — лет тридцати. Светлые волосы собраны в хвост. Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и держала на руках ребёнка. Девочка. Лет пяти. Она не плакала — просто смотрела на мать широко открытыми глазами.

Нигс подошёл. Протянул руку. Сказал: «Идём. Я выведу вас».

Женщина подняла на него глаза. И он увидел. В её взгляде не было страха. Не было надежды. Только пустота. Абсолютная, ледяная, мёртвая пустота.

— Поздно, — сказала она. — Мы уже мертвы.

Сейчас, стоя у иллюминатора над новой планетой, Нигс почувствовал, как костяшки пальцев побелели, впиваясь в холодный поручень. Тот же запах. Та же пустота. История повторялась.

Он не понял. Тогда — не понял. Потом, через три дня, когда личинки вырвались из её тела, — понял. И из тела ребёнка тоже. Их не успели спасти. Их нельзя было спасти. Арахниды откладывают яйца в живых. И носитель умирает — медленно, мучительно, в конвульсиях, — когда личинки выходят наружу.

После того рейда Нигс не спал неделю. Стоял под душем, сжимая кулаки, пока горячая вода не становилась ледяной. А потом всё равно просыпался в поту с криком, который давил подушкой. Он не рассказывал об этом никому. Даже Лэрасу. Особенно Лэрасу.

Этого не забыть. Это въедается в душу, как кислота. И с каждым годом — только глубже.

И в этот момент система запиликала.

Звук был резким, неожиданным — как удар током. Нигс вздрогнул. Резко обернулся к экрану сканирования.

На голографической карте вспыхнула ярко-синяя точка. Она пульсировала — медленно, ритмично, как живое сердце. Среди красной мёртвой россыпи арахнидов — одна-единственная синяя искра. Яркая. Чистая. Живая.

— Что это? — Нигс подался вперёд.

Тарк увеличил изображение. На экране появились контуры — размытые, но узнаваемые. Человеческая фигура. Женская. Свёрнутая калачиком. Как будто спит.

— Биосигнатура, — сказал Тарк, и в его голосе впервые за сегодня прозвучало что-то похожее на удивление. — Женщина.

— Не может быть.

— Разведка ошиблась, — Тарк развернул экран. — Смотри.

Среди красной мёртвой россыпи арахнидов горела одна-единственная синяя искра. Яркая. Чистая. Живая.

— Она не заражена, — сказал Тарк тихо. — Арахниды не добрались до неё.

Нигс смотрел на эту синюю точку. И где-то в глубине его существа, там, где спала Кровь дракона, что-то шевельнулось. Потянулось. Открыло глаза.

Он не знал, кто эта женщина. Откуда взялась на мёртвой планете. Как выжила среди тысяч тварей. Но Кровь дракона — та самая, что молчала три года после Леи, — вдруг отозвалась. Не агрессивно. Не голодно. Тепло. Как будто нашла что-то, что искала очень долго.

Он не понял, что это значит. Но понял другое. Он не отдаст её. Никому.

— Спасательную группу живо! — рявкнул Нигс. Голос был резким, как удар хлыста. — Отряд «Сокрушитель», полная боевая готовность! Мы должны спасти хотя бы её.

Он вышел из рубки, на ходу застёгивая «Драконий покров». Броня послушно обтекала тело, синхронизируясь с нервной системой. Тёплая, живая, вторая кожа. Он надевал её тысячи раз. Но сегодня — чувствовал иначе. Как будто броня ждала этого. Как будто знала, что сегодня всё изменится.

В коридоре пахло озоном и горячим металлом. Кто-то из десантников точил нож — противный скрежет металла о камень врезался в уши, как заноза. Нигс не сделал замечание. Пусть. Перед боем каждый сходит с ума по-своему. Кто-то точит нож. Кто-то молится. Кто-то молчит.

Он шёл по коридору, и десантники расступались. Не из страха — из уважения. Нигс был капитаном. Альфой. Грозой арахнидов. Живой легендой, о которой шептались в казармах. Но сегодня он чувствовал себя не легендой. Сегодня он чувствовал себя человеком, который не знает, что его ждёт внизу.

«Кто ты?» — подумал он, глядя на мигающую синюю точку на планшете.

Ответа не было. Только тихое, едва уловимое эхо в глубине сознания. Как будто кто-то, очень далёкий, очень древний, услышал его вопрос. И — улыбнулся.

ГЛАВА 3. СПУСК

ГЛАВА 3. СПУСК

Шаттл вошёл в атмосферу, и обшивка застонала.

Нигс стоял у иллюминатора, вцепившись в поручень. Внизу, сквозь мутную пелену облаков, проступала планета — серая, покрытая пятнами бурой растительности. Где-то там, среди этих лесов, горела одна-единственная синяя точка. Живая. Чужая. Невозможная.

— Они её заметили? — спросил он, не оборачиваясь.

Тарк сидел у сканера. Его пальцы бегали по сенсорной панели — быстро, точно. Он не смотрел на капитана. Смотрел на экран.

— Удивительно, но нет. Более того… они бегут оттуда.

— В смысле — бегут?

— В прямом. — Тарк развернул экран. — Смотри.

На голографической карте пульсировали красные точки — тысячи, десятки тысяч. Арахниды. Они покрывали планету, как сыпь. Но вокруг одной точки — той самой, синей, — было пусто. Красные точки не приближались к ней. Они уходили. Растекались в стороны, как будто их что-то гнало.

— Они её чувствуют, — сказал Нигс тихо. — Они знают, что она там.

— И боятся, — добавил Тарк. — Арахниды не боятся ничего. Но они боятся её.

Нигс молчал. Смотрел на экран. На синюю точку, которая пульсировала в центре мёртвой россыпи. Она не двигалась. Не пыталась бежать. Просто была. Как будто ждала.

— Что-то здесь не так, — сказал он наконец. — Что-то, чего мы не понимаем.

Он оттолкнулся от поручня. Прошёл в отсек, где сидели десантники. Двенадцать человек. Лучшие. Отряд «Сокрушитель» — те, кто ходил с ним в самое пекло. Они не разговаривали. Проверяли оружие, броню, снаряжение. Молча. Каждый знал, что делать.

Лэрас сидел в углу. В белом медицинском плаще поверх лёгкого скафандра. Он не проверял оружие — он его не носил. Он проверял аптечку. Медленно, тщательно, как будто от этого зависела чья-то жизнь. Может, и зависела.

— Ты уверен, что хочешь спуститься? — спросил Нигс.

Лэрас поднял на него глаза. Ореховые. Спокойные. С лёгкой усмешкой, которая всегда бесила Нигса — потому что она означала, что Лэрас знает что-то, чего не знает он.

— Я врач, — сказал Лэрас. — Если там кто-то живой, я нужен. Или ты хочешь, чтобы она умерла, пока ты будешь геройствовать?

Нигс не ответил. Отвернулся. Лэрас был прав. Он всегда был прав. Это тоже бесило.

— Приготовиться к высадке, — сказал Нигс. — Через пять минут.

Шаттл сел на плато — ровную каменную площадку в сотне метров от пещеры. Аппарель опустилась с шипением, выпуская облачко перегретого пара. Нигс вышел первым.

Воздух ударил в ноздри — даже через фильтры шлема. Сладковатый. Приторный. Как разлагающееся мясо. Как горелая плоть. Он знал этот запах. Знал слишком хорошо.

Внизу, у подножия скалы, копошились арахниды. Тысячи. Они неслись прочь — катились по равнине грязной волной, давили друг друга, карабкались по спинам сородичей, бросали раненых. Их конечности скрежетали по камням, оставляя глубокие борозды. Они бежали. От одной беззащитной женщины.

Но не это было самым страшным.

Над пещерой кружил вихрь. Колодец из чистой энергии — мерцающий, переливающийся всеми оттенками синего и фиолетового. Из него били молнии — тонкие, как иглы, ослепительно-белые. Они пронзали воздух с жутким свистом и вонзались в арахнидов. Те превращались в прах. Мгновенно. Бесследно.

Среди тварей были и другие. Синие. Не тёмно-серые, как все привыкли, а ярко-синие, с переливающейся чешуёй. Дезинсекторы — элита арахнидов. Они не бежали. Они бросались на вихрь. Прямо в молнии. Прямо в смерть.

— Что они делают? — прошептал Тарк, побледнев.

— Ищут что-то, — медленно произнёс Нигс. — Или кого-то. Там, за этой завесой, находится нечто, что им нужно. Жизненно необходимо. Но то же самое нечто пугает их до такого животного ужаса, что они бросаются в пламя.

— Они идут на верную смерть, — закончил Тарк.

Нигс не ответил. Смотрел на вихрь. На молнии. На арахнидов, которые умирали тысячами — и всё равно лезли. Что там, за завесой? Что может быть настолько страшным, чтобы арахниды бежали, — и настолько нужным, чтобы они умирали?

— Выгружаемся, — сказал он. — Всех уничтожить. Ни одна тварь не должна выжить.

Десант выпрыгнул из шаттла. Десять фигур в «Драконьем покрове», чёрные, хищные. Оружие на изготовку. Датчики сканируют местность на километр вокруг.

Нигс повёл их в бой.

Арахниды не сопротивлялись. Они просто бежали, подставляя спины под пули. Нигс вжал приклад пулемёта в плечо. «Драконий покров» глухо завибрировал — система активной компенсации отдачи работала на пределе. Первая очередь ударила в спину ближайшему штурмовику. Отдача толкнула в грудь, коротко и сильно, словно кто-то ударил кулаком по броне.

Хитин брызнул осколками. Чёрная слизь забрызгала камни.

Десантники косили их сотнями. Крупнокалиберные пулемёты плевались лардумовыми сердечниками. Каждый выстрел разрывал броню, каждая пуля оставляла фонтан чёрной слизи. Грохот стоял такой, что закладывало уши даже через шлемофон. Воздух пах озоном, кордитом и сладковатой гнилью арахнидской крови.

Под бронёй стало душно. По спине текла струйка пота. Нигс стиснул челюсти и продолжал стрелять.

Серые штурмовики падали как подкошенные.

Синие дезинсекторы оказались умнее. Они заметили десант почти сразу. Синхронно развернулись — десять тварей, покрытых чешуёй, — и бросились в атаку.

Нигс впервые видел их так близко. Туловище паука — размером с легковой транспорт, покрытое хитиновыми пластинами. Но вместо головы… половина человеческого торса. Дракорианца, понял Нигс с тошнотворным холодком. Руки — две мощные конечности с клешнями, способные разрубить броню «Драконьего покрова» как бумагу. Лица — белые, как мрамор. Глаза закрыты всегда, у всех особей этого вида.

Но сейчас всё было по-другому. Их кожа имела грязно-зелёный оттенок трупа, пролежавшего в воде неделю. А запах ударил в ноздри даже сквозь фильтры шлема.

— Меня сейчас вырвет! — прохрипел один из солдат. — Что это за вонь?!

Нигс тоже чувствовал. Сладковатый, приторный запах разлагающегося мяса с примесью горелой плоти, озона и… страха.

— Терпи! — рявкнул капитан. — Их осталось мало. Перебьём — и на шаттл!

Один из десантников, новичок, слишком увлёкся стрельбой. Синий дезинсектор двигался бесшумно, скользя по камням, как призрак. Клешня уже занеслась для удара. Нигс хотел закричать, но не успел. Новичок каким-то чудом откатился — инстинкты сработали быстрее разума, — лезвие лишь чиркнуло по броне. Искры брызнули, и по металлу прошла вибрация — короткая, резкая, как зубная боль. Тарк выстрелил. Длинная очередь — прямо в голову твари. Дезинсектор дёрнулся — пули ушли в сторону, срывая куски чешуи, но не пробивая броню. Тарк выстрелил снова — в основание клешни. Тварь взвизгнула пронзительно, как кипящий чайник, — конечность повисла на сухожилиях. Второй выстрел — в сочленение челюстей. Огромные челюсти с противным хрустом отвалились и забились в пыли. Третий — в нижнюю часть туловища.

Дезинсектор рухнул.

А потом случилось нечто, от чего у Нигса кровь застыла в жилах. Та часть тела, которая была «человеческой» — торс с руками и головой, — отделилась от паучьего туловища. Она жила своей жизнью. Она дышала. Хрипела.

Нигс замер. Посмотрел на существо. И что-то внутри него оборвалось. Память швырнула его назад, на другую планету, в другой рейд. Он уже видел такое однажды. Там был дракорианец. Друг. Который прикрывал отход группы ценой своей жизни, пока арахниды прорывались через периметр. Страж тогда стоял точно так же — между смертью и теми, кого нужно забрать.

— Скажи, кто ты, — сказал Нигс хрипло, подходя ближе. Скрывшись от запаха. — И я убью тебя. Откажешься — оставлю здесь. Будешь умирать долго.

Существо содрогнулось. Синие, потрескавшиеся губы зашевелились. — Мы… ошиблись… Неверные расчёты… Ошибка…

— Кто ошибся? В чём?

— Система Унтера… Планета Я46… Остановить распространение… Гнездо…

Тарк побледнел так, что даже сквозь смуглую кожу проступила бледность.

— Система Унтера? Планета Я46? Но она же непригодна для жизни. Звезда погасла три тысячи лет назад.

— Защити… — прохрипело существо. — Спаси дитя изначальных… Дитя — ключ к победе…

Его тело выгнулось в последней судороге. Глаза закатились. Плоть начала разлагаться с неестественной быстротой. Через минуту — только горстка пепла и чёрная вонючая лужа.

Нигс поднялся. Смотрел на пепел. На лужу. На то, что осталось от существа, которое когда-то было дракорианцем.

— Изначальные? — повернулся он к отряду. — Это кто?

— На лекциях в академии надо было слушать, капитан, — раздался спокойный голос.

Нигс обернулся. К ним подошёл Лэрас — доктор крейсера «Сокрушитель». Невысокий, щуплый, с вечно взъерошенными рыжими волосами и внимательными зелёными глазами. Он не носил боевой брони — только лёгкий скафандр и белый медицинский плащ. Но держался так, словно пули и клешни были ему нипочём.

— Ну, просвети меня, гениальный выпускник, — сказал Нигс.

Лэрас подошёл к пеплу, склонился, изучил останки. Выпрямился, снял очки, протёр о край плаща.

— Изначальные — те, кто зародил жизнь на наших планетах. Они использовали свою ДНК как основу для создания наших предков. Можно сказать… наши боги.

— И где они сейчас? — спросил Нигс. — Если такие всемогущие, почему не придут и не разберутся с этой заразой?

— Никто не знает, — пожал плечами Лэрас. — Они исчезли десятки тысяч лет назад.

— Что, так взяли и исчезли? Даже записки не оставили?

— Не оставили. — В голосе Лэраса прозвучала обида. — Только несколько полуразрушенных храмов и обрывки легенд.

— Какие-то неправильные боги, — проворчал Нигс. — Ладно, пошли.

Десант двинулся к пещере. Арахниды рассеялись, уползая в холмы. Небо над пещерой продолжало полыхать — вихрь никуда не делся, но молнии стали реже, гул — тише. Буря успокаивалась.

Они подошли к завесе. Мерцающая, полупрозрачная, похожая на северное сияние, запертое в тесном пространстве. Нигс остановился в трёх метрах.

— У кого есть идеи, как пройти?

И в этот момент над ними раздался голос. Громогласный. Древний. Такой глубокий, что звучал не снаружи, а внутри черепа.

— Кто такой? Как смеешь беспокоить спящую?

Нигс вздрогнул. Тарк побледнел ещё сильнее. Лэрас, наоборот, застыл с восторженным благоговением на лице.

— Это ещё кто? — огляделся Нигс. — Сначала изначальные, теперь спящая. У вас тут день загадок?

— Кто такой? — снова прогремел голос.

Молния ударила под ноги капитана. Земля вздыбилась, камни брызнули в стороны.

— Твою мать! — Нигс отскочил. — Ты меня чуть не поджарил!

Тишина. И ощущение, что кто-то огромный и древний смотрит на него сверху вниз.

Нигс выдохнул, выпрямился.

— Меня зовут Фареман Нигс. Я капитан звёздного десанта отряда «Сокрушитель». За этой преградой — выжившая. Женщина. Мы пришли её спасти.

Молчание. Долгое.

— Спасти, говоришь… А достоин ли ты, Фареман Нигс?

— Не знаю, — честно ответил капитан. — Но девушку в беде не брошу. Она одна на мёртвой, кишащей тварями планете. Если не спасём — умрёт. Мы с добрыми намерениями.

— С благими намерениями… — Голос почти засмеялся. Устало. — Что ж, ты можешь войти. Забрать спящую. Но помни: ты обязан оберегать её. Пока не освоится в вашем мире.

— В каком смысле — освоится?

— Дитя пришло издалека. Из земель, куда вам путь закрыт.

Лэрас охнул. Лицо его побледнело.

— Запретные земли… — прошептал он. — Она из запретного мира?

— Да.

— Мы путешествуем между системами через червоточины, — объяснил Лэрас дрожащим голосом. — Портал, оставленный изначальными. Но есть системы, запечатанные неизвестными нам кодами. Запретные. Никто никогда не был там. И никто оттуда никогда не приходил.

— Как же она оказалась здесь? — нахмурился Тарк.

— Аварийная система переброса, — ответил голос. — Дитя набрало комбинацию экстренного переброса. Случайно. Или не случайно.

Нигс стоял, переваривая услышанное.

— Готов ли ты, Фареман Нигс? — голос звучал спокойно, но слышалась сталь. — Взять ответственность за чужую жизнь? Это дитя невероятно важно. Если войдёшь — станешь её хранителем. Обратного пути не будет.

— А если откажусь? — голос дрогнул.

— Погружу дитя в стазис. Законсервирую пещеру. И буду ждать нового кандидата.

— И долго?

— Столько, сколько потребуется. Год. Десять лет. Век. А может, тысячу.

Нигс закрыл глаза.

Он думал, что навсегда останется один.

Но сейчас судьба предлагала другой путь. Не любовь. Подопечная. Та, о ком можно заботиться. Кто заполнит тишину в пустом отсеке.

— Не могу уйти, — выдохнул он, открывая глаза. — Бросить на произвол судьбы — не смогу. Пусть будет утешение. Подопечная, которую буду оберегать.

Он шагнул к завесе.

— Открывай проход. Я иду к ней.

— Запомни, Фареман Нигс. Ты сделал выбор. Она — твоё будущее. Береги её.

Завеса разошлась с шорохом, похожим на вздох.

Нигс стоял на пороге. Смотрел в темноту. Внутри было тихо. Только где-то в глубине — далеко, как эхо в пустом храме, — билось что-то. Медленно. Ритмично. Как сердце.

Он шагнул внутрь.

ГЛАВА 4. СПЯЩАЯ

ГЛАВА 4. СПЯЩАЯ

Пещера была храмом.

Нигс понял это сразу — по тому, как здесь дышало пространство. Не воздух, не камень, не тьма. Что-то другое. Что-то, что жило в стенах, в сводах, в каждом барельефе. Оно смотрело на него. Молча. Тысячи лет.

Своды уходили вверх, теряясь в темноте, куда не доставал свет. Нигс поднял голову — и не увидел потолка. Только тьму. Густую, как смола. Как будто пещера не имела конца. Как будто она вела куда-то. Куда — он не знал. И не хотел знать.

Стены были покрыты резьбой. Не рисунками — письменами. Драконы, переплетённые с людьми. Люди, смотрящие на звёзды. Звёзды, падающие вниз, в темноту. Камни были тёплыми на ощупь — он провёл ладонью по стене и почувствовал тепло. Не как от солнца. Как от тела. Как от чего-то, что жило.

Он шёл медленно. Шаги отдавались в тишине — глухо, тяжело. Эхо шло впереди него, возвращалось, искажённое. Как будто кто-то повторял за ним. Как будто пещера слушала.

Нигс не верил в богов. Никогда не верил. Но здесь, под этими сводами, он впервые почувствовал, что смотрит на него кто-то древний. И этот кто-то ждал.

Он вышел в третий зал.

Зал был огромным — больше, чем все предыдущие. Своды здесь поднимались ещё выше, теряясь в темноте, и в центре, на возвышении, стоял алтарь. Не каменный — из чего-то другого. Тёмного. Гладкого. Как обсидиан. Он был пуст. Тысячи лет. Но Нигс знал: он ждал.

Она лежала на полу там, где когда-то был алтарь.

Свёрнутая калачиком, как дитя в утробе. Чёрные волосы разметались по камню, как шёлк, — длинные, густые, живые. Кожа бледная, почти прозрачная, с голубоватым отливом. Странная одежда — тонкая ткань, вся в пыли и копоти. Незнакомый материал. Незнакомый покрой. Незнакомый мир.

Она дышала. Медленно. Ровно. Глубоко. Как будто спала. Как будто видела сон. Как будто не знала, где она.

Нигс стоял и смотрел.

Он не знал, что делать. Он видел смерть сотни раз. Видел раненых, умирающих, мёртвых. Но это… это было другое. Она не умирала. Она спала. И он не знал, что делать со спящей.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё. Потом ещё. Остановился в двух метрах от неё. Смотрел. На её лицо. На её руки. На то, как поднимается и опускается её грудь.

Он наклонился. Протянул руку — закованную в броню, тяжёлую, неуклюжую. Остановился. Убрал руку. Снова протянул. Коснулся её плеча.

Она была тёплой. Живой.

— Ты в порядке? — спросил он охрипшим шёпотом.

Она зашевелилась. Поморщилась, будто её оторвали от самого сладкого сна. Медленно, с усилием, открыла глаза.

***

Сначала — темнота.

Густая. Вязкая. Как смола. Я тонула в ней, и не было дна. Не было верха. Не было ничего. Только тьма. Только тишина. Только я.

Потом — свет. Яркий, режущий, чужой. Я зажмурилась, и в голове пронеслось: «Где я?»

Не Амазония. Не пирамида. Не камень под ладонями — что-то гладкое, тёплое. И запах. Не сырость джунглей, не пыль древних стен. Что-то металлическое, озонное, и… живое. Чужое.

Я открыла глаза.

Надо мной склонилось чудовище.

Огромное. В чёрной броне, которая дышала. Глаза — янтарные, с вертикальным зрачком. Лицо — почти человеческое, но слишком резкое, слишком острое. Скулы, как лезвия. Челюсть, как камень. И запах — дым, металл, что-то звериное.

Я хотела закричать. Но голос не шёл. Только губы шевельнулись, и я произнесла — на своём, на русском:

— Кто вы?

Он не понял. Я видела по глазам. Он сказал что-то на чужом языке — гортанном, резком, — и наклонился ближе.

Я сжалась. Инстинктивно. Руки сами сжались в кулаки. Ноги напряглись. Тхэквондо. Ударить. Оттолкнуть. Убежать. Но тело не слушалось — тяжёлое, чужое, как будто не моё. Я попыталась отползти. Руки скользнули по камню, ногти царапнули по поверхности. Я сжала кулак. Ещё раз. Сильнее.

Он не двигался. Просто смотрел.

И тогда я увидела.

Нити.

Тонкие. Золотистые. Живые. Они вились вокруг него — не вокруг тела, а вокруг чего-то внутри. Они тянулись от него ко мне. Медленно. Осторожно. Как будто пробовали на вкус. Как будто узнавали.

Я не понимала, что это. Не знала, что это значит. Но я видела их. Чётко. Ясно. Как видела когда-то рассвет над Амазонией, как видела лицо Игоря в последний раз.

Нити тянулись ко мне. И я чувствовала их тепло. Не как от огня. Как от руки. Как от чего-то, что жило.

— Что это… — прошептала я. Но голос сорвался. Слова застряли в горле.

Он наклонился ближе. Протянул руку. Медленно — так, чтобы я видела. Коснулся моей щеки. Пальцы были горячими. Шершавыми. Живыми.

И запах. Сладкий. Цветочный. Невозможный среди этой смерти и пыли. Он вдохнул — и у него перехватило дыхание. Я видела, как дёрнулась его грудь, как расширились зрачки, как он замер. Не понял. Не ожидал. Но почувствовал.

Он отдёрнул руку. Резко. Как будто обжёгся.

— Ладно, — сказал он. Скорее себе, чем мне. — Разберёмся.

Он подхватил меня на руки. Я оказалась у него на плече — беспомощная, как мешок. Он был горячим. Сильным. И я чувствовала, как его сердце бьётся где-то у моего виска. Быстро. Неровно.

Он шёл к выходу. Я видела, как расходятся стены, как свет становится ярче, как нити — те самые, золотистые, — тянутся за нами. Они не отпускали. Они следовали.

Я закрыла глаза. В голове было пусто. Только одна мысль, тонкая, как паутина: «Что это было?»

Он нёс меня долго. Я чувствовала, как его руки держат меня — крепко, но осторожно. Как будто он боялся меня уронить. Как будто я была чем-то ценным. Я не знала, кто он. Не знала, где я. Не знала, что будет дальше. Но я знала одно: он не причинит мне вреда. Не потому, что я ему верила. Потому что чувствовала. Телом. Кожей. Нитями.

Он вышел из пещеры. Свет ударил в глаза — яркий, резкий, чужой. Я зажмурилась. Услышала голоса. Много голосов. Чужих. Гортанных. Он что-то сказал им. Они замолчали.

А потом — тишина. Только его шаги. Только его дыхание. Только стук его сердца.

Я открыла глаза. Посмотрела на него. На его лицо — резкое, тёмное, с янтарными глазами. На его руки — сильные, покрытые шрамами. На его хвост — длинный, чешуйчатый, с кисточкой на конце.

Хвост.

У него. Хвост.

Я закрыла глаза. «Я сошла с ума. Или умерла. Или сплю. Что угодно. Только не это».

Но это было. И я знала: это только начало.

ГЛАВА 4.1. ОТ ЛИЦА НИГСА

ГЛАВА 4.1. ОТ ЛИЦА НИГСА

Он не должен был её чувствовать.

Но чувствовал.

С того самого момента, как увидел синюю точку на экране сканера. С того самого шага, как вошёл в пещеру. С того самого вздоха, как коснулся её плеча. Что-то в нём — глубоко, под кожей, под мышцами, под костями — отзывалось на неё. Как будто внутри него жило что-то, что знало её. Ждало её. Искало её.

Он не понимал, что это. Не знал, как это назвать. Но это было. И оно не проходило.

Он нёс её на руках. Она была лёгкой. Не «хрупкой». Не «беззащитной». Просто — лёгкой. Как будто внутри неё давно ничего не осталось. Ни сил. Ни тяжести. Ни желания жить.

Он стиснул челюсти.

«Кто довёл тебя до этого?» — подумал он. И сам удивился тому, как сильно ему хотелось узнать ответ.

Она открыла глаза — там, на поверхности. Посмотрела на него. И он замер.

Не потому, что она была красива. Хотя была. Не потому, что она была чужой. Хотя была. А потому, что в её глазах он увидел женщину, которая потеряла всё. Не испуганного ребёнка. Не беспомощную жертву. Женщину. Взрослую. Сломанную. Но не сломленную до конца.

Он узнал этот взгляд. Он видел его в зеркале. Каждое утро. Три года.

Кровь дракона в его венах отозвалась. Не агрессивно — защищая. Не злобно — оберегая. Она тянулась к ней. Как будто хотела закрыть. Укрыть. Не дать в обиду.

Он не понимал этого. Не знал, что это значит. Но он боялся. Не её. Себя. Того, что чувствовал. Того, что не мог остановить.

Он вспомнил Лею. Не лицо — боль. Ту самую, что жила в груди три года. Ту самую, что не давала дышать. Он не хотел снова. Не переживёт снова. Он знал это. Точно. Как знал, что дышит.

Но он нёс её. И не мог остановиться.

— А-а-а! — Она схватилась за виски, пальцы впились в кожу так сильно, что побелели костяшки. Глаза закатились, тело выгнулось в его руках — и снова обмякло.

Она потеряла сознание.

— Чёрт! — выругался Нигс, прижимая её крепче к груди. — Быстрее к шаттлу!

Он бежал. Не шёл — бежал. Не потому, что торопился. А потому, что боялся остановиться. Потому что если остановится — придётся думать. А думать было страшно.

Он чувствовал её. Через что-то. Не через Кровь. Через другое. Через что-то, что не имело названия. Её страх. Её боль. Её растерянность. Она не понимала, где она. Не знала, кто он. Боялась. И это было хуже всего. Потому что он не мог ей объяснить. Не мог сказать: «Всё хорошо. Я здесь. Я не причиню тебе вреда». Потому что она не понимала его языка. Потому что она не знала его. Потому что она была одна.

Он добежал до шаттла. Аппарель была опущена. Десантники ждали. Они смотрели на него — на его лицо, на его руки, на девушку в его объятиях. Никто не сказал ни слова. Никто не спросил. Они видели его глаза. И молчали.

Он вошёл в шаттл. Сел у переборки. Прижал её к груди. Она спала — или была без сознания, он уже не различал. Дыхание тихое, прерывистое. Пальцы — холодные, вцепились в его броню и не отпускали.

Он смотрел на неё. И не мог отвести взгляд.

— Как она выжила там одна? — спросил один из солдат — высокий блондин с длинными волосами, которые подметали пол, когда он наклонялся. Он шагнул ближе, протянул руку, чтобы поправить прядь, упавшую девушке на лицо…

И в ту же секунду его запястье обхватил и сжал хвост Нигса.

Сильно. Грубо. Так, что ещё чуть-чуть — и кости хрустнули бы, как сухие ветки.

По отсеку прокатился предупреждающий рык — низкий, утробный, вибрирующий. Солдаты застыли. Даже пилот в кресле обернулся, выпучив глаза.

А сам Нигс… он не понял, как это произошло. Он не призывал хвост. Не активировал силу предка. Тело действовало само — быстрее мысли, быстрее осознания.

— Хм… — Солдат медленно, очень осторожно потянул руку на себя. Хвост сжал её ещё сильнее. На лице блондина расцвела понимающая улыбка. — Ого! У кого-то проснулись отцовские инстинкты.

Он посмотрел на капитана — без страха, скорее с любопытством.

— Может, опустишь? Я её не трону. Да и никто не осмелится теперь тронуть твою девчонку.

— Если бы у него проснулись отцовские инстинкты, — раздался спокойный голос Лэраса, который подошёл ближе, скрестив руки на груди, — ты был бы уже трупом.

Он внимательно посмотрел на хвост, на лицо Нигса, на бессознательную девушку.

— А это — инстинкт защитника. Сила его предка приняла девчонку и решила опекать её. Будто он для неё… — Док задумался, подбирая слово. — Будто он её дядя или брат. Вот.

Он повернулся к Нигсу, заглянул ему в глаза — пристально, почти пронзительно, как умел только он, старый друг, знавший капитана с детства.

— Ты это хоть сам понял?

— Нет… — Голос Нигса прозвучал хрипло, неуверенно — так, как он не говорил никогда. Он смотрел на свой хвост, который всё ещё обвивал запястье солдата, и не верил своим глазам. — Это сделал не я. Я… я даже не чувствовал, как он активировался. Не призывал его. Не хотел.

— Ну, что могу сказать, — Лэрас усмехнулся, но в усмешке не было насмешки — только тёплая, почти отеческая снисходительность, — в твоей семье пополнение. Драконья кровь всё решила за тебя. И тебе стоит к ней прислушаться.

Он сделал шаг ближе, понизил голос, чтобы слышал только Нигс:

— Если не ты будешь её оберегать — это сделает кровь предков. Только, в отличие от тебя, она не будет разбираться, «свой» или «чужой». Угроза есть угроза. Будет гора трупов. И начнётся это гора с любого идиота, который посмеет подойти к ней с дурными намерениями.

— Ты бы мог мне этого и не объяснять, — огрызнулся Нигс, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна раздражения — но не на Лэраса, на себя. — Я лучше кого-либо знаю, на что способна кровь дракона в моём теле.

— Ну, так не тупи, — мягко сказал доктор. — И по возвращении оформишь все необходимые документы.

— Какие документы?

Лэрас закатил глаза — с таким видом, будто объяснял прописную истину ребёнку.

— На опекунство, естественно. Ты теперь её хранитель. Ответственный за жизнь и здоровье. Если с ней что-то случится, отвечать будешь ты. Совет Старших, когда теряют женщин, особенно таких… — он посмотрел на девушку, — таких редких.

Нигс хотел что-то ответить, но в этот момент девушка завозилась у него на руках. Её лицо исказила гримаса боли, из груди вырвался тихий, прерывистый стон. Она была без сознания, но даже во сне тело реагировало на то, через что ей пришлось пройти.

Капитан переглянулся с доктором. Взгляд Лэраса был спокоен — он видел такое сотни раз.

— Не паникуй, — сказал он, кладя руку на плечо друга. — Вернёмся на крейсер — я помещу её в медицинскую капсулу. Полное сканирование, витаминные инъекции, восстановительный курс. Всё наладится.

Он сделал паузу, а потом добавил с лёгкой усмешкой:

— Кто бы мог подумать, что ты, живой кошмар для арахнидов, станешь запечатлённым?

— Чушь не неси! — зашипел Нигс, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Какое запечатление? Это бывает только с нашей расой! И то — при рождении! А она чужачка! Иномирянка! Мы даже не знаем, совместима ли её ДНК с нашей!

— А как ты объяснишь тогда, — Лэрас кивнул на хвост Нигса, который, отпустив наконец руку солдата, медленно скользнул вниз и… обвился вокруг ног девушки, — это?

Хвост двигался сам. Без его команды. Без его желания. Он мягко, почти нежно обвивал её щиколотки, поднимался выше, касался колен, бёдер — и поглаживал. Нежно. Успокаивающе. Так, как гладят испуганного котёнка или плачущего ребёнка.

Девушка во сне выдохнула — и её лицо разгладилось. Боль ушла. Напряжение исчезло. Она прильнула к груди Нигса теснее, словно ища защиты, и её губы шевельнулись, произнося что-то неслышное.

— Ты не можешь контролировать свою боевую форму рядом с ней, — констатировал Лэрас. — Хвост живёт своей жизнью. Да и не только хвост, подозреваю.

— Не знаю… — выдохнул Нигс. И крепче сжал девушку в руках.

Его тело действовало само, подчиняясь инстинктам, которые он никогда раньше не чувствовал. А разум… разум молчал, не в силах понять: как? И почему? Только на периферии сознания пульсировала одна мысль: «Никому не отдам. Моя. Будет моей».

— Смирись, — мягко произнёс Лэрас. — Это запечатление.

Нигс громко застонал — так, что вся команда, наблюдавшая за этой сценой с плохо скрываемым любопытством, тихонько засмеялась.

— Не накручивай себя, — продолжил доктор, похлопав друга по плечу. — Запечатление ещё не значит, что ты станешь её партнёром. В конце концов, это просто связь. Глубокая, сильная, но не обязательно романтическая. Ваши отношения могут стать просто дружескими. Да, вы будете чувствовать друг друга на расстоянии. Да, ты будешь острее реагировать на её боль и страх. Но это может быть как между братом и сестрой.

Он сделал паузу, и его голос стал серьёзнее.

— А вот если ты начнёшь чувствовать её эмоции как свои… Если тебя будет накрывать от её запаха… Если одно её присутствие будет вызывать у тебя физическую реакцию… — Доктор многозначительно поднял бровь. — Ну, друг мой, сам понимаешь, что это значит.

Нигс промолчал. Он смотрел на девушку — на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на её тонкие, дрожащие пальцы, которые бессознательно вцепились в его броню. Что-то внутри него, там, где жила Кровь дракона, довольно урчало.

«Хорошая. Наша. Не отдадим».

— Я убью любого, кто посмеет заявить на неё права, — сказал Нигс тихо, почти шёпотом. И сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. Будто он говорил о погоде.

— Именно, — кивнул Лэрас. — Но, учитывая, что Кровь дракона выбрала в пару Лею… — он поморщился, — это маловероятно. Хотя… — Доктор задумался. — Руфус всё ещё жив. А запечатление — штука сложная. В теории, если первый объект недоступен… Кровь может переключиться. Но это редкость. Очень большая редкость.

Он помолчал, потом добавил, глядя на девушку:

— Что мне тебе объяснять? Ты и сам всё знаешь. Но девчонке не повезло, что именно ты на неё среагировал.

— Почему это? — ощетинился Нигс, чувствуя укол… ревности? Обиды? Он не мог разобрать.

— Ну, подумай сам, — хитро улыбнулся Лэрас. — За ней начнёт ухаживать кто-то из ребят. Цветы подарит. Пригласит на свидание. Какая у тебя будет реакция?

Нигс представил. И его хвост угрожающе взметнулся вверх, а из горла вырвался короткий, низкий рык.

— Да я к ней близко никого не подпущу! — прорычал он. — Лет пять точно!

— Вот именно это я и имел в виду, — удовлетворённо кивнул доктор. — Поверь, к ней никто и близко не подойдёт, зная, что ты её запечатлел. Что она — твоя семья. Твоя кровь. Твоя ответственность.

Нигс вздохнул. Посмотрел на девушку. Она спала — тихо, мирно, впервые, наверное, за долгое время без кошмаров. Её губы чуть приоткрылись, ресницы трепетали. Она выглядела такой… беззащитной.

«Буду беречь, — пообещал он сам себе. — Буду. Хочешь ты того или нет».

И где-то глубоко, в самом нутре, Кровь дракона ответила: «Правильно».

ГЛАВА 5. ПРОБУЖДЕНИЕ

ГЛАВА 5. ПРОБУЖДЕНИЕ

Я очнулась с трудом, словно выбираясь из бездонной чёрной ямы, куда меня сбросили и завалили камнями.

Голова раскалывалась — каждый удар сердца отдавался тупой, пульсирующей болью в висках. Глаза жгло, даже тусклый свет казался ослепительным. Во рту пересохло настолько, что язык прилипал к нёбу — шершавый, чужой. Живот скрутило от голода, выворачивающего наизнанку.

Когда я последний раз нормально ела?

Память подсовывала обрывки: чёрствый хлеб, который я жевала, не чувствуя вкуса. Кофе, чёрный и горький, потому что лень было добавить молоко. Всё слилось в один бесконечный серый день. Только существование.

После смерти Игоря я махнула на всё рукой. Перестала носить юбки и каблуки — смотреть-то некому. Перестала краситься — кому нужна раскрашенная кукла, если внутри пустота? Зеркало в прихожей завесила тряпкой. Та, кто смотрела оттуда — с потухшими глазами, серой кожей, небрежным хвостом, — была не мной. Оболочкой. Призраком, который забыл, что умер.

Зато в спортзале я стала частым гостем. Пошла на тхэквондо ещё при жизни Игоря. А когда он умер, тренировалась до кровавых мозолей, до трещин в костяшках. Мастер говорил: «Ты себя убиваешь». Я не слышала. Потому что в тишине я слышала его голос и смех сына.

Я получила красный пояс с чёрными нашивками. Мастер сказал, что никогда не видел такой воли. Я молчала.

Это стало моим спасением. Я стала выносливой, быстрой. И неплохо дралась. Однажды трое парней попытались меня изнасиловать. Они думали, я слабая, но ошиблись. Я пересчитала им рёбра, добавила по ногам. Ни страха. Ни жалости. Ничего.

Честно говоря, я озлобилась. Стала чёрствой и бездушной. Чужая боль казалась мне фальшивкой. Ведь я похоронила себя вместе с семьёй.

И вот сейчас, открывая глаза в каком-то странном месте, напоминающем гроб с прозрачной крышкой, мне бы заорать. Испугаться. Начать биться в истерике, царапать стекло, звать на помощь. Но мне было всё равно.

«Наверное, я уже умерла, — подумала я равнодушно. — Морг. Крематорий. Какая разница».

Всё вокруг было белым и стерильным. Где-то за стеной мерно гудели механизмы — низко, убаюкивающе, как дыхание огромного зверя. Воздух пах озоном и металлом — чужим, холодным. Я лежала на чём-то твёрдом, но мягком, как пена, принявшая форму тела. Сквозь прозрачную крышку виднелся высокий сводчатый потолок с мигающими огоньками.

«Странный морг», — мелькнуло вяло.

А потом я услышала голоса.

— Она очнулась?

Голос раздался справа. Глубокий, низкий, с хрипотцой, которая придавала ему почти интимную нотку. Такой голос мог принадлежать мужчине, который знает, чего хочет, и не привык спрашивать разрешения.

— Не знаю, — ответил второй — мягкий, тёплый, обволакивающий, как пуховая перина в зимнюю стужу. — Недавно проверял — спала.

Я медленно повернула голову — осторожно, потому что даже это движение отозвалось болью в шее. Слева мигал зелёный кружок. Я протянула руку — пальцы дрожали, слабые, как у новорождённого котёнка, — коснулась. Крышка открылась с тихим шипением. В лицо пахнуло свежим воздухом. Я жадно вдохнула.

Я села. Кряхтя, как старая бабка, опираясь о края капсулы. Всё тело болело — каждая мышца, каждый сустав, каждый позвонок.

— Я не сплю, — произнесла я хрипло. — Где я?

Я говорила на русском — и вдруг поняла, что они меня понимают. Переводчик. Телепатия. Или чёрт его знает.

Я повернула голову — и встретилась с обладателем первого голоса.

Мир замер.

Полминуты я просто смотрела в его глаза. Янтарные, тёплые, с крапинками золота в глубине. Они светились изнутри — не буквально, но казалось, там горит маленькое вечное пламя. В этих глазах можно было утонуть. Забыть, кто ты и как тебя зовут.

А потом я начала его изучать. Бесцеремонно, как археолог древнюю статую. Высокий — за метр девяносто. Коротко стриженый брюнет с чёлкой, уложенной вверх. Кожа смуглая, золотистая. Черты лица резкие, хищные. Густые тёмные брови с красивым надломом. Миндалевидные глаза с длинными ресницами. Прямой нос. Чувственные губы.

А за спиной — хвост. Длинный, чешуйчатый, с кисточкой на конце. Он двигался сам по себе, жил своей жизнью — сейчас замер, потом дёрнулся, обвил его ногу. Я моргнула. Хвост. У него. Хвост.

Он стоял расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась сталь. Крепкая шея, мощные плечи, узкая талия. Чёрные штаны с множеством карманов.

Я перевела взгляд на второго.

Если первый был сгустком тестостерона, то второй напоминал тёплый плед и чашку какао. Ниже на голову — метр семьдесят пять. Слегка вьющиеся каштановые волосы с золотистыми прядями падали на лоб мягкой чёлкой. Лицо круглое, с ямочками на щеках. На нём был бежевый комбинезон с медицинской эмблемой на вороте — чаша со змеёй, но незнакомой.

«Доктор», — догадалась я.

— Ты на борту звёздного крейсера «TR-126», — произнёс первый мужчина. Его голос звучал ровно, официально, но в нём чувствовалась заинтересованность. — Меня зовут Фареман Нигс. Я капитан отряда звёздного десанта «Сокрушитель». Мы нашли тебя на планете Z-25. Она была атакована арахнидами. Ты — единственная выжившая. — Его янтарные глаза сузились. — Что ты делала на этой планете?

Я выдохнула. Капитан. Звёздный десант. Арахниды. Звучало как фантастика. Но я сидела в прозрачной капсуле на космическом корабле. И передо мной стоял мужчина с хвостом.

— Приятно познакомиться, капитан Нигс, — сказала я ровно. — Меня зовут Белла.

Я не сказала «Изабелла Бестужева». Не сказала «тридцать пять лет». Не сказала «археолог». Я сказала только имя. Потому что не знала, кто они. Не знала, что им нужно. Не знала, можно ли им доверять.

— Белла, — повторил он. — Что ты делала на Z-25?

— Не знаю, — ответила я. И это была правда.

— Как ты туда попала?

— Не знаю.

— Откуда ты?

Я помолчала. Посмотрела на него. На его глаза. На его хвост. На его руки — сильные, покрытые шрамами.

— Издалека, — сказала я.

— Откуда именно?

— Издалека, — повторила я. — Очень издалека.

Он нахмурился. Я видела, как напряглась его челюсть, как сузились зрачки. Он не привык к тому, чтобы ему не отвечали.

— Доктор, — он повернулся ко второму. — Она в состоянии отвечать на вопросы?

— Она в состоянии, — ответил доктор. — Но, возможно, не хочет.

Он подошёл ближе. Посмотрел на меня — мягко, без давления. Как смотрят на пациента, который боится.

— Белла, — сказал он. — Меня зовут Лэрас. Я врач. Я не причиню тебе вреда. Мы не причиним тебе вреда. Но нам нужно знать, откуда ты. Потому что то, что мы видели на Z-25… это необычно. Ты необычна. Понимаешь?

Я смотрела на него. На его круглое лицо. На его ямочки. На его глаза — ореховые, тёплые, без хищности. Он не давил. Он ждал. И это было хуже давления. Потому что давление я могла выдержать. А ожидание — нет.

— Я с Земли, — сказала я тихо. — Это планета в галактике Млечный Путь. Солнечная система. Третья планета от Солнца.

Тишина.

Я видела, как Лэрас замер. Как его рука, державшая планшет, остановилась. Как он посмотрел на Нигса. Как Нигс посмотрел на него.

— Земля, — повторил Лэрас. Медленно. Как будто пробовал слово на вкус. — Ты сказала — Земля?

— Да.

— Млечный Путь? — переспросил он. — Солнечная система? Третья планета от Солнца?

— Да.

Лэрас молчал. Долго. Смотрел на меня. Потом — на Нигса. Потом — снова на меня.

— Это… — начал он. — Это не может быть. Этого не может быть.

— Почему? — спросила я.

— Потому что Земля — это миф, — сказал он. — Легенда. Мы считали, что это выдумка. Что такой планеты не существует.

— Существует, — сказала я. — Я там родилась.

Лэрас отвернулся. Подошёл к столу. Взял планшет. Начал записывать. Быстро. Как будто боялся, что забудет.

Нигс смотрел на меня. Молча. Его хвост — тот самый, длинный, чешуйчатый — замер. Не двигался. Как будто он слушал.

— Почему ты здесь? — спросил он. — На Z-25. Как ты туда попала?

Я помолчала. Посмотрела на свои руки. На свои пальцы. На свои ногти — коротко стриженные, с заусенцами.

— Я была в Амазонии, — сказала я. — Это место на Земле. Там есть пирамида. Древняя. Я вошла в неё. Нашла третий зал. И… — я запнулась. — Я не знаю, что произошло. Я нажала на символы. И оказалась здесь.

— Символы? — переспросил Лэрас. Он обернулся. В его глазах — что-то новое. Интерес. Голодный, исследовательский. — Какие символы?

— Дважды луна, — сказала я. — Трижды солнце. Один раз треугольник с пятью звёздами.

Лэрас замер. Планшет выпал из его рук. Металлический угол ударился о пол. Звук прозвучал как выстрел. Никто не обернулся.

— Что? — спросила я. — Что это значит?

Лэрас смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары собственного сердца. Один. Два. Три. Пять. Десять.

— Это символы Изначальных, — сказал он тихо. — Тех, кто создал нас. Тех, кто исчез тысячи лет назад. Никто не знает, что они значат. Но они есть. В древних текстах. В храмах. В легендах. И ты… ты знаешь их.

Я молчала.

Я не знала, что это значит. Не знала, кто такие Изначальные. Не знала, почему Лэрас смотрит на меня так, будто я важна. Мне было всё равно. Я устала. Я хотела пить. Я хотела спать. Я хотела, чтобы всё это закончилось.

— Я не знаю, что это значит, — сказала я. — Я просто хочу понять, где я. И как вернуться домой.

Нигс смотрел на меня. Молча. Его хвост дрогнул. Один раз. Как будто он хотел что-то сказать. Но не сказал.

— Домой? — переспросил он.

— Да.

— Куда?

Я помолчала. Посмотрела на него. На его глаза — янтарные, глубокие. На его лицо — резкое, красивое. На его руки — сильные. На его хвост — живой.

— На Землю, — сказала я. — К мужу. К сыну.

Тишина.

Я видела, как что-то изменилось в его лице. Как напряглась челюсть. Как сузились зрачки. Как хвост — тот самый, что обвивал его ногу, — замер. Как будто он почувствовал что-то. Что-то, чего я не понимала.

— К мужу? — переспросил он.

— Да, — сказала я. — И к сыну.

— Они… — он запнулся. — Они живы?

Я посмотрела на него. Долго. Потом — на Лэраса. На его лицо. На его глаза. На его руки, которые сжимали планшет.

— Нет, — сказала я. — Они мертвы.

Слово упало в тишину. Тяжёлое. Как камень. Как приговор.

Я не плакала. Не могла. Слёзы закончились полтора года назад. Осталась только пустота. Тяжёлая, как могильная земля.

— Пьяный водитель, — сказала я ровно. — Врезался в машину мужа. Он возвращался из садика. С нашим сыном. Сашей. Ему было четыре года.

Нигс смотрел на меня. Молча. Его хвост — тот самый, что обвивал его ногу, — отпустил. Скользнул вниз по полу и замер. Лэрас отвернулся. Подошёл к столу. Поставил планшет. Не смотрел на меня.

— Мне жаль, — сказал он тихо.

— Не надо, — ответила я. — Я не прошу жалости.

— Это не жалость.

— Всё равно.

Тишина.

Я смотрела на свои руки. На свои пальцы. На свои коротко стриженные ногти с заусенцами. И вдруг моя собственная ладонь дрогнула. Пальцы непроизвольно сжались в кулак так сильно, что побелели костяшки. Боль от впивающихся ногтей отрезвила. «Нечего терять». Ложь. Горькая, ядовитая ложь. У меня есть сын. Даже если его нет, память о нём — это всё, что у меня осталось. И эта боль была единственным, что доказывало: я всё ещё жива.

Я заставила руку разжаться. Медленно. Пальцы дрожали.

И тогда я почувствовала Тепло. В груди. Там, где сердце. Где-то глубоко. Не боль. Не страх. Тепло. Как будто кто-то коснулся меня изнутри. Мягко. Осторожно. Как будто спрашивал: «Ты здесь?»

Я подняла голову. Посмотрела на Нигса. Он смотрел на меня. Его хвост — тот самый, что замер на полу, — дрогнул. Один раз. Как будто отозвался. Я не понимала, что это. Не знала, что это значит. Но я чувствовала. Тепло. Связь. Что-то, чего не должно быть. Чего я не хотела. Чего я боялась.

Я отвернулась. Посмотрела в стену. В белую, стерильную, чужую стену. — Я устала, — сказала я. — Можно я посплю?

— Конечно, — сказал Лэрас. — Я дам тебе что-нибудь. Для сна.

Он подошёл. Что-то вколол. Я почувствовала, как тепло разливается по телу. Как веки тяжелеют. Как мир уплывает.

— Белла, — раздался голос Нигса. Тихий. Хриплый. — Я… я не причиню тебе вреда. Никто не причинит. Ты в безопасности.

Я не ответила. Я уже спала.

И во сне я снова почувствовала тепло. В груди. Там, где сердце. Где-то глубоко. Как будто кто-то держал меня. Как будто кто-то ждал.

Я не знала, кто. Не знала, что это. Но я знала одно: я боялась этого. Потому что боль я умела терпеть. А тепло — нет.

ГЛАВА 6. СЕМЬЯ

ГЛАВА 6. СЕМЬЯ

Слёзы иссякли.

Не потому, что боль ушла — она осталась. Глубокая. Пульсирующая. Где-то под рёбрами. Где-то в горле. Где-то в кончиках пальцев. Просто организм выдохся. Не осталось ни воды, ни сил, ни желания продолжать этот бесконечный плач.

Я сидела на коленях чужого мужчины.

Осознание пришло не сразу — как удар током. Сначала — тепло. Его руки на моей спине. Широкие. Сильные. Горячие. Потом — дыхание. На моей макушке. Ровное. Глубокое. Потом — грудь. Под моей щекой. Твёрдая. Живая. Поднимается. Опускается. Поднимается. Опускается.

Я дёрнулась — инстинктивно, как зверёк в чужой норе.

Но его руки не разжались. Наоборот — сомкнулись крепче.

— Не надо, — раздался его голос. Низкий. С ноткой рычания. — Не вырывайся.

Он наклонился ближе, и я почувствовала тепло его губ у уха.

— Я не причиню тебе вреда. Просто сиди смирно и дай мне привыкнуть.

— К чему привыкнуть? — спросила я хрипло.

— К тому, что ты в безопасности. — Он сделал паузу. — К тому, что всё будет хорошо.

Я хотела сказать, что «всё будет хорошо» — пустые слова. Что «хорошо» больше не существует. Но промолчала. Потому что в его голосе было что-то, что заставляло верить.

— Я отпущу тебя, как только привыкну. Потерпи.

— Хорошо, — ответила я.

И сама удивилась собственной покорности.

Покорность. Это слово раньше вызывало у меня оскомину. Я не умела подчиняться. Не умела ждать. Не умела доверять. А сейчас — сидела на коленях чужого мужчины с хвостом и говорила «хорошо». Как будто это в порядке вещей.

Что со мной?

Я осмотрелась. Медицинский блок сиял стерильной белизной. Стены из матового металла, мягкая подсветка не резала глаза. В воздухе пахло озоном и чем-то травяным, успокаивающим. Капсула, в которой я очнулась, стояла у дальней стены. Рядом — стеллажи с ампулами, голографические экраны с мигающими графиками, тихо жужжащие приборы.

Футуристично. Чужеродно. Но почему-то безопасно.

— А где я? — спросила я.

— Что последнее ты помнишь? — ответил вопросом Лэрас.

— Вы доктор?

— Да, доктор Харвунт Лэрас. — Он мягко улыбнулся. — Так что ты помнишь?

Я закрыла глаза:

— Я приехала в Амазонию. Вошла в пирамиду. Набрала символы, которые велел мне муж… — Мой голос дрогнул. — А потом оказалась здесь.

— Но твой муж умер, — осторожно заметил Лэрас.

— Он приснился мне на сороковой день. У нас верят, что душа уходит в лучший мир через сорок дней.

— То есть ты поверила сну? — спросил Нигс.

Он резко развернул меня к себе — так, что наши лица оказались в нескольких сантиметрах. Его янтарные глаза горели.

— А если бы ты погибла? Если бы твари добрались до тебя раньше нас?

Я пожала плечами. Страх и паника уже ушли, растворились в усталости. На их место вернулось привычное состояние.

Безразличие.

— Ну и что? — сказала я, глядя ему в глаза. — Мне нечего терять.

— А родители? — Нигс выглядел искренне негодующим.

— У меня их нет. Я из детдома.

Нигс дрогнул. Лэрас шагнул ближе.

— Я сирота, — пояснила я ровно. — Не знаю своих родителей. Всего добивалась сама.

Я замолчала. Не потому, что больно — боль притупилась за годы. А потому, что не видела смысла.

— Как же ты выжила? — спросил капитан.

Я подняла глаза и утонула. В его жидком янтаре. В этой боли, печали, тихой ярости — и в жалости, которую я ненавидела больше всего.

— Жалеть меня не надо, — сказала я, и голос стал жёстким.

Внутри закипело раздражение. Глухое, злое. Терпеть не могу, когда меня жалеют. Я не жалкая. Я справлялась раньше — справлюсь и теперь.

— Отпусти меня.

— Нет.

— Я сказала — отпусти! — практически прорычала я.

— А я сказал — нет, — произнёс Нигс. Его голос стал холодным, как лёд.

— Отпусти меня, чёрт тебя подери!

Лицо капитана потемнело. Из его груди вырвался утробный рык — низкий, вибрирующий.

Лэрас побледнел и отступил:

— Нигс, может, не надо?

Но капитан не слышал. Он резко встал, подхватил меня — мир перевернулся — и встряхнул. Сильно. Резко. Как тряпичную куклу.

— Я сказал — нет! — прорычал он. — Мне всё равно, какая жизнь у тебя была раньше! Добивалась ли ты всего сама, выживала ли в одиночку — это в прошлом!

Он говорил быстро, горячо, словно слова жгли его изнутри.

— Ты больше не одна! Я не позволю тебе подвергать себя опасности! Твоё здоровье, счастье и будущее — моя ответственность до конца жизни!

Я замерла. Перестала дышать.

— Больше тебе не надо беспокоиться о будущем, — продолжал он тише, но не менее твёрдо. — Теперь у тебя есть я. Все твои проблемы, горести и печали — я беру на себя. Всё, что есть у меня, — твоё.

Он замолчал на секунду. Грудь тяжело вздымалась.

— Я сам потерял ту, что могла стать всем моим миром, — сказал он тише, и в голосе проскользнула боль. — Но судьба дала мне второй шанс. У меня появилась ты.

Он притянул меня ближе.

— Теперь ты моя семья. Вся моя жизнь принадлежит тебе. — Он вгляделся в моё лицо. — Поняла?

Мой гнев исчез. Растворился. Осталась только тишина и его слова, отдающиеся эхом в душе.

Он не предлагал любви. Но предлагал кое-что не менее ценное. Заботу. Безопасность. Уверенность.

Игорь когда-то говорил мне то же самое. «Я всегда буду рядом». И его не стало. В одну секунду. Без предупреждения.

Я боялась поверить. Боялась, что этот — с хвостом, с янтарными глазами, с рычанием в груди — исчезнет так же. Оставит меня. И я снова останусь одна в выжженной пустыне.

Но что-то внутри — древнее, глупое, живое — тянулось к нему. Несмотря на страх. Вопреки страху.

По моим щекам снова потекли слёзы. Но теперь — светлые. Облегчения.

Я потянула к нему руки.

Нигс притянул меня к себе — я обняла его за шею, обвила ногами талию и повисла, как маленький ребёнок. Уткнулась лицом в его плечо, пахнущее озоном, металлом и чем-то неуловимо мужским.

Плакала тихо, лишь иногда вздрагивая.

Он одной рукой держал меня под бёдра — осторожно, надёжно. Другой гладил по волосам. Неловко, неумело, словно впервые. Но от этого не менее приятно.

— Тише, — шептал он. — Всё хорошо. Я здесь.

Лэрас тихо вздохнул, покачал головой и отошёл к мониторам.

— Ну что, — спросил Нигс, когда слёзы иссякли, — больше не будешь сопротивляться?

Я покачала головой:

— Не буду.

Помолчала.

— А долго мне придётся сидеть у вас на руках?

— У тебя, — поправил он с лёгкой усмешкой. — В порыве гнева ты обращалась ко мне на «ты».

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и уткнулась носом в его плечо.

— Посмотри на меня, — сказал он. Я не двинулась. — Белла. Посмотри на меня.

Он взял меня за подбородок двумя пальцами и заставил поднять голову.

Я встретилась с его глазами. Тёплыми, добрыми. Без тени ярости, без намёка на насмешку. Только забота. И понимание.

Я невольно улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ — и в уголках его глаз появились морщинки.

— Так что, — спросила я, отводя взгляд, — долго мне сидеть у тебя на руках?

— Трое суток.

— Безвылазно?

— Да.

— А как же сон, еда, туалет?

— Еду будешь есть у меня на коленях. Спать — со мной в обнимку. — Он усмехнулся. — Представь, что я большая и тёплая подушка.

— А туалет?

— Отпущу, но буду стоять за дверью. На всякий случай.

— На какой случай? — пискнула я.

— На всякий, — повторил он с видом, не терпящим возражений.

— Зачем всё это? — Я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Я понимаю, нужно привыкать. Но трое суток безвылазно на руках? Это перебор.

— Так надо, — ответил он коротко.

— Очень лаконично, — хмыкнул Лэрас, поворачиваясь к нам. — Давай я объясню. А то наш военный — мастер коротких фраз, но не мастер пояснений.

— Объясните, пожалуйста.

— С рук не спущу, — предупредил капитан. Его хвост угрожающе качнулся из стороны в сторону.

— Никто её у тебя не заберёт, — успокоил друга Лэрас. — Расслабься. Ты сейчас похож на драконицу, у которой отнимают яйцо.

— Я не драконица, — буркнул Нигс, но хвост успокоился и обвился вокруг моих ног.

Я вздрогнула. Хвост. Он снова это сделал. Обвил мою лодыжку — тёплый, чешуйчатый, живой. Как будто имел собственное сознание. Как будто говорил: «Я тебя не отпущу».

И самое странное — мне не было противно. Наоборот. Что-то внутри отзывалось на это тепло. Тянулось. Просило ещё.

Я отогнала мысль. Слишком рано. Слишком странно. Слишком много всего.

— Белла, ты знаешь, что такое запечатление? — спросил Лэрас, усаживаясь напротив.

Я покачала головой.

— Запечатление — древний механизм от предков-драконов, — начал он спокойно. — Когда Кровь дракона в теле мужчины находит женщину, которая подходит ей на генетическом уровне, происходит связь. Мужчина начинает чувствовать её эмоции, боль, страхи. Хочет защищать, заботиться, оберегать.

— И это… запечатление? — я покосилась на Нигса.

Он сидел неподвижно, но взгляд был прикован ко мне.

— Обычно оно происходит в детстве, — продолжал Лэрас. — Но бывает и во взрослом возрасте — при сильном потрясении или при встрече с той самой.

— Но я не... — я запнулась. — Я не его женщина.

— Кровь дракона не смотрит на происхождение. Она видит суть. — Доктор пожал плечами. — Нигс не контролирует свою реакцию рядом с тобой. Хвост живёт своей жизнью, инстинкты требуют защищать. Без твоего тепла он становится беспокойным. Поэтому — трое суток. Организм привыкнет, острая фаза пройдёт.

— А потом? — спросила я тихо.

— А потом вы решите. Связь останется — вы будете чувствовать друг друга на расстоянии, ты будешь для него самой важной женщиной в галактике, но без той остроты. — Лэрас усмехнулся. — Либо ты становишься его сестрой, либо чем-то большим.

— «Сестрой» — в смысле названой? — уточнила я.

— Да. У дракорианцев так называют тех, кто вошёл в семью, но не через кровь. Это не романтическая связь. Просто родство душ.

Я посмотрела на Нигса. Он смотрел на меня. В его глазах не было ответа. Только вопрос: «А ты как хочешь?»

Я не знала. Слишком много всего случилось.

Но одно знала точно. Впервые за все время я чувствовала себя в безопасности. В руках этого чужого, огромного, опасного мужчины — как дома.

— Ладно, — сказала я тихо. — Трое суток. Я согласна.

Нигс выдохнул — будто всё это время задерживал дыхание. Его руки чуть расслабились, а хвост погладил мою лодыжку — нежно, почти ласково.

— Спасибо, — сказал он одними губами.

Я кивнула и снова уткнулась лицом в его плечо.

Три дня. Семьдесят два часа. Я могла это пережить.

Наверное.

________________________________________

Прошло несколько часов.

Я не заметила, как они пролетели. Нигс держал меня на руках — то сидя, то стоя, то медленно расхаживая по медблоку. Лэрас колдовал над приборами, что-то писал в планшете, иногда поглядывал на нас — но молчал. Не лез. Не мешал.

Я задремала. Тепло его тела, ровное дыхание, тихое урчание — это было как колыбельная. Я не хотела спать. Но тело сдалось. Глаза закрылись сами.

Когда я открыла их снова, Нигса не было.

Паника ударила в грудь — резко, остро, как нож. Я села. Огляделась. Медблок. Капсула. Лэрас у стола. Но не он.

— Где… — голос сорвался. — Где капитан?

Лэрас обернулся. Посмотрел на меня. Спокойно. Без удивления.

— Вышел. Ему нужно было подписать какие-то документы. Вернётся через десять минут.

— Десять минут, — повторила я.

И почувствовала, как что-то сжалось в груди. Не боль. Не страх. Пустота. Как будто внутри меня что-то выключили. Как будто стало холодно. Хотя в медблоке было тепло.

Я обхватила себя руками. Потёрла плечи. Не помогло.

— Ты в порядке? — спросил Лэрас.

— Да, — соврала я. — Просто… зябко.

Он подошёл. Накрыл меня пледом. Но холод не ушёл. Он был внутри. Где-то глубоко. Там, где было тепло, когда Нигс держал меня. А теперь — пусто.

Я закрыла глаза. Попыталась дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

И тогда я почувствовала.

Нити.

Тонкие. Золотистые. Живые. Они тянулись от меня — куда-то вдаль. За пределы медблока. За пределы стен. Туда, где был он. Они звали. Тянулись. Ждали.

Я не понимала, что это. Не знала, что это значит. Но я чувствовала. Связь. Тепло. Его.

Дверь открылась.

Нигс вошёл. Быстро. Как будто бежал. Увидел меня — и замер. Его хвост, который был напряжён, дрогнул. Потом отпустил. Потом потянулся ко мне.

Он подошёл. Сел рядом. Взял меня на руки. Прижал к груди.

— Ты замёрзла? — спросил он. Голос хриплый. Взволнованный.

— Немного, — ответила я.

Он обнял меня крепче. Его тепло вернулось. Разлилось по телу. Согрело. Нити — те самые, золотистые, — успокоились. Свернулись. Притихли.

Я уткнулась носом в его грудь. Закрыла глаза. И поняла: я боялась этого. Не его. Себя. Того, что чувствую. Того, что не могу без него. Того, что привыкла за несколько часов.

— Что с тобой? — спросил он тихо.

— Ничего, — соврала я. — Всё хорошо.

Он не поверил. Я знала. Но не сказал ничего. Просто держал меня. Крепко. Надёжно. Как будто знал. Как будто чувствовал то же самое.

Я закрыла глаза.

«Что ты со мной делаешь?» — подумала я. — «Почему я не могу без тебя?»

Ответа не было. Только стук его сердца. Ровный. Сильный. Мой.

ГЛАВА 6.1. ТЕПЛО

ГЛАВА 6.1. ТЕПЛО

Я не заметила, как пролетело время.

Сначала — минуты. Потом — часы. Я сидела на его коленях, укрытая пледом, и смотрела в окно. За стеклом — звёзды. Холодные. Равнодушные. Чужие. Но здесь, в его руках, было тепло. Я не хотела думать. Не хотела спрашивать. Не хотела понимать. Просто быть.

Нигс молчал. Его рука лежала на моей спине — не гладила, не успокаивала. Просто лежала. Тяжёлая. Тёплая. Живая. Я чувствовала её через ткань рубашки. Чувствовала каждый палец. Каждую мозоль. Каждую царапину.

Лэрас сидел у стола. Что-то писал. Иногда поглядывал на нас — но молчал. Не лез. Не мешал.

— Почему всё так сложно? — спросила я, не удержавшись.

Ну вот не понимала я сути этого запечатления. Как можно за несколько часов привязаться к чужому человеку так, что без него начинаешь задыхаться? Как можно доверить свою жизнь тому, кого видишь первый раз в жизни?

Это противоречило всему, чему меня учил опыт. Всему, что я выстраивала годами — стены, барьеры, колючую проволоку вокруг сердца, чтобы никто не смог войти и причинить боль.

Но сейчас, сидя на коленях у чужого мужчины и чувствуя, как его руки обнимают меня с такой бережной осторожностью, словно я — что-то драгоценное, что боятся разбить, я понимала, что все мои стены... шатаются.

— Понимаешь, Белла, — Нигс тяжело вздохнул, и его голос прозвучал глубже обычного, словно он подбирал слова, которые могли бы объяснить необъяснимое, — у нас, дракорианцев, связь формируется на ментальном уровне.

Он говорил медленно, осторожно, будто боялся, что я не пойму или испугаюсь. Его рука, лежавшая на моей спине, начала поглаживать меня — автоматически, бессознательно, как будто его тело само стремилось успокоить меня, даже когда разум был занят объяснениями.

— Это когда души двух существ переплетаются, — продолжил он, и в его голосе появилась странная, почти благоговейная нотка. — Они начинают чувствовать друг друга на глубинном уровне. Без слов. Без объяснений. Просто — знаешь. И всё.

— У нас это происходит иначе, — ответила я, чувствуя, как моё тело медленно согревается в его объятиях.

Это было странное ощущение. Будто я замёрзла много лет назад — после смерти Игоря, после того, как закрыла себя от мира, — и только сейчас, впервые за долгое время, начала оттаивать. Тепло исходило от него — от его груди, от его рук, от его дыхания, которое касалось моей макушки. И это тепло проникало сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь мышцы, добираясь до самых глубоких слоёв, туда, где пряталась замёрзшая, оконечевшая душа.

— У нас важна не только духовная связь, но и эмоциональная, — продолжала я, загибая пальцы, чтобы ничего не забыть. — Партнёр должен понравиться тебе внешне. Потом — характер и темперамент должны совпадать. Особенно важно, чтобы наши желания в постели совпадали.

Я произнесла это без тени смущения — после тридцати пяти лет жизни, после замужества, после всего, что я пережила, говорить о сексе было так же естественно, как говорить о погоде.

— Допустим, если тебе нужно близости раз в пять дней, а мне — через день, у нас будут проблемы, — пояснила я, глядя на Лэраса, который слушал меня с искренним, почти детским любопытством. — Ещё важны вкусы в еде и запахи, — добавила я, улыбнувшись. — Если ты не нравишься мне по запаху и вкусу, как же мы будем целоваться?

Я поймала себя на том, что говорю это и смотрю на Нигса. На его губы. На то, как они чуть приоткрылись, когда я упомянула поцелуи. На то, как его янтарные глаза потемнели, став цвета тёмного мёда.

«Странно, — подумала я. — Почему я вообще об этом думаю?»

— Это всё очень важно для нас, — закончила я, отводя взгляд. — И такие отношения могут занимать от месяца до полугода. А иногда и дольше. Некоторые ищут всю жизнь и не находят.

— Как же у вас всё сложно, — покачал головой Лэрас, и в его голосе слышалось искреннее сочувствие. — У нас всё проще. Достаточно взглянуть друг другу в глаза, и если внутренняя сила откликнется — начинает формироваться связь.

Он сделал паузу, словно подбирая слова.

— Либо это, как у вас, когда один становится защитником, а другой — подопечным, как в семье, — пояснил он. — Либо это возлюбленные, которые готовы на всё ради друг друга. Третьего не дано.

— Интересно, — сказала я, глядя в глаза доктору. В его ореховых глазах плясали тёплые искорки — он явно находил удовольствие в том, чтобы просвещать меня. — А почему вы называетесь дракорианцами? Это как-то связано с драконами?

— Ты знаешь, кто это такие? — удивился Нигс. Его руки на мгновение замерли, а потом продолжили поглаживать меня — но теперь чуть быстрее, словно он нервничал.

— Ну, вживую я их, конечно, не видела, — усмехнулась я. — Но у нас много легенд, сказок и мифов про них. Про драконов пишут книги и снимают фильмы.

— Фильмы? — переспросил Лэрас, наклонив голову.

— Ну, движущиеся картинки с историей, — объяснила я, пытаясь подобрать понятные им аналогии. — Как голограммы, только не объёмные. В общем, драконы у нас — существа легендарные. Огромные, крылатые, дышащие огнём. Мудрые и древние. Иногда — злые, иногда — добрые. Смотря какая сказка.

Я рассказала им, как описывают драконов на моей планете. О драконах-хранителях, которые оберегают сокровища. О драконах-разрушителях, которые сжигают города дотла. О наездниках драконов, о королях, которые заключали с ними союзы, о принцессах, которых похищали, — и которые, честно говоря, не всегда хотели, чтобы их спасали.

Мужчины слушали с таким вниманием, будто я рассказывала не сказки, а важнейшие исторические хроники. Лэрас несколько раз порывался что-то спросить, но сдерживался. Нигс молчал, но его пальцы, гладившие мою спину, то ускорялись, то замедлялись, выдавая внутреннее напряжение.

Когда я закончила, Лэрас выдохнул:

— Невероятно. Получается, твои предки тоже встречались с драконами... И, возможно, с изначальными.

— Но тогда возникает вопрос, — подхватил Нигс, и его голос стал жёстче, сосредоточеннее, — почему в их звёздной системе координат нет вашей планеты? Если контакт был, если драконы посещали Землю, должны были остаться следы. Записи. Хотя бы упоминания в навигационных архивах.

— Может быть, ваши предки специально скрыли её? — предположила я. — Чтобы защитить?

— Возможно, — протянул Лэрас, поглаживая подбородок. — Или... или ваша планета находится за пределами известных нам порталов. В запретной зоне, куда мы не можем попасть.

Доктор уже собирался рассказать что-то ещё — о культуре семьи, о взаимоотношениях у дракорианцев, о том, какие ритуалы сопровождают запечатление, — но я его перебила.

— Доктор, подождите! — воскликнула я, чувствуя, как тело начинает неметь от долгого сидения в одной позе. — Сейчас кое-что сделаю и буду внимательно слушать дальше.

Я попыталась приподняться, чтобы сменить положение, но Нигс инстинктивно прижал меня к себе сильнее. Так сильно, что я услышала, как скрипнула его броня.

— Нигс, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё трепетало от этого внезапного проявления собственничества. — Ты меня раздавишь.

Он тут же ослабил хватку — но не отпустил. Только чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в лицо. В его янтарных глазах плескалось что-то нечитаемое — смесь тревоги, недоверия и... страха? Страха, что я исчезну, если он разожмёт руки.

Я видела этот взгляд. У моего сына был такой, когда я в первый раз оставила его у няни и пошла на работу. Он смотрел на меня огромными глазами, в которых застыл вопрос: «Ты вернёшься? Ты меня не бросишь?»

В горле запершило.

— Всё хорошо, — сказала я тихо, погладив его по руке. — Я никуда не ухожу. Я тут. Всё хорошо. Не надо меня так сдавливать.

Связь, видимо, формировалась быстрее, чем все рассчитывали. Я это каким-то образом чувствовала. Каждую секунду, проведённую рядом с Нигсом, что-то менялось во мне. Словно две половинки, которые были разделены тысячи лет, наконец нашли друг друга и начали срастаться — медленно, осторожно, неотвратимо.

Мне было тепло и уютно в его объятиях. Моё тело, уставшее от боли, от страха, от бессонных ночей, наконец-то начало расслабляться. Мышцы, которые были сжаты в комок последний год, постепенно отпускали. Дыхание становилось ровнее. Сердце билось спокойнее.

Я чувствовала себя... в безопасности.

Я посмотрела на кресло в углу — мягкое, широкое, обитое тканью цвета тёмной меди. На его подлокотнике лежало покрывало — толстое, пушистое, такое, в которое хочется завернуться и никогда не вылезать.

Я решила рискнуть.

— Нигс, вы... — начала я, но, встретив его недовольный взгляд, тут же поправилась: — Ты можешь хотя бы на мгновение ослабить хватку? Я не убегу. Буду под твоим пристальным взглядом, даже не сомневайся.

— Белла... — начал он, и в его голосе прозвучало предупреждение.

— Нигс, — я перебила его, стараясь говорить мягко, но твёрдо. — Если хочешь, чтобы я тебе доверяла, доверься и ты мне. Хорошо?

Он молчал. Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах заходили желваки. В глазах боролись два желания: удержать меня любой ценой и... отпустить. Довериться.

— Хорошо, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы.

Капитан медленно, будто каждое движение причиняло ему физическую боль, разжал руки. Его пальцы скользнули по моей талии, по бёдрам, по рукам — и он отдёрнул их, как будто обжёгся. Сел прямо, вцепившись в подлокотники кресла, и уставился на меня взглядом, от которого хотелось замереть на месте.

Я осторожно опустила ноги на пол. Пол был тёплым — подогреваемым, наверное, как и всё здесь. Я встала, чувствуя, как мышцы затекли от долгого сидения.

Нигс дёрнулся — резко, как хищник, заметивший движение добычи. Его рука взметнулась вверх, готовая схватить меня, прижать обратно, не отпускать.

Но я была быстрее.

Я нежно коснулась его щеки — провела кончиками пальцев по его смуглой, чуть шершавой коже, по скуле, по линии челюсти. Он замер. Его глаза расширились, дыхание перехватило.

— Я здесь, — сказала я тихо. — Рядом. Никуда не убегу. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Верь мне. Я скоро вернусь в твои объятия.

Капитан кивнул. Одно короткое, резкое движение головой. Но в его глазах всё ещё мелькало недовольство — и что-то ещё. Что-то, что он пытался скрыть.

Я хихикнула — сама не ожидая от себя такого. Слишком странным было это зрелище: огромный, опасный мужчина, который наверняка убивал сотни тварей, смотрел на меня так, будто я держала в руках его сердце и собиралась уйти с ним в закат.

Мне бы испугаться. Мне бы броситься прочь, пока есть возможность. Но почему-то это не вызывало у меня страха. Напротив — в груди разливалось тепло, словно я ощущала зарождение той самой связи, о которой они мне рассказывали.

Медленно, шаг за шагом, я приближалась к креслу. Мои босые ступни бесшумно ступали по тёплому полу. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, напряжённый, почти осязаемый. Слышала его дыхание — прерывистое, неровное. Знала, что он считает каждый мой шаг.

И вот на полпути его рука снова поймала мою.

Его пальцы сжали мои — сильно, почти до боли, словно он пытался ухватиться за последнюю соломинку, за единственное, что удерживало его на краю пропасти.

Я обернулась.

Он сидел, вцепившись в подлокотники, его тело было напряжено, как струна. Взгляд — тяжёлый, почти пугающий. Он смотрел так, будто готовился к прыжку — с места, в любой момент, чтобы броситься за мной, догнать, схватить и больше никогда не отпускать.

— Ещё несколько шагов, — сказала я мягко, сжимая его пальцы в ответ. — И я вернусь к тебе. Помнишь о доверии?

Снова недовольный рык — низкий, утробный, заставивший воздух задрожать. Лэрас, стоявший у стены, побледнел и сделал шаг назад.

Но Нигс отпустил мою руку.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Закрыл глаза — будто не мог смотреть на то, как я ухожу. И тяжело выдохнул сквозь стиснутые зубы — долго, протяжно, с каким-то звериным стоном, от которого у меня заныло в груди.

Я сделала ещё несколько шагов. Взяла плед — мягкий, пушистый, пахнущий травами. Обернулась.

Нигс сидел, не поднимая головы. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки, каждый мускул на его теле казался выточенным из камня. Он был похож на статую — прекрасную, опасную, но статую, которая вот-вот оживёт и сметёт всё на своём пути.

Я подошла к нему. Встала перед ним — маленькая, в своей дурацкой кофте с длинными рукавами. И улыбнулась. Сама не понимая почему.

В груди зарождались приятные чувства — тёплые, мягкие, пушистые, как этот плед. Я не знала, что это. Не любовь — точно. Не страсть. Но что-то... родное.

«У меня никогда не было отца, — подумала я. — Ни матери, ни брата. Только Игорь и Саша. А теперь... теперь у меня есть этот чужой мужчина, который вызывает во мне такие странные, но тёплые чувства. Словно я знала его всю жизнь. Словно мы дружим уже сто лет».

— Пустишь меня к себе на колени? — спросила я, разрушая тишину.

Нигс вскинул голову так резко, что я услышала, как хрустнули его шейные позвонки. В его глазах вспыхнуло что-то — облегчение? Благодарность? — и он тут же протянул ко мне руки. Дрожащие. Нетерпеливые.

Я села на его правую ногу, закинула свои ноги на левую и укрылась пледом с головой.

Нигс выдохнул — так, будто всё это время не дышал. Его руки обняли меня, прижимая к груди, и он уткнулся носом в мои волосы. Я чувствовала, как его дыхание выравнивается, как уходит напряжение из мышц, как он... успокаивается.

«Успокаивается из-за меня, — поняла я с удивлением. — Моё присутствие действует на него как лекарство».

— Белла... — протянул Лэрас, глядя на нас с удивлением. Его ореховые глаза расширились, а брови поползли вверх. — Скажи мне... ты что, его чувствуешь?

— Не совсем поняла вопрос, — ответила я, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

Я взволнованно посмотрела на Нигса — он бросил короткий взгляд на доктора и что-то произнёс на непонятном языке. Резкое, отрывистое слово, которое явно означало «заткнись» или что-то в этом роде.

А потом он погладил меня по волосам — длинными, медленными движениями, успокаивая. Успокаивая меня, хотя, наверное, больше это было нужно ему самому.

— Ну, что ты чувствуешь, когда смотришь на Нигса? — не унимался Лэрас, игнорируя предупреждение. — Опиши.

— Тепло, — ответила я, не задумываясь.

Потому что это была правда. Когда я смотрела на него — на его янтарные глаза, на его смуглую кожу, на его сильные руки, обнимавшие меня, — внутри разливалось тепло. Тёплое, золотистое, как мёд, тепло, которое поднималось откуда-то из глубины и заполняло всё моё существо.

— А где именно? — спросил Лэрас, подавшись вперёд. — Можешь показать?

— Вот тут, — я отняла руку от его груди и ткнула пальцем в солнечное сплетение. — В центре груди. Как будто там зажгли маленькое солнышко.

Наступила тишина.

Брови доктора поползли вверх — выше, выше, пока почти не скрылись под рыжеватой чёлкой. А Нигс... Нигс удивлённо посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не могла прочитать: восхищение, страх, надежда — всё вместе, перемешанное в коктейль, от которого кружилась голова.

— Что-то не так? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Связь формируется неправильно?

— Да нет, всё правильно, — Лэрас покачал головой, проводя рукой по волосам. — Только... слишком быстро. И ты не должна чувствовать связь.

— Почему? — нахмурилась я.

— Потому что ты не из наших, — сказал доктор, и в его голосе прозвучало странное сожаление. — Ты не дракорианка. Для тебя это — чужая биология, чужая физиология. В принципе, ты не должна чувствовать ничего. А ты чувствуешь. И это... это меняет всё.

Он замолчал, услышав предупреждающий рык капитана. Нигс смотрел на друга так, что тот поспешил исправиться:

— То есть ты не дракорианка по рождению, но твой организм... адаптируется. Быстрее, чем мы предполагали. Это невероятно.

— И что это значит? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от неопределённости.

— Это значит, что нам нужно взять у тебя кровь на анализ, — сказал Лэрас, уже открывая медицинский шкаф. — Ты не против?

— Пожалуйста, — я закатала рукав своей кофты и протянула руку. — Берите сколько надо.

Доктор присел на стул рядом со мной — близко, но не слишком, чтобы не нарушать личное пространство. Его движения были точными, профессиональными: он аккуратно смазал мою руку чем-то прохладным и пахнущим мятой, поднёс к вене устройство, похожее на шприц, но без иглы — наконечник тускло блеснул металлом.

И замер.

— Что? Почему вы замерли? — не выдержала я. — Что-то не так?

Лэрас бросил взгляд на Нигса. Капитан посмотрел на меня — внимательно, изучающе, будто видел впервые.

— Ты не боишься? — удивлённо спросил Нигс.

— Нет, — я пожала плечами. — А должна?

— Это же... — он запнулся, подбирая слово, — укол. Острая вещь, которая протыкает кожу. Женщины обычно боятся.

— В каком смысле боятся? — мои глаза округлились ещё больше. — Это же просто укол. Один миллисекундный укол — и всё. Док, не тяните, берите кровь, у меня рука уже затекает.

Лэрас усмехнулся — и в следующее мгновение приставил наконечник к вене. Я даже ничего не почувствовала — только лёгкое давление, а затем он уже отстранился, держа в руках маленький контейнер с тёмной жидкостью.

Он посмотрел на контейнер. Потом на меня. Потом снова на контейнер. Его брови поползли вверх. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Что-то не так? — спросила я.

— Нет, — сказал он слишком быстро. — Всё в порядке. Я... я изучу это позже.

Он спрятал контейнер в анализатор. Быстро. Слишком быстро. И я поняла: он что-то увидел. Что-то, чего не ожидал. Но говорить не хотел. По крайней мере, при Нигсе.

— Изабелла, — сказал он, и голос его был ровным — слишком ровным, — ко мне можно обращаться на «ты», как и к Нигсу. Для меня ты теперь тоже часть семьи.

— Что? — воскликнула я, и паника кольнула где-то под рёбрами. — Это что, мне теперь потом три дня сидеть на твоих руках?

— Что? — Лэрас удивлённо выпрямился, потом бросил взгляд на Нигса — тот смотрел на него с таким видом, будто готов был разорвать друга за одну только мысль об этом.

И Лэрас рассмеялся — звонко, искренне, с облегчением.

— Нет, Белла, не нужно. Со мной всё намного проще. — Он сел обратно на стул и посмотрел на меня с теплотой, от которой у меня защипало в глазах. — Тебе просто надо со мной разговаривать. Как только Нигс спустит тебя с рук, мы погуляем. Я покажу тебе город. Я, в отличие от этого вояки, более разговорчивый.

— Лэрас, — предупреждающе рыкнул Нигс.

— И на «ты», пожалуйста, — добавил доктор, игнорируя капитана.

— Фух... — выдохнула я, чувствуя, как напряжение отпускает. — А я уже испугалась. Спасибо за предупреждение.

— Не за что, — улыбнулся Лэрас и протянул руку. Я пожала её — осторожно, чувствуя, какая она тёплая и надёжная. — Договорились?

— Договорились, — кивнула я. — С удовольствием погуляю с тобой. — Я посмотрела на Нигса. — Нигс, а ты не будешь против?

— Если это будет Лэрас, — ответил он, и в его голосе прозвучало неохотное согласие, — то да.

— А меня может позвать гулять кто-то другой? — удивилась я.

Для меня это было странно. На Земле я сама решала, с кем гулять, с кем общаться, кому открывать дверь. А здесь — какой-то мужчина, которого я знаю всего несколько часов, уже решал за меня? Это должно было вызвать во мне желание бунтовать. Должно было заставить меня натянуть поводья и показать, кто здесь главный.

Но почему-то не вызвало. Почему-то это было... приятно.

«Странно. Очень странно».

— Не переживай, — Нигс успокаивающе погладил меня по спине — длинными, медленными движениями, от которых веки становились тяжёлыми, — к тебе никто не подойдёт. Я не позволю.

— Я тоже никого к тебе не подпущу, — добавил Лэрас. — Пока нас двоих в твоём окружении хватит. А там посмотрим.

— Полностью с вами согласна, — усмехнулась я, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое чувство — защищённости. — Мне вас двоих хватит за глаза. И ко мне можно обращаться просто Белла. Мне так привычнее.

— Хорошо, Белла, — улыбнулся Лэрас, намазывая на место укола какую-то мазь — прохладную, пахнущую мятой и алоэ. — Молодец. Не испугалась.

— Мне не пять лет, чтобы пугаться уколов, — фыркнула я. — А как ваши женщины тогда готовят, если боятся всего острого?

— Ты о чём? — спросил Нигс, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение.

— М-м-м... — я замялась. — Объяснять долго. Проще показать. У вас тут есть место, где вы едите и готовите?

— Конечно, — кивнул Лэрас, протирая руки антисептической салфеткой. — Хочешь есть?

— Хочу, — призналась я. И только сейчас поняла, насколько сильно. Желудок скрутило от голода — того самого, злого, требовательного, который я игнорировала последние месяцы. — Очень хочу.

— Надо что-то конкретное? — спросил Лэрас, уже открывая дверь медицинского блока.

— Давайте пойдём туда, — сказала я, облизнув пересохшие губы, — и я решу, что хочу. Ладно?

— Хорошо, — они оба переглянулись — каким-то странным, понимающим взглядом, который явно означал: «Мы ещё не привыкли к ней, но уже начинаем привыкать».

— Пошли, — кивнул Нигс, и его руки крепче сжали мою талию, готовясь подняться.

Я сидела на нём, укрытая пледом, чувствовала тепло его тела, слышала биение его сердца — ровное, сильное, успокаивающее — и думала о том, что жизнь, кажется, начинает налаживаться.

«Мне кажется, — подумала я, когда Нигс встал, легко поднимая меня на руки, будто я ничего не весила, — они ещё долго будут приходить в себя от меня и моего поведения. Ведь я, похоже, кардинально отличаюсь от их женщин».

А вообще... это становилось всё интереснее.

Во мне даже проснулся азарт. Маленький, зелёный азарт, похожий на росток, который пробивается сквозь асфальт.

«Чем ещё я смогу их удивить?»

Мы вышли из медицинского блока в длинный коридор, освещённый мягким голубым светом. Стены были металлическими, но — украшенными. Картины, гобелены, голографические панно с пейзажами чужих планет. Красиво.

— Ты ещё не видела город, — усмехнулся Лэрас, идя впереди. — Вот там будет на что посмотреть.

— Покажу, — тихо сказал Нигс мне в макушку. — Обязательно покажу.

Я улыбнулась. И впервые за долгое время — не через силу, не из вежливости, не потому что «так надо» — а потому что на самом деле было тепло и радостно.

«Игорь, Саша, — мысленно сказала я, глядя на звёзды, которые мерцали в огромном иллюминаторе в конце коридора, — кажется, я начинаю жить заново. Вы не против?»

Звёзды молчали. Но где-то в глубине души мне показалось, что я услышала тихое: «Живи, мама. Мы тебя любим».

И по моим щекам снова потекли слёзы — но теперь это были слёзы исцеления.

ГЛАВА 7. СТОЛОВАЯ

ГЛАВА 7. СТОЛОВАЯ

Столовая встретила меня шумом.

Не гулом — рёвом. Десятки голосов сливались в единый поток, который бил по ушам, как волна. Звон посуды. Скрежет металла о металл. Смех — грубый, короткий. Споры — резкие, горячие. Кто-то что-то доказывал. Кто-то кого-то перебивал. Кто-то просто орал.

Я остановилась в дверях.

Нигс держал меня на руках. Я чувствовала, как напряглись его мышцы. Как его хвост — тот самый, что обвивал мою талию, — замер. Как он смотрит на зал. Как он оценивает. Как он готовится.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

— Да, — ответила я.

Я не была уверена. Совсем. Но я хотела увидеть. Понять. Почувствовать этот мир. Не через стены медблока. Не через рассказы Лэраса. А сама.

Он шагнул внутрь.

И шум стих.

Не сразу. Не весь. Сначала замолчали те, кто сидел ближе к дверям. Потом — дальше. Потом — ещё дальше. Как круги по воде. Как эхо, которое гаснет. Через несколько секунд в столовой стало тихо. Так тихо, что я услышала, как где-то на кухне капает вода. Как шипит что-то на плите. Как бьётся моё собственное сердце.

Все смотрели на нас.

Я чувствовала их взгляды. Разные. Один — любопытный. Молодой парень с рыжими волосами, который вытянул шею, чтобы лучше разглядеть. Другой — недоверчивый. Мужчина постарше, с сединой на висках, который сжал челюсть. Третий — голодный. Не на меня. На запах. Потому что где-то на кухне пахло мясом. И ещё чем-то. Съедобным.

А потом я увидела её.

Она сидела у дальнего стола. Одна. Не с мужчинами. Отдельно. Женщина. Дракорианка.

Она была большой. Не толстой — мощной. Плечи шире, чем у некоторых мужчин. Руки — сильные, покрытые мозолями. Волосы — короткие, тёмные, стриженые под машинку. Лицо — резкое, с тяжёлой челюстью и тонкими губами. Она сидела, сгорбившись над тарелкой, и ела быстро. Механически. Как будто торопилась. Как будто не хотела здесь быть.

Я смотрела на неё. И чувствовала, как внутри что-то сжимается.

Она была другой. Не такой, как я. Не такой, как женщины на Земле. Она была сильной. Уверенной. Своей. Она знала своё место. И это место было здесь.

А я — чужая. Маленькая. Слабая. С тонкими руками и узкими плечами. Я не вписывалась. Я не принадлежала. Я была ошибкой в их системе.

— Белла? — голос Нигса вырвал меня из мыслей.

— Всё в порядке, — сказала я. — Просто... смотрю.

Он проследил за моим взглядом. Увидел женщину. Нахмурился. Но ничего не сказал.

— Поставь меня на пол, — попросила я.

— Белла...

— Нигс. Я хочу сама.

Он помолчал. Потом — медленно, как будто каждое движение причиняло ему боль, — опустил меня на пол. Я почувствовала, как его хвост отпустил мою талию. Как он замер. Как он ждёт.

Я сделала шаг. Потом ещё. Потом ещё. Я шла к ней. К женщине. Не знаю, зачем. Просто шла.

Она подняла голову, когда я подошла. Посмотрела на меня. Сверху вниз. Она была выше меня. На полголовы. Может, больше.

— Что? — спросила она. Голос — низкий, грубоватый. Как у мужчины.

— Я... — я запнулась. — Я просто хотела поздороваться.

Она смотрела на меня. Долго. Потом усмехнулась. Криво. Без тепла.

— Новенькая, — сказала она. — Землянка. Та, которую капитан притащил.

— Да.

— Ну, — она отложила ложку. — Что ж. Добро пожаловать. Только совет дам. Бесплатно. — Она подалась вперёд. — Не высовывайся. Не лезь. Не командуй. Здесь не твой мир. И не твои правила.

Я смотрела на неё. На её усталые глаза. На её сжатые губы. На её сильные руки, которые держали ложку так, будто это оружие.

— Спасибо, — сказала я. — Учту.

Она кивнула. Отвернулась. Вернулась к еде.

Я пошла дальше. К столу с продуктами. К повару.

Он был невысоким. Коренастым. Лет пятидесяти. Лысым. С добрыми глазами навыкате. Он смотрел на меня с любопытством. Как на диковинку. Как на что-то, чего он не видел раньше.

— Чего желаете? — спросил он.

Я посмотрела на стол. Мясо. Овощи. Специи. Что-то знакомое. Что-то нет. Я не знала этих продуктов. Но я знала, что делать.

— Можно? — спросила я, кивая на жаровню.

Повар замер. Потом посмотрел на Нигса. Нигс смотрел на меня. В его глазах — тревога. Сомнение. Страх. Но он кивнул. Одно короткое, резкое движение.

— Можно, — сказал повар.

Я взяла нож. Тяжёлый. Чужой. С матовым лезвием. Но рука помнила. Пальцы сами легли правильно. Как учила мама. Как я учила себя потом. Когда готовила для мужа. Для сына. Для них.

Я посмотрела на Нигса. Прямо. Смело. С вызовом.

— Я умею обращаться с ножом. Готовила каждый день. Для мужа. Для сына. Я не порежусь.

Нигс сжал челюсть. Я видела, как на его скулах заходили желваки. Как его хвост дёрнулся. Как он хотел что-то сказать. Но не сказал. Только кивнул. Снова. Медленно. Как будто сдавался.

Жаровня загудела. Нагреваясь.

Я налила масло в блюдце. Добавила специи. Взяла кусочек мяса. Обваляла. И в жаровню.

Масло зашипело. Застрекотало. По столовой разнёсся первый, ещё робкий аромат. Я видела, как замер рыжий парень. Как поднял голову седой мужчина. Как повернулся повар. Как затихли голоса.

Я повторяла с пятнадцатью ломтиками. Мужчины смотрели на мои руки — уверенные, точные. На моё лицо — сосредоточенное, спокойное, почти счастливое.

Я не думала о них. Я не думала о том, что они смотрят. Я готовила. Как готовила раньше. Как будто ничего не изменилось. Как будто я дома. Как будто Игорь вернётся с работы. Как будто Саша прибежит из садика. Как будто всё будет хорошо.

Я знала, что это не так. Но руки помнили. И руки делали. И это было спасением.

Пока мясо жарилось, я нашинковала овощи. Нож летал в моих руках — тонкие ровные ломтики ложились на тарелку. Добавила специи, масло, перемешала. Салат получился чёрно-бело-фиолетовым — как ночное небо, усыпанное звёздами.

Когда первая партия мяса подрумянилась, аромат стал дразнящим. Невозможным. У присутствующих потекли слюни. Я видела, как один десантник сглотнул. Как другой облизнул губы. Как третий отложил вилку.

Я приготовила четыре порции. Для себя. Для Нигса. Для Лэраса. И для повара — в знак уважения.

Первую протянула Нигсу:

— Держи. Ты первый. Ты заслужил.

Вторую — Лэрасу:

— Спасибо, что заботишься обо мне. Я это ценю.

Третью — повару:

— Спасибо, что разрешили хозяйничать.

Четвёртую взяла себе.

— И попить, пожалуйста, — попросила я. — Что-то сладкое с кислинкой.

Повар налил отвар из рунки — рубиново-красный, с лёгкой кислинкой.

Я поднесла стакан к лицу. Вдохнула. Улыбнулась.

— Каркаде, — прошептала я. — Почти как каркаде.

Я попробовала мясо.

Первый кусочек коснулся губ — горячий, сочный, тающий. Вкус ударил в язык — пряный, невозможный. И я тихо застонала от удовольствия.

Негромко. Почти интимно. Стон женщины, которая давно не ела вкусной еды и наконец позволила себе наслаждение.

В столовой замерли все.

А через секунду раздалось недовольное рычание — от капитана и доктора одновременно.

Десантники поспешно уткнулись в свои тарелки.

— Что? — я открыла глаза. — Я что-то не то сделала?

— Всё в порядке, — сквозь зубы процедил Нигс.

А потом попробовал сам.

И забыл, как дышать.

Мясо таяло во рту — нежное, сочное, пропитанное специями. Салат хрустел и освежал. Симфония вкусов, какой он не знал никогда.

— Это невероятно! — воскликнул повар. — Капитан, в академии нам нужны умения этой девушки!

— Кажется, мы нашли, чем она займётся, — прошептал Лэрас.

— Я подумаю, — ответил Нигс.

Он ел, не отрывая взгляда от меня. Я сидела на мягком стуле — повар принёс специально для меня — и ела с таким наслаждением, будто это был последний ужин. Глаза сияли, щёки порозовели, губы изогнулись в улыбке.

Он смотрел на меня. И не мог отвести взгляд.

В груди Нигса, там, где давно поселился холод, вдруг что-то царапнуло. Не боль. Не тоска. Что-то тёплое, живое, острое.

«Она всего лишь подопечная, — напомнил он себе. — Ты обязан её защищать. Всё».

Но сердце билось быстрее каждый раз, когда она смотрела на него. А хвост нежно гладил её талию — как гладят любимую женщину.

Повар подошёл к нему. Наклонился. Что-то сказал — тихо, чтобы никто не слышал. Что-то про то, что девушка хорошая. Что готовит отменно. Что повезло капитану.

Нигс посмотрел на него. Долго. Тяжело. Повар отступил на шаг. Побледнел. Понял. Кивнул. Ушёл.

Нигс выдохнул. Сжал кулаки. Заставил себя отвернуться.

«Спасите меня кто-нибудь, — подумал он. — Кажется, я влип».

Белла доела ужин, отпила глоток отвара, счастливо вздохнула.

— Спасибо тебе, — сказала она, глядя на Нигса. — За всё.

Он не ответил. Только кивнул — коротко, резко — и отвёл взгляд.

Потому что если бы продолжил смотреть в её глаза, то сказал бы что-то, чего нельзя было говорить.

«Подожди, — сказал он себе. — Сначала она должна привыкнуть. Должна поверить. А потом...»

А потом посмотрим.

ГЛАВА 8. ВЕКТОРЫ

Я доела своё творение.

Последний кусочек мяса — нежный, тающий на языке — отправился вслед за остальными. Я облизала губы, чувствуя остаточный вкус специй и масла. Сделала глоток рубинового напитка — с кислинкой и долгим сладким послевкусием. Сначала он напоминал каркаде. Потом вкус раскрылся с новой стороны: травянистый, с нотками тархуна.

Я отставила стакан, потянулась. Сытость разливалась по телу — тёплая, тяжёлая, убаюкивающая.

По привычке — той самой, что въелась в подкорку за годы самостоятельной жизни, — я встала, чтобы убрать посуду. Собрать тарелки, отнести в мойку. Маленький ритуал, который я выполняла тысячи раз.

Но меня остановили с двух сторон.

Хвост Нигса обхватил меня за ногу, обвив щиколотку. Не больно — ощутимо. Предупреждающе.

А с другой стороны... прозрачная рука — мерцающая, переливающаяся всеми цветами радуги, как мыльный пузырь на солнце, — коснулась моего плеча.

Я замерла.

Повернулась медленно, осторожно — как человек, который боится спугнуть диковинную птицу.

Рука тянулась через весь зал.

Она была невероятной — сотканная из света и воздуха, прозрачная, но осязаемая. Сквозь неё просвечивали лица людей, стулья, стены. Она пульсировала — мягко, ритмично, словно жила своей жизнью. И тянулась она... от молодого человека у дальней стены.

Моим первым желанием было закричать. В горле уже зарождался крик — животный, первобытный. Я хотела убежать, как бешеная самка бабуина — все конечности в разные стороны.

Но потом я вспомнила. Я в окружении пришельцев. Возможно, на другом конце вселенной. Здесь возможно всё.

Я вздохнула. Глубоко. Считая до десяти, как учил мастер на тхэквондо, когда ярость застилала глаза.

Раз. Два. Три. Спокойствие.

Четыре. Пять. Шесть. Они не причинят мне вреда.

Семь. Восемь. Девять. Нигс рядом. Лэрас рядом.

Десять.

Я взяла себя в руки — собрала в кулак остатки смелости — и снова посмотрела на это нечто.

Это правда было похоже на руку. Пальцы — длинные, изящные, с едва заметными суставами. Ладонь — широкая, мужская. Запястье, переходящее в предплечье, которое терялось где-то в воздухе.

Рука тянулась от молодого человека, который стоял у стены, скрестив руки из плоти и крови на груди. Он опирался плечом на холодный металл и разговаривал с товарищем. На его плече красовался номер — 853J. Выбитый на металлической пластине.

Он выглядел... приятно. Не как Нигс — тот был слишком суровым, слишком опасным. А этот был другим. Мягче.

Военная форма сидела на нём идеально — тёмно-синяя, с серебристыми нашивками. Судя по количеству полосок, сержант или лейтенант. Короткие пшеничные волосы аккуратно подстрижены. Черты лица мягкие, без суровой жёсткости. Прямой нос, чётко очерченные губы, волевой подбородок.

Он стоял боком, и я не видела цвета его глаз. Но на скулах проступили едва заметные полоски. Коричнево-золотые, как потрескавшаяся земля под солнцем.

Я не стала долго смотреть — хватило пары секунд. Но Нигс всё равно отреагировал. Хвост сжал мою ногу сильнее, из груди капитана вырвался предупреждающий рык.

Я улыбнулась ему — просто уголками губ. И его лицо сразу смягчилось. Рык затих, превратившись в тихое урчание.

«Он как большой пёс, — подумала я. — Чуть что — рычит. Но если погладить — успокаивается».

Я перевела взгляд на молодого человека. Тот по-прежнему разговаривал с товарищем, не подозревая, что его... нечто — касается меня.

Я набрала в грудь воздуха и произнесла громко — так, чтобы услышали все:

— Товарищ офицер под номером 853J.

Молодой человек удивлённо повернул голову. Его глаза — ореховые, тёплые, с золотистыми крапинками — расширились. Я показала пальцем на своё плечо, где всё ещё лежала прозрачная рука.

— Долго вы собираетесь держать меня за плечо своей странной прозрачной рукой?

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина. У кого-то выпала ложка — звон металла о металл прозвучал как выстрел.

Я посмотрела на Лэраса. Его глаза — обычно спокойные — были просто огромными. Рот приоткрыт, брови взлетели вверх.

— Что? — спросила я. — Я что-то не то сказала?

— Ты видишь векторы квазара? — спросил Лэрас хрипло, почти шёпотом.

— Я не знаю, что такое эти ваши векторы квазара, — честно ответила я. — Но если ты про эту хрень на моём плече... — я дотронулась до прозрачной руки, чувствуя лёгкое покалывание, — то я её вижу. Так же отчётливо, как и тебя.

— Это невозможно.

Голос раздался сбоку — резкий, уверенный, с ноткой высокомерия. Я повернулась.

Мужчина лет сорока, с грубым лицом. Тёмные рыжие волосы странного оттенка. Маленькие карие глаза смотрели с недоверием. Большой нос, широкие брови, тонкие поджатые губы.

— Женщина не может быть квазаром, — продолжил он. — На это способны только мужчины. Это биологически обусловлено.

— То есть вы хотите сказать, молодой человек, — спросила я, не повышая тона, но вкладывая в слова лёд, — что я вру?

— Конечно, — ответил он. — Стараетесь привлечь внимание самца. Обычная женская тактика.

— Намис! — рявкнул Нигс. — Думай, кому ты это говоришь!

— При всём уважении, капитан, — Намис не испугался. — Я как специалист по квазарам заявляю: женская особь не может видеть векторы псионики. Ни одного исключения за тридцать лет.

— Намис, — начал Лэрас, — она другая...

Договорить я не дала.

Меня накрыло. Не гнев — нет. Что-то детское, азартное: «а вот я вам сейчас докажу».

Я рванула на себя этот вектор.

Дёрнула — как дёргают за верёвку, проверяя узел. Сержант 853J, не ожидавший этого, рухнул на руки. Буквально — тело наклонилось вперёд, он упёрся ладонями в пол. Лицо вытянулось от удивления, из груди вырвался сдавленный выдох.

В столовой стало ещё тише.

Я выдержала паузу — для эффекта — и повернулась к Намису:

— До сих пор думаете, что я вру?

Намис молчал. Его лицо медленно менялось: пренебрежение уступало место удивлению, удивление — недоверию, недоверие — шоку.

Сержант поднимался. Отряхнул колени, поправил форму, посмотрел на меня. В его глазах было такое выражение, будто он увидел призрака.

— Я не просто вижу, — сказала я, добивая учёного. — Я могу и потрогать.

Я легонько коснулась вектора кончиками пальцев.

Сержант вздрогнул всем телом. Дыхание перехватило, из груди вырвался низкий горловой звук.

— Остановись, — простонал он. — Пожалуйста...

— Ой, — я отдёрнула руку. — Тебе больно? Прости, я не хотела.

— Мне не больно, — произнёс он, выпрямляясь. Голос дрожал. — Мне приятны... твои прикосновения.

Я увидела его лицо. Полоски — коричнево-золотые, мерцающие — проступили на скулах, на лбу, на шее. Они пульсировали в такт сердцу. А глаза светились мягким ровным светом.

— Сержант Харбит, — прорычал Нигс, — я советую вам взять себя в руки.

— Капитан Нигс, — сержант выпрямился, оказавшись почти одного роста с капитаном, — вынужден отказать.

На его лице появились новые полоски — ярче, насыщеннее.

— Сержант, не вынуждай меня, — зарычал капитан. — Я альфа, а ты бета. Тронешь её — убью.

— Вы не её пара, чтобы запрещать ухаживать за самкой, на которую откликнулся мой дракон.

— Я её опекун! И этого достаточно!

— Как лечащий врач, — вмешался Лэрас, — я запрещаю любые контакты, пока не буду уверен, что это не навредит ей.

— Мой дракон откликнулся на неё! — голос Харбита стал громче. — По всем правилам я имею право забрать её прямо сейчас!

— А меня никто не хочет спросить? — произнесла я громко и чётко.

Спор затих. Три пары глаз уставились на меня.

— Хочу ли я, чтобы меня кто-то забирал? — продолжила я, глядя на сержанта. — Я вам что — вещь? Мешок с костями, который можно перекинуть с плеча на плечо?

Сержант замер. Полоски на его лице начали тускнеть.

— Я... — начал он, запинаясь. — Мне...

— Внятного ответа не дождусь, — вздохнула я.

Мне стало жаль его. Я знала, что такое желать кого-то, кто не может ответить взаимностью.

— Мне жаль, что моё незнание вашей культуры ввело вас в заблуждение, — сказала я мягко, но твёрдо. — Я не намекала на отношения. Они мне не нужны. Я недавно потеряла мужа и сына. Всё, что мне нужно — спокойствие, уют, тепло и защита. И всё это сейчас мне могут дать только Нигс и Лэрас.

Я посмотрела на капитана, потом на доктора. Они стояли рядом — огромные, надёжные, как скалы.

— Я не хочу подпускать к себе никого другого. Простите, сержант Харбит. Я не могу ответить вашему дракону.

Тишина.

А потом по залу пронёсся тоскливый вой — низкий, протяжный, как плач раненого зверя.

Сержант опустил голову. Плечи сгорбились, полоски погасли, глаза стали тусклыми, почти бесцветными.

— Я буду ждать, — сказал он тихо. — Дракорианцы терпеливы. Я буду ждать, когда вы решите впустить кого-то ещё.

Он говорил медленно, с трудом.

— Запомните: если вам станет страшно, одиноко или вы попадёте в беду — закройте глаза, представьте меня и позовите. Я приду. Где бы вы ни были.

Он поклонился — низко, коснувшись ладонью груди, — и исчез. Растворился в воздухе, оставив лишь лёгкое мерцание и запах озона.

Я смотрела на пустое место и не могла пошевелиться. По спине бежали мурашки.

Этот человек был искренним. Он действительно придёт, если я позову. И это пугало меня больше любой угрозы.

Моё тело начало дрожать. Мелкая, противная дрожь, которую невозможно контролировать. Я прижалась к Нигсу — всем телом — и вцепилась пальцами в его броню.

Он не сказал ни слова. Просто обнял — крепко, надёжно, так, что мир перестал существовать. Рука легла на спину, хвост обвил талию. Он начал покачивать меня — медленно, ритмично.

— Всё хорошо, — прошептал он в макушку. — Я здесь. Я никому тебя не отдам.

Я кивнула, не поднимая головы. И почему-то поверила.

Лэрас подошёл ближе, положил руку мне на плечо:

— Всё в порядке, Белла. Ты всё правильно сделала. Ты имеешь право выбирать.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. — Он улыбнулся. — Ты теперь наша семья. А семью мы защищаем.

Я снова уткнулась в грудь Нигса и закрыла глаза.

За стенами крейсера мерцали звёзды — холодные, равнодушные. Но здесь, в его объятиях, было тепло.

«Не думай об этом, — сказала я себе. — Просто дыши. Просто живи. Всё остальное — потом».

И я дышала. И жила. И впервые за долгое время — не просто существовала.

________________________________________

Позже, когда столовая опустела и мы шли по коридору, я услышала шаги за спиной.

Обернулась.

Харбит стоял в тени — не подходил близко, держался на расстоянии. Его лицо было бледным, полоски на скулах — едва заметными. Он смотрел на меня. Молча.

— Сержант? — спросила я.

— Я хотел извиниться, — сказал он тихо. — За то, что произошло. Я не хотел... я не знал, что мой дракон откликнется. Это... это не моя вина. И не ваша.

Я смотрела на него. На его глаза — ореховые, тёплые, усталые. На его руки — которые он сжал в кулаки, чтобы не протянуть ко мне. На его плечи — которые он расправил, чтобы казаться сильнее, чем был.

— Я знаю, — сказала я. — И я не виню вас.

— Спасибо, — он выдохнул. — Это... это много для меня значит.

Он помолчал. Потом добавил:

— Я не буду вас преследовать. Не буду докучать. Но если вы передумаете... если когда-нибудь... — он замолчал. Покачал головой. — Простите. Я не должен.

— Всё в порядке, — сказала я.

Он кивнул. Развернулся. Ушёл. Его шаги затихли в темноте коридора.

Я смотрела ему вслед. И чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не жалость. Не вина. Что-то другое. Грусть. Потому что он был искренним. Потому что он не виноват. Потому что мир сложнее, чем «свой-чужой».

— Пойдём, — тихо сказал Нигс.

Я кивнула. Взяла его за руку. Мы пошли дальше.

Но его хвост — тот самый, что обвивал мою талию, — дрожал. Я чувствовала это. И знала: он ревнует. Не к Харбиту. К тому, что я чувствую что-то к кому-то, кроме него.

— Я не чувствую к нему ничего, — сказала я тихо. — Ты знаешь.

— Знаю, — ответил он. — Но моя Кровь... она не понимает.

Я сжала его руку.

— Тогда объясни ей. Я — твоя. Только твоя.

Он замер. Посмотрел на меня. В его глазах — янтарных, тёплых — вспыхнуло что-то. Дикое. Голодное. Живое.

— Повтори, — сказал он хрипло.

— Я — твоя, — сказала я. — Только твоя.

Он выдохнул. Медленно. Протяжно. Как будто сбрасывал с плеч гору.

И его хвост перестал дрожать.

ГЛАВА 9. КРИВАЯ СВЯЗЬ

Я не спала.

Лежала на кровати в медблоке — после того, как всё закончилось, после Харбита, после стыда и дрожи, — и смотрела в потолок. Нигс был рядом. Сидел на стуле, сгорбившись, локти на коленях. Его хвост лежал на полу — безжизненно, как верёвка. Он думал. Я чувствовала.

Дверь открылась. Лэрас вошёл — тихо, как будто боялся разбудить. Но я не спала. Я никогда не спала. С тех пор как попала сюда — ни разу не спала по-настоящему.

— Она спит? — спросил Лэрас шёпотом.

— Не знаю, — ответил Нигс. — Кажется, нет.

Я не открыла глаза. Не пошевелилась. Просто слушала. Я не хотела подслушивать. Но я должна была знать. Что происходит. Что между нами. Что будет.

— Нигс, так быть не должно! — говорил доктор, и в его голосе звучала настоящая тревога. — Это неправильно!

— Что именно не так? — Голос капитана был спокоен. Слишком спокоен.

— То, как формируется ваша связь!

— А что с ней не так?

— Да всё! — Лэрас взмахнул руками. — Ты чувствуешь её энергию. Успокаиваешь её на уровне пси-волн. Это присуще только парам!

Пауза. Тишина. Сердце забилось быстрее. Я чувствовала, как оно колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах.

— Но ты физически её не желаешь? — спросил Лэрас, и в его голосе прозвучало что-то похожее на надежду. — Не желаешь же?

— Нет, — ответил Нигс, и его голос был ровным, спокойным, уверенным. — Мой дракон просто хочет её оберегать.

Почему-то мне стало неприятно.

Но тепло, которое я чувствовала от соприкосновения наших рук — его пальцы, переплетённые с моими, его ладонь, такая большая и надёжная, — притупило эту боль. Растворило её, как сахар в горячем чае.

Нигс инстинктивно сжал мою руку сильнее.

Я не знала, почувствовал ли он мой дискомфорт — или это было простым совпадением.

— Я честно вообще не понимаю, что между вами двумя происходит, — сказал Лэрас, и в его голосе зазвучала усталость. — Ваша связь не похожа ни на что. Она словно на совершенно другом уровне. Это и не связь родственников, но и не связь пары. Это... что-то другое.

— Что именно не так? — спросил Нигс. В его голосе впервые прозвучало нетерпение.

Лэрас остановился. Я услышала, как скрипнули его ботинки — он замер на месте. А потом я почувствовала его взгляд. Пронзительный, изучающий, буравящий. Он смотрел на Нигса так, будто хотел прожечь в нём дыру — до самой души, до самых потайных уголков.

Потом перевёл взгляд на меня — и я едва удержалась, чтобы не открыть глаза. Его взгляд был тёплым, почти ласковым. Он улыбнулся — я знала, что он улыбнулся, хотя не видела.

А потом снова посмотрел на Нигса.

— Вот у меня связь с Беллой формируется правильно, — сказал он. — Я просто хочу оберегать её. У меня нет желания носить её на руках, как это делаешь ты.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Я сперва думал, что это из-за того, что ты запечатлённый, — продолжил он. — Но симптомы слишком сильные. Привязка идёт очень быстро, и ты реагируешь на других самцов слишком агрессивно. Так не реагирует запечатлённый.

— Ты можешь не ходить вокруг да около, — голос Нигса стал жёстче, — а сказать, как оно есть? Что конкретно не так?

— Хорошо, — выдохнул Лэрас. — Твоя связь с Беллой — это что-то между родственниками и парой. Складывается ощущение, что вы оба ещё не определились, кем хотите друг другу быть.

Тишина. Гулкая, тяжёлая, как свинец. Я чувствовала, как тишина давит на уши, как она заполняет лёгкие, не давая дышать.

— Пока вы не определитесь оба, — продолжил доктор, — боюсь, связь между вами такой и останется. Кривой. Неправильной. Ты будешь держаться от неё поодаль, потому что она твоя семья. Но инстинкты будут требовать отгонять самцов, не позволять им строить связь. Потому что её парой в перспективе можешь стать ты.

— И долго это будет продолжаться? — спросил Нигс. В его голосе прозвучало напряжение.

— Пока вы оба не поймёте, кем хотите быть друг для друга, — ответил Лэрас. — А учитывая, через что прошла Белла... я не уверен, что всё произойдёт быстро. Эта ситуация может затянуться на годы. Вас будет тянуть друг к другу — и одновременно отталкивать. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Нигс.

Его пальцы сжали мои — крепко, почти до боли. Я почувствовала, как его ногти — чуть длинные, острые — впиваются в мою кожу, но не отстранилась. Боль была почти приятной — она возвращала меня к реальности.

— Значит, будем ждать, — сказал он. — Того момента, когда определится Белла. А я уже подстроюсь под неё.

От услышанного я впала в ступор.

Я лежала, не двигаясь, переваривая услышанное. В голове гудело, сердце колотилось где-то в горле, а по спине бежали мурашки. Я чувствовала, как одеяло — тяжёлое, тёплое — давит на меня, как могильная плита. Как потолок, который вот-вот обрушится.

Связь. Кривая связь. Что-то между родственниками и парой.

«Что я чувствую к нему?»

Я задала себе этот вопрос — и не нашла ответа. Слишком много всего смешалось: благодарность за спасение, уважение к его силе, тепло от его заботы, страх быть отвергнутой, желание быть рядом, страх от этого желания...

И его руки. И его голос. И его сердце, которое билось так ровно и уверенно, когда он держал меня.

Но одно я знала точно: когда он рядом — мне спокойно. Когда он обнимает меня — я в безопасности. Когда он говорит «я твой» — я верю.

И этого, наверное, было достаточно.

Пока.

— Она проснулась, — вдруг сказал Нигс.

Я вздрогнула.

— Откуда ты... — начала я, открывая глаза, и встретилась с его янтарным взглядом.

— Твоё сердце бьётся быстрее, — ответил он, и в уголках его губ появилась лёгкая улыбка. — И ты перестала дышать ровно.

Я смутилась. Отвела взгляд — и тут же пожалела. Потому что смотреть в его глаза было больно и сладко одновременно. Как смотреть на солнце — оно слепит, но от него невозможно оторваться.

— Сколько ты уже не спишь? — спросил Лэрас, подходя ближе.

— Достаточно, — ответила я, садясь на кровати. Одеяло сползло с плеч, и я почувствовала прохладу — лёгкую, бодрящую. Медблок гудел приборами, пах озоном и травами. За окном — если это можно было назвать окном — мерцали звёзды.

Нигс не отпустил мою руку. Его пальцы остались переплетёнными с моими, и я почему-то не захотела их убирать.

— Ты всё слышала? — спросил Лэрас, присаживаясь на край кровати. Его ореховые глаза смотрели на меня внимательно, без осуждения.

Я кивнула.

— И как ты к этому относишься? — мягко спросил он.

Я посмотрела на Нигса. На его янтарные глаза, на его смуглую кожу, на его сильные руки, которые держали меня так, будто я была самым ценным, что у него есть. На его хвост, который всё ещё обвивал мою талию — как будто он не мог отпустить меня даже на секунду. На узоры на его скулах — чёрные, пульсирующие, живые.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Но... я не хочу, чтобы это прекращалось. То, что между нами. Даже если это криво. Даже если это неправильно.

Нигс сжал мои пальцы — и я почувствовала, как его плечи опускаются, как хвост чуть ослабляет хватку, как узоры на скулах начинают тускнеть.

— Мы разберёмся, — сказал он. — Вместе.

Лэрас посмотрел на нас — на наши сплетённые руки, на наши лица, на то, как мы смотрим друг на друга — и покачал головой.

— Вы оба безнадёжны, — сказал он, но в его голосе звучала улыбка. — Абсолютно безнадёжны.

Я улыбнулась. И впервые за долгое время — не через силу, не из вежливости, а потому что на самом деле было тепло и радостно. Тепло от его руки. Радость от того, что он рядом.

Даже если я не знала, что будет дальше. Даже если связь между нами была кривой и неправильной. Даже если моё сердце ещё не определилось, кем он хочет быть для меня — семьёй или чем-то большим.

Одно я знала точно: я не одна. И это было главное.

________________________________________

Позже, когда Лэрас ушёл и Нигс отправился подписывать какие-то документы, я осталась одна.

Я лежала на кровати. Смотрела в потолок. Думала. Слишком много мыслей. Слишком много чувств. Слишком много всего.

И тогда я почувствовала.

Это было странно. Не через нити. Не через кожу. Внутри. Как будто что-то сжалось в груди. Не моё. Чужое. Но моё.

Я села. Прижала ладонь к груди. Сердце билось ровно. Но что-то было не так. Что-то давило. Что-то жгло. Где-то далеко. За стенами медблока. За пределами коридоров.

Я закрыла глаза. Прислушалась. И почувствовала.

Его.

Он злился. Я не знала, на кого. Не знала, почему. Но я чувствовала это. Как будто кто-то сжал меня изнутри. Как будто что-то горело в груди. Как будто ярость — чужая, тёмная — текла по моим венам.

Я открыла глаза. Дыхание сбилось. Руки дрожали.

Я не понимала, что это. Не знала, как это работает. Но я чувствовала. Его. Он был где-то там. И он злился.

Я встала. Подошла к двери. Открыла. Вышла в коридор.

Он был там. Нигс. Шёл ко мне. Быстро. Почти бежал. Его лицо было напряжённым. Челюсть сжата. Кулаки сжаты. Хвост бил по полу.

Он увидел меня. Остановился. Замер. Его глаза — янтарные, тёмные — вспыхнули.

— Ты чувствуешь? — спросил он хрипло.

Я кивнула. Не могла говорить. Горло сжало.

— Я чувствую тебя, — сказала я тихо. — Твою злость. Твою... ярость. Я не понимала, что это. Но я чувствовала.

Он замер. Посмотрел на меня. В его глазах — шок. Страх. Что-то ещё. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ты не должна этого чувствовать, — сказал он. Голос дрожал. — Связь односторонняя. Ты не должна.

— Но я чувствую, — сказала я.

Он закрыл глаза. Сжал кулаки. Его хвост задрожал.

— Я не хочу, чтобы ты это чувствовала, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала мою тьму. Я не хочу, чтобы ты знала, какой я бываю.

Я подошла к нему. Взяла его руку. Она была горячей. Дрожащей. Живой.

— Я уже знаю, какой ты бываешь, — сказала я тихо. — И я не боюсь.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары сердца. Один. Два. Три. Пять. Десять.

— Ты не должна меня ждать, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты ждала. Я не хочу, чтобы ты тратила на меня время. Я не хочу, чтобы ты...

— Я не хочу ждать, — перебила я. — Я хочу быть рядом. Сейчас. Потом. Всегда.

Он замер.

— Ты не понимаешь, — прошептал он.

— Понимаю, — сказала я. — Я всё понимаю. Ты боишься. Что я уйду. Что я не выдержу. Что я устану. Я не уйду. Я выдержу. Я не устану.

Он смотрел на меня. Молчал. Дышал. Потом притянул меня к себе. Обнял. Крепко. Так, что я почувствовала его сердце — быстрое, неровное, моё.

— Я подстроюсь под тебя, — сказал он тихо. — Как смогу. Как сумею. Только не уходи.

— Не уйду, — сказала я. — Никуда.

Он выдохнул. Медленно. Протяжно. Как будто сбрасывал с плеч гору.

И его хвост перестал дрожать.

ГЛАВА 10. ТОТ, КТО ГОВОРИТ НА ЛАТЫНИ

Я не могла понять, что видела во сне.

Или, скорее, чувствовала.

Там, в темноте забытья, не было картинок — только ощущения. Густые, вязкие, как расплавленный свинец, который медленно стекает по позвоночнику. Мысли о Нигсе скребли меня изнутри — острыми когтями, которые царапали по сердцу, оставляя кровавые борозды. Его жаркая рука, сжимавшая мои пальцы, обжигала — причиняла боль, от которой хотелось вырваться, убежать, спрятаться. Я чувствовала каждый его палец — сильный, чуть шершавый, — и эта хватка была одновременно спасительной и удушающей, как объятие удава, который не понимает, что душит.

Я открыла глаза. Резко. Как будто вынырнула из глубины. В медблоке было тихо. Слишком тихо. Только гудение приборов. Только дыхание Лэраса — ровное, спокойное. Он сидел у стола. Что-то писал. Не смотрел на меня.

А потом я почувствовала холод.

Не физический. Другой. Как будто кто-то открыл дверь. Впустил что-то. Что-то, чего не должно быть здесь. Что-то чужое. Древнее. Голодное.

Я села. Медленно. Осторожно. Огляделась. Ничего. Никого. Только Лэрас. Только приборы. Только белые стены.

Но холод не уходил. Он сгущался. Собирался в углу. Тёмном углу. Где не было света.

Я видела его. Не глазами. Кожей. Нутром. Кровью. Что-то там. Что-то смотрело на меня. Ждало.

А потом появился запах.

Сладковатый. Приторный. Как разлагающееся мясо. Как горелая плоть. Как что-то, что умерло давно и мучительно. Я знала этот запах. Чувствовала раньше. В пирамиде. В Амазонии. Когда вошла в третий зал. Когда нажала на символы.

Я замерла. Дыхание перехватило. Сердце остановилось. Потом забилось снова. Быстрее. Громче. В горле. В висках. В кончиках пальцев.

Тень шевельнулась.

Она отделилась от стены. Медленно. Плавно. Как будто вытекала из камня. Как будто рождалась из тьмы. Сначала — силуэт. Смутный. Тёмный. Потом — контуры. Руки. Ноги. Голова. Потом — детали. Кожа, переливающаяся, как жидкая кровь. Волосы, чёрные, живые, шевелящиеся, как змеи. Глаза — чёрные. Без белков. Без радужки. Без зрачков. Бездны. Которые смотрели на меня.

Я не могла пошевелиться. Тело не слушалось. Мышцы окаменели. Я хотела закричать. Позвать Лэраса. Позвать Нигса. Но голос не шёл. Только губы шевельнулись. Беззвучно.

Существо шагнуло ко мне.

Оно не шло. Плыло. Как будто пространство расступалось перед ним. Как будто время замирало вокруг него.

И тогда я увидела Лэраса. Он замер. Рука с планшетом остановилась в воздухе. Глаза застыли. Он не дышал. Не двигался. Как статуя. Как восковая фигура. Как мёртвый.

Время остановилось. Для него. Не для меня.

Существо подошло вплотную. Его когтистая рука протянулась ко мне. Длинные пальцы. Чёрные шипы. Острые, как лезвия. Я видела каждый. Чувствовала их вкус — металлический, холодный.

— Ш-ш-ш... — прошептало оно.

Голос был низким. Грудным. Почти бархатным. Он мог принадлежать мужчине. Или женщине. Или никому. В нём было что-то древнее. Как шёпот ветра в пещерах, где никто не ступал тысячи лет. Как скрип времени, которое вращает свои шестерёнки, не замечая тех, кто под ними. Как эхо забытых молитв.

— Ты не знаешь, что происходит, — сказало оно.

Я хотела ответить. Хотела спросить. Хотела закричать. Но голос не шёл. Только хрип. Только стон. Который застрял в горле.

Существо улыбнулось.

Его губы — тонкие, почти невидимые — изогнулись. И в чёрных безднах его глаз мелькнуло что-то похожее на... удовлетворение? Наслаждение? Предвкушение?

— Salve, puella (Здравствуй, девочка), — произнесло оно, и звуки древнего языка — мёртвого на моей планете — заполнили комнату, отражаясь от стен, проникая в каждый угол, в каждую щель, в каждую клеточку моего тела.

Я замерла.

Латынь? Здесь, на другом конце вселенной, среди звёзд, которые не видела ни одна земная обсерватория? Это было невозможно. Неправильно. Не должно было происходить. Латынь — мёртвый язык, на котором говорили две тысячи лет назад на планете, которую здесь даже не знают.

Но это происходило.

Проект «Выжившие» активирован. Твои тренировки усмирителя скоро начнутся. Будь готова. — продолжило существо, и в его голосе зазвучали торжественные ноты

Слова проникали в меня, как ледяные иглы — острые, обжигающие, боль, которая вонзалась в мозг, в сердце, в каждую клеточку тела. Я чувствовала, как они вжигаются в мою память, как они выжигают свои буквы на нейронах, как они становятся частью меня. Как клеймо. Как проклятие. Как дар.

Я не понимала, что происходит. Но инстинкты — древние, животные, те, что просыпаются только в момент смертельной опасности, — кричали: «Беги. Прячься. Выживай».

Но бежать было некуда.

— О чём вы говорите? Что за проект «Выжившие»? Какие тренировки? Кто вы?

— выпалила я на латыни, не успев подумать. Слова сами срывались с языка, как будто кто-то нажал кнопку «воспроизведение» в моём мозгу. Я не знала, откуда они берутся. Я никогда не учила латынь. Но они текли — гладко, уверенно, будто я говорила на этом языке всю жизнь.

Тихо, грудно, почти ласково. Этот смех был похож на шелест крыльев ночной бабочки — едва слышный, но от этого не менее жуткий. От него по коже бежали мурашки, а волосы на затылке вставали дыбом. Я чувствовала, что этот смех холодное, липкое скользит по позвоночнику.

— Много вопросов... Хочешь знать всё и сразу... Но разве так будет интересно?

— произнесло оно, и в его голосе зазвучало что-то похожее на одобрение.

Оно наклонилось ближе — так близко, что я почувствовала его дыхание. Оно пахло озоном и... древностью. Той самой древностью, от которой веет холодом и могильными плитами. Я чувствовала этот запах на языке — металлический, пыльный.

— Учись... Ищи ответы, читай... А самое главное — пойми...— прошептало оно. — ...кто такие Арахниды и откуда они... И кто — по чьей вине — их породил...

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Арахниды. Те самые твари, которых боится Нигс. Те самые, от которых едва спаслись на планете Z-25. Те самые, что уничтожили целые миры. Существа, которые откладывают яйца в живых людей — и те умирают в конвульсиях, когда личинки вырываются наружу.

— Я археолог. Я не доктор медицинских наук, я не изучаю внеземные формы жизни. Я простая смертная без военной подготовки! — выпалила я, чувствуя, как страх смешивается с гневом, превращаясь в коктейль, который жжёт изнутри.

Я археолог. Я не доктор медицинских наук, я не изучаю внеземные формы жизни. Я простая смертная без военной подготовки!

Существо сжало мои виски.

Его пальцы — ледяные, несмотря на горячую кожу, — впились в кожу, в мышцы, в кости. Я почувствовала, как череп раскалывается на части — не физически, на каком-то другом уровне. На уровне сознания, которое трещало по швам, не выдерживая того, что в него пытались влить.

Боль была невыносимой.

Словно кто-то открыл кран в моей голове — и оттуда хлынул поток информации. Картинки, звуки, запахи, имена, даты, события — всё смешалось в единую какофонию, которая разрывала мой разум на куски. Я видела драконов — огромных, крылатых, дышащих огнём, чьи глаза горели, как звёзды. Видела звёзды, которые рождались и умирали за секунду, вспыхивая, как спички. Видела битвы, в которых сражались армии — люди, дракорианцы, кто-то ещё, кого я не могла опознать. Видела женщин, которые плакали над телами своих мужей. Видела детей, которые умирали от голода в тени роскошных дворцов. Видела кровь, пепел, слёзы, смерть — бесконечную, как космос.

А потом я увидела их.

Арахнидов.

Их рождение. Их распространение. Их голод, который невозможно утолить. Я видела, как они вырываются из тел — живых, ещё дышащих тел, — и их жертвы кричат, но крик тонет в собственной крови.

— Мы это исправим...— донёсся до меня голос существа сквозь шум и боль.

Его пальцы сжались сильнее. Я закричала — но звук утонул в бесконечной пустоте, которая разверзлась подо мной, затягивая в свои глубины. Как в чёрную дыру. Как в бездну.

Мир вокруг закружился. Краски смешались, звуки превратились в сплошной гул, время ускорилось, замедлилось, остановилось, пошло вспять. Я чувствовала, как меня выкручивает, как выжимает, как разрывает на части.

Я снова погружалась в темноту.

Но перед тем, как сознание окончательно покинуло меня, я услышала его последние слова:

— Будь готова, дитя. Ибо грядёт буря, и только ты сможешь её остановить.

А потом — ничего.

Только тьма. Только тишина. Только чувство, что кто-то большой и сильный держит меня на руках, прижимает к груди и шепчет:

— Вернись. Пожалуйста, вернись. Я не переживу, если ты уйдёшь.

И я хотела ответить. Сказать, что я здесь. Что я никуда не ухожу.

Но сил не было.

Только его голос, который звучал всё тише, всё дальше, пока не исчез совсем. А потом — ничего.

ГЛАВА 11. ГРОЗА И УЖАС

Часть первая: Медблок

Я очнулась от того, что кто-то держал меня.

Крепко. Отчаянно. Как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала его руки — сильные, горячие, дрожащие. Чувствовала его дыхание — прерывистое, неровное, на своей макушке. Чувствовала его сердце — гулкое, быстрое, как барабан. Оно билось где-то у моего виска, и каждый удар отдавался в моей груди, в моих костях, в моём горле.

Я открыла глаза.

Нигс.

Он стоял на коленях перед капсулой, прижимая меня к груди. Его лицо было искажено. Не яростью. Страхом. Глаза — янтарные, но тёмные, почти чёрные. Узоры на скулах — пульсирующие, живые, как будто под кожей текла раскалённая лава. Клыки — удлинённые, обнажённые, острые. Когти — впившиеся в мою рубашку так, что ткань трещала под ними.

Он был зверем. Тем самым. Которого боятся арахниды. Чьё имя шепчут в тёмных углах. Чьим именем пугают детей.

Я знала это. Видела. Слышала. Но сейчас — впервые — я чувствовала это кожей. Всем телом. Всем нутром. Тем самым древним инстинктом, который просыпается, когда рядом опасность.

Инстинкт сработал раньше разума.

Я дёрнулась. Резко. Отшатнулась. Руки сжались в кулаки. Ноги напряглись. Тхэквондо. Ударить. Оттолкнуть. Убежать.

— Не подходи, — прошептала я. Голос дрожал. Не от страха. От паники. От того, что не понимала, где я. Что не помнила, что произошло. Что видела перед собой чудовище.

Он замер.

Его руки разжались. Медленно. Как будто каждое движение причиняло ему боль. Он отстранился. На дюйм. На два. На три. Но не отошёл. Смотрел на меня. И в его глазах — янтарных, тёмных — что-то дрогнуло.

— Белла? — сказал он хрипло. — Это я. Нигс.

— Я... — я не узнавала свой голос. Он был чужим. Хриплым. Сломанным. — Я не... что произошло? Где я?

— Ты в медблоке. На крейсере. — Он говорил медленно. Тихо. Как будто успокаивал дикого зверя. — Ты была без сознания. Я принёс тебя. Лэрас осматривал.

— Лэрас? — я не помнила Лэраса. Не помнила ничего. Только тьму. Только холод. Только голос. — Я не помню...

— Я знаю, — сказал он. — Ты кричала. Ты... — он запнулся. — Ты говорила на языке, которого я не знаю. Ты билась. Я не мог тебя удержать. Я не мог...

Он замолчал. Сжал кулаки. Его хвост дёрнулся. Я вздрогнула. Инстинктивно. Он заметил. И его лицо потемнело.

— Ты боишься меня, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Голос глухой. Мёртвый.

Я не ответила. Не могла. Потому что боялась. Не его. Себя. Того, что чувствую. Того, что не понимаю. Того, что вижу перед собой зверя — и не знаю, кто он.

Он отвернулся. Резко. Как будто кто-то ударил его. Встал. Пошёл к двери. Каждый шаг — тяжёлый. Гулкий. Как приговор.

У двери он остановился. Не обернулся. Положил руку на сенсорную панель.

— Я не хотел тебя пугать, — сказал он тихо. — Я просто... я испугался. За тебя. Ты умирала у меня на руках. И я ничего не мог сделать.

Пауза.

— Прости.

Дверь зашипела, открываясь. Он шагнул в коридор. И со всей силы ударил кулаком по створке.

Металл прогнулся. Дверь сорвалась с петель. Пролетела пару метров по коридору и с грохотом врезалась в противоположную стену. Звук был оглушительным. Я зажала уши руками. Закрыла глаза. Эхо прокатилось по коридору, отразилось от стен, вернулось ко мне — и я почувствовала, как оно отдаётся в груди, в животе, в костях.

Когда я открыла глаза, Нигса не было.

Только дверной проём, зияющий пустотой. Только следы его когтей на косяке — глубокие борозды, расщепившие металл. Только тишина — тяжёлая, давящая, полная того, что осталось невысказанным.

Я сидела на кровати. Смотрела на пустой проём. И чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не страх. Другое. Хуже.

Я оттолкнула его. Я испугалась его. Я сделала ему больно. Я увидела в нём зверя — и отшатнулась. Как от чудовища. Как от чего-то, чего нужно бояться.

А он просто хотел меня защитить.

Слёзы потекли по щекам. Я даже не заметила, когда начала плакать. Тихо. Без всхлипов. Просто влага на щеках. Горячая. Солёная. Бесконечная.

— Прости, — прошептала я в пустоту. — Прости меня.

Ответа не было.

Я обхватила себя руками. Прижала ладони к плечам. Попыталась успокоиться. Не получилось. Руки дрожали. Тело трясло. В голове — белый шум. В груди — пустота.

Я не помнила, что произошло. Не помнила, как оказалась в медблоке. Не помнила, почему Нигс был в боевой форме. Не помнила, что говорила на языке, которого он не знает.

Но я помнила его лицо. Когда он отстранился. Когда он отвернулся. Когда он ушёл.

И это было хуже всего.

***

Часть вторая: Коридор

Нигс вышел из медблока, не оглядываясь.

Осколки сенсорной панели хрустели под подошвами. Дверь — та самая, которую он сорвал с петель минуту назад, — лежала на полу коридора, скрученная, как фольга. Он не смотрел на неё. Не смотрел назад. Знал: если обернётся, если увидит её лицо — бледное, сжатое, с мокрыми дорожками на щеках, — вернётся. А вернувшись, сделает только хуже.

Её страх шёл по связи. Не мысль — ощущение. Сжатые мышцы. Перехваченное дыхание. Тошнота под рёбрами. Он чувствовал её панику так, будто она была его собственной.

И не мог от неё отмахнуться.

Он остановился. Прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза.

Просит отпустить руку.

Её руку. Которую он сжимал, потому что боялся — если разожмёт пальцы, она растворится в воздухе, как мираж. И он снова останется один. Навсегда.

Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелкая, противная дрожь. Как у старика. Как у раненого зверя. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Больно. До крови. Он не заметил.

«Я чуть не убил её».

Эта мысль ударила в грудь. Резко. Как нож. Как ток. Он замер. Дыхание перехватило. Он смотрел на свои руки. На кровь под ногтями. На дрожь, которую не мог остановить.

Ярость ушла. Растворилась. Остался только страх. Не за неё. За себя. Того, что он может. Того, что он сделает. Того, что он не остановится.

Он сполз по стене. Сел на пол. Прислонился затылком к холодному металлу. Закрыл глаза.

«Дыши. Просто дыши».

Он считал. До десяти. Потом ещё раз. Потом ещё. Медленно. Глубоко. Как учил отец. Как учил себя сам. Когда-то. Давно. В другой жизни.

— Красного гиганта тебе на голову, — выдохнул он.

Ударил ногой по обшивке. Металл прогнулся. Гул пошёл по коридору — низкий, злой.

Система среагировала мгновенно. Красные лампы замигали по всему коридору — пульс, ритм, тревога. Сигнал взвыл.

— Внимание, — сказал корабельный ИИ. Голос ровный, без эмоций. — Обнаружено вмешательство в структуру корабля. Сектор В25. На борту посторонние. Охране прибыть на место.

Сектор В25.

Его каюта. Та, которую выделили для Беллы. Рядом с медблоком. Рядом с Лэрасом. Рядом с ним.

Посторонние?

Когти удлинились сами. Хвост метнулся в сторону. Из горла вырвался рык — низкий, утробный.

Кто посмел? Кто посмел подойти к ней? Отголоски разума еще говорили, что это он сам там все разнес и «посторонний» был ОН.

Но… инстинкты взяли верх… Он развернулся, готовый бежать обратно — рвать, ломать, убивать, — но сбоку раздался дрожащий голос:

— К-капитан Нигс…

Нигс обернулся.

Перед ним стоял молодой дракорианец — сержант, судя по нашивкам. Бледный, как мел. Руки дрожали. Колени подкашивались. Но он стоял. И это требовало мужества.

— Тебе что, жить надоело? — прошипел Нигс.

Хвост описал дугу — чуть не сбил парня с ног. Глаза горели янтарным. Голос был низким, с рычащими нотками, от которых кровь стыла в жилах.

— Н-нет, капитан, — парень отшатнулся. Потом взял себя в руки. — Я хочу жить.

Он сглотнул. Провёл рукой по лбу. Выпалил:

— Вас ищет адмирал Ганс.

Нигс замер.

Адмирал Ганс. Отец Марил. Тот, кто когда-то предложил союз — скрепить рода браком. Тот, кто после отказа сослал его на передовую. Подальше от столицы. Подальше от элиты. Подальше от всего, что имело значение.

— Что ему нужно? — прорычал Нигс.

Когти впились в ладони. Больно. До крови. Он не заметил.

— Не сказал, — парень трясся, но говорил чётко. — Приказал найти вас и передать: связаться.

— Ясно. Иди.

Парень исчез так быстро, что Нигс не успел моргнуть. Только ветерок по коридору. Только эхо шагов.

Он был напуган. И это правильно. Нигс в таком состоянии не разбирал, кто перед ним.

Капитан развернулся и направился к кабинету. Каждый шаг давался с трудом — ноги сами тянули обратно, к ней, к её испуганным глазам, к её дрожащим губам. Но он знал: сейчас нельзя. Сначала — взять себя в руки. Стать тем холодным, расчётливым капитаном, которого боялись арахниды и уважали союзники.

Нельзя появляться перед адмиралом в таком состоянии. Нельзя показывать слабость. Нельзя давать ему козыри.

В кабинете он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Выдохнул.

Хвост бился по полу — ритмично, тяжело, оставляя в металле царапины. Из горла вырывался рык. Когти выросли до опасной длины — чёрные, острые, как бритвы. Челюсть менялась. Клыки удлинялись. Татуировки альфы проступали на шее, на скулах, на предплечьях — тёмно-красные, мерцающие, живые.

Он становился зверем. Тем самым, которого боялись арахниды. Тем самым, чьё имя шептали в тёмных углах.

— Я так даже на Лею не реагировал, — пробормотал он.

Закрыл глаза. Вдохнул — медленно, протяжно. Представил, как ярость вытекает через пальцы ног, через кончики пальцев, через кончик хвоста. Как на смену ей приходит холод. Тот самый, профессиональный, который помогал выживать.

— Лэрас прав, — сказал он вслух. — Со мной что-то не так.

Он подошёл к зеркалу — большому, во всю стену, с затемнённой поверхностью.

На него смотрел дракорианец в боевой форме. Машина для убийств. Горящие глаза. Оскаленные клыки. Чешуйчатая броня, переливающаяся на свету.

Зверь, который жаждал защитить.

Зверь, который боялся потерять то, что только начал обретать.

— Она боится тебя, — сказал он отражению. — И она права.

Он отвернулся.

Коммуникатор мигал. Вызов от адмирала Ганса.

— Чтоб тебя чёрная дыра разорвала, хрыч старый, — выругался Нигс.

Он активировал соединение. На экране появилось изображение.

Адмирал Ганс. Крупный. Невысокий, но широкий. Седые волосы коротко стрижены. Лоб в глубоких морщинах. Лицо грубое, почти зверское — широкие скулы, массивный подбородок, нос, который ломали не раз. Шрам от виска до подбородка.

Но страшнее всего были глаза. Тёмно-карие, почти чёрные. Они смотрели так, будто видели всё — каждую мысль, каждый страх, каждую слабость.

— Здравствуй, Нигс, — сказал Ганс.

Голос ровный. Спокойный. Даже дружелюбный. Нигс знал, что за этим спокойствием — сталь.

— Светлого неба, адмирал Ганс, — ответил Нигс, сжимая челюсть так, что зубы заскрипели.

Старая формула приветствия. Та, что принята в элитных войсках. Напоминание: он не рядовой, которому можно приказывать.

— У меня всё прекрасно, — продолжил он, не дожидаясь вопроса. — Чем обязан вашему звонку?

— Хотел узнать, как тебе работается с рядовыми — бетами и гаммами? — спросил Ганс, сверля его взглядом.

В глазах мелькнула лёгкая насмешка. Едва заметная. Но Нигс её уловил. Старый лис знал, что делает. Знал, что это больная тема.

— Прекрасно, товарищ адмирал, — ответил Нигс ровно. — Отличные ребята. Преданные. Смелые. Умеют держать удар.

— Нигс, неужели ты не понимаешь? — Ганс подался вперёд, и его лицо на экране увеличилось, став ещё более пугающим. — Твоё место среди элиты. Ты — альфа. Один из лучших. А ты из-за своей упёртости теряешь драгоценное время на передовой, где рискуешь жизнью каждый день.

— Это вы так завуалированно говорите, — Нигс позволил себе лёгкую усмешку, — что если бы я не отказался от союза с вашей дочерью, то всё было бы хорошо?

— Ты всегда был сообразительным, — усмехнулся адмирал. В усмешке не было ничего весёлого.

Он откинулся на спинку кресла. Сложил руки на груди. Посмотрел на Нигса с высоты своего положения — буквально и фигурально.

— Хватит мотаться по космосу, — сказал он. — Возвращайся в штаб. Приходи в гости. Обсудим твою... капитуляцию.

Нигс почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

Капитуляция. Старый хрыч всё ещё надеялся. Что он сдастся. Переступит через себя. Через гордость. Через душу. Ляжет в постель с женщиной, которая вызывала только отвращение.

— Простите, адмирал, — сказал он ровно. — Я отказываюсь становиться супругом вашей дочери.

— Нигс...

— При всём уважении, — он подался вперёд. Глаза — янтарные, горящие — оказались в сантиметрах от камеры. — Драконью кровь насильно не заставишь. Вам ли не знать?

Пауза.

— Хотите, чтобы я убил вашу дочь? — спросил он тихо. — В порыве гнева? Потому что если вы заставите меня быть рядом с ней... я не ручаюсь за себя. Мой дракон её не принимает. И никогда не примет.

Тишина.

Адмирал смотрел на него. Ни одна морщинка не дрогнула. Но что-то в глазах изменилось.

— Арахнид глубокого космоса! — взревел он. Хлопнул рукой по столу. Коммуникатор задрожал. — Чем она тебе не угодила?!

— Всем, товарищ адмирал, — ответил Нигс, не отводя взгляда. — Всем.

Он не уточнял. Не нужно было. Дочь адмирала была надменной, капризной, эгоистичной. Она не умела любить — только требовать. Не умела заботиться — только приказывать. Чудовище в красивой обёртке.

— Я лучше останусь на передовой, — добавил он тихо, — чем переступлю через себя.

Адмирал долго молчал. Смотрел на него. В взгляде читалось что-то похожее на уважение. Или на сожаление. Или на то и другое.

— Упёртый, — сказал он наконец. — Весь в отца.

— Уж какой есть.

Повисла пауза. Адмирал взял со стола планшет. Пробежался взглядом. Снова посмотрел на Нигса.

— Ничего не хочешь мне рассказать? — спросил он.

Голос изменился. Стал спокойнее. От этого — только опаснее.

Нигс почувствовал, как внутри поднимается тревога. Старый лис что-то знал. Вопрос — что именно.

— Что уже доложили?

— А как же! — Ганс хлопнул рукой по столу. — Рассказывай, кто она и откуда. И как так получилось, что ты, гроза и ужас арахнидов, стал запечатлённым?

Нигс замер.

Запечатлённым.

Значит, слухи дошли. Кто-то из экипажа — или сама система — передал на базу. О Белле. О странной девушке с другой планеты. О том, как его хвост реагирует на неё. Как его дракон требует защиты. Как он готов убить любого, кто посмотрит на неё не так.

— Это не запечатление, — сказал он. — Она — моя подопечная. Я спас её на Зет-25. Она сирота. У неё никого нет. Я взял ответственность.

— Врёшь, — спокойно сказал адмирал. — Я знаю тебя. Я знаю твоего отца. Я знаю твоего деда. Я знаю, как выглядит запечатление. То, что происходит с тобой — это оно.

Нигс молчал.

— Рассказывай, — повторил адмирал. — Всё. От начала до конца.

Нигс вздохнул. Провёл рукой по лицу. Начал рассказывать.

О планете Зет-25. О буре, которая защищала пещеру. О женщине, которую он нашёл внутри — с серыми глазами, полными боли. О том, как его хвост обвился вокруг неё. Как его дракон зарычал, когда кто-то подошёл слишком близко. О том, как он пообещал защищать её. О том, как связь стала... странной. Не как с родственницей. Не как с парой. Чем-то средним.

Адмирал слушал молча. Не перебивал. Глаза — тёмные, пронзительные — бегали по экрану. Изучали.

Когда Нигс закончил, Ганс долго молчал.

— Она видит векторы квазаров? — спросил он наконец. — И может их трогать?

— Да.

— Это невозможно.

— Я знаю.

— Ты уверен, что она не врёт?

— Она не умеет врать, — Нигс покачал головой. — Она слишком честная. Слишком прямая. Говорит то, что думает — даже когда это больно.

Адмирал снова замолчал. Потом откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.

— Привези её в главный штаб.

— Что? — Нигс не поверил.

— Ты слышал. Привези её. Я хочу посмотреть на неё. Поговорить.

— Нет, — твёрдо сказал Нигс. — Она не готова. Она только начала привыкать. Ей страшно. Она не доверяет никому, кроме меня и Лэраса. Если я привезу её в штаб, где полно незнакомцев, она сломается.

— Ты думаешь, она такая слабая?

— Я думаю, она прошла через ад, — голос Нигса дрогнул. — Она потеряла мужа. Потеряла сына. Потеряла свой мир. И теперь пытается собрать себя заново. Я не позволю никому — даже вам — разрушить то, что мы строим.

Адмирал посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Три месяца. Я даю тебе три месяца. За это время ты подготовишь её к встрече с Советом. Научишь нашим обычаям. Расскажешь о нашей истории. И привезёшь.

— А если она откажется?

— Ты уговоришь, — усмехнулся адмирал. — Ты же Нигс. Ты умеешь убеждать.

Пауза.

— Береги её, капитан. Такие женщины — как звёзды. Они редки. И если потерять одну — следующей можно не дождаться.

Экран погас.

Нигс сидел, глядя на чёрное стекло коммуникатора.

Внутри боролось многое. Страх. Гнев. Надежда.

Он встал. Подошёл к иллюминатору. Прижался лбом к прохладному стеклу. Звёзды смотрели на него — холодные, равнодушные, бесконечные.

Три месяца. Три месяца, чтобы подготовить её. Или чтобы не сорваться.

Он не знал, что из этого сложнее.

Но знал одно.

Он не отдаст её. Ни Совету. Ни адмиралу. Никому.

Она — его. Его кривая, неправильная, невозможная связь.

Он будет бороться. До конца. Даже если придётся сжечь Совет. Даже если придётся сжечь себя.

ГЛАВА 12. ИСТЕРИКА

Часть первая: Донесение

Марил узнала об этом в коридоре Адмиралтейства.

Она шла к отцу — по делу. Обычному. Скучному. Подписать бумаги о переводе в другой сектор. Она устала от столицы. От интриг. От взглядов. От шёпота за спиной. От жалости в глазах тех, кто знал, что её отвергли. Она хотела уехать. Подальше. Туда, где никто не знает её имени. Где она снова станет собой.

В коридоре было пусто. Только гулкие шаги. Только холодный свет ламп. Только запах старого металла.

А потом она услышала.

Двое офицеров стояли у стены. Молодые. Глупые. Сплетники. Они не заметили её. Или плевать хотели.

— Слышал? Капитан Нигс запечатлелся.

— Да ладно. Он же отказал дочери адмирала.

— Вот именно. А теперь нашёл какую-то чужачку. С другой планеты. Землянку.

— Землянку? Это как?

— А вот так. Говорят, красивая. Хрупкая. Нежная. Совсем не как наши женщины.

— И он запечатлился? На ней?

— Да. Хвост обвивается вокруг неё. Дракон рычит на всех, кто подходит. Он готов убить любого, кто посмотрит в её сторону.

— Повезло девчонке.

— Или нет. Ты же знаешь, что было с теми, кто отказывал Марил.

— Тише. Она может услышать.

— И что? Правда есть правда. Она проиграла. Чужачке. Это позор. Для неё. Для отца. Для всего рода.

Марил замерла.

Она не дышала. Не двигалась. Не думала. Только слышала. Как кровь шумит в ушах. Как сердце колотится где-то в горле. Как лёд — холодный, острый — разливается по венам.

Она знала этих офицеров. Видела раньше. На построениях. На заседаниях. Они кланялись ей. Улыбались. Заискивали. А теперь — шептались за спиной. Смеялись. Жалели.

«Она проиграла. Чужачке».

Марил развернулась. Медленно. Плавно. Как хищник перед броском. Подошла к ним. Вплотную. Так, чтобы почувствовали её дыхание на своих лицах.

— Что вы сказали? — спросила она тихо. Очень тихо. Так тихо, что это было страшнее крика.

Офицеры побледнели. Отступили на шаг. Вытянулись по струнке. Замерли.

— Госпожа Марил, мы... мы не...

— Вы сказали, — перебила она. — Что я проиграла. Чужачке. Это позор. Для меня. Для отца. Для рода.

Они молчали. Дрожали. Ждали приговора.

Марил посмотрела на них. Долго. Тяжело. Потом улыбнулась. Криво. Без тепла.

— Вы правы, — сказала она. — Это позор. И я исправлю это. А вы... — она подалась вперёд, — вы забудете этот разговор. Или я забуду, что вы — живые.

Она развернулась и пошла дальше. К кабинету отца. Быстрее. Резче. Злее.

Офицеры остались стоять. Бледные. Трясущиеся. Живые. Пока.

Часть вторая: Кабинет

Дверь в кабинет адмирала Ганса взорвалась. Сенсорная панель разлетелась вдребезги. Осколки со звоном упали на пол. Створки с грохотом ударились о стены. Марил стояла в проёме. Лицо перекошено от ярости — такое он видел всего несколько раз в жизни. И каждый раз за этим следовали разрушения.

— Это правда? — выкрикнула она. Не здороваясь. Не спрашивая разрешения войти.

Ганс медленно поднял взгляд. Не торопясь. Не выказывая ни удивления, ни страха.

— Да, — сказал он просто. — Это правда.

Тишина.

Она длилась секунду, но в ней уместилась вечность. Адмирал видел, как меняется лицо дочери. Как надежда умирает в её глазах, сменяясь неверием, потом болью, а потом...

— НЕТ! — закричала Марил. Крик раненого зверя. Полный боли и отчаяния.

Она схватила первый попавшийся предмет — голографическую рамку с портретом дальнего родственника — и швырнула её в стену. Рамка разбилась вдребезги. Осколки стекла разлетелись по полу, засверкав в луче света.

— Нет! Нет! НЕТ!

Она схватила статуэтку — маленького дракона из чёрного обсидиана, подарок адмиралу от самого повелителя, — и с размаху ударила ею о стол. Статуэтка раскололась на две части. Голова дракона откатилась в сторону, застыв на столе с открытым ртом.

Адмирал не шелохнулся.

Марил замерла посреди кабинета. Грудь тяжело вздымалась. Кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Короткие тёмные волосы растрёпаны. На щеках два ярких пятна румянца. Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Подошла к столу отца вплотную. Уперлась кулаками в столешницу. Наклонилась так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Я убью её, — прошептала она. В голосе зазвучала сталь. — Я найду способ. Я уничтожу эту девку. Он будет моим.

— Ты не сделаешь этого, — тихо сказал адмирал.

— Почему?! — её голос сорвался на визг. — Если ты такой всемогущий, почему не заставишь его?!

— Потому что если ты тронешь её, Нигс тебя уничтожит, — ровно ответил Ганс. — Даже не моргнув. А после этого я сам запру тебя в карцере до конца твоих дней.

Марил отшатнулась.

Словно от удара током. Её плечи дрогнули. Ярость схлопнулась внутрь, оставив после себя выжженное поле. Она опустилась на колени прямо посреди разгромленного кабинета. Среди осколков стекла и бумаги. Села на пятки, обхватив себя руками. Плечи затряслись беззвучно. Слёз не было — только сухие, рваные рыдания, которые сотрясали всё тело.

В кабинете стало тихо.

Эта тишина была оглушительнее любого крика. Давящая. Тяжёлая. Заполняющая собой пространство между отцом и дочерью.

Марил подняла голову. Посмотрела на отца снизу вверх. В ореховых глазах плескалось чистое, незамутнённое безумие пополам с животной паникой.

— Что мне делать? — спросила она тихо, почти неслышно. — Как мне жить дальше, зная, что он никогда... никогда не будет моим?

Адмирал долго молчал. Затем грузно, с кряхтением, опустился рядом с ней на пол. Обнял. Крепко, прижимая к себе это дрожащее, опасное создание.

— Ты будешь жить, — сказал он. — Как жила до него.

Она уткнулась лицом в его плечо, вцепившись пальцами в ткань мундира.

— Я не знаю как, — прошептала она. — Я так долго жила им... только им... что забыла, кто я без него.

— Ты — Марил Ганс, — твёрдо сказал адмирал. — Дочь адмирала. Женщина, у которой есть голова на плечах. Ты справишься.

Она молчала. Только дышала ему в шею, пытаясь успокоить скачущее сердце.

— Я ненавижу её, — выдохнула она наконец. — Я никогда не прощу ей то, что она отняла.

— Не надо сейчас, — мягко перебил Ганс. — Просто дыши.

Она кивнула. Постепенно плечи перестали ходить ходуном. Рыдания стихли, сменившись редкими всхлипами. Она села ровнее, отстраняясь.

— Я не буду её убивать, — сказала она глухо. — По крайней мере, пока.

Адмирал посмотрел на неё долгим взглядом. Встал. Кряхтя подошёл к столу и нажал кнопку интеркома.

— Лэра, пришли уборщиков в мой кабинет. И плотников. И кого-нибудь, кто умеет чинить проекторы.

Он вернулся в кресло. Закрыл глаза. Нигс со своей странной девушкой.

Марил со своей разрушенной жизнью. Совет со своими интригами. И где-то там, на краю галактики, погибают миры, а он сидит здесь и слушает, как дочь пытается собрать себя по кусочкам.

— Красного гиганта на голову, — выдохнул он. — Старею я для этого.

Но в его глазах — тёмных, глубоких — горел огонь. Потому что он знал: это только начало. Самое страшное ещё впереди.

ГЛАВА 13. СТРАХ

Нигс не спал.

Он сидел в своём кабинете — маленьком, тесном, заставленном планшетами и голографическими картами. Свет был выключен. Только звёзды за иллюминатором — холодные, равнодушные. Только тусклое мерцание сенсорных панелей на стенах. Только его собственное дыхание — тяжёлое, неровное.

Он не спал третьи сутки.

Сначала — бой на границе. Потом — переход через аномалию. Потом — Зет-25. Потом — она. Потом — медблок. Потом — адмирал. Слишком много. Слишком быстро. Тело требовало отдыха. Разум — нет. Разум не мог остановиться. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Одна и та же. Снова и снова.

Нигс встал. Прошелся по кабинету. Снова остановился у иллюминатора. Прижался лбом к холодному стеклу.

«Я не могу её защитить».

Эта мысль ударила под дых. Он знал это с самого начала. Формально. По закону. Она была просто гостьей на корабле. Свободная женщина. И любой альфа мог заявить на неё права.

Он отошел от окна. Подошёл к столу. Взял коммуникатор. Набрал номер.

Лэрас ответил после третьего гудка. Голос сонный, но уже напряженный.

— Нигс? Что случилось?

— Ничего, — соврал он. — Просто... не спится.

— Ты никогда не звонишь просто так, — сказал Лэрас. — Что произошло?

Нигс помолчал. Посмотрел на звёзды.

— Я не могу её защитить, — сказал он наконец. — Юридически. Формально. По закону.

Тишина.

— О чём ты? — голос Лэраса стал жестким.

— Она не запечатлённая, — голос Нигса сорвался хрипом. — Ты сам сказал. Связь односторонняя. Кривая. Неполноценная. Она — свободная женщина. И любой может заявить на неё права. Любой альфа. Любой, кто захочет. Я не могу ничего противопоставить. Я не могу доказать. Я не могу сказать: «Она моя». Потому что сам не уверен.

Лэрас молчал. Долго. Так долго, что Нигс уже начал думать, что связь оборвалась.

— Ты боишься, что кто-то конкретный это сделает, — сказал Лэрас наконец. Не вопрос. Утверждение.

— Да.

— Кто?

— Зарк, — выдохнул Нигс. — Я знаю его. С академии. Он всегда забирал то, что хотел. И он всегда играл по правилам. По закону. Ему не нужно нарушать. Ему достаточно сказать: «Она свободна. Я имею право ухаживать». И всё. Я останусь ни с чем.

— Это бред, — отрезал Лэрас. — Он не посмеет.

— Посмеет, — тихо ответил Нигс.

— Ты его не знаешь. А я знаю. Он может позвонить. Может приехать. Может ухаживать. По закону. Формально. Красиво. И я ничего не смогу сделать. Потому что если убью — пойду под трибунал. А она останется одна. Без защиты. Ещё более уязвимая, чем сейчас.

Снова тишина. Только гул двигателей где-то глубоко в недрах крейсера.

— Ты идиот, — вдруг сказал Лэрас. Хрипло, без привычной мягкости. — Влюблённый идиот.

Нигс закрыл глаза.

— Я боюсь, — продолжил он, и голос дрогнул. — Не Зарка. Себя. Того, что не смогу защитить. Того, что не смогу доказать. Того, что она посмотрит на меня — и увидит зверя. И уйдёт.

— К кому? — жестко спросил Лэрас.

— К нему. К Зарку. Или к любому другому. Тому, кто сможет дать ей то, чего нет у меня.

— Нигс...

— Я боюсь, что она поймёт, что ошиблась, — перебил он. — Поймёт, что я — ошибка. Случайность. Помеха. И уйдёт.

Лэрас вздохнул. Тяжело. Устало.

— Ты говорил с ней об этом?

— Нет.

— Почему? — Потому что боюсь услышать ответ.

Лэрас помолчал.

— Нигс, — сказал он. — Ты идиот. Но я тебя понимаю. Запечатление — штука сложная. Особенно такое. Кривое. Странное. Ты не можешь доказать. Но ты можешь верить. Ей. Себе. В неё.

— А если она не верит?

— Тогда ты будешь бороться. За неё. За себя. За то, что между вами. Даже если проиграешь. Даже если больно. Даже если конец.

Нигс закрыл глаза. Прислонился затылком к холодной стене.

— Я не умею бороться за чувства, — сказал он. — Я умею бороться за жизни. За планеты. За галактики. Но не за женщину.

— Тогда научись, — отрезал Лэрас. — Или потеряешь её. Он отключился.

Нигс остался сидеть в темноте. Смотрел на звёзды. На холодные, равнодушные точки, которым было плевать на его войну. Он вспомнил её лицо. Когда она смотрела на него. Серые глаза. Глубокие. Полные боли. Страха. Надежды. Он вспомнил её руки. Тонкие. Тёплые. Живые. Он вспомнил её запах. Цветочный. Сладкий. Невозможный.

Он встал. Вышел из кабинета. Пошёл по коридору. К медблоку. К ней.

Дверь открылась бесшумно. Он вошёл. Остановился в дверях.

Она спала. Свёрнутая калачиком. Укрытая пледом. Волосы разметались по подушке. Лицо спокойное. Дыхание ровное. Она не видела кошмаров. Не плакала. Не боялась. Просто спала.

Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что начал считать удары своего сердца. Один. Два. Три. Пять. Десять. Двадцать.

«Она моя, — думал он. — Даже если не чувствует. Даже если не готова. Даже если не верит. Она — моя».

Он подошёл ближе. Протянул руку. Коснулся её волос. Осторожно. Как будто боялся разбудить. Как будто боялся спугнуть.

— Я не отдам тебя, — прошептал он. — Никому. Ни Совету. Ни Зарку. Ни смерти.

Он убрал руку. Развернулся. Вышел в коридор. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза.

«Я найду способ, — подумал он. — Я найду способ защитить её. Даже если для этого придётся сжечь Совет. Даже если придётся сжечь себя».

Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.

И тогда коммуникатор замигал.

Нигс посмотрел на экран. Номер. Тот самый. Который он узнал бы из тысячи. Номер человека, которого он ненавидел больше, чем арахнидов.

Зарк.

Кровь закипела в жилах. Этот ублюдок. Подлый, трусливый, мерзкий червь, который всегда лез не в свои дела. Они были врагами с первого дня — ещё в академии, когда Зарк попытался подставить его на экзамене, а Нигс в ответ сломал ему нос. С тех пор их противостояние стало легендарным: два альфы, два сильных, два упрямых, которые не могли находиться в одной комнате дольше пяти минут без драки.

Нигс не хотел отвечать. Знал: ничего хорошего этот звонок не принесёт. Зарк никогда не звонил просто так — только когда хотел ужалить побольнее, ткнуть носом в слабость, показать своё превосходство.

Но если не ответить — тот не отстанет. Будет звонить снова и снова, пока не добьётся своего.

Нигс сжал зубы. Вернулся в кабинет. Подошёл к столу. Нажал кнопку приёма.

На голографическом экране появилось лицо, которое он мечтал разбить в кровавое месиво.

Зарк был красив — той опасной, хищной красотой, которая привлекала женщин и заставляла мужчин инстинктивно сжимать оружие. Высокий лоб. Точеные скулы. Чувственные губы, изогнутые в вечной насмешливой улыбке. Волосы — пепельно-русые, длинные, собранные в низкий хвост. Глаза — ледяные, серые, как у змеи. Ни капли тепла. Только холодный расчёт и жажда наживы.

Он сидел в кресле — роскошном, обтянутом красным бархатом, — и лениво потягивал напиток из хрустального бокала. На губах играла улыбка. Та самая, от которой Нигса тошнило. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. И готов этим воспользоваться.

— Нигс, — пропел Зарк. Голос — бархатный, вкрадчивый — разлился по кабинету, как яд. — Какая встреча. Я уж думал, ты не ответишь. Занялся совсем на передовой?

— Чего тебе надо, Зарк? — прорычал Нигс, не скрывая ненависти.

— Так сразу к делу? — Зарк притворно надул губы. — А как же «здравствуй, как поживаешь»? Ты всегда был груб, Нигс. Это тебя и губит.

— Я сказал — чего тебе надо?

Зарк усмехнулся. Поставил бокал на стол. Подался вперёд. Его лицо на экране увеличилось — и Нигс увидел в его глазах то, от чего внутренний зверь взревел.

Злорадство. И — что-то ещё. Что-то новое. Что-то, чего Нигс не ожидал. Голод.

— Я слышал, у тебя появилась... гостья, — сказал Зарк, растягивая слова, смакуя их. — С планеты Z-25. Женщина. Живая. Чужая.

Нигс напрягся. Его хвост дёрнулся. Когти впились в ладони.

— Откуда ты...

— У меня везде глаза, Нигс, — Зарк улыбнулся. — Ты знаешь. Я видел записи с твоего крейсера. Случайно, конечно. Один добрый человек поделился. — Он помолчал. — И знаешь, что я подумал, когда увидел её?

Нигс молчал. Внутри всё кипело.

— Я подумал: «Какая красивая». — Зарк откинулся на спинку кресла. — Хрупкая. Нежная. Совсем не как наши женщины. И пахнет, наверное, цветами. Сладко. Невозможно.

Нигс сжал кулаки. Металл захрустел под пальцами.

— А потом, — продолжил Зарк, и его голос стал ниже, интимнее, — я почувствовал. Вот здесь. — Он приложил руку к груди. — Внутри. Моя Кровь откликнулась. Потянулась. Захотела.

Нигс замер.

— Ты врёшь, — прошептал он.

— Зачем мне врать? — Зарк пожал плечами. — Кровь не врёт, Нигс. Ты это знаешь. Я видел её — и моя Кровь выбрала. Так же, как твоя выбрала её раньше. Но разница в том... — он подался вперёд, — что твоя связь — односторонняя. Кривая. Неполноценная. А моя... моя может стать настоящей. Если я захочу.

— Ты не посмеешь, — прорычал Нигс.

— Посмею, — спокойно ответил Зарк. — Я альфа. Такой же, как ты. И по закону я имею право ухаживать за свободной женщиной. А она — свободна. Юридически. Формально. По всем правилам. Ты не можешь мне запретить.

— Я убью тебя.

— Не убьёшь, — Зарк усмехнулся. — Потому что если убьёшь — пойдёшь под трибунал. А она останется одна. Без защиты. И тогда... — он развёл руками, — тогда я не смогу её защитить. Потому что буду мёртв. А другие — другие не будут церемониться. Ты знаешь, что бывает с женщинами, которые остаются без защитника. Особенно такими. Редкими. Чужими.

Нигс молчал. Потому что Зарк был прав. Во всём. Прав.

— Я не тороплюсь, — сказал Зарк примирительно. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я в игре. Я буду ухаживать. Медленно. Осторожно. По правилам. Я не буду её трогать без разрешения. Не буду принуждать. Не буду пугать. Я буду ждать. Пока она сама не решит. Пока не поймёт, что связь с тобой — ошибка. Что я — лучше. Что я — правильнее. Что я — тот, кто нужен ей на самом деле.

— Она не выберет тебя, — прохрипел Нигс.

— Посмотрим, — Зарк улыбнулся. — Время покажет. А пока — береги её, Нигс. Береги хорошенько. Потому что если не убережёшь — я подберу. И тогда она будет моей. По-настоящему. Навсегда.

Экран погас.

Нигс стоял посреди кабинета. Тяжело дышал. Весь его мир рухнул в одно мгновение. Стены, которые он строил годами — стены силы, стены власти, стены страха, который он внушал врагам, — рассыпались в прах.

Он был бессилен.

Белла не была запечатлённой. Он знал, в глубине души, но не хотел верить. Она была просто чужой женщиной, которую он опекал. И любой — любой! — мог прийти и забрать её. Он не мог ничего с этим сделать. Потому что если убьёт — его посадят. А она останется одна. Ещё более уязвимая, чем сейчас.

Зарк прав. Он может забраться в её постель. И никто не сможет ему помешать.

Нигс опустился на колени посреди разгромленного кабинета. Руки дрожали. Хвост безжизненно лежал на полу. Глаза — янтарные, горящие — смотрели в пустоту.

Он проиграл. Ещё не начав бой.

А где-то в глубине корабля, в своей каюте, спала Белла. Она не знала, какая угроза нависла над ней. Не знала, что её жизнь только что превратилась в разменную монету в чужой игре. Не знала, что человек, который поклялся защищать её, только что понял: он не может сдержать клятву.

Она спала — и видела сны. Может быть, о муже. Может быть, о сыне. Может быть, о той жизни, которую потеряла навсегда.

А он, Нигс, сидел на холодном полу и впервые в жизни не знал, что делать дальше.

Как защитить её, если закон на стороне врага? Как уберечь, когда любой может прийти и забрать?

Ответа не было. Была только тьма. И страх. И бесконечное, выматывающее одиночество человека, который понял, что даже он — не всесилен.

Он поднял голову. Посмотрел в иллюминатор на звёзды — холодные, равнодушные, вечные — и прошептал в пустоту:

— Прости меня, Белла. Я не знаю, как тебя защитить. Но я найду способ. Клянусь тебе — найду. Даже если для этого придётся продать душу самому дьяволу.

Звёзды молчали. Тишина кабинета давила на плечи, напоминая: время истекает.

А где-то далеко, на другом конце галактики, Зарк открыл шампанское и поднял бокал за свою будущую победу.

Он знал, что победит. Он всегда побеждал.

Но он не знал одного: что Нигс умеет проигрывать. И что проигравший, у которого нет ничего, кроме надежды, иногда становится самым опасным противником.

ГЛАВА 14. КРОВЬ ИЗНАЧАЛЬНЫХ

Я сидела на краю кровати, поджав ноги. Голографический экран погас минуту назад, но голос Лэраса всё ещё вибрировал в черепе: «Женщины — наш грааль... Каждая способная зачать от дракорианца — на вес золота».

Самый ценный ресурс. На Земле я была расходником. Здесь меня собирались поставить на пьедестал просто за наличие матки. Чужо. Голова шла кругом.

Дверь открылась без стука. Нигс вошел бесшумно, прислонился плечом к косяку. Вертикальный зрачок сузился до тонкой иглы, сканируя пространство. Янтарные глаза смотрели внимательно. В них читалась тревога хищника, потерявшего след добычи.

— Ты как?

— Я в шоке, — честно ответила я. — У вас женщины… как святые? Как грааль?

Он чуть расслабил плечи, входя внутрь.

— Что такое грааль?

— Древняя реликвия. Все ищут, никто не находит.

— Тогда да. Женщины — наш грааль. Без них раса вымрет буквально. Рождаемость падает с каждым поколением. Чистокровных детей почти нет.

— А если женщина бесплодна?

— Ценность ниже. Но она всё равно под защитой. Просто… не настолько желанна.

Я вспомнила детдом. Вспомнила начальника лаборатории, который смотрел на меня как на удобное кресло.

— У нас женщина — инструмент. Сосуд для вынашивания или секс-игрушка, если повезет меньше.

Нигс шагнул ко мне. Его челюсть окаменела, скулы залило темной краской гнева.

— Дикари.

— Возможно. Но это мой дом. Родину не выбирают.

Он подошел к стене, коснулся сенсорной панели. Створки шкафа разъехались с тихим шипением. Внутри висели платья. Не одежда — архитектурные излишества. Тончайшая органза, сквозь которую просвечивал контур тела. Камни размером с кулак младенца. Вырезы до пупка.

— Нам нужно подготовить тебя к столице, — сказал он, отступая. — Выбирай.

Я подошла ближе и замерла. Отшатнулась от шкафа, как от клетки с гадюками.

— Я не буду это носить.

— Белла…

— Нет. — Я развернулась к нему. Горло перехватило от глухой злости. — Я не буду ходить в тряпочках, через которые видно мои ребра. Я не украшение. Я — человек.

Нигс молчал. Смотрел на мои сжатые кулаки, на упрямо выдвинутый подбородок. Теплота медленно проступила на его суровом лице.

— Что ты предлагаешь?

Мой взгляд упал на его черную форму. Широкие плечи, сильные ноги, обтянутые плотной тканью.

— Дай мне военную форму. Брюки, рубашку. Что-то, в чем можно дышать и бить ногой в челюсть.

— Наши женщины не носят брюки, — в его голосе прозвучало искреннее этнографическое недоумение.

— А я буду первой. Если кому-то не понравится — пусть подойдет и скажет мне в лицо. Уголок его рта дернулся вверх.

— Ладно. Распоряжусь, чтобы сшили по меркам.

Напряжение сползло с моих плеч. Я похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой.

— Расскажи о ваших традициях. Обрядах. О том, что мне нельзя делать, чтобы не опозориться.

Он сел так близко, что жар его бедра пропитал ткань моих штанов. Я не отодвинулась.

— Начнем с совершеннолетия. В двенадцать мальчикам вводят Кровь дракона. Если организм принимает — они становятся быстрее и сильнее. Если нет — умирают.

— Умирают? — я округлила глаза.

— Да. Это риск. Без этого нельзя. Только те, у кого проснулась Кровь, считаются полноценными сородичами.

— Жестоко.

— Это жизнь. Девочек не инициируют. Их ценность — в фертильности. В двенадцать лет проверяют матку. Если пусто — отдают в монастырь Изначальных. Молиться до старости.

— Тюрьма для бракованных.

— Можно сказать и так. Но там есть кров и еда. Лучше, чем быть изгоем на улицах.

Он замолчал. Пальцы впились в собственные колени. Ему было физически больно говорить об этом.

— А свадьба?

— Три испытания. Огонь — пройти сквозь пламя вместе. Вода — ледяное озеро. Кровь — смешать свою в чаше и выпить. Связывает судьбы навсегда.

— Звучит романтично.

— Звучит смертельно. Свобода выбора — основа нашего общества. Никто никого не принуждает.

— В отличие от Земли, — грустно усмехнулась я. — У нас женят ради ипотеки. Или статуса.

Вертикальный зрачок расширился, затопив янтарь радужки темнотой. Он наклонил голову, изучая мое лицо.

— Твоего мужа ты выбрала сама?

— Да. Мы работали вместе. Сначала он меня раздражал своим спокойствием. Потом я забыла, как дышать от его улыбки.

— Расскажи о нем. Голос Нигса был ровным, но я почувствовала натянутую струну между нами.

— Зачем? — Хочу понять. Каким должен быть мужчина, чтобы такая женщина полюбила безоговорочно.

Я сглотнула ком в горле. Игорь. Его запах — одеколон и старая бумага.

— Он был уверенным. Ему не нужно было кричать, чтобы доказать силу. Он уважал меня. Слушал. Мы были партнерами во всем.

— Даже в постели? Вопрос повис тяжелым камнем. Я покосилась на него. Внутри дрогнуло что-то горячее, стыдливое.

— Даже там. Мы экспериментировали. Никогда не было страшно спросить: «А давай попробуем вот так?»

Нигс сглотнул. Дернулся кадык. Хвост, свободно лежавший на полу, резко метнулся вбок и обвился вокруг его собственной лодыжки — жест подавленной паники и инстинктивного желания закрыться. Кожа на моих щеках вспыхнула огнем. Я поняла, что он представил. И от этого понимания внизу живота разлилось тягучее, непрошеное тепло.

Игорь. Я предаю Игоря.

Но тело помнило другое — руки Нигса, державшие меня над бездной. Его запах — дым, металл и зверь.

— У нас всё сложнее, — хрипло произнес он, глядя в стену. — Из-за Крови дракона иногда сносит крышу. Дракорианцы сходят с ума друг от друга годами. Драконья страсть.

— Как животные.

— Да. Как животные.

Тишина загустела. Электричество трещало между нашими коленями. Я чувствовала каждый миллиметр пространства между нами. Хотелось сократить его. Прижаться кожей к коже.

— Нигс, — позвала я.

— Мм?

— Расскажи о матери. Он вздрогнул всем телом. Хвост, мирно лежавший на покрывале, метнулся и застыл.

— Зачем?

— Потому что я хочу знать тебя. Не капитана. Не альфу. Мальчика, которого бросили.

Нигс долго смотрел перед собой. Будто проговаривал слова про себя, примеряя их на вкус.

— Она была красивой. Не как наши женщины — грубые, высеченные из камня. Отец носил её на руках. Выполнял любой каприз. Прикрывал собой, пока она бежала к челноку. Арахниды разорвали его на части прямо у неё на глазах. Она выжила. Погрузилась в капсулу. Но через год умерла в своей каюте. Передозировка снотворного. Рядом лежала его фотография.

— Мне жаль.

— Мне было десять. Родственники забрали дом. Меня отправили в интернат. Потом — академия. Потом — фронт.

— Ты стал лучшим.

— Я научился выживать. Разницы не вижу.

Его пальцы побелели, сжимая колени. Челюсть дрожала от усилия сдержать эмоции. Я видела эту боль впервые — ту, которую он никогда не показывал солдатам. Я протянула руку и накрыла его ладонь своей.

— Спасибо, что рассказал.

Он посмотрел на меня так, словно я только что сняла с него тяжелую броню. Впервые за много лет он позволил себе быть слабым при свидетеле.

— Белла, — его голос стал глубже, царапая барабанные перепонки. — Ты ведь не чувствуешь меня, да?

— В каком смысле?

— Я чувствую тебя. Каждый твой страх. Каждую вспышку ярости. Ты для меня — открытая книга. А я для тебя — чужак, который ведет себя как одержимый собственник.

— Нигс…

— Подожди. Я хочу, чтобы ты знала. Эта связь работает в одну сторону. Ты свободна. Всегда. Ты не обязана меня любить.

— А ты?

Он горько усмехнулся.

— Нет. Моя Кровь выбрала тебя. Навсегда. Даже если ты уйдешь к другому. Даже если я останусь один до конца жизни. Я привязан к тебе узлом, который невозможно развязать.

Тишина стала тяжелой, как расплавленный янтарь. Я смотрела на его губы — сухие, чуть потрескавшиеся. На то, как тяжело вздымается его грудь. Желание ударило под дых — острое, животное. Прямо сейчас. На этой кровати.

Это пугало больше арахнидов. Потому что Игорь умер. А этот мужчина дышит. Сидит в сантиметре от меня. И пахнет домом, которого у меня никогда не было.

— Я не знаю, что со мной происходит, — прошептала я. — Но я не хочу, чтобы ты ждал. Пока я пойму. Пока решу. Я хочу, чтобы ты был рядом. Сейчас.

Нигс закрыл глаза. Медленно выдохнул, сбрасывая невидимую гору с плеч.

— Хорошо. Я буду рядом.

Он не коснулся меня. Просто сидел, излучая тепло. И именно эта дистанция, которую он удерживал из последних сил, заставила мое сердце сжаться от нежности.

— Я устала. Давай завтра?

Он кивнул. Поправил воротник, стараясь не смотреть на меня. Встал.

— Отдыхай. Завтра Лэрас берет кровь. Я провожу. Дверь закрылась бесшумно. Я осталась одна. Прижала ладони к горящим щекам.

ГЛАВА 15. УТРО И МУК

Утро на крейсере пахло озоном и холодным металлом. Но сегодня в стерильной тишине вентиляции поселилось нечто новое — густое, вибрирующее напряжение, от которого покалывало кожу.

Я стояла у кухонного синтезатора. На мне болтался безразмерный серый лонгслив Лэраса, доходивший до середины бедра, и черные брюки корабельного портного. Волосы собраны в небрежный узел на затылке, открывая шею — уязвимую, тонкую, покрытую мурашками от работающего кондиционера.

Я чувствовала его взгляд лопатками. Нигс стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. Скрестил руки на груди, закрываясь бронёй. Вертикальный зрачок пульсировал, реагируя на тусклый свет: то сужался в нитку, то затоплял янтарь радужки черной бездной.

Он сканировал каждое мое движение — как я вожу пальцем по голографической панели, пытаясь найти режим взбивания, как прикусываю губу, когда значки расплываются перед глазами.

— Ты собираешься стоять столбом или поможешь?

— Наблюдать эстетичнее.

Я обернулась. Сердце пропустило удар, а потом провалилось куда-то в желудок. Мой личный терминатор умел шутить. Уголок его рта дернулся вверх, обнажая кончик клыка.

— Комплименты с утра? Капитан, вы меня балуете.

— А ты заслуживаешь.

Он вошел бесшумно. Пространство сузилось до размеров гроба. Запах дыма, озона и чистого мужского пота ударил в нос, перебивая синтетический аромат кухни. Жар его тела докатился до меня волной через метр пустоты. Колени мгновенно стали ватными, предательски ослабли. Я вцепилась пальцами в край стальной столешницы так, что побелели костяшки, просто чтобы не сползти на пол.

— Сегодня учу тебя готовить блины. Знаешь, что это?

— Еда?

— Мука, яйца и молоко. Жарится на сковороде. Символ солнца. У нас их пекут, когда провожают зиму — Масленица.

— Масленица? Это что?

— Проводы зимы. Люди сжигают чучело, ходят в гости, мажут друг друга сажей. Игорь водил меня туда каждый год. Покупал самый большой блин с икрой, хотя терпеть её не мог. Просто потому что знал, что её люблю я.

Имя мужа кольнуло тупой иглой под ребра. Я отвернулась к плите, защелкала сенсорами, делая вид, что занята калибровкой температуры. Пальцы дрожали.

Нигс встал рядом. Огромный, неуклюжий. Среди ножей, венчиков и мерных ложек он выглядел как матерый хищник, запертый в посудной лавке — слишком много углов, всё чужое, холодное.

— Давай муку, — скомандовала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Какую?

— Белую. Слева. Нет, зеленый пакет — это соль, она взрывается при нагреве, если насыпать лишнего.

Он перебирал контейнеры. Бумага шуршала сухо и громко в повисшей тишине. А я смотрела на его руки. Не могла перестать смотреть. На то, как двигаются жгуты сухожилий под смуглой кожей предплечий. На мозоли от тренировок у основания пальцев. На легкую царапину на тыльной стороне ладони — след вчерашней тренировки.

Его кожа была горячей даже сквозь ткань моей футболки, когда наши пальцы случайно столкнулись над белым пакетом. Искра. Сухая мозоль десантника соприкоснулась с моей гладкой кожей. Воздух между нами зазвенел, стал плотным, осязаемым. Я отдернула руку, словно обожглась.

— Прости.

— Не извиняйся.

В его голосе появилась бархатная глубина, от которой мышцы внизу живота болезненно сжались. Я уставилась в миску, усиленно размешивая тесто венчиком. Щеки горели так, будто их прижгли клеймом. Между ног разливалась горячая, тягучая пульсация, совершенно неподконтрольная разуму.

Скажи ему. Ну же, открой рот. Скажи, что хочешь почувствовать эти руки на своей талии. Что его запах сводит тебя с ума. Скажи!

Я молчала. Боялась услышать ответ. Боялась дежурного: «Ты моя подопечная, я обязан». Или хуже — увидеть жалость в этих янтарных глазах.

— Всё, — я поставила миску на стол. Тесто стекало с венчика густой белой лентой.

— Теперь твоя очередь. Жарь.

— Я не умею работать с плитой. Нигс, гроза арахнидов, человек-цунами, боялся раскаленного тефлона. Это было настолько абсурдно, что из горла вырвался нервный смешок.

— Научу.

Он занял место у плиты. Сковорода казалась игрушечной в его лапище. Он взял её за ручку, отставив мизинец, словно гранату с выдернутой чекой. Я потянулась к шкафчику над ним, достала пакет муки и положила на столешницу. Затем взяла нож, чтобы вскрыть плотную бумагу упаковки. Металл обжег пальцы холодом, и рука замерла. На секунду. Перед глазами вспыхнула картинка: Игорь стоит здесь же, смеется, отбирая у меня нож со словами «Дай сюда, горе-повар», и нарезает хлеб так уверенно, будто это штурвал корабля. Я моргнула, прогоняя видение. Отложила нож. Руки всё ещё слегка дрожали.

— Лей немного теста. В центр. Да, вот так...Теперь круговыми движениями… Стоп! Куда столько льешь? Решил накормить взвод?

Я встала вплотную за его спиной, чтобы перехватить руку. От него пахло сухим жаром, сталью и чем-то диким, звериным.

Шершавая ткань его кофты царапнула мою голую ключицу, когда я потянулась поправить угол наклона. По коже побежали огненные искры. Мои пальцы легли поверх его кисти. Кожа к коже. Моя — прохладная, мягкая. Его — обжигающая, покрытая твердыми линиями судьбы.

— Медленнее. Видишь, как оно растекается? Вот так, молодец.

Под моими ладонями дёрнулись его мышцы. Резко, конвульсивно, как от удара током. Хвост, который до этого свободно висел вдоль ноги, метнулся вбок и со звонким щелчком обвился вокруг его собственного бедра — жест загнанного в угол зверя, пытающегося удержать себя от прыжка.

Я почувствовала эту вибрацию всем телом.

Отпусти. Немедленно убери руку. Ты жжёшь его.

Я не убрала. Наоборот, чуть сильнее сжала пальцы, направляя движение круга. Мне нравилось чувствовать контроль. Нравилось знать, что этот смертоносный мужчина подчиняется ритму моих рук.

— Теперь жди пузырьков. Видишь мелкие дырочки на поверхности? Переворачивай. Лопаткой. Рукой нельзя!

— Горячо…

— Конечно горячо! Мужики на Земле делают это голыми руками. На спор. После литра водки. Называется «испытание смелости».

— О как… Он пошутил. Нигс.

Тот, кто час назад отдавал приказ на орбитальную бомбардировку сектора, хрипло усмехнулся над пьяными мужиками с Земли. Звук был низким, грудным, прошелестел по моему позвоночнику сверху вниз, оседая тяжестью в пояснице.

— И часто ты смотрела на этих идиотов? — в его голосе прорезалась рычащая нотка. Низкая, вибрирующая. Ревность. Чистая, неразбавленная ревность самца альфа-ранга. От этого слова внутри меня что-то оборвалось и рухнуло в пропасть. Ледяной панцирь, которым я укрывала сердце после смерти Игоря, дал трещину.

— По праздникам. Городской фестиваль. Там ставили огромные печи прямо на площади. Запах стоял такой, что голова кружилась — жареное масло, мед, топленое молоко…

Он перевернул блин одним резким движением кисти. Идеальный золотой круг лег на тарелку с мягким хлопком.

— Смотри. Первый блин — и не комом.

Что значит «не комом»?

— Старая поговорка. Первая попытка обычно идет в мусорное ведро. Кривая, рваный край… А у тебя талант. Почти сексуальный.

Я сказала это, не подумав. Шутка разрядила воздух. Но когда слово сорвалось с языка, я поняла, насколько оно правдиво. То, как он стоит — широко расставив ноги для устойчивости, как напряжена его спина под тканью кофты, как вздуваются вены на шее — это было невыносимо эротично.

Он повернулся. Мы оказались слишком близко. Расстояние вытянутого пальца. Я видела каждую ресницу на его нижнем веке. Чувствовала тепло его выдоха на своей коже. Зрачки Нигса расширились, поглотив почти весь янтарь, оставив лишь тонкий ободок расплавленного золота. Хвост медленно, миллиметр за миллиметром, начал разжиматься на его бедре. Кончик дрогнул и качнулся в мою сторону, замер в сантиметре от моего колена. Время остановилось. Замер гул двигателей, шипение синтезатора, стук крови в ушах. Остался только запах — дым, металл, разогретое тесто и его кожа. Горьковато-сладкий, первобытный аромат.

— Нигс… — выдохнула я. Голос сел до сиплого шепота.

— Белла… — ответил он так же тихо. Имя прозвучало как заклинание, как просьба о пощаде. На секунду — на одно бесконечное, сладкое мгновение — показалось, что он наклонится. Мир покачнулся, готовясь взорваться миллиардами звезд.

Он отстранился. Резко, как от удара. Поставил сковороду на плиту с громким лязгом. Повернулся ко мне спиной, уперся ладонями в металлическую кромку стола. Плечи ходили ходуном.

— Блин подгорает.

Ложь была такой грубой, что стало больно. Ничего там не подгорало.

Я выдохнула воздух, который задерживала в легких. Колени дрожали крупной дрожью. Я оперлась рукой о холодный бок холодильника, чтобы не сползти по нему на пол. Он почувствовал. Через нашу одностороннюю связь. Почувствовал мой голод, мою жажду, мою борьбу с собственным телом. И все равно отошел. Сделал шаг в пропасть, разрывая контакт, потому что обещал дать мне время. Потому что хотел, чтобы я выбирала головой, а не химией крови. И от этого стало больнее, чем если бы он воспользовался моментом. Больнее, потому что никто и никогда не уважал мои границы так отчаянно.

— Ты помнишь, что я сказала вчера? — тихо спросила я, глядя в его напряженную спспину. Нигс не обернулся. Только плечи под черной тканью поднялись выше.

— Помню.

— И что это меняет?

Он долго молчал. Положил лопатку. Медленно, методично вытер руки бумажным полотенцем, хотя они были чистыми. Каждое движение было рассчитано — он тянул время, пытался погасить пожар внутри.

— Это меняет всё. И ничего.

— Объясни. Нормальным языком, капитан. Без протокола.

Он развернулся. Оперся задом о столешницу, сложил руки на груди, снова прячась. Но глаза… глаза выдавали. Темные, больные, голодные.

— Я хочу быть рядом. Но я не умею быть рядом и не хотеть большего. Не умею держать тебя за руку и не представлять, как мои пальцы скользят ниже. Под рубашку. Как зубы касаются твоей шеи здесь, где бьется жилка. Для меня «рядом» — это уже предел. А брать этот предел я не имею права. Пока ты не скажешь это ясно. Не кровью. Не жаром. Тобой.

Я смотрела на его лицо. Резкое, скульптурное. На сжатые челюсти, на то, как ходит желвак под ухом. На побелевшие костяшки пальцев, сжимающих собственный бицепс. Он не отстранялся. Он боролся. Каждую секунду, каждый вдох. Держал себя в руках из последних сил, потому что дал слово чудовищу внутри себя.

— Хорошо, — сказала я. — Я тебя поняла..

В его глазах мелькнуло такое явное, физическое облегчение, что у меня свело скулы. Будто он удерживал на плечах вес крейсера и вдруг получил разрешение поставить его на землю.

— Спасибо.

— Но и ты кое-что сделаешь для меня. Перестань убегать. Я не прошу тебя сорваться. Я прошу тебя не уходить физически. Оставайся в комнате, когда мы можем просто дышать. Вместе.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары сердца, отдающиеся в горле. Один. Два. Три. Пять. Десять.

— Хорошо, — сказал он наконец. Голос был хриплым, сорванным.

— Я не уйду.

Он не поцеловал. Не обнял. Просто стоял. Смотрел. И этого хватило, чтобы согреть кухню лучше любых батарей.

— А что это за звук? — спросила я вдруг, отрываясь от завороженного созерцания его рук. Он только что снял со сковороды очередной идеальный блин и перекладывал его на тарелку, просто чтобы хоть чем-то занять дрожащие пальцы.

Нигс замер. Прислушался к ритмичному гулу, просачивающемуся сквозь переборки корабля. Где-то далеко, на нижних палубах, раздавался глухой, тяжелый стук. Как будто кто-то огромным молотом методично вбивал сваи в титановый борт. Ритмично, мерно, раз за разом.

— Тренировочный зал, — пояснил он, ставя сковороду на индукционную панель. — Спарринги. У десантников дневная смена, выпускают пар после патруля.

— Хочешь пойти? — я кивнула в сторону двери. — Размяться?

Он усмехнулся — коротко, одним уголком губ, но невесело. Однако в янтарных глазах уже разгорался тот самый опасный, первобытный огонь, который я начинала узнавать. Огонь воина перед броском.

— Хочу. До одури хочу вбить Хорна в мат так, чтобы у него звезды из глаз посыпались. Но я обещал быть здесь.

— Иди, — я мягко коснулась его рукава. Ткань была обжигающе горячей, живой. — Я закончу тут сама. Лэрас звонил, просил зайти в лабораторию. Кровь сдать, анализы. Я приду к нему, как только соберу блины в контейнер.

— Ты уверена? — он нахмурился, вертикальный зрачок вытянулся в тонкую иглу тревоги.

— Нигс, я пережила Амазонию, встречу с инопланетянином, этот разговор с тобой на трезвую голову. Найти столовую и шприц я точно смогу.

Он рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Звук отразился от металлических стен маленькой кухни, снося последние остатки невидимой брони. Это обезоруживало окончательно.

— Ладно. Но если что — зови. Я буду слышать через две палубы.

— Обязательно.

Он вышел. Дверь закрылась бесшумно, но вакуум, который он оставил после себя, казалось, можно было резать ножом. Запах озона и горячего металла стал невыносимо пустым без примеси его кожи. Я осталась одна. Прижала всё еще горящие ладони к щекам. Прислонилась лбом к дверце холодильника, пытаясь остудить пожар внутри. Сердце колотилось где-то в горле, мешая сделать нормальный вдох.

ГЛАВА 15.1. ПОТ И СТАЛЬ

Дверь тренировочного зала с шипением ушла в стену. В лицо ударило сухим жаром, запахом озона, жженой резины и концентрированного мужского пота. Воздух здесь дрожал от вибрации силовых полей. Нигс переступил порог, и напряжение, скручивавшее внутренности последние сутки, начало медленно отпускать плечи. Здесь не нужно было быть капитаном. Не нужно было держать спину прямо ради экипажа. Здесь нужно было только бить.

Зал был огромным цилиндром из матового черного металла. Стены покрыты амортизирующими панелями, способными выдержать прямое попадание десантного бота. Посреди помещения зависла антигравитационная клетка для спаррингов. В дальнем углу сержант Хорн — альфа пятой линии, бычья шея, руки толщиной с ногу Беллы — методично избивал тяжелую грушу. Каждый удар отдавался глухим гулом в костях. Тук. Тук. Тук. Ритм метронома перед взрывом.

Хорн заметил капитана. Остановился. Вытер лоб предплечьем, оставляя влажный след на коже.

— Капитан на мостике.

Тренировавшиеся дракорианцы замерли. Кто-то отключил силовые захваты, кто-то опустил виброножи.

— Вольно, — бросил Нигс, проходя к шкафчикам.

Он стянул через голову черную кофту. Тяжелая ткань упала на скамью. Под ней оказалась простая белая майка, обтягивающая каждый мускул торса, покрытого старыми белесыми шрамами и свежей испариной. Он взял перчатки со стойки. Натянул их на руки — щелчок магнитных фиксаторов прозвучал как взводимый курок. Подошел к ближайшей груше. Огромный мешок из баллистического геля, в два человеческих роста. Такой выдерживал удары грузового транспорта.

Нигс встал в стойку. Левое плечо вперед, вес на задней ноге. Хвост метнулся вбок, пробив дыру в пластиковом настиле — инстинктивная реакция хищника на цель. Он ударил. Один раз. Прямой в центр. Без замаха, вкладывая в кулак всю злость на себя самого. На свою слабость перед серыми глазами. На то, что позволил ей увидеть трещину в броне. Мешок качнулся тяжело, вязко. Цепь над ним жалобно скрипнула. Второй удар. Третий. Четвертый. Кулаки замелькали так быстро, что глаз не успевал фиксировать фазы движения. Только смазанные тени и свист рассекаемого воздуха. Пот мгновенно залил глаза, стекая по вискам солеными ручейками. Легкие горели огнем. Боль в костяшках отрезвляла лучше любой химии. Зарк. Мысль о нем была подобна кислоте, вылитой на открытую рану. Его мерзкая улыбка. Его голос, когда он говорил о побочках у Беллы. О том, что она «свободна».

— Агрр! — вырвалось из горла низкое, утробное рычание. Звук первобытной ярости. Ногти впились в ладони даже сквозь плотную кожу перчаток. Нигс вложил весь вес тела в последний апперкот снизу вверх. Раздался тошнотворный хруст — не костей, а синтетических волокон внутри снаряда. Гранулы амортизирующего геля посыпались на пол белым дождем. Груша лопнула по шву, повиснув бесформенной тряпкой.

В зале повисла звенящая тишина. Десантники — видавшие виды головорезы, потрошащие арахнидам брюхо еще до совершеннолетия — переглянулись. Никто не рискнул комментировать вспышку альфы.

— Капитан, — осторожно позвал Тарк, выступая из тени. Он держал в руках боккены — деревянные тренировочные мечи. Да против этих тварей шли не только пулеметы, но и мечи. Поэтому каждый должен был уметь обращаться с холодным оружием. Но Нигс не любил. Ему был ближе пулемет и бойня голыми руками в боевом режиме.

— Может, найдем вам живого спарринг-партнера? Мешок всё равно уже труп.

— Найди, — прохрипел Нигс, разминая шею позвонок за позвонком. Он уже знал кто выйдет. Шейные мышцы бугрились под кожей. — И чтобы не трус.

Тарк усмехнулся одними губами. Отложил оружие. Подошел к группе бойцов у стены, что-то коротко шепнул. Толпа расступилась, выпихивая вперед одного — молодого, коренастого, с шеей борца и плечами, закрывающими дверной проем.

— Сержант Хорн, — сказал Нигс, — ничего не меняется, как всегда ты.

Тот кивнул. Ноги широко расставлены, колени пружинят. Альфа-пятая линия смотрел без страха, только с профессиональным интересом хищника к равному.

— К вашим услугам.

— Убью, — предупредил Нигс, не меняя расслабленной позы. Руки свободно висели вдоль тела.

— Попробуйте, капитан, — оскалился Хорн, обнажая кончики клыков.

Нигс выдохнул. Медленно. Через нос. Позволил зверю внутри сделать шаг ближе к поверхности кожи, но не выпустил его полностью. Краем глаза он видел свое отражение в черной панели — искаженное гневом лицо, янтарные глаза с вертикальными зрачками, пульсирующие темным светом узоры на скулах.

Он сорвался с места. Не шагом — текучим скольжением, перетеканием массы. Хорн ожидал прямого выпада, ушел вниз плавным уклоном, пропуская воздух там, где секунду назад была челюсть капитана, и ответил жесткой серией в корпус. Два удара в печень, один хлесткий крюк в ребра.

Бум. Бум. Бум.

Нигс принял блок на локоть. Звон столкнувшихся костей эхом прошелся по залу. Сержант действительно хорош. Быстр, техничен, чувствует дистанцию. Но он дрался как солдат. По уставу. Нигс дрался как зверь, запертый в тесном вольере.

Он предугадывал движение Хорна за долю секунды до того, как тот начинал сокращать дистанцию. Уклонялся так, что противник бил пустоту, теряя баланс, и тут же получал сокрушительную контратаку — локтем в основание черепа, коленом в бедро, рубящим ударом ребром ладони по ключице.

Схватка превратилась в жестокий танец. Десять минут чистого времени, показавшиеся вечностью. Зал затих, наблюдая. Бойцы забыли про свои тренажеры.

В какой-то момент Хорн открылся слишком сильно, увлекшись атакой. Сделал лишний шаг вперед, занося руку для мощного правого кросса. Нигс поймал его на этом.

Шаг навстречу, захват рукава, использование инерции врага. Классическая подсечка изнутри. Хорн рухнул на маты с грохотом, от которого дрогнули переборки. Воздух вышибло из его легких. Нигс навис сверху мгновенно. Колено придавило солнечное сплетение сержанта к полу. Рука в перчатке зафиксировала горло, не сжимая — просто обозначая контроль. Лицо капитана оказалось в сантиметрах от лица противника. Узоры на скулах пылал.

— Сдаешься?

Хорн хватал ртом воздух. В глазах не было обиды — только чистое, незамутненное уважение профессионала.

— Сдаюсь... Чистая победа, капитан.

Нигс поднялся. Протянул руку, вздергивая тяжелого сержанта на ноги одним рывком.

— Хорошо держался. Но ты открываешь правый бок, когда идешь в атаку. Один на один с арахнидом — это стоило бы тебе жизни.

— Есть, — кивнул Хорн, растирая ушибленное плечо. На его лице расплылась широкая ухмылка. Ему нравилось получать по зубам от начальства.

Нигс оглядел зал. Двадцать пар глаз смотрели на него. С восхищением. С гордостью. С легким животным страхом. Он был их скалой. Их несокрушимым лидером. Но в груди, там, где жила односторонняя связь с Беллой, продолжала пульсировать холодная тревога. Она была далеко. В безопасности, с Лэрасом. Но знание того, что он чувствовал её желание, пока стоял рядом, сводило с ума.

Он все еще ощущал фантомное тепло её пальцев на своем запястье. Запах её волос. «Скорее бы закончить», — подумал он, натягивая сброшенную ранее кофту. Мокрая от пота спина обожгла холодной тканью. — «И вернуться к ней».

Он не знал, что в этот самый момент в стерильно-белой лаборатории Лэраса решалась его судьба.

ГЛАВА 15.2. АРКАН

Лаборатория Лэраса пахла озоном и холодным пластиком. Стерильно-белые стены давили на психику, голографические экраны рябили кислотными графиками цепочек ДНК.

Я сидела в кресле, которое казалось слишком мягким для человека, пережившего взрыв реактора, и смотрела, как доктор возится с анализатором.

— Готова? — спросил он, не поднимая глаз от манипулятора.

— Брать кровь? — уточнила я.

— Да. Совсем немного.

Я закатала рукав серой футболки и протянула руку. Вена на сгибе локтя казалась непривычно темной.

Лэрас приставил холодный наконечник инъектора к коже. Тихий свист. Пробирка наполнилась густой, почти черной жидкостью.

— Странно, — сказала я, рассматривая её на свету бокса. — У нас она красная.

— У нас тоже, — Лэрас наконец посмотрел на меня. Лицо было серьезным, без привычной теплой усмешки.

— Но у тебя... она почти черная. Такая вязкость бывает у альф при критической концентрации Крови дракона. Но ты не альфа. И ты не дракорианка.

— Так что со мной? — Сейчас узнаем. Он поместил пробирку в цилиндр анализатора. Над столом вспыхнула трехмерная проекция. Золотистые спирали моей ДНК начали сплетаться с ярко-алыми нитями чужого генома.

— Это ДНК Нигса, — Лэрас указал пальцем в воздух, вращая модель. Линия пульсировала агрессивно, хищно. — Видишь уровень совместимости? Альфа-статус. Абсолютная синергия.

— А это? — я ткнула в свою линию. Она была темно-синей, почти поглощающей свет, с редкими серебристыми прожилками.

— Это твоя. — Доктор наклонился ближе. — И она другая. Я прогнал твой код через базу Содружества. Девяносто процентов совпадения с гуманоидами. Остальные десять... их просто не существует. Этого кода нет в реестре Изначальных.

Лэрас увеличил изображение. На экране появились тонкие, почти невидимые нити — серебристые, мерцающие, похожие на паутину в лунном свете. Они тянулись от моей ДНК к ДНК Нигса — и переплетались, образуя удивительные, сложные узлы.

— Смотри, — Лэрас провёл пальцем по экрану, подсвечивая места соединений. — Твои гены реагируют на его Кровь. Не отторгают, не конфликтуют — они... танцуют. Как будто узнают. Как будто помнят что-то, о чём ты даже не подозреваешь.

— Что это значит? — спросила я. Внутри поднялась волна холода — не страха, скорее благоговения перед чем-то огромным.

— Это значит, — Лэрас откинулся на спинку стула, — моё предположение: ты — потомок Изначальных.

Тишина повисла густым медом.

Голографические линии продолжали свой танец — золотые и серебряные нити, переплетающиеся в вечном узоре.

— Изначальных? — переспросила я. — Тех самых, что создали драконов?

— Да. Тех самых. Тысячи лет назад они путешествовали по галактикам, сеяли жизнь, смешивали свою кровь с разными расами. Мы думали, что они исчезли навсегда. Но, возможно, их следы остались... на твоей планете.

— Но почему я? — прошептала я. — Я обычный археолог. Я не герой, не избранный, не спаситель мира.

Лэрас промолчал. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я опустила взгляд на свои руки. Обычные человеческие пальцы, коротко стриженные ногти, заусенцы. В них не было ничего необычного. И всё же — я чувствовала. Где-то глубоко в клетках, в генах, которые я унаследовала от предков, живших тысячи лет назад, просыпалось что-то новое. Опасное. Мое. А была ли она человеком вообще?

Мысль ударила под дых ледяным молотом. Мама. Которую я никогда не знала. Та женщина, которая оставила меня у дверей приюта с запиской «Прости». Она всегда говорила, что нашла меня. Не родила. Нашла. В корзине из тростника. Сказка? Или правда? Мои предки были чужими. Древними. А может быть... созданными. Искусственно внедренными в человеческий код.

— Есть проблема, — голос Лэраса вырвал меня из ступора. Он потер переносицу. — Активация этого гена... она бьет по нервной системе. Лихорадка, боли, слабость. В худшем случае — потеря сознания и... трансформация.

— Трансформация во что? — мой голос сел до шепота.

— Не знаю, — честно признался он. — В наших базах нет данных. Изначальные не оставили записей о том, что происходит с потомками, когда их кровь просыпается.

— И как это остановить?

— Никак. Процесс уже запущен. Единственное, что можно сделать — стабилизировать состояние. Уменьшить негативные проявления.

— Чем?

Лэрас посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Контактом с Нигсом, — сказал он. — Его Кровь, его энергия, его близость — всё это помогает твоему организму адаптироваться. Не обязательно секс, — добавил он поспешно, заметив, как расширились мои глаза. — Объятия, прикосновения, даже просто нахождение рядом в одной комнате. Но... чем теснее контакт, тем быстрее проходит стабилизация.

— Поцелуй? — спросила я. Слово сорвалось само. Хриплое, отчаянное. В нем звучало всё: месяцы одиночества, лед Амазонии, пустая кровать и звериный голод, который проснулся внизу живота сегодня утром, когда он стоял так близко у плиты. Лэрас моргнул. Оторопел на секунду. Затем уголки его губ дрогнули.

— Да. Глубокий тактильный контакт ускоряет стабилизацию в геометрической прогрессии. Но решение за тобой. Я ничего не скажу капитану. И не буду давить.

— Ты должен пообещать, — я подняла на него глаза. — Обещать, что не расскажешь ему о побочках. О том, что мне нужен контакт.

— Почему? — удивился он.

— Потому что я не хочу, чтобы он делал это из чувства долга, — я сжала кулаки. — Не хочу, чтобы он обнимал меня, потому что «надо». Или целовал, потому что «обязан». Если он сделает это... я хочу, чтобы это был по его желанию. По его воле. Потому что он... — я запнулась, — потому что он хочет меня. А не потому, что его заставляют обстоятельства.

Лэрас молчал. Смотрел на меня долго, изучающе. В его глазах загоралось что-то похожее на уважение.

— Ты очень сильная, Белла, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь.

— Я просто устала быть слабой, — ответила я.

— Хорошо. Обещаю. Я ничего не скажу Нигсу. Но ты должна обещать мне кое-что взамен.

— Что?

— Если тебе станет плохо — если начнётся жар, боль, потеря сознания — ты сразу позовёшь меня. И позволишь помочь. Всеми доступными способами. Даже если для этого придётся поставить в известность Нигса.

Я задумалась. Потом кивнула.

— Хорошо. Обещаю. Мы пожали руки. Пальцы Лэраса были тёплыми, сухими, уверенными — пальцы врача, который привык держать в своих ладонях чужие жизни.

— А пока, — он улыбнулся, стараясь разрядить обстановку, — давай я расскажу тебе о других обрядах.

— Рассказывай, — я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как усталость наваливается на плечи.

Я вышла из лаборатории, оставив Лэраса наедине с мерцающими экранами и тихим жужжанием анализаторов. Прислонилась лбом к холодной стене в коридоре. Ноги дрожали мелкой, противной дрожью — колени не держали. Внутри что-то просыпалось. Древнее. Чужое. И пугающе. Лэрас прав.

Меня тянет к нему как на аркане. Это уже не биохимия и не побочные эффекты трансформации. Это физика...

Когда он входит в комнату, воздух становится плотным, его трудно вдохнуть. Когда наши пальцы соприкасаются, между кожей проскакивает искра, способная расплавить сталь. Я хочу впечататься в него всем телом, запомнить вес его рук на своих бедрах, вкус его губ навсегда. Но между нами лежит Игорь. Мертвый Игорь. Смеющийся Саша, размазывающий мороженое по щекам. Фотография на каминной полке в квартире, которую я заперла полгода назад.

«Ты хоронишь их второй раз, — шипит внутренний голос прямо в ухо. — Ты стоишь здесь и исходишь похотью по чужаку, пока могила твоего мужа даже не заросла травой».

«Они мертвы, — отвечаю я себе, сжимая кулаки до боли в ладонях. — А этот дышит. Этот смотрит на меня так, что плавится металл. И он живой».

Страх пришел следом. Липкий, холодный, парализующий паховые мышцы. А вдруг это просто гормоны? Мозг дорисовывает любовь там, где работают только гены. Вдруг я для него — просто долг? Очередная подопечная, которая сломалась и требует ремонта?

Эта мысль бьет под дых сильнее любого арахнида. Если я сделаю шаг. Если скажу вслух то, что горит на языке. Если потянусь к нему... а он отстранится. Посмотрит своими идеальными янтарными глазами, в которых только протокол защиты и семейный долг.

Скажет своим ровным, спокойным голосом: «Белла, сейчас тебе нужен контакт для стабилизации ДНК. Я останусь». И всё. Мир рухнет. Отказ капитана будет хуже смерти. Потому что равнодушие убивает надежнее плазмы. Лучше бы он ударил. Лучше бы зарычал. Холодное выполнение долга выжигает душу дотла.

Женщина любит додумывать. Это у нас в крови. Мы сами возводим стены вокруг собственного счастья, берем лопату и начинаем копать себе могилу еще до того, как враг подошел к воротам.

Я оттолкнулась от стены. Пошла по коридору, стуча каблуками по металлу. Нужно перестать придумывать трагедии там, где их еще нет. Но ноги сами понесли меня не вниз, к еде, а к его каюте. Дверь отъехала в сторону бесшумно. Нигс сидел на краю кровати. Майка валялась на полу влажным комком. Он переодевался в чистое после тренировки. Спина, покрытая бисеринками пота и старыми шрамами, блестела в тусклом свете. Капли медленно скатывались вдоль позвоночника, исчезая за линией пояса. Он поднял голову на звук моих шагов. Наши взгляды встретились. И вся моя броня. Все мои умные мысли про долг, генетику и предательство памяти мужа осыпались трухой. Потому что в его глазах не было долга. Там было пламя. Такое горячее, что я физически почувствовала жар на своей коже через три метра расстояния. Зрачки расширились, затопив янтарь чернотой. Хвост, свободно висевший до этого, медленно, мучительно медленно приподнялся и качнулся в мою сторону. Раз. Другой. Призыв. Вопрос. Он встал. Медленно. Плавно. Как большая кошка, готовящаяся к прыжку. Мне стало страшно дышать. Воздух стал густым, как вода.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Расстояние сокращалось. Два метра. Метр. Пятьдесят сантиметров. Я остановилась. Замерла. Боясь разрушить момент лишним движением. Он сделал последний шаг. Вторгся в мое личное пространство. Тепло его тела окатило меня волной. Его рука поднялась. Очень медленно. Он не касался. Держал раскрытую ладонь в сантиметре от моей щеки. Я чувствовала исходящий от кожи жар, видела каждую линию судьбы на ней. Я закрыла глаза. Подалась навстречу этому теплу, прижимаясь щекой к его пальцам. Кожа к коже. По моим нервам прошел разряд тока такой силы, что подогнулись колени. Низ живота скрутило болезненным, сладким спазмом. Он выдохнул. Горячо. Шумно. Прямо мне в макушку. Звук был похож на рычание раненого зверя, которого наконец-то пустили к водопою. Моя рука сама взлетела вверх. Легла поверх его предплечья. Пальцы впились в твердые, как камень, мышцы. Искры. Озон. Металл.

— Я думала, ты ушел убивать Хорна, — мой голос прозвучал хрипло, незнакомо. Слишком низко.

— Не убил, — ответил он. Голос вибрировал, резонируя где-то глубоко в груди. — Мы всего лишь тренировались.

ГЛАВА 16. ТОЛЬКО ДЫШИ

Корабль дышал.

Я лежала в темноте и слушала гул двигателей — глубокий, ровный, бесконечный. Он шел отовсюду: от стен, от пола, от подушки, пахнущей стиральным порошком и озоном. Словно я оказалась внутри огромного зверя, который спал. Или просто ждал.

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить Амазонию. Влажный воздух, тяжелый как мокрое одеяло. Резкие крики обезьян, рвущие тишину. Запах сырой земли и прелых листьев. Но воспоминание ускользало, таяло под пальцами ластиком. Слишком далеко. Как будто в другой жизни. С другим человеком. А внутри меня что-то просыпалось.

Сначала показалось — тепло. Такое бывает, когда долго лежишь под одеялом. Но оно росло изнутри. Из костей, из крови. Поднималось медленно, как вода в затопляемом подвале: по щиколотку, по колено, выше. Я провела ладонью по животу. Кожа была слишком теплой. Пульсация под пальцами — чужая. Древняя. Словно там билось второе сердце. «Гены активируются».

Голос Лэраса всплыл из памяти спокойным эхом врача. Здесь, в темноте, это пугало. Потому что это было не мое. Что-то чужое, что спало во мне тысячи лет, теперь открывало глаза. Я села. Тело не послушалось — тяжелое, неповоротливое. Провела рукой по лицу: лоб влажный, испарина липкая, соленая. Влага скатилась на губы. Я слизнула её. Вкус металла. Как кровь. Надо встать. Выпить воды. Тело отказалось подчиняться. Сонливость накрыла волной — тяжелой, вязкой, удушающей. Кто-то невидимый придавил грудь бетонной плитой. Я легла обратно, закрыла глаза — и провалилась.

Сон был странным: не картинки — ощущения. Чьи-то руки на плечах, теплые и тяжелые. Чье-то дыхание на шее — влажное, горячее. Низкий, гортанный голос звал меня по имени. Не Игорь. И не Нигс. Кто-то древний, кого я не знала. Проснулась от того, что тело горело. Не мягким теплом — огнем. Он шел изнутри: из живота, груди, бедер. Растекался по венам, пульсировал, требовал. Я чувствовала каждую клетку. И каждая кричала. Его. Я хотела его телом. Кожа горела. Между ног пульсировало так остро, что сводило зубы. Сжала бедра — стало только хуже, больнее. Ткань трусиков прилипла к влажной коже. Внутри всё сжималось ритмично, настойчиво, требуя разрядки.

Села резко. Замерла. Это не ты. Это гены. Жар. Не ты. Отвернулась. Сжала кулаки до побелевших костяшек. Больно. Не помогло. Тело хотело. Тело знало, чего хочет. И это было страшнее всего.

Ты предательница. Ты любила Игоря.

Обещала ему вечность. А теперь хочешь другого.

Но я не виновата. Это химия. Гены.

Это ты. Ты хочешь его — так, как никогда не хотела мужа.

Неправда.

Правда.

Закрыла глаза. Попыталась дышать. Горло сжало спазмом, грудь сдавило. Хотела его — и ненавидела себя за это. И хотела еще сильнее. Замкнутый круг без выхода. Встала резко, словно могла убежать от собственной ДНК. Ноги подкосились. Боль прострелила колени острыми иглами. Я упала. Сидела на полу в темноте, обхватив плечи руками. Слезы текли сами — тихо, без всхлипов. Просто горячая влага на щеках.

Ты — ошибка. Ты — слабая. Ты — пустота.

Обняла себя крепче, пытаясь удержать распадающееся сознание. Руки дрожали. Мир сломался, превратившись в белый шум помех.

Нигс спал первый раз за трое суток. Глубоко, без кошмаров. На спине, рука закинута за голову, майка задралась, открывая полосу кожи на животе. А потом пришла боль. Резкая, острая, удар под дых. Сердце пропустило два удара.

Он проснулся мгновенно: мышцы свело судорогой, зрачки расширились в темноту пустой каюты. Он почувствовал Её. Боль. Страх. Стыд. И дикое, первобытное желание. Коктейль такой концентрации, что он перестал понимать, где кончается она и начинается он. Знал одно: ей плохо. Она горит. Она плачет.

Он вскочил босиком, в одной майке и штанах. Хвост хлестнул по стене, выбивая искру. Узоры на скулах вспыхнули. Клыки удлинились, царапнув губу. Зверь пошел к добыче.

Коридор — пустой, гулкий. Его шаги звучали пушечными выстрелами. Он бежал по холодному металлу, не чувствуя ничего, кроме огня в ее крови. Добрался до двери. Сенсорная панель мигнула зеленым. Створки разъезжались миллиметр за миллиметром, издеваясь над временем. Быстрее. Открывайся.

Створки разошлись на ширину плеч. Он шагнул внутрь, протиснулся боком, плечом задел косяк — металл лязгнул. Он не заметил. Увидел её. На полу. У кровати. Сжавшуюся в комок. Лицо мокрое, волосы спутаны. Она смотрела на него снизу вверх, и в серых глазах плескалось безумие.

— Белла? — голос сорвался. — Что случилось? Кто?

— Никто, — прошептала она. — Я упала. Ноги не держат.

Он смотрел на неё секунду. Военный, командующий флотом, убийца арахнидов стоял посреди комнаты и не знал, что делать с плачущей женщиной. Шагнул к ней. Она отшатнулась. Не от страха перед ним. От себя. Если он подойдет, если коснется — она сорвется. Сделает то, чего не сможет простить себе утром.

— Не надо, — сказала она. — Не подходи.

Он остановился. В янтарных глазах мелькнуло понимание.

— Я не хочу быть обузой, — выдохнула она. — Не хочу твоей жалости...

— Замолчи. Голос стал сталью.

Он подошел. Присел. Взял её на руки одним рывком. Она не сопротивлялась — прижалась всем телом, ища опору. Чувствовала запах дома: озон, металл, теплое дерево. Его ладони жгли спину даже сквозь ткань. Осторожно отнес на кровать. Поставил стакан с водой.

— Пей. Она пила маленькими глотками. Вода обжигала горло, но отпускала спазм.

Нигс сидел рядом. Не касался. Ждал.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Мне жарко.

— Я знаю. — Он провел рукой по её волосам. — Я чувствую через связь. Каждую клетку. Как будто это моё тело. Как будто я сам горю.

— Тогда почему ты здесь? Почему не уходишь?

— Потому что ты моя. — Сказал просто, без пафоса. — Даже если это не запечатление. Даже если мы оба ошиблись. Ты — моя. И я не оставлю тебя. Никогда.

Она закрыла глаза. Слезы снова потекли, но другие. Теплые. Отпускающие. Она заснула почти мгновенно, провалившись в спасительную темноту. Он лёг рядом. Осторожно, чтобы не разбудить. Закрыл глаза. Уснул.

Ему снилась Леа. Не лицо — вспышки. Изображения — галаграммы, разбросанные по полу темной комнаты. Вот её рука — тонкая, с голубоватой веной на запястье. Вот светлые волосы, пахнущие дождем. Смех — далекий, как эхо в пустом соборе. Он пытался вспомнить черты лица, но они стирались ластиком памяти, оставляя только боль потери. А потом поцелуй. Он целовал Леа. Где-то, когда-то. Губы мягкие, знакомые. Но не было огня. Только привычное тепло кожи другого дракорианца. Словно смотришь на старую открытку из прошлой жизни. А потом появилась Белла. Она стояла в дверях его сна. Серые глаза полны такой боли, что у него перехватило дыхание даже там, в подсознании. Она развернулась. Бросилась прочь.

— Белла! Постой!

Расстояние росло. Пространство растягивалось резиновой лентой, разрывая легкие. Он бежал, но догнать не мог.

Нигс выдернулся из сна резко, со всхрипом. Распахнул глаза в темноту каюты. Первое, что он увидел — она. Сверху.

Белла сидела на нем верхом. Колени упирались в матрас по бокам от его бедер, сжимая их так сильно, что побелели костяшки пальцев ног. Её майка задрана до самой груди, открывая бледный живот и кружево белья. Её пальцы впивались в его кожу под ребрами, скользили выше, царапая твердые мышцы живота короткими ногтями. Губы накрыли его рот жадно, отчаянно, лишая кислорода. Мир взорвался запахом озона, разогретого металла и её кожи — цветочной, сладкой, невозможной.

Он замер на долю секунды, пытаясь осознать реальность сквозь пелену сна.

— Белла?

Она не ответила. Поцеловала глубже, жестче, кусая его нижнюю губу до привкуса железа. Требовала ответа всем телом. Её бедра двигались сами — инстинктивно, ритмично, терлись о жесткий шов его штанов. Он чувствовал её влагу через ткань, жар её центра бил током прямо в его нервные окончания. Её тело прижималось к нему, горело, плавилось, требуя заполнить пустоту внутри. Его собственное тело ответило мгновенно, болезненно натянув ткань брюк до треска швов. Узоры на скулах вспыхнули темно-бордовым, хвост хлестнул по кровати, выбивая искру из пластика.

— Белла, остановись.

— Не хочу.

Голос был низким, сорванным, чужим. Она смотрела на него сверху вниз. Глаза — серый лед, охваченный пожаром зрачков. В них не было разума. Только голод.

— Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Я больше не могу думать. Я просто хочу.

Он смотрел на её искусанные губы, на то, как часто вздымается её грудь, на тонкие руки, которые уже тянули край его майки вверх, цепляясь за ткань, чтобы содрать её. Мог оттолкнуть. Сил хватило бы. Руки альфы могли согнуть сталь. Но если он сейчас разорвет контакт... Если оттолкнет её мокрую, дрожащую, плачущую от желания... Она уйдет навсегда. Сожжет мосты своим стыдом. И он сдался.

Поцелуй взорвался. Дикий, голодный, сметающий остатки контроля. Рычание зародилось глубоко в его груди и перешло в её горло. Он перекатился одним мощным движением, подмяв её под себя, раздвигая ноги коленом. Его руки скользнули по её талии, ниже, смяли тонкую ткань белья, оголяя бедро. Она застонала — низко, протяжно, выгибаясь дугой навстречу ему, подставляя шею. Этот тихий, влажный звук отрезвил лучше ведра жидкого азота.

Он замер над ней, тяжело дыша, опираясь на локти по обе стороны от её головы, чтобы не раздавить весом своего тела. Посмотрел в её затуманенные, черные от расширенных зрачков глаза. Понял, что едва не взял её силой. Пока она бредила в лихорадке. Пока её контролировали гены, а не сознание.

Чёрт. Он скатился с кровати одним резким движением альфы. Кулак врезался в стену со всей доступной мощью. Металл прогнулся внутрь с жалобным визгом рвущегося титана. Костяшки лопнули сразу — острая вспышка боли обожгла руку, приводя мозг в чувство. Кровь брызнула на серую панель.

— Черт... — прошипел он, тряся разбитой кистью. Боль пульсировала в такт сердцу. Схватил её за запястье. Поднял рывком. Потащил в душ, не давая опомниться. Включил воду на максимум — ледяную. Затолкнул обоих под струи. Белла вскрикнула от холода, ударившего по разгоряченной коже тысячей игл, но не отстранилась. Вода обожгла легкие, смыла пот и дурман первобытного желания. Взгляд прояснился, фокусируясь на его лице.

— Прости, — прошептала она, стуча зубами. — Я не имела права... Я сорвалась...

— Нет, — перебил он, подставляя лицо под ледяной поток, смывая кровь и разум.

— Это я. Я должен был держать дистанцию. Знал, что происходит и допустил это.

Они стояли под ледяным душем. Мокрые, дрожащие, покрытые мурашками. Пар оседал на зеркалах тяжелыми каплями. От неё всё ещё пахло желанием, пробиваясь сквозь запах мыла и озон.

Оба понимали: все не так, как они пытаются убедить себя. Связь формируется. Не криво. Правильно. Просто слишком быстро, прожигая плоть насквозь. Потому что Белла — другая.

Он вышел первым. Выключил воду. Протянул полотенце, стараясь не касаться пальцами её пальцев.

— Я должен уйти, — сказал он, глядя в стену мимо неё.

— Останься.

— Не могу. — Пожалуйста. О

н посмотрел на неё долго. Так долго, что казалось время остановилось . Потом отвернулся.

— Прости.

Лязг закрывшейся двери прозвучал как гильотина.

ГЛАВА 17. ЦЕПИ

Нигс не помнил, как добрался до лаборатории. Шёл. Бежал. Не разбирая дороги. Коридоры крейсера — пустые, гулкие, холодные — мелькали перед глазами в тумане из озона и адреналина. Он не чувствовал ледяного металла под босыми ступнями. Не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме неё. Её вкуса на языке. Запаха её кожи, въевшегося в ноздри. Того самого стона, который отрезвил его у кровати Беллы, спас, но разорвал изнутри на части, которые больше не складывались обратно.

Дверь лаборатории отъехала сама. Лэрас сидел за столом, перед ним — два планшета. Не спал. Не мог. Смотрел на графики так, словно пытался найти ошибку в законах физики. Поднял глаза, когда Нигс вошёл. И всё понял без слов — по лицу, по глазам, по тому, как дрожат мышцы капитана.

— Рассказывай.

Нигс заговорил. Сбиваясь, давясь словами, словно выдирая их из глотки вместе с кровью. Как она забралась сверху. Как он почти сорвался, теряя контроль над зверем внутри. Как её тихий, влажный стон остановил его ровно на полсекунды — на волосок от той грани, за которой возврата нет. Как он ударил кулаком в стену титана — и не почувствовал удара. Как тащил их обоих под ледяную воду, чтобы сбить жар. Как ушел. Лэрас слушал молча.

Когда Нигс закончил, откинулся в кресле. Закрыл глаза. Выдохнул долго, протяжно. Так вздыхает человек, который пятый год ждет цунами и наконец видит волну на горизонте.

— Именно это я и предполагал.

Нигс замер.

— Что? — голос сорвался хрипом.

— Она твоя истинная пара. — Лэрас открыл глаза. — Не «кривая связь». Истинная. Связь односторонняя потому, что гены наших предков в ней и её сородичах спали тысячи лет. А сейчас, столкнувшись с катализатором — то есть с тобой, — проснулись. И пытаются перестроить её организм в максимально сжатые сроки.

Нигс смотрел на него, пытаясь осознать масштаб катастрофы.

— Для меня?

— Чтобы она могла выдержать тебя, идиот, — сказал Лэрас просто. Без эмоций. Как врач, зашивающий одну и ту же рану пятому солдату подряд. — Полноценный секс с тобой в её текущем состоянии — смертный приговор. Тело не справится с такой скоростью мутации. Это сожжет её нервную систему дотла.

Он помолчал. Добавил тише:

— Поверь мне, капитан. Когда процесс закончится — все девки, с которыми ты кувыркался, будут нервно курить в сторонке. В ней чистая часть гена Изначальных. Плюс что-то ещё. Я пока не разобрал базу данных. Больше похоже на искусственное внедрение.

Нигс почувствовал, как пол уходит из-под ног. Пустота разверзлась там, где секунду назад была твердая земля.

— И что мне делать? Сбежать?

— Ни в коем случае. Сделаешь только хуже. — Лэрас подался вперед, и в его голосе впервые проступила сталь приказа. — Эта ночь будет для вас самой тяжелой. Надо пережить именно эту ночь. Перетерпеть. И тогда всё станет хорошо.

— Нет проблем.

— Тебе кажется, что всё просто. — Лэрас усмехнулся криво, горько. — Реальность намного хуже. Её гены уже работают на максимуме. Призывая тебя. Взять её. Защитить. И ты пойдешь. Как миленький. Но тебя надо остановить.

— Как?

— Цепи. Кандалы. — Лэрас смотрел ему прямо в зрачки, не моргая. — Попроси команду, чтобы они ни в коем случае не позволили тебе добраться до неё. Они должны сделать всё возможное. Невозможное. Чудо. И её саму надо запереть. Сил у неё мало — мужиков не одолеет, проблемой не станет. А вот ты... — он качнул головой, — ты та еще заноза в заднице.

Нигс кивнул медленно. Понял всю катастрофу. Весь ужас того, что произойдет через несколько часов. Вышел.

Команда собралась в тренировочном зале быстрее, чем сработала сирена тревоги. Двенадцать человек. Отряд «Сокрушитель». Лучшие. Те, кто ходил с ним в самое пекло, кто доверял ему спину. Он стоял перед ними. Босой. В одной майке. Мокрый от воды и пота. Разбитый. На костяшках пальцев запеклась черная кровь.

— Слушайте меня, — голос прозвучал наждаком по стеклу. — Сегодня ночью я опасен. Для неё. Для вас. Для всех.

Он рассказал им всё. Без смягчения. Про зов крови. Про животный инстинкт рвать плоть зубами. Про то, как чуть не изнасиловал свою женщину, думая, что любит. Тарк выслушал. Обвел взглядом отряд.

— Капитан прав, — сказал он тихо. — Мы блокируем отсеки. Кодовый замок уровня Альфа. Никакого доступа. Его — в дальний грузовой трюм. Кандалы класса «Бездна». Цепи к переборкам. Всё, что выдержит декомпрессию.

— Мы не можем заковать капитана, — возразил Вейд.

— Это приказ, — отрезал Тарк. Голос стал жестким, командирским. — Если мы не остановим его — он убьет её. Своими руками. Потому что не сможет остановиться. Потому что превратится в животное. А мы — те, кто не пустит зверя к добыче.

Вейд сглотнул. Посмотрел на Нигса. Медленно кивнул.

— Есть, капитан.

День прошел в липком мареве.

Он ходил по кораблю — проверял системы, кивал команде, жевал безвкусную белковую пасту на обед. Но внутри всё горело. Жар поднимался от желудка к горлу с каждой минутой, пульсировал под кожей темным огнем. К полудню он начал слышать её сквозь металл обшивки.

Нигс...

Шепот был тихим, шелестящим, словно сквозняк в вентиляции. Он дернул головой, оглядывая пустой коридор. Никого. К вечеру шепот стал громче. Обрел плоть.

Нигс... Иди ко мне.

Голос Беллы ударил прямо в мозг, обойдя уши.

Низкий, влажный, сорванный стоном. Она не звала — она тянула его за невидимую нить, обмотанную вокруг позвоночника. Тянула так сильно, что позвонки затрещали. Жар превратился в лихорадку. Мускулы налились свинцом, проступили узлами под кожей. Узоры на скулах вспыхнули темно-красным, пульсируя вторым сердцем. Хвост бил по переборкам, оставляя глубокие борозды в титане. Зубы во рту удлинились, царапая губу до крови. Ему хотелось содрать с себя кожу, чтобы выпустить жар наружу.

— Нигс...

Теперь это был не шепот. Рык. Приказ тела телу. Голос звучал прямо в барабанных перепонках, перекрывая гул двигателей.

Иди ко мне. Я хочу тебя. Сейчас.

Он зарычал. Не человечески — утробно, вибрирующе. Бросился к выходу из жилого сектора. У выхода ждали. Тарк. Хорн. Вейд и Косс. Встали стеной. Молча. Оружие опущено — не против него, просто преграда. Четыре тела. Четыре воли.

— Капитан, — сказал Тарк, стараясь держать голос ровно. — Не надо.

— Отойди.

— Не отойду.

Нигс зарычал. Звук родился в груди, вырвался наружу, заставив задрожать переборки. Древний, животный рык хищника, запертого в клетке. Он шагнул вперед. Тарк не сдвинулся ни на миллиметр.

— Простите, капитан.

Электрошокер вонзился в шею. Прямо в точку пульсации яремной вены. Разряд прошил тело высоковольтной дугой. Скелет свело судорогой, кости затрещали от напряжения мышц. Он рухнул на колени, пробив трещину в металлическом настиле. Но встал. Медленно. Рыча. Глаза залило черным безумием, вертикальные зрачки расширились, поглотив радужку. Красные узоры на скулах пульсировали в такт бешеному сердцу. Клыки прорвали нижнюю губу, кровь закапала на подбородок. Он схватил Тарка за горло. Одной рукой. Поднял в воздух. Тот захрипел, ноги заболтались, но десантник не пытался вырваться. Просто смотрел ему в глаза, удерживая контакт.

— Капитан... — прохрипел он. — Вы... обещали...

Нигс замер. Рука дрогнула. Когти прорезали кожу шеи — миллиметр до артерии. Еще секунда, и голова помощника упала бы на пол. Он разжал пальцы. Тарк упал, хватая ртом воздух, кашляя кровью пополам со слюной.

— Цепи, — прохрипел Нигс. Голос сел окончательно, превратившись в звериный хрип. — Сейчас. Быстро.

Они сковали его. Тяжелые магнитные кандалы щелкнули на запястьях. На лодыжках. Толстая корабельная цепь лязгнула, натягиваясь между скобами в стене — такая выдерживала декомпрессию отсека. Он дернул — звенья зазвенели струной, металл застонал, побелел от напряжения. Держала.

Нигс сел на пол. Прислонился затылком к холодной стене. Закрыл глаза. И слушал. Её зов шел сквозь сталь. Сквозь вакуум. Сквозь километры корабля. Как будто она жила в его венах, билась под ребрами вместо сердца. Тянула. Ждала. Звала.

Нигс... Пожалуйста... Я больше не могу ждать...

Голос дрожал от желания. Горячий, влажный, требовательный. Цепь лопнула с оглушительным треском, похожим на выстрел гаусс-пушки. Звенья брызнули во все стороны, высекая искры из пола. Кандалы слетели с запястий — кожа под ними висела кровавыми лохмотьями. Он встал.

Мир изменился. Красный аварийный свет мигнул, залив коридор цветом свежей крови. Низкий гул двигателей больше не был фоном — теперь это был пульс её сердца, отдающийся у него в зубах. Воздух пах озоном от шокера, но Нигс чувствовал другое. Сквозь сталь обшивки пробивался её аромат. Цветочный, сладкий, невозможный. Она была там. За стеной. Ждала. Злилась. Хотела.

Нигс... Пожалуйста... Я больше не могу ждать...

Голос дрожал от желания. Но звучал не в ушах — вибрировал прямо в костях черепа, заполняя пустоты мозга расплавленным свинцом.

Команда ворвалась в отсек.

Вейд — первым. Кулак Нигса встретил грудную броню с глухим лязгом. В момент удара время растянулось: он видел каждую микротрещину на наплечнике десантника, слышал свист воздуха, выходящего из пробитых легких. Вейд отлетел назад, врезался спиной в переборку и сполз вниз бесформенной кучей.

Косс — справа. Нигс развернулся, схватил его за плечо, швырнул через весь зал. Тело пролетело три метра, снесло стальной стеллаж, впечаталось в стену со звуком рвущейся бумаги.

Хорн прыгнул со спины — Нигс отбросил его ударом хвоста, переломав ребра о собственную ногу.

Он не видел лиц. Не понимал, кто перед ним. Только препятствия. Только стены. Только то, что стояло между ним и запахом самки. Красные узоры на скулах горели так ярко, что выжигали сетчатку. Зубы удлинились настолько, что челюсть свело спазмом от попытки закрыть рот.

Дверь медицинского блока затрещала под ударами кулаков. Металл гнулся, визжал, сыпал искрами, словно был сделан из картона. Он выходил наружу — и команда шла за ним. До самого утра. Они падали. Вставали. Падали снова. Хватали за руки, за ноги, повисали на хвосте мертвым грузом. Он ранил их — разбивал лица кастетом пальцев, выламывал суставы, бросал в переборки так, что хруст ломающихся костей тонул в реве сирены. Они вставали. Кровоточили. И снова шли. Выполняли приказ. Коридор за коридором. Отсек за отсеком. Он рвал титановые решетки голыми руками, чувствуя, как крошится металл под пальцами. Они висели на нем гроздьями — двое, трое, четверо — а он сбрасывал их, как медведь сбрасывает собак, даже не сбавляя шага.

Тарк вцепился мертвой хваткой в щиколотку — Нигс протащил его десять метров по полу, прежде чем тот разжал сведенные судорогой пальцы. Боль товарища? Он не знал этого слова сейчас.

Он почти открыл дверь в её каюту. Рука легла на сенсорную панель. Замок мигнул зеленым. Узнал код доступа. Створки дрогнули, начиная разъезжаться. И в этот момент — укол. Лэрас. Сзади. Тихий, незаметный, расчетливый сукин сын, который всё это время шёл следом по коридорам, держа шприц с подавителем прямого действия и ожидая момента. Игла вошла в яремную вену. Доза транквилизатора класса «Бездна». Нигс замер. Рука на панели застыла. Мир начал стремительно сужаться до точки, теряя красный цвет. Тело обмякло, как марионетка с обрезанными нитями. Глаза закатились. Он рухнул. На пол. Перед дверью. Перед её дверью. Вырубился.

ГЛАВА 18. ЛЁД ТРОНУЛСЯ

Часть первая. Пустота

Лэрас задавал вопросы уже час. Он сидел напротив неё в медблоке при тусклом голубоватом свете, который делал всё вокруг похожим на подводный мир — глубокий, тихий, неживой. Держал планшет.

На экране пульсировали графики чужой крови — холодные, точные цифры. Он смотрел на них, потом на неё, потом снова на них. И спрашивал. Терпеливо. Как человек, собирающий осколки разбитого стекла по памяти.

— Что ты помнишь о вчерашней ночи?

Белла сидела на кушетке. Сжавшись в тугой комок, обхватив колени руками так, что ногти оставляли белые полумесяцы на коже. Волосы сбиты на одну сторону, липкие от высохшего пота. Глаза — красные, воспалённые, провалившиеся внутрь черепа. Она смотрела не на него. На сварной шов металлической пластины пола. Так, словно там был спрятан ответ.

— Ничего.

— Ты помнишь, как легла спать?

— Обрывками.

— Ты помнишь, как проснулась?

— Не помню.

Лэрас вздохнул. Отложил планшет. Потёр переносицу жестом абсолютного истощения. Он не давил. Просто ждал, как рыбак у чёрной воды. Но она не помнила. Совсем. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки её сознания. Тело жило. Разум спал.

— Ты помнишь хоть что-нибудь? — спросил он мягче.

Она долго молчала. Потом сказала тихо, почти неслышно:

— Тепло. Я помню тепло. И... чьи-то руки. Сильные. Горячие. А потом — холод. Вода. Ледяная. И всё.

Лэрас кивнул. Записал. Это была крупица.

— Хорошо. Ты не виновата. Понимаешь? То, что случилось ночью — не твоя вина. Это гены. Твоё тело отключило тебя, чтобы защитить. Чтобы ты не сошла с ума.

Она кивнула. Но в глазах застыл страх. Вина. Она не понимала, за что чувствует вину — не могла ухватить мысль, но чувствовала её физически. Где-то глубоко под рёбрами, как занозу, которая ныла, не давая дышать полной грудью.

— А он? — спросила она вдруг, подняв глаза. — Нигс. Он… он в порядке?

Лэрас помолчал. Слишком долго для простого ответа.

— Не совсем.

И больше ничего не добавил. Не нужно было. Она всё поняла по его лицу. По тому, как он отвёл взгляд. По тому, как пальцы сжали пластик планшета до хруста.

Часть вторая. Нигс

Нигс лежал в камере регенерации. Стеклянная колба, уходящая в потолок. Голубоватая жидкость — вязкая, тёплая, светящаяся изнутри, как тропические водоросли. Трубки вонзались в плоть: в шею, в запястья, в бедренную артерию. Датчики мигали зелёным и жёлтым, отсчитывая пульс. Он плавал в ней невесомый. Восстанавливался медленно. Кость за костью. Сухожилие за сухожилием.

Рядом — ещё четыре камеры. Четверо его людей. Тех, кого он переломал. Тарк со сломанной ключицей. Хорн с вывихнутым плечом. Вейд с разбитым лицом. Косс с порванными связками рук. Они тоже восстанавливались. Жидкость в их камерах была темнее — с красноватым оттенком.

Лэрас говорил с ним через коммуникатор. Голос ровный. Усталый.

— Ты помнишь ночь?

Нигс прислушался к себе. Там была пустота. Чёрная дыра. Кто-то вырезал кусок времени ножницами.

— Нет. Помню цепи. Помню огонь. Помню, как звал её. А потом — темнота. Проснулся здесь. Всё болит. Ты сказал — я дрался. Я вижу по телу, что дрался. Но не помню. Как будто это был зверь.

— Это подавитель, — сказал Лэрас. — Он стирает память состояния берсерка. Защита разума.

— А они? — Нигс кивнул на соседние капсулы. — Они помнят?

— Помнят. Они видели тебя таким. И остались.

Нигс закрыл глаза. Внутри разверзлась бездна вины. Он не помнил деталей, но знал результат по телам своих солдат. Он чуть не убил тех, кто доверял ему спину.

— Я должен извиниться.

— Извинишься. Сейчас отдыхай.

Нигс не ответил. Закрыл глаза и погрузился в темноту без снов. Впервые за долгое время — без неё.

Часть третья. Она приходит

Белла пришла в медблок на следующий день. Вошла тихо. Несмело. Босиком — не нашла тапочки. В чужой футболке Лэраса, которая висела мешком. С мокрыми волосами после душа. Лэрас кивнул ей, показав на камеры. Она увидела пятерых мужчин в стеклянных гробах. Бледных. Израненных. Подсвеченных голубым и красным, как аквариумы с редкими рыбами. Её вина. Её ночь. Её гены.

Она смотрела на них, и горло перехватило спазмом. Слезы подступили откуда-то из живота, горячие, соленые. Она подошла к первой камере. Тарк. Молодой. Тот, кто всегда улыбался. Тот, кто ударил капитана электрошокером, чтобы спасти всех сразу.

— Прости, — прошептала она. — Прости меня. Я не хотела...

Не договорила. Заплакала. Тихо. Без всхлипов. Просто слезы падали на металлический пол каплями дождя. Она подходила к каждой капсуле. Хорн. Вейд. Косс. Каждому — прости. Каждому — вина. Каждому — часть этого раскаленного комка в груди. А потом — пятая. Нигс.

Он плавал в голубоватой жидкости. Лицо спокойное. Без узоров, без ярости. Просто мужское лицо, уставшее и красивое той особой красотой, которую дает только выживание. Она прижала ладонь к стеклу. Стекло было тёплым от его тела.

— Прости, — прошептала она.

— И ты. Прости.

Он открыл глаза. Медленно. Вынырнул с самого дна. Увидел её. За стеклом. С мокрым лицом. И замер. Долго смотрел. Молча. А потом поднял руку сквозь вязкую жидкость. Прижал свою ладонь к стеклу. Напротив её ладони. Стекло между ними. Тонкое. Холодное. Но они чувствовали друг друга. Через связь. Через нить. Через то, что начало работать слабо, едва ощутимо, как первый росток сквозь мерзлую землю.

— Ты как? — голос через динамик. Хриплый. Живой.

— Я не помню, — сказала она. — Ничего не помню. Прости.

— Я тоже, — сказал он. — Ничего.

Они стояли. Две ладони на стекле. Одна снаружи, одна изнутри. Между болью, виной и чем-то новым, что начинало расти вопреки всему.

Часть четвертая. Лёд тронулся

Нигс вышел из камеры через два дня. Тело восстановилось. Кости срослись. Мышцы зажили. Но внутри осталась пустота. Вина. Стыд, который не смывался водой. Он не помнил ночь, но знал цену по телам друзей. Он подошел к Тарку. Тот сидел на кушетке. Рука в фиксаторе. Лицо бледное, осунувшееся. Но живое. Смотрел на капитана прямо, не отводя глаз.

— Прости, — сказал Нигс. Голос сорван наждаком. — Я не помню. Но я знаю, что сделал. И я...

— Не надо, капитан, — перебил Тарк. — Мы знали, на что шли. Вы сказали — остановить любой ценой. Мы остановили.

— Я ломал вас. Рвал кости. — Вы были зверем. — Тарк усмехнулся криво, болезненно — улыбка потянула ссадину на щеке.

— А мы идиотами, которые поперли против зверя врукопашную. Но мы выжили. И вы выжили. Значит — не зря.

Нигс замер. Посмотрел на остальных. Тарк с фиксатором. Хорн, придерживающий плечо. Вейд с желтеющим синяком. Косс, сжимающий пальцы. Живые. Израненные. И не отвернулись. Остались.

— Спасибо, — сказал он тихо. Почти беззвучно. Самое трудное слово в его жизни.

— Не за что, капитан, — ответил Тарк. — Мы свои. А своих не бросают.

Часть пятая. Она чувствует

Белла пришла вечером. Вошла тихо. Несмело. Увидела Нигса. Сидит на кушетке. Живой. Целый. Одетый. Просто человек. Он встал при её появлении.

— Ты как? — спросила она. — Нормально. Ты?

— Нормально.

Они замолчали. Стояли. Смотрели. Молча. Долго. Между ними натянулась тонкая, хрупкая нить. Как паутина между ветками. Как первое дыхание весны. Он протянул руку. Медленно. Осторожно. Хотел коснуться её щеки. Но рука дрогнула. Остановилась. Он скривился от резкой боли в ребре, которое еще не затянулось полностью. Сжал челюсть. Попытался скрыть гримасу за усталой улыбкой.

— Всё хорошо, — сказал он. Она смотрела внимательно. Пристально. Как будто видела рентгеновским зрением.

— Тебе больно, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Он замер.

— Где? — спросила она. — Вот тут?

Она коснулась его груди. Пальцы лёгкие, прохладные. Прямо над местом трещины. Нигс смотрел на неё. Молча. Потом медленно кивнул.

— Да. Тут.

Лэрас стоял в дверях. Скрестив руки на груди. Уставший, серый, с тенями под глазами. Но живой. Он видел. Связь начала работать. В обе стороны. Медленно. Слабо. Крупица. Ничтожно мало. Но было. Как первая капля, пробивающая ледник. Он посмотрел на Лэраса. Лэрас — на него. Молча кивнул один раз. Коротко. Как диагноз: «Да. Началось. Но пока слишком мало». Нигс понял. Кивнул в ответ. И снова посмотрел на неё. На её руку на своей груди. На серые живые глаза. И понял — этого достаточно. Пока. Достаточно, чтобы бороться.

ГЛАВА 19. ОБУХОМ ПО ГОЛОВЕ

Часть первая. Дно

Я не выходила из каюты три дня. Семьдесят два часа. Я считала трещины сварного шва на стене. Их было ровно сорок семь. Одна шла сверху вниз — грубая, неровная, похожая на шрам от топора. Остальные были мелкими царапинами.

Мне было стыдно. Не за то, что случилось. За то, что оно вообще могло случиться. Хуже любого преступления был факт моей беспомощности. Кто-то взял мое тело, пока разум спал. Управлял им, дергал за нити чужих генов. Заставлял тянуться, целовать, хотеть. А потом вернул мне эту оболочку — грязную, предательскую, виноватую. И ушел. А я осталась сидеть на полу, обхватив колени так, что ребра ныли тупой болью, и смотреть в серый металл.

Я помнила только фрагменты. Тепло — густое, липкое, как свежий мед. Чьи-то руки — тяжелые, горячие, оставляющие синяки даже сквозь сон. Голос — низкий, гортанный рык, зовущий меня по имени. Но имя звучало иначе. Как будто кто-то произнес его на чужом языке, перекатывая звуки во рту. Белла. Оно вибрировало в воздухе. А потом — холод. Вода. Обжигающая ледяная струя, сбивающая дыхание. Темнота.

Лэрас сказал правду. Команда молчала, проходя мимо моей двери, но я чувствовала затылком их взгляды. Осторожные. Полные жалости пополам со страхом перед тем, что вылезло наружу. Это была моя вина. Мои гены. Мой жар. Мои трубы регенерации, которые вонзались в чужие шеи, потому что мой организм решил перестроиться ради него, сломав пятерых солдат между нами. Я закрылась. Заперла дверь кодовым замком, который знала только я. Легла на пол. И ждала, пока пустота внутри заполнится хоть чем-нибудь. Тишиной. Смертью. Чем угодно. Но стена оставалась той же. Шрам никуда не делся. И я всё еще дышала.

Часть вторая. Нигс

Нигс чувствовал её через связь каждый гребаный день. Как собственный пульс, который начал сбоить. Её бессонница давила на мозг тяжелой ватой. Он знал, что она не ест — видел остатки еды, которые робот-уборщик увозил нетронутыми. Знал, что плачет — тихо, беззвучно, выплакивая влагу прямо в легкие. Знала ли она, что транслирует этот стыд? Этот густой, черный свинец вины?

Он стоял у её двери каждую ночь. После тренировок, после обходов. Просто стоял. Ждал щелчка замка. Она не открывала. Он раздражался. На неё — за глухоту. На себя — за слабость. На корабль — за тесноту гроба. Его злило собственное бессилие. Связь требовала действий: иди, возьми, защити, согрей. Но стоило ему сделать шаг к её каюте, как животный инстинкт сталкивался с человеческим пониманием: если он войдет сейчас, она забьется в угол окончательно. А потом взвыла сирена.

Часть третья. SOS

Звук разорвал тишину тренировочного зала. Резкий. Пронзительный. Физический удар по барабанным перепонкам. Красные лампы залили пространство кровавым светом, превращая мир в дешевый хоррор. Нигс замер. Стоял посреди зала с разбитой грушей в руках. Мокрой, окровавленной тряпкой. Сирена выла, возвращая мозгу единственно верный алгоритм. Капитан.

Он бросил снаряд. Вышел в коридор. Пошел в рубку размашистым шагом хищника, почуявшего цель. Ярость никуда не делась, но теперь у неё был вектор.

— Что? — рявкнул он, врываясь в мостик.

— Сигнал SOS, — Тарк уже сидел за пультом, готовый ко всему. — Сектор Д-12. Грузовой корабль. Сигнал рваный. Похоже на аварию корпуса.

— Курс проложен?

— Да.

— Идём.

Корабль ушел в прыжок. Звёзды смазались в белые полосы. Впервые за трое суток голова Нигса стала пустой. Работа лечит лучше транквилизаторов.

Часть четвертая. Смерть

Я вышла из каюты, потому что сирена вонзилась в череп ломом. Палуба наблюдения. Огромный иллюминатор во всю стену. Корабль вышел из гиперпространства.

Обломки. Грузовой корабль разорван на куски. Не взорван — именно разорван, как живая плоть когтями невидимого зверя. Корпус вскрыт консервным ножом космоса. Внутренности вывернуты: кабели висят сизыми кишками, трубы торчат обломанными костями. Металл черен от копоти вакуума. И тела. Они плавали медленно, кружась в невесомости, как рыбы в осушенном аквариуме. Застывшие маски лиц. Один. Два. Три. Десять. Двадцать. Я сбилась со счёта. Слишком много. Слишком тихо.

Я прижала ладонь к стеклу. Холод обжёг пальцы сквозь тонкую ткань штанов. И я почувствовала это. Дыхание смерти. Не метафора. Физическое давление на грудь, нехватка воздуха при полном баллоне кислорода. Оно висело здесь, в этом секторе. Старше жизни. Старше света. Древнее. Что-то шевельнулось внутри. Глубоко. Там, где дремал древний механизм выживания. То самое, что проснулось в пирамиде Амазонии. Нити ДНК натянулись звенящей струной. Я отшатнулась от стекла, хватая ртом воздух. Руки дрожали. Сердце колотилось не от страха — от узнавания. От запаха крови, которого не было в фильтрах корабля, но который бил прямо в подсознание. Что-то изменилось. Проснулось. И это нельзя было отменить.

Лэрас нашел её через час. Она сидела на полу в коридоре, привалившись спиной к тому самому стеклу. Обхватив колени. Молча смотрела на мертвый грузовой корабль. Слезы капали на палубу редкими тяжелыми каплями. Лэрас сел рядом. Не касался. Просто был теплым куском реальности в ледяном металле.

— Ты как? — спросил он наконец.

— Нормально.

— Врёшь.

Она сжалась сильнее, пряча лицо в коленях.

— Я предательница, — голос прозвучал глухо, пробиваясь сквозь ткань штанов. — Я предала Игоря. Я предала Сашу. Я хочу Нигса. Каждую секунду. Каждым вздохом. И это худшее предательство, потому что они мертвы, а я... я живу этим. Хочу его. И это грех.

Лэрас долго молчал. Смотрел на красные вспышки аварийных ламп.

— Скажи, — он повернулся к ней, заглядывая в глаза снизу вверх. — Твой муж сильно тебя любил?

Вопрос ударил как обухом по голове. Непонятно. Неуместно.

— Да, — выдохнула она. — Очень.

— А он хотел бы, чтобы ты жила вот так? Пригнув голову? Закопав себя заживо в этой железной коробке? Чтобы память о нём стала твоим склепом?

Тишина повисла абсолютная. Даже гул двигателей казался далеким эхом. Эти слова встряхнули её. Но сначала пришла не мысль об Игоре. Пришло другое. Саша. Ему четыре года. Они гуляют в парке. Он споткнулся, упал в лужу, заревел. Белла села перед ним прямо в грязь, взяла его маленькую, пухлую ручку. Его пальчики намертво вцепились в её указательный палец — так крепко, словно мир рушился. Он посмотрел на неё своими огромными серыми глазами, шмыгнул носом и вдруг улыбнулся беззубой улыбкой. «Мам, смотли! У меня плоснулся динозавл в ботинке!» Он смеялся. Несмотря на боль, несмотря на мокрые ноги. Он умел быть счастливым даже лежа в грязи.

Она вспомнила это, глядя на мертвецов за стеклом. На то, как их пустые глаза смотрят в вечность. Игорь хотел бы видеть её живой. Это правда. Но ради кого она заперла себя в темноте? Ради мужа, которого нет уже полтора года? Или ради сына, которому нужна была мать, когда он учился ходить? Она похоронила себя заживо, думая, что хранит верность. Но Саша умер вместе с ней в той темной каюте три дня назад.

— О боже, — прошептала она. — Я такая дура. Я всех оттолкнула. Я похоронила себя заживо. Думала, это верность...

— Ты не запуталась, так бывает, — тихо сказал Лэрас. — Ты просто упала. Важно то, что ты встанешь.

Она подняла голову. Посмотрела на обломки за стеклом. На мертвецов, плывущих в вечной тьме. Это не её конец. Это начало. Она встала. Ноги затекли, суставы хрустнули, но она выпрямилась. Развернулась. И пошла. К нему.

ГЛАВА 20. ТИШИНА

Часть первая. Белла

Я стояла перед его дверью. Три дня. Семьдесят два часа.

Я не выходила из каюты — не ела, не спала, смотрела в стену и ждала. Не знаю чего. Может, что боль уйдёт. Может, что стыд утихнет. Может, что пустота заполнится — чем угодно, хоть тишиной, хоть темнотой, хоть ничем. Ничего не происходило. Только смерть за стеклом — обломки, тела, безмолвие пустоты. И что-то, что шевельнулось внутри меня. Древнее. Тёмное. Живое. Не уходило.

Лэрас сказал мне правду. Простую. Тяжёлую. Нужную — как воздух, когда нечем дышать. И я поняла. Наконец. Поняла. Игорь не хотел бы, чтобы я страдала. Он хотел бы, чтобы я жила. Он привёл меня сюда — к Нигсу, к теплу, к чему-то, что ещё можно назвать жизнью. А я вместо этого пряталась. Отталкивала. Загоняла себя в роль жертвы, как в гроб, который сама же и сколотила. Умирала. Снова. Добровольно. Глупо.

Я устала умирать. Подняла руку. Коснулась сенсорной панели. Дверь мигнула — узнала. Открылась. И я шагнула через порог — из темноты в тепло, из одиночества в его запах, из смерти в жизнь.

Часть вторая. Нигс

Нигс сидел на кровати. Влажный после душа, с каплями воды на висках и скулах, которые он так и не удосужился вытереть. В одной майке, в штанах, босиком. Волосы растрёпаны, мокрые пряди падают на лоб. Глаза — янтарные, усталые, пустые — смотрели в стену. Он прокручивал в голове одно и то же, снова и снова, как заезженную пластинку, которая скрипит на одном месте и не может перескочить. Что он сделал не так? Где ошибся? Почему она закрылась? Почему прячется? Почему не даёт ему быть рядом? Он не знал ответа. Не понимал. Чувствовал её через связь — как далёкий радиосигнал, который пробивается сквозь помехи. Её боль. Её стыд. Её вину. Всё это шло к нему — глухое, тяжёлое, беспросветное. Но он не мог достучаться в ответ. Не мог сказать, что она не виновата. Что это его вина. Что он должен был остановить, защитить, удержать. Он не мог. Она закрылась — изнутри, наглухо, как сейф, код от которого выброшен в море. И он не знал, как открыть. А потом — дверь.

Он поднял голову. Медленно. Как будто не поверил — как человек, который столько раз ждал у закрытой двери, что перестал верить, что она откроется. Увидел её. В дверях. Тихую. Бледную. С красными, воспалёнными глазами. С растрёпанными волосами, сбившимися на одну сторону. В его рубашке — той самой, которую он дал ей вместо ночнушки. Она была ей велика — доходила до середины бедра, висела на плечах, как на вешалке. И она стояла в ней, как в его объятиях, ещё не получив его объятий. Он замер. На лице — удивление. Беспокойство. И — бесконечная, неотвратимая радость. Такая, что сжало грудь, перехватило дыхание, заставило сердце биться быстрее — громче, живее, настойчивее, словно оно хотело вырваться из рёбер и броситься к ней первым.

— Белла? — голос сорвался. — Что-то случилось?

Она покачала головой. Медленно. Тихо. Сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Остановилась у кровати. Посмотрела на него — долго, молча, так, что он успел прочитать в её взгляде всё: и усталость, и страх, и решимость, и что-то ещё, что-то новое, чего раньше не было. Тёплое. Живое. Нежное.

— Нет, — сказала она. — Просто пришла к тебе. Можно я сегодня останусь тут? Хочу поспать с тобой.

Он смотрел на неё. Долго — так долго, что она начала считать удары сердца. Один. Два. Три. Пять. Десять.

— Да, — сказал он. Без колебаний. Без вопросов. Без условий. Просто — да.

Как воздух. Как утро. Как то, что не требует обдумывания, потому что оно — единственно возможное. Она подошла. Села рядом. Близко — так близко, что почувствовала жар его тела, исходящий от кожи, от мышц, от чего-то глубже. Запах — озон, металл, что-то тёплое. Дом. Она прижалась к нему. Обняла — не отчаянно, не жадно, а тихо, осторожно, как обнимают то, что боятся спугнуть. Уткнулась носом в его грудь, в мягкую ткань майки, в тепло под ней. И заговорила.

Белла

— Прости, — сказала я. — Прости за всё. За то, что закрылась. За то, что пряталась. За то, что не давала тебе быть рядом. Я не должна была. Знаю. Я просто… испугалась. Замолчала. Сглотнула — горло сжало, как тисками, словно что-то застряло там. Что-то, что я должна была сказать давно — но не могла, не умела, не решалась.

Слова сидели внутри, как занозы, и каждая требовала выхода.

— Я чувствовала себя предательницей, — продолжила я. — Каждую минуту. Каждый час. Каждый день. Думала, что предаю Игоря. Сашу. Всё, что у нас было. Всё, что строили. Всё, что обещала. Думала, что не имею права хотеть тебя. Быть с тобой. Жить — снова. Думала, что должна страдать. До конца. Всю жизнь. Потому что они мертвы, а я — здесь. И хочу тебя. И это — неправильно. Грех. Предательство. И ничто другое.

Я почувствовала, как его рука легла мне на спину. Медленно. Тихо. Погладила позвонки — один за другим, сверху вниз, осторожно, как будто пересчитывала. Не торопя. Не требуя. Просто — была. Рядом. Тёплая. Тяжёлая. Живая. Я закрыла глаза. Продолжила.

— Не могла дышать. Есть. Спать. Лежала и смотрела в стену. Ждала — не знаю чего. Может, что боль уйдёт. Может, что стыд утихнет. Может, что пустота заполнится. Ничего не происходило. Только смерть за стеклом. Обломки. Тела. И что-то, что шевельнулось внутри меня. Древнее. Тёмное. Живое. Не уходило.

Замолчала.

Прижалась сильнее — так, что почувствовала его сердце под щекой. Ровное. Сильное. Тёплое. Живое. Моё. Пока — моё. Я хотела, чтобы оно было моим — по-настоящему, навсегда. Но не знала, имею ли право. Не знала, могу ли. Не знала, достойна ли.

— А потом Лэрас спросил меня. — Подняла голову. Посмотрела на него. Иои глаза — мокрые, серые, живые, с чем-то новым в глубине, чем-то, что только начало прорастать. — Он спросил: хотел бы Игорь, чтобы я была несчастна? Одинока? До конца дней? И я поняла — нет. Он не хотел бы. Он хотел бы, чтобы я жила. Была счастлива. Любила — снова. Он привёл меня сюда. К тебе. Чтобы я была живой. А я вместо этого умирала. Снова. Добровольно. Глупо.

Смотрела на него. Долго. Молча. В его глазах — янтарных, тёплых, глубоких, как смола, в которой застыла капля древнего солнца, — что-то дрогнуло. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Что-то, от чего я поняла — он слушает. По-настоящему. Не для вежливости. Не для галочки. Слышит каждое слово, каждый вдох, каждую паузу. Всю меня. Целиком. Без остатка.

— Я не хочу больше умирать, — сказала я. — Хочу быть с тобой. Хочу попробовать. Построить что-то. Настоящее. Не знаю, что это будет. Как будет. Но хочу. С тобой. Если ты ещё хочешь.

Он молчал. Слушал. Смотрел на меня — долго, молча, и в его молчании было больше, чем в любых словах. Было всё. Принятие. Тепло. Терпение. И что-то, чему я не знала названия, но что чувствовала — кожей, костями, кровью.

— И ещё, — сказала я, и голос дрогнул, потому что это было труднее всего. — Я ревную. К Лее. Знаю, что глупо. Что она — прошлое. Что она выбрала другого. Но она всё ещё живёт в твоём сердце. В твоей голове. И я боюсь. Что я — не она. Что я — хуже. Что ты сравниваешь. Что ты хотел бы её, а не меня. Что я — просто замена. Случайность. Ошибка.

Замолчала.

Выдохлась — горло пересохло, слёзы высохли, осталось только пустое, гулкое пространство внутри, в котором стоял он. Только тишина. Только он. Уткнулась лицом в его грудь. Закрыла глаза. Ждала. Что скажет. Что сделает. Что будет дальше.

А он просто обнял меня. Крепко. Надёжно. Тихо — без слов, без жестов, без всего, что обычно сопровождает объятия. Усадил к себе на колени, обхватил, прижал — так, что я почувствовала каждый удар его сердца через спину, через рёбра, через ткань. Зарылся лицом в мои волосы. Вдохнул — мой запах. Цветочный. Сладкий. Невозможный. Его.

Его рука медленно поднялась. Пальцы осторожно заправили влажную прядь мне за ухо, убрав волосы с лица, чтобы видеть меня лучше. Большой палец задержался на моей скуле, стирая остатки влаги.

— Ты моя маленькая глупышка, — сказал он тихо, тепло. Как говорят с тем, кого любят так, что не страшно показаться мягким.

И я поняла — всё будет хорошо. Не сразу. Не быстро. Но будет. Потому что он — рядом. Потому что он — мой. Потому что я — его. Даже если сама ещё не верю. Даже если боюсь. Даже если не знаю, как. Буду стараться. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Ради него. Ради себя. Ради нас.

Часть четвёртая. Нигс

— Ты моя маленькая глупышка, — повторил он. — Безумно дорога мне. Ты знаешь это? Знаешь, что я буду сражаться за тебя до последнего вздоха? До последней капли крови? До последней мысли?

Она молчала. Слушала. Дышала — тихо, ровно, как дышат дети, когда им тепло и безопасно.

— Я хочу быть с тобой, — продолжил он. — Так же, как ты. Сильно. Долго. Всерьёз. И когда ты закрываешься от меня — мне физически больно. Вот здесь. — Он взял её руку. Прижал к своей груди — туда, где сердце, где рёбра, где то, что болело. — Тут. Внутри. Как будто что-то рвётся. Ломается. И я не могу это остановить. Не могу починить. Не могу достучаться.

Замолчал. Сглотнул.

Прижал её крепче — так, что она почувствовала, как он дрожит. Не от холода. От того, что наконец-то сказал это вслух. После всех этих дней тишины, ожидания, бессилия.

— Не закрывайся больше, — сказал он. — Пожалуйста. Я не переживу снова. Сделаю всё. Что угодно. Что захочешь. Только не закрывайся. Только не уходи. Только будь рядом. Пожалуйста.

Она кивнула. Медленно. Тихо. Уткнулась носом ему в шею — туда, где пульс, где тепло, где жизнь.

— Обещаю, — прошептала она. — Больше не закроюсь. Буду стараться. Очень. Сильно. Долго. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Не хочу тебя терять. Не хочу без тебя. Хочу быть с тобой. Попробовать. Построить. Жить.

Он ничего не сказал. Просто держал её. Крепко. Надёжно. Тихо. И этого было достаточно — больше, чем достаточно. Больше, чем слова, больше, чем клятвы, больше, чем всё, что можно произнести и что можно услышать. Просто — держал. Просто — был.

В этот момент кончик его хвоста, свободно лежавший на покрывале, медленно скользнул по полу. Поднялся вверх. Оплёл её лодыжку поверх штанины. Не туго, не требовательно — просто лег кольцом, прижимая её ногу к своей, словно ставя невидимую метку: «Ты здесь. Моя. На месте». Она не вздрогнула. Лишь выдохнула чуть глубже, проваливаясь в сон окончательно.

Она уснула у него на руках. Тихо. Мирно. Спокойно — впервые за много ночей. Без кошмаров. Без страха. Без боли. Только тепло. Только он. Только тишина — мягкая, обволакивающая, как вата, как снег, как то, что укрывает и защищает.

Нигс проснулся раньше неё. Открыл глаза. Медленно. Тихо. Не двигаясь. Не дыша почти — чтобы не разбудить, не спугнуть, не разрушить. Чтобы это мгновение не исчезло, как сон, как мираж, как что-то, что может раствориться, если поверить в него слишком сильно.

Она спала рядом. Свёрнутая калачиком рядом ним, как ребёнок, как котёнок, как что-то маленькое и тёплое, которое нашло место и решило, что здесь — безопасно. Рука — на его животе, пальцы расслаблены, чуть сжаты, как будто даже во сне держали что-то. Волосы — разметались тёмными, мягкими, живыми прядями, и одна лежала на его плече, и он не двигался, чтобы не сдвинуть её.

Ресницы — длинные, тёмные — трепещут. Она видит сон. Хороший. Спокойный. Счастливый. Он знал это — через связь, через что-то, через нить, которая работала, даже когда она спала. Чувствовал её спокойствие — тёплое, ровное, как дыхание. Он смотрел на неё. Долго. Молча. Сердце сжалось — не от боли, не от страха. От нежности. От обожания. От чего-то, что было больше его, больше неё, больше их обоих вместе. Чего-то, что не помещалось в груди, не умещалось в словах, не влезало ни в одну форму, которую он знал. Он понял. Он любит её. Не просто хочет. Не просто желает. Не просто защищает. А, любит. По-настоящему. До конца. Без остатка. Как никогда. Никого. Ни Лею — та была юностью, привычкой, первой попыткой, которая не получилась. Ни кого-либо ещё. Только её. Только эту женщину с серыми глазами и цветочным запахом, с виной в прошлом и решимостью в настоящем, со слезами, которые она вытирала тыльной стороной ладони, и с обещанием, которое она шептала ему в шею. Только её. Только её. Только её.

Он смотрел на неё — на лицо, на руки, на то, как она дышит. Медленно. Ровно. Тихо. И думал. О том, как она пришла. Сама. Первая. К нему. Как говорила — долго, честно, больно, вырывая каждое слово, как занозу. Как призналась в ревности — к женщине, которая ушла, к тени, которая не имела веса. В страхе — быть заменой, быть хуже, быть чьей-то ошибкой. Как обещала не закрываться. Как уснула у него на руках — тихо, спокойно, дома. Он был счастлив. Так счастлив, как никогда в жизни. Как будто что-то сломанное внутри наконец срослось. Что-то пустое наполнилось. Что-то мёртвое ожило. Снова. Не зверь — зверь был силой, был ярость, был инстинкт. Это было другое. Тихое. Нежное. Огромное. Как море, которое спит под солнцем, — спокойное снаружи, бездонное внутри. Он хотел сказать ей это. Сейчас. Немедленно. Разбудить. Обнять. Сказать: «Я люблю тебя». Три раза. Сто. Тысячу. Миллион. Пока не поверит. Пока не поймёт. Пока не почувствует то же самое — так же сильно, так же глубоко, так же навсегда. Но он не мог. Не потому что боялся. Не потому что не хотел. Потому что связь работала только в одну сторону.

Он чувствовал её — всё, каждую эмоцию, каждую мысль, каждое дыхание. А она — нет. Пока нет. Только крупицы. Отголоски. Что-то слабое, ничтожное, маленькое — как первый росток, который пробивает мёрзлую землю и ещё не знает, выживет ли. И он впервые в жизни разозлился на это. Не на неё. Не на себя. На связь. На то, что она не работает так, как должна. Что он не может просто взять и передать ей то, что чувствует — без слов, без объяснений, без всего. Что она не может просто открыть глаза и понять. Почувствовать. Как он. Так же. Сильно. Глубоко. Навсегда. Без доказательств, без подтверждений, без гарантий. Он смотрел на неё. Долго. Молча. И думал — если бы связь работала в обе стороны, она давно бы всё поняла. Почувствовала. Узнала. Что он любит её. Что она — всё. Что без неё — ничего. Что он не может дышать без неё. Не хочет. Не будет. Но связь не работала. Пока. И он не мог ей ничего сказать. Не сейчас. Не так. Не когда она только начала открываться — осторожно, как цветок, который распускает лепестки по одному, медленно, боясь мороза. Не когда она только начала верить — не ему, а себе. Не когда она только начала хотеть — попробовать, построить, жить. Он подождёт. Он умел ждать. Ждал её всю жизнь — не зная, не понимая, не веря. А теперь — знал. Понимал. Верил. И будет ждать. Столько, сколько нужно. День. Неделю. Месяц. Год. Десять лет. Всю жизнь. Если понадобится. Потому что то, что он чувствовал, никуда не денется. Не остынет. Не исчезнет. Оно было — есть. Как звёзды за иллюминатором. Холодные снаружи. Горящие внутри. Он прижал её крепче. Тихо. Нежно. Осторожно — чтобы не разбудить. Поцеловал в макушку. Долго. Медленно. Тихо. Губы в волосах. Дыхание в тепле. Сердце — в сердце. И закрыл глаза. Он любит её. И этого достаточно. Пока — достаточно.