Читать книгу: «Кобра»
1
Когда появлялась Нора Брониславовна в очках, мрачная и с толстой папкой документов, – в редакции все замолкали, лишь выглядывали из-за новеньких мониторов и перешёптывались, яростно прихлёбывая остывающий кофе. От Норы Брониславовны исходила какая-то опасность. Замдиректора по общехозяйственным вопросам сказал про неё:
– Бывают такие гадины – сожрёт, не подавится. За пустяшную бумаженцию, несданную в срок, шипят, что те кобры. Не отдел, а серпентарий. Держитесь подальше от финансисток, голубчики…
С большой красной кружкой и несуразным пакетом Нора Брониславовна заходила в комнату приёма пищи, игнорируя присутствующих. Вынув обеденный коррекс, подходила к микроволновке и буквально швыряла его внутрь, забыв прикрыть пластиковой крышкой. Захлопнув дверцу, давила с неким остервенением на кнопки, отчего те жалобно пищали. Привычным движением приглаживала тёмные локоны, выбившиеся из туго закрученной дули, и касалась едва заметного рубца на лбу. Когда в комнате приёма пищи бывали только женщины, она закатывала рукава, и тогда можно было увидеть на предплечье шрам от ожога. Затем с шумом выдвигала из-под стола табурет, ставила без зазрения совести ногу на сидение из дорогой экокожи и подтягивала чулок, открывая на всеобщее обозрение ляжку со страшной рваной отметиной. Тело у неё было полноватое, а кожа не знала лучей солярия.
Все эти подробности не раз обсуждались женщинами, населявшими головной офис редакции, что расположился недалеко от Плотинки. Менеджер по рекламе Ниночка Деева терпеть не могла Нору Брониславовну и называла её не иначе как «кринжа». Елена Семёновна, юрист с прокуренным голосом, вечно сидящая на диете, чувствовала климактерические приливы при виде Норы Брониславовны. Третья женщина, Тата Киселёва, или, как все её звали, Таточка – зампом главреда, а в просторечье секретарша, – уходила из комнаты, заслышав шаги Норы Брониславовны, бросала включённую микроволновку с разогревающейся кашкой… И хорошо, что эти трое тимились – иначе бы оставаться Татке вечно голодной.
Разогрев обед и заварив чёрный кофе, непременно половину своей большой кружки, Нора Брониславовна пронизывала троицу тяжёлым «диким» взглядом и уходила к себе в кабинет в конце коридора. Почему она не ела в комнате приёма пищи вместе со всеми – в офисе не понимали. Заведующий типографией Лев Мирославович Майский, высокий и статный мужчина, похожий на звезду экрана, уверял, что Нора Брониславовна доливает в кофе выдержанный армянский коньяк до самого верха кружки и выпивает залпом. Всё могло статься. А, быть может, от изрядного человеконенавистничества она питалась исключительно у себя в кабинете, покуда распоряжением начальника административно-хозяйственного отдела это не было запрещено. Завхоз Витиеватов, пригрозив Норе Брониславовне переселением в общую бухгалтерию, если ещё раз повторится это «запашистое безобразие», едва не был убит: она швырнула в него тяжеленным регистратором, – хорошо, что он увернулся, – да отчитала так, что Витиеватов вспомнил и кузькину мать, и рака на горе, и все документы за истекший квартал. Конечно, бумаги из регистратора рассыпались, и завхозу пришлось их собирать.
Во второй половине дня Нора Брониславовна частенько уходила, говорила, что идёт то в налоговую, то в Пенсионный Фонд. Возвращалась в неопределённое время. В офисе про то судачили, а директор по персоналу порывалась составлять акты на прогулы. Но отчётность сдавалась, и шепотки затихали.
Осмотр кабинета в её отсутствие не удовлетворял любопытства: ни фотографий, ни открыток. Мебели – пять предметов: письменный стол, кресло, два шкафа с документами и стул для посетителей. Лишь на столе подле большого монитора красовался дорогой набор из натурального змеевика: часы, подставка для перекидного календаря и ручек, визитница, карандашница и пресс-папье с ручкой в виде золотой кобры, развернувшей свой капюшон. В кабинете иногда царил идеальнейший порядок, жалюзи приоткрыты и даже полит фикус. Иногда же был кошмарнейший беспорядок: нагромождение документов с расчётами, клочки бумаги с почеркушками и скомканные черновики на полу. Не удалось обнаружить даже личных файлов на диске рабочего компьютера. Елена Семёновна взмахивала ассиметричной чёлкой с красными прядями-перьями и гудела прокуренным голосом:
– Ну разве это женщина? Солдат, а не женщина! Вот я… с моими людьми…
Замдиректора по общехозяйственным вопросам Валерий Валерьевич Белов, жгучий брюнет, владеющий всей информацией о состоянии дел редакции, однажды посоветовал, ехидно прищурившись, завалить задачами и выкурить, то бишь уволить Нору Брониславовну. Но этот план не был приведён в исполнение – на рынке свирепствовал кадровый голод, а финансовое положение редакции оставляло желать лучшего.
Так или иначе, Нора Брониславовна была предметом ежедневных пересудов, у сотрудников закипали мелкие страсти, и не будь её – в офисе, пожалуй, стало бы совсем скучно. Всё же её душа и планы были закрыты для любопытного офисного планктона. Даже странный трепет перед ней милейшей Таты Киселёвой оставался тайной.
Татку спрашивали о причинах, но она лишь трясла белокурой головкой, путалась и несла нечто невразумительное. Таточка имела ладную спортивную фигурку, но была невысока и несколько широка в кости. «Я знаю один салон, – нашёптывала ей Елена Семёновна, – там при помощи аппаратных процедур сделают из тебя конфетку… Да вот, сходишь тут в салон, в редакции столько дел, столько дел. Главред без тебя, как рыба без воды. Ах, бог ты мой!» На это Тата Киселёва только усмехалась, закатывала голубые, чуть навыкате глазки в жадных мечтах о великой карьере и высоком доходе. Валерий Валерьевич Белов всячески поддерживал инициативы Таточки и хвалил её цепкий, практический ум. Она нравилась ему как ответственному и хозяйственному работнику. К тому же помогала писать регламенты и тем самым возбуждала из сокровенных глубин канцелярской души улыбку нежности. Ему хотелось посадить её в свой чёрный внедорожник и увезти загород, забыв офисную кутерьму, цифры и бумажный шелест. Когда же Тата садилась за компьютер, открывала электронную почту и рассылала письмо руководителям подразделений о грядущей выплате зарплаты, даже в самых тёмных коридорах на плохо вымытом керамограните бизнес-центра распускались цветы. И она это знала, пользовалась данной ей силой. Она была толерантна; и действительно, если между Татой и Норой Брониславовной пробежала чёрная кошка, значит, тут скрывалась ужасная тайна…
***
В пятницу-развратницу в обеденный перерыв, как обычно, послышались в коридоре тяжёлые шаги. Тата Киселёва выронила из рук чашечку тонкого фарфора, заметалась по комнате приёма пищи и выскочила за дверь. Было слышно, как она в сердцах хлопнула дверью кабинета. В комнату вошла Нора Брониславовна. Её татарское лицо было бледным и казалось мрачнее обычного. Брови сурово сдвинуты, у плотно сжатого рта залегли морщины, на широких скулах по-мужски ходили желваки. Не поднимая ресниц, она открыла микроволновку и сунула посудину с обедом. Ткнула кнопку разогрева. Пища издала шипение и хлопок, забрызгав жиром дверцу… «А кто мыть будет? Мордой бы вот сунуть, чтобы прибрала за собой», – хотела выкрикнуть, но промолчала Елена Семёновна.
Закатав рукава по локоть, Нора Брониславовна окинула тёмным взглядом комнату приёма пищи, женщин, вошедшего с ланч-боксом в руках Валерия Валерьевича Белова. Его тонкие губы растянулись в желчной усмешке. Коротко стриженный и черноглазый, он походил на птицу и воплощал в себе неизбывное «угу, поживём – увидим». Военная выправка, выдававшая бывшего службиста, подчёркивала педантизм и плохо скрытые амбиции.
Затем Нора Брониславовна издала булькающий гортанный звук, будто все эмоции, что переполняли её, вдруг вырвались наружу, обратившись не то в тошнотворный кашель, не то в истерический всхлип.
– Чёрт-те что, – проговорила она сдавленным голосом, выхватила из микроволновки коррекс и ушла.
У Валерия Валерьевича на смуглом лице проступила ядовитая ухмылка.
– У нашего завхоза опять проблемы со сдачей отчётной документации в финансовую службу, – сказал он, раскладывая столовый прибор и свой обед на столе. – И заявки отказывается в учётную базу заводить. Я говорю: «Вы не правы, Витиеватов…» И так мы спорили, вместо того чтобы продуктивно работать. Такова русская действительность…
В это время в конце коридора опять послышалось: «Ах нет, это чёрт-те что!» – и хлопнула дверь. Женщины в комнате приёма пищи переглянулись. Валерий Валерьевич, смачно крякнув, принялся за обед. Электронные часы на стене показывали ровно полдень.
***
В пять часов вечера в кабинет главного редактора стремительно вошла женщина. Серый костюм сидел на ней как влитой, высокий воротник офисной блузы закрывал шею, лицо казалось белее снега. Главный редактор вгляделся и не узнавал сотрудницу из-за мертвенной бледности – в лице её не было ни кровинки. Прижав пышную грудь к краю массивного стола, женщина произнесла глухо с душераздирающим отчаянием:
– Сотворила я… сама не знаю что… Вы меня, наверное, убьёте… Вот… Здесь такое…
В этот миг главный редактор заметил в дрожащей руке маленькую флэшку. Он перекинулся через стол и взял её осторожно, словно гранату без чеки.
– Вы пришли без записи на приём! Что здесь у вас? – громко прикрикнул он и вставил флэшку в разъём. Открыл файл. Глаза быстро забегали по строчкам. Женщину колотило как в лихорадке, она испуганно заморгала, но продолжала смотреть на главреда. – Это же остросюжетная проза! Криминальный детектив… или… Да это же автофикшн! Как вас зовут? – спросил он её спокойнее.
– Нора Брониславовна Пугачёва…
2
Четверть века назад в пятничный вечер в промзоне загорелись склады торгово-производственной компании. Огонь перекинулся на офисное здание. Отстоять имущество у разбушевавшегося огня пожарным не удалось. Наряд милиции обнаружил в конторе следы перестрелки, в кабинете труп директора, изувеченный и прикованный наручниками к батарее, да бесчувственное тело молоденькой бухгалтерши Норы Пугачёвой. Одежда на ней была разодрана в клочья, шея и грудь исцарапаны, а на предплечье алел след от паяльника. В помещении стоял запах горелого мяса, всё вокруг указывало на отчаянную борьбу и пытки жертв.
Машина скорой помощи увезла Нору Брониславовну в больницу. Кроме глубокого ожога, у неё оказалось множество гематом, сотрясение и разорванная селезёнка. Выжила она чудом, провалявшись несколько дней в полузабытьи. Сквозь туман, окутавший сознание, слышала мужские голоса:
– Доктор, скажите, каково состояние пострадавшей? Когда можно будет взять показания?
– Дайте ж ей в себя-то прийти! – воскликнул врач. – Бандиты, видать, хотели девчонку ссильничать, да не справились с ней. Пытали, били ногами и бросили, заслышав вой пожарных сирен. Только родить девочка никогда уж не сможет…
Нора пыталась протянуть к нему руки и беззвучно шептала:
– Доктор, какие звери! – и слёзы катились по её бледным щекам.
– Шш, шш, – испуганно прошипел тот, гладя пациентку по голове, и ответил собеседнику: – Вот видите, молодой человек, что вы наделали! Приходите на будущей неделе. А лучше дождитесь моего звонка.
Через несколько дней Нора Брониславовна давала показания дознавателю:
– Двоих не знаю – какие-то были в чёрных кожаных куртках. Третьего знаю. Серёга из нашей охраны… Он и раньше проходу мне не давал. А тут… Они сначала меня связали и пытали директора. Хрустели кости… Он им ничего не говорил. Потом в него паяльником тыкали… А когда мне к руке приложили, он сказал им код от сейфа и ключи отдал. Директор деньги привёз для выдачи зарплаты, мы только успели их пересчитать. Бандиты всю наличку из кассы выгребли, да не успокоились, ещё требовали. Били жестоко. Зачем это было! Какие звери!
Нору Пугачёву никто не навещал в больнице – не до того всем было: Россию раздирали девяностые, разгул криминала, страна Советов трещала и разваливалась. Родители Норы жили далеко – не доехать. Да она и не сообщала им о случившемся. Думала: «Незачем стариков беспокоить». Норочке оставалось только плакать целыми днями от нестерпимой жалости (в ушах так и стояли вопли умирающего руководителя, хруст костей и запах горелого человеческого мяса), от страха – как теперь жить и работать, от отчаяния перед неизвестным, что трещит в тёмных переулках автоматными очередями и грохочет взрывами автомобилей.
Ей казалось, что вместе со слезами, горячими, человеческими, вытекла из неё бесшабашная юность, душа заледенела, и стало чёрствым сердце. Мрачная сила копилась внутри, а вскоре она осознала верность слов Фридриха Ницше: «То, что не убивает нас, делает нас сильнее».
Однажды на прогулке в больничном скверике Нора читала книгу. Мимо неё несколько раз прошёл, прихрамывая и тихо насвистывая известную песню The Beatles «Girl», коротко стриженный мужчина. Он был в модном спортивном костюме фирмы Adidas и тапках на босу ногу. Присел рядом с ней на лавочку, заглянул в раскрытую книгу, которую Нора держала в руках. На загорелое лицо с трёхдневной щетиной была натянута маска беспечного мажора, лишь жёсткий взгляд серых ястребиных глаз выдавал далеко не того, кем хотел казаться человек.
– Абортичка из гинекологического? – выплюнул он с лёгким презрением.
– Выжившая из хирургического, – зло парировала она, отодвинулась и задышала прерывисто.
– У-у-у, – протянул нежданный собеседник. – Было, значит, за что. Или братки наехали? А?
Нора уставилась на него в недоумении: разве можно вот так легко, даже с некоторой издёвкой, говорить о страшном.
– Да вы не читали, что ли, о грабеже на промзоне? Все газеты пестрят.
– А-а-а, вы Пугачёва значит? Читал… Ну, что сказать, молоток! Бой-девка, знаете, – не поддались… Да, криминала-то много вылезло. Бедствие. Рынок делят кому не лень. Честному предпринимателю тяжеловато приходится. – Он оглядел без стеснения Норочку с головы до ног. – А вы, смотрю, крестик носите. В Бога верите? Ничего, это обойдётся. – Он с силой стукнул о край лавки. – Вот во что надо верить – в борьбу.
Нора хотела ответить ему что-то едкое, но справедливое, выплеснуть клокочущую боль; но под его насмешливым взглядом стушевалась, да так и не решилась ничего сказать.
– Так-то лучше будет… А то ляпнули бы чего ни попадя, а потом жалеть стали. А – горяча! Хороших русских кровей да с татарщиной. Ну, что зыркаете? Не зря же говорят, что какого русского ни копни, всё на татарина попадёшь… – он рассмеялся задорно. – Вот вы думаете, что испытания судьбы – это тяжело, плохо, и лучше бы не случалось такого. Да? А такие случаи, скажу я вам, раскрывают ваш потенциал, развивают личность. Приключеньице пережили, а так бы сидели как все – жизнь просмотрели в офисное окошко… Скука смертная.
– А это – веселее, что сейчас творится?
– А разве нет? Не всё же на счётах щёлкать… Когда-нибудь и сами скажете, что родом из девяностых.
Нора вспыхнула, но опять ничего не сказала. Передёрнула плечами от его самоуверенности. Только пробубнила под нос:
– Весело им… Стрельба на улицах, разборки.
– Эх, Россия-матушка! Хочешь не хочешь – гуляй, пока живой.
Он раскинул руки на спинке лавочки так, что одна оказалась за девичьей спиной, наклонился, улыбнулся широко, показав крепкие зубы. У Норы закружилась голова от его энергии, от куража, с которым сказаны были те слова, будто тысячелетняя память предков забурлила в ней, закипела, закричала с гиканьем: «По коням!». Она тряхнула головой, сбрасывая наваждение, – на лавочке рядом сидит человек в спортивном костюме. Только муторно стало на сердце, растревожил его незнакомец и стал как-то ближе… Нора засмущалась и отодвинулась на краешек скамьи. А он запел русский перевод той самой песни: «Расскажу я вам, ребята, как любил когда-то…»
***
Поговорили и разошлись. Даже не познакомились. Но на другой день Нора Брониславовна вновь пришла в сквер и села на ту же скамейку. Она всматривалась в глубину аллеи. И проговаривала мысленно умные фразы, что могли бы сбить спесь и самоуверенность с незнакомца, а он всё не шёл, – вместо него вышли на променад больные их хирургического, – она разволновалась вдруг, поняв несуразность положения.
Подождала ещё минуту. А вдруг… Но нет. И слёзы навернулись на глаза. Обидно. Она ждёт, а он и думать забыл. Ушла, легла на кровать, сетка скрипнула, провалившись под тяжестью её тела. Нора стукнула сухим кулачком в подушку и ругала его на чём свет стоит, перебирая в мыслях обидные прозвища. И всё же ей хотелось заглянуть ещё хоть раз в его серые наглые глаза. Раздирало её любопытство – узнать кто он: браток, мент или бизнесмен? Мучила гордость: влез же негодник в голову на целый день. С тем и уснула.
Утром следующего дня Нору Брониславовну выписали из больницы. Доктор выдал документы, советовал поехать на долечивание в санаторий куда-нибудь на Кавказ. Лохмотья Пугачёвой изъяли в качестве вещдоков, и подруга привезла ей чистую одежду. Нора Брониславовна надела джинсовую юбку и простую белую футболку, сунула ноги в сабо, купленные по случаю у спекулянта на рынке. Попрощалась с больными и собиралась было уйти. Но в палату вошёл мужчина в штатском. Тётки потянули на себя одеяла. Он огляделся, прищурился, жёсткий взгляд его упёрся в Нору Брониславовну.
– Пугачёва? – спросил он. – Следуйте за мной.
Он точно летел по больничным коридорам, а каблуки его начищенных дорогих ботинок наполняли звонким эхом пустоту помещений. У крыльца их ждал чёрный воронок. Нору Брониславовну усадили в отсек с решётками, синее небо сделалось клетчатым, и девушке стало невыносимо тоскливо. Хорошо хоть наручники не надели, как на преступницу.
Привезли Нору на Первый Северный. Человек в штатском помог выйти из машины, даже руку подал галантно. Шли через внутренний дворик. В это время из подъезда, куда её вели, вышел бритоголовый парень в джинсах и чёрной кожанке, поднимая воротник, как-то мельком взглянул на неё и быстрым шагом направился к воротам. Нора Брониславовна вцепилась в локоть сопровождавшего мужчины. Он удивлённо посмотрел на неё. «Наверное, показалось», – прошептала она. Нет, такого не могло быть…
Она вошла в кабинет. По центру стоял обычный табурет. Сопровождавший её человек в штатском велел ей присесть, а сам расположился на стуле у окна. За массивным столом, что стоял у стены напротив, сидел солидный мужчина в очках.
– Вы далеко не всё рассказали дознавателю, Нора Брониславовна. Вроде приличная девушка, а занимались противозаконной деятельностью, – допрашивающий произносил слова медленно и вкрадчиво, с лёгкой укоризной.
Она пыталась понять, что от неё хотят. Встреча во дворе мешала ей сосредоточится. Мысли крутились и возвращались к бритой голове и знакомой походке. Сделав глубокий вдох, она сжала кулаки и начала рассказывать. Сопровождавший в штатском закурил. Нора закашлялась. Человек подошёл к ней сбоку и выдохнул дым ей в лицо, вынул из папки исписанный лист бумаги. Почерк был знаком ей.
– Вы не договариваете, Нора Брониславовна, – сказал он, заглядывая ей в глаза и выпуская очередную порцию дыма в лицо. – Через кого обналичивались деньги. Явки, пароли…
Нора Брониславовна похолодела от страха.
– Да вы… Я не понимаю… Вы с ума сошли…
Сзади к ней кто-то подскочил. Завёл руки в подмышки, резко вздёрнул вверх и поставил на ноги. Грязно облапал, сжал до боли сосок пальцами. Нора Брониславовна задохнулась от ярости и боли. Вскрикнула. Стукнула локтем. Мужик отпустил её и заорал прямо в ухо:
– Говори, сука. Твоя подпись на документах?
Нора Брониславовна ошарашенно молчала.
– К сожалению, у нас имеются неопровержимые доказательства неуплаты налогов в крупных размерах, – вновь размеренным тоном продолжил допрос очкастый. Он тоже закурил, манерно держа дорогую сигарету и пуская тонкие струйки дыма. – Будьте же искренне до конца, дорогая…
Перекрёстный допрос продолжался до позднего вечера. Нора Брониславовна уже не могла держаться на ногах от физической и моральной усталости.
– Не хотите говорить всё начистоту? Придётся посидеть в камере и подумать над своим поведением, дорогая, – размеренно протянул солидный мужчина, так и не встав из-за массивного стола. – Уведите!
***
Целую неделю Нора Брониславовна провела в камере предварительного заключения. В первые дни мысли её метались, как загнанная волчья стая за красными флажками, и рисовали ужасающие картины тюремной жизни. Она не могла ни спать, ни плакать: то выла, то скулила от непонимания своей участи.
Но никто её не вызывал, не допрашивал, о ней точно забыли. Понемногу она успокоилась и начала рассуждать здраво, прокручивая в голове случившиеся события. В какой-то момент она поймала нужную нить. И, словно в раскрытой книге, сюжет и поступки героев стали понятны. Тот, бритоголовый, с бычьей шеей, в кожаной куртке, был действительно Серёгой из охраны. Он всегда сопровождал директора в качестве инкассатора и знал, когда планировали выдать рабочим зарплату. Сергей был убийцей: она не ошиблась… Возможно, он сотрудничал и с налоговой полицией и, боясь, что она даст показания против него, поторопился оговорить её: на листе, которым тыкали ей в нос, был его почерк.
Нора Брониславовна по молодости лет верила в справедливость. Она просила бумагу и ручку, чтобы написать всю правду, требовала адвоката, следователя или прокурора, но сотрудники тюремной охраны либо отворачивались, либо кричали, что нужно соблюдать тишину и порядок.
Однажды ночью в «обезьянник» приволокли группу молодых людей с какого-то митинга. Поначалу они держались бодро и даже пытались огрызаться. Их затолкали в соседнюю камеру. Голоса за стеной то переходили на нестерпимый ор, то срывались до стонов, надрывались и затихали. Она и её соседки вскочили, прислушались. Кто-то зашептал о побоях и пытках. Раздались удары и крики. Мычание, отборный мат. Снова крик и дикий вой заполнили каменный тюремный мешок. Нору Брониславовну замутило, закружилась голова, пелена повисла перед глазами, ноги подкосились – она ударилась лбом об угол каменной кладки.
Металлический привкус стекавшей в рот крови и муки пикетчиков за стеной вытравили из её души надежду на справедливость. Но страсти, кипевшие внутри Норы Брониславовны, требовали выхода и вылились ненавистью. Она отомстит! О, только бы выйти отсюда!
***
Подняв голову, она глядела на кафельные стены лазарета и узкое зарешечённое окошечко. Пыльные стёкла дребезжали тихо от проезжавших мимо машин, пахло хлоркой и чем-то ещё. Ночью товарки подняли крик, и санитары перенесли Нору в медблок, где ей обработали и зашили рану. Медсестра принесла склизкую кашу, хмыкнув, покосилась на повязку: «Ну, шрам-то останется. Если что нужно – зови».
Нора Брониславовна лежала на койке, прикрывшись серой простынкой, и тупо глядела в потолок. К еде так и не притронулась. Сердце гулко стучало в непонятном предчувствии грядущего.
В обед началось движение, Нора слышала, как хлопнули двери, и мужской бас произнёс её фамилию. Она сжалась в комочек в ожидании, что её схватят и поволокут куда-то. Вошёл милиционер и бросил: «С вещами на выход». Она поправила повязку и пошла вперёд, заложив руки за спину.
***
Наперекор всем каверзным случайностям семья погибшего директора обратилась к давнему другу, успешному бизнесмену. Тот исхлопотал Пугачёвой адвоката, который оказался смышлёным малым, оформил все необходимые документы и грамотно повёл дело.
Нору Брониславовну выпустили из КПЗ. Она дрожала в грязной футболке под хмуро моросящим небом, когда к ней подошёл тот самый зубастый, с ястребиными глазами.
– Главное, жива, – сказал он и проводил её до своего мерседеса.
Он сам отвёз девушку в лучшую больницу города и, представив главному врачу больницы полуобморочную, без кровинки в лице, Нору Брониславовну, наказал: «Чтоб всё было в лучшем виде…»
Её определили в палату. Сделали перевязку и поставили капельницу. Лёжа на чистом белье, она приоткрыла бледные веки. Чуть слышно проговорила мужчине с ястребиными глазами: «Нагнитесь, пожалуйста. – Он придвинулся ближе, она сказала непонятно к чему: – Поцелуйте меня…» В палате находились люди, человек с ястребиными глазами приподнял удивлённо брови, оглянулся: «Чёрт, вот ведь», – однако не решился, только поправил ей подушку.
***
Бизнесмена звали Лазарев. Она спросила имя и отчество, – по имени-отчеству звали Павел Петрович. Узнав имя, она закрыла глаза и повторяла снова и снова: «Павел Петрович».
Офис его находился в центре города, и Лазарев каждый день навещал девушку. «Должен вам сказать, – повторял он ей для бодрости, – живучи вы, Нора Брониславовна, как змеища… И отпор даёте как кобра. Поправитесь – предложу вам должность бухгалтера. У меня как раз вакансия образовалась». Каждый день он говорил ей об этом, а она слушала с удовольствием и наполнялась уверенностью в завтрашнем дне. Он смеялся, блестя зубами, а она дарила ему полуулыбку Моны Лизы. «Помогу вам с оплатой бизнес-курсов, а первое время постажируетесь у старших товарищей. Коллектив у нас замечательный. Поддержат».
***
Нора Брониславовна действительно была живуча, как змея, и хватку имела как у кобры. После всех происшествий она исхудала, казалась тонкой и прозрачной, остались только глаза, но они полыхали страстным огнём и жаждой жизни. Прошлое осталось на том берегу. Родительский дом, школа, институт; девичьи увлечения киноактёрами, театром и чтением сентиментальных романов и стихов. Неужто всё это было? Желание купить новую дорогущую сумочку, влюблённость в студента-старшекурсника, мысли по утрам о том, какой бы сделать макияж… Запах мимозы и тюльпанов, подаренных сокурсниками на восьмое марта… Сессии, студенческие ночные посиделки, защита диплома, мандраж на первом собеседовании… Сплав по Чусовой, сосны, скалы, серебристые брызги, смех, улетающий в поднебесье, и розовые облака на горизонте… Всё это вспоминалось лишь во сне, в тепле больничной палаты и жёсткости казённой подушки.
В эти сны, – так ей виделось, – жадной яростью ворвался Серёга с шипящим паяльником. Этого Серёгу Бугаёва, «золотого мальчика», отпрыска солидных родителей, еле дотянули до окончания гимназии. Рассказывали, что его отец, работавший в администрации, написал военкому, чтобы сынка забрали как можно быстрее в армию. Без Серёги не обходилась ни одна тусовка, он всегда был жаден до денег и развлечений и падок на слабый пол. Он отслужил, побывал в горячих точках. Война научила его всяческим уловкам, он узнал, что у крови металлический вкус и только, девяностые развязали ему руки.
Серёгин паяльник растопил радужный ледок Нориных снов. Слишком тонок оказался ледок, а ведь на этой зыбкой основе мечталось ей построить благополучие: любовь, замужество, семью, счастливый дом и детишек… Растаял он – и жизнь, как мутная река, захлестнула её грубой и страстной силой.
Нора Брониславовна так это и приняла: бешеная борьба (убивали – не убили, сажали – не посадили, ни черта она теперь не боялась), бурлящая ненависть, жажда неизведанной любви – это жизнь… Лазарев присаживался на табурет у койки, она натягивала одеяло до самого подбородка и говорила, глядя ему в глаза с доверием:
– Я так себе представляла: окончу институт, уеду по распределению в большой город, работу найду непыльную, встречу обеспеченного мужчину, сыграем свадьбу. И всё, ничего больше!.. Как в сказке: и жили они долго и счастливо… Ненавижу эту девчонку… Счастья ждала ленивая дура в свадебном платье!.. Вот сволочь!..
Лазарев, упираясь ладонями в колени, хохотал над её рассказами. Норочка, сама того не понимая, старалась раствориться в нём, в его сильной мужской энергетике. Она желала поскорее поправиться и взяться за работу. На выписку Емельянов привёз ей пакет с брендовой одеждой и обувью.
Нора Брониславовна растерялась. За аренду квартиры она не заплатила в срок, и хозяйка выставила её за дверь. В городе не было родных, а подруга жила у бойфренда. Лето кончилось, северные тучи неслись над пустынными улицами, холодный дождь, казалось, не закончится никогда. Лазарев оставил машину на стоянке, и бойко месил грязь во дворе многоэтажки. Нора плелась за ним в дорогой, но промокшей насквозь одежде, дрожа от холода и болезненной слабости; подгибались коленки, но лучше умереть – не отстала бы от Павла Петровича. Он нашёл симпатичную квартирку недалеко от офиса и купил её для Норы.
– Ну глядите, стоимость жилья входит в ваш совокупный доход, так что не извольте беспокоиться, барышня.
В квартире было уютно, войдя в небольшую, но милую кухню, Лазарев развёл руками:
– Здесь и чайничек можете вскипятить, и тепло, и светло – прежние хозяева хорошие попались, аккуратные.
Он привёз ей посуду, продуктов недели на две, и Нора Брониславовна осталась одна в новой квартире, а за окном завывал холодный ветер, будто древние призраки надрывались от тоски, сидя на полуголом клёне под осенним дождём.
У Норы Брониславовны было сколько угодно времени для размышлений. Она садилась на кухне, ставила чайник и думала о Павле Петровиче: придёт ли сегодня? Хорошо бы – пришёл, она как раз приготовила ужин. Она слышала, как поворачивался ключ в замке, слышала шаги по мягкому ковру: входил он – весёлый, страшноглазый, а с ним и её новая жизнь. Он снимал плащ, спрашивал всё ли в порядке, нужно ли что ещё.
Поужинав и напившись чаю, он рассказывал ей о делах фирмы, описывал проблемы и пути их решения. Иногда так горячился, что было жутко глядеть в его ястребиные глаза.
– В плановой советской экономике прорыва не было, – рассказывал он, стоя посреди комнаты, и взмахивал рукой, точно шашкой. – А нынче свободный рынок. Понятно вам? Бизнес – это стихия… Договорные отношения, проектирование, работа с ценообразованием. Вот у меня новый объект – строительство жилого дома, новейшие материалы и технологии, сильная команда. Можно конкуренту выдержать такой натиск? Нельзя… И я забираю ещё один объект, тем самым увеличиваю объёмы и снижаю себестоимость работ. У меня за плечами крылья вырастают от перспектив… Знаете, как это бывает? Гул в ушах… Азарт… И ты – как пьяный… Пошла работа… Вира!.. Майна!..
Серые глаза его блистали как сталь. Нора Брониславовна, похолодев от волнения, слушала его, и сердце кричало от радости: так любила она этого человека…
Но почему он щадил её? Неужели он просто её жалел? Иногда ей казалось, что взгляд его наполнен совсем не братскими чувствами… Она ловила жадное мужское желание, и жар разливался по её щекам, она не находила себе места, сердце трепетало, подобно птичьим крылышкам в полёте, и бабочки порхали в животе… Но нет, он вытаскивал газету, садился на диван и читал вслух бизнес-новости да юмористические статьи. «Ай, пишут как, ай черти!» – кричал он, топая ногами от удовольствия… Быть может, именно тогда он заронил первые зёрна писательского азарта в её душу?
Наступила зима. Здоровье Норы Брониславовны поправлялось. Однажды Лазарев пришёл к ней рано, велел одеться и повёл в спортклуб, выдав, что нужно заниматься спортом и укреплять здоровье. Они шли по улице вдвоём, и ей было так хорошо! Ветер радостно свистел в ушах, пьянил грудь, а на ресницах таяли снежинки.
3
В слабой девочке таились железные силы: непонятно, откуда что бралось. За месяц занятий самообороной она вытянулась как струна. «Поглядеть со стороны, – говорил Лазарев, – соплёй перешибёшь, а ведь – чертёнок…» И как чёрт она была красива: многие заглядывались на неё, когда Пугачёва, стройная и высокая, с короткой стрижкой тёмных волос проходила по спортзалу.
Худые руки её научились ловко управляться с холодным и огнестрельным оружием. Ноги, казалось, пригодные только к танцам да к ажурным чулкам, развились и окрепли, и в особенности дивился Лазарев её неожиданным подсечкам, когда укладывала она на татами бывалых службистов. Но, конечно, настоящего удара у неё не было: в ударе вся сила в плече, а плечики у неё были девичьи.
Не глупа была и по части экономики. Нора Брониславовна составляла сметы и финпланы по заданию Павла Петровича. Пугачёва была принята бухгалтером в компанию. В феврале Лазарев подписал контракт на крупный объект строительства.
Когда Нора Брониславовна, стоя на грязном снегу стройплощадки, где самосвалы выгружали песок и щебень, глядела на мрачное в ветренных тучах багровое зарево весеннего заката и слушала скрип подъёмного крана – всё недавнее прошлое незабываемой обидой, мстительной ненавистью поднялось в ней. «Майна! Кончай работу!..» – раздался голос Лазарева. Она развернулась и пошла к мерседесу. Теперь не порвёшь одежду, не припалишь кожу паяльником, не потащишь на допрос. Она села за руль и повернула ключ зажигания. Так началась её новая бизнес-жизнь.
***
В компании все называли Нору Брониславовну пассией Лазарева. Но она не была ему ни женой, ни любовницей. Никто бы этому не поверил, но это скрывали и она, и Лазарев. Считаться пассией было проще и понятнее: никто лишний раз худого не говорил, знали, что Лазарев шутить не станет. Поэтому Пугачёвой помогали и предоставляли всю необходимую информацию.
Пугачёва стала личным помощником Лазарева и готовила для него оперативные сводки и отчёты. Иногда они ночевали на одном диване в кабинете: он – головой в одну сторону, она – в другую, прикрывшись китайскими плюшевыми пледами.
Лазарев обращался с ней сурово, ничем не выделял среди прочих сотрудников офиса, цепляясь к ней, пожалуй, чаще, чем к другим. Она только теперь поняла силу его ястребиных глаз: это был взор борьбы. От напряжённого ритма работы Лазарев похудел и стал уж не таким добродушным весельчаком, каким был раньше. Он приезжал в квартирку Пугачёвой усталый, не в силах стащить с себя ботинки. Подходил к кровати и на минуту засматривался на спящую Нору Брониславовну. Глаза его затуманивались, нежная улыбка ложилась на губы. Но за провинность он бы строго наказал.
***
Пугачёва вышла из офиса заказчика с проектной документацией, договором и солидной суммой аванса. Конкуренты несколько раз пытались сорвать эту выгодную сделку. Над городом растеклось синевой безоблачное майское небо. Свежий ветерок принёс запах молодой полыни. В такое утро можно забыть, что на дворе девяностые, разгул криминала, рост процентных ставок по кредитам, глобальные неплатежи. Весна, как и прежде, убирала красой землю, волновала мечтами.
Дорога была чистой, в этом Пугачёва убедилась в первую очередь. Её мерс стоял у тротуара. Она подошла и быстро открыла водительскую дверь. Из-за поворота, визжа тормозами, вылетела копейка. Из неё выскочили двое. Первый выхватил из рук Пугачёвой спортивную сумку с бумагами и деньгами. Оглянулся, злобно усмехаясь. Она узнала его. «Серёга!» – крикнула она дико и радостно. Молниеносно сделала подсечку. Он грохнулся на спину, ударился головой о мостовую. Выпустил сумку из рук, и Нора отфутболила её под свой мерседес. И в эту минуту на неё сзади наскочил второй бандит… Увидела только его длинные усы, большие глаза, выпученные изумлённо: «Баба!» – и его нож вонзился в ногу девушки. Она даже вскрикнуть не успела. Мужик отскочил, поднял лежавшего на дороге Сергея и впихнул его в машину. Взвизгнули тормоза, «Жигули» рванула с места в карьер. Нора Брониславовна выхватила пистолет из кобуры, спрятанной под пиджаком, упала на мостовую и выстрелила, почти не целясь. Взрыв подбросил и перевернул копейку, языки пламени лизали железные бока. Нора убедилась, что выживших нет. Достала из-под мерса сумку, бросила её на пассажирское сиденье, села за руль и рванула прочь.
После она остановила машину, достала аптечку и наложила жгут на ляжку выше раны. Улица была пустынна, никто не гнался за ней, не стрелял. Чирикали воробьи добро и ласково, как в детстве. Нора Брониславовна схватилась за рубашку на груди, сжала пальцами горло, испуганно стараясь сдержаться, но – ничего не вышло: слёзы брызнули, и она затряслась от рыданий.
Потом, по пути в свой офис, она ещё долго вытирала слёзы кулачком.
***
В службе безопасности сто раз заставляли Пугачёву рассказывать эту историю. Мужчины хохотали, с ног валились от смеха.
– Ой, не могу! Ой, смехота! Баба угробила бандюков!
– Постой, ты расскажи, как было. Налетает, значит, он сзади и кричит: «Баба!» И глаза вылупил?
– Ну да.
– Первый сумку выхватил, а ты его подсечкой.
– Ага.
– Ну а потом что?
– Ну что «потом»? – отвечала Нора Брониславовна. – Обыкновенно: контрольный, по газам и вам вот доложилась.
***
Одно существенное неудобство было в её новой бизнес-жизни: Нора Брониславовна не могла преодолеть стыдливости. Лазарев устраивал корпоративы и водил сотрудников в сауну. Пугачёвой приходилось отсиживаться в комнате отдыха. Ей кричали:
– Дурочка, обмотайся простынёй, айда с нами.
Однажды она пошла в душ, пока компания парилась. Разделась, открыла воду, и что-то будто неслышно коснулось её спины. Обернулась: замотанный в полотенце, стоял Павел Петрович и пристально, и странно глядел на неё. Будь кто другой, она бы просто прикрикнула: «Что ты, чёрт, уставился, отвернись!» Но голос её пересох от стыда и волнения. Лазарев пожал плечами, усмехнулся и ушёл.
С той поры всё изменилось. Простое стало сложным. Лазарев стал реже бывать у неё. Исчезла простота… Павел Петрович в разговорах хмурился и глядел в сторону. Они оба словно надели притворные маски. И всё же она жила как пьяная от счастья.
До сих пор Пугачёва не знала, как по-настоящему выглядит «заказ». Обычные налоговые проверки фирма проходила легко, Лазарев вёл дела аккуратно, с конкурентами старался не ссорится. Но вот пришло известие, что будут в конторе «маски-шоу». О грядущих неприятностях тревожно и глухо зашептались в коридорах. Лазарев методично готовил персонал. Нора Брониславовна сидела за письменным столом, когда ласковая рука легла на её плечи; она догадалась, вздохнула, закинула голову. Павел Петрович, нагнувшись, спросил:
– Не заробеешь? Ну, ну, смотри… Ближе ко мне держись…
***
Налоговая на выезд не поехала, но документов и пояснений требовала всё больше и больше. Бухгалтерия трудилась не покладая рук, сотрудники службы безопасности всячески помогали. Проверялось всё: расчёты, документы, материальные ценности на складах. Павел Петрович лично возил проверяющих по строительным объектам и ресторанам. Одну важную даму Лазарев повёз в закрытый клуб. Тётка отлучилась припудрить носик. Лазарев сел за стол сонный, но весёлый.
– Садись, заказ уже сделан, закуску сейчас принесут. Хочешь водки? – сказал он Норе Брониславовне.
Дама вернулась. Кинула под самый нос Лазареву подписанный акт проверки, повела полным плечом:
– Вот документик ваш… – Голос у неё был тонкий, нараспев, – бойка, нагла… – Замечаньице прописали несущественное, вам и стоить-то почти ничего не будет… – И сучьими глазами мазнула по Павлу Петровичу.
Он одобрительно кивал, выпил рюмочку за здоровье дамы, – весь какой-то сидел мягкий.
Нора Брониславовна положила вилку; лютая змея ужалила ей сердце, помертвела, опустила глаза. А когда пошла провожать тётку, прижала её к стенке, схватила за руку, сказала шёпотом, задыхаясь:
– Ты что: смерти захотела?..
Дама ахнула, с силой вывернула руку, села в такси да уехала.
Павел Петрович поглядывал на Нору Брониславовну изумлённо: какая её муха укусила? А когда понял, коснулся колена Норы и сказал с неожиданной лаской:
– Ах ты дурочка…
У неё едва не брызнули слёзы.
***
Не успели выдохнуть после налоговой проверки, как два заказчика подали в суд. Теперь юридическая машина закрутилась полным ходом, обескровливая фирму Лазарева. Сотрудники службы безопасности добились встречи с теми двумя контрагентами на нейтральной территории.
– Говорите, чей заказ, – зарычал Лазарев.
– Братцы, голубчики, сами не знаем… Нас ведь тоже разорили.
Всё же удалось у них допытаться, что рэкетом заправляют уралмашевские, за «крышу» дерут как бешеные и выворачивают до копейки – хоть сдохни; а сопротивляться – себе дороже.
***
– Поехали на природу. Передохнём немного от этой суеты, – сказал Лазарев.
Он разбил палатку, зачерпнул из реки два котелка, один подал Норе Брониславовне и, присев около неё, вглядывался в неясное очертание дальнего берега. Мутная желтоватая звезда стояла над рекой. Весь день было неспокойно. А вечером пришло сообщение от братков о сумме «откупа».
Нора Брониславовна глядела на мутноватый неподвижный след звезды на реке, – в нём была тоска.
– Ну, пойдём, Нора, – сказал Павел Петрович, – надо поспать часик. – В первый раз он назвал её по имени.
Блики луны выползали на крутой берег и терялись в кустах.
– Поцелуй меня, – с тихой тоской сказала Нора Брониславовна.
Он осторожно поставил котелок, привлёк её за плечи, у неё закрылись глаза, – и стал целовать в глаза, в рот, в щёки…
***
Серое утро занялось над дымящимся городом, над серыми домами. Как ни готовились в офисе к налёту бандитов, братки появились неожиданно. Завязалась перестрелка. Воздух выл и визжал, плотными облачками взлетала от стен штукатурка. От грохота дурели люди. Всё было напрасно. Короткий штурм и офис взят. Множество уткнувшихся, раскинутых тел валялось в коридорах. Остальных положили на пол криками: «Лицом вниз, руки за голову!»
Павел Петрович уверенно вёл машину. Нора Брониславовна видела, как выбросили из офисного окна человека, и он мешком полетел на землю.
Лазарев влетел в здание с пистолетом в руке. Горячо пели пули. Нора Брониславовна мчалась по щелястой лестнице. Павел Петрович стоял, широко раздвинув ноги, держал пистолет, лицо его было мёртвое, из раскрытого рта ползла кровь. Нора Брониславовна выхватила у него оружие и понеслась дальше. Он шатнулся к перилам, сел.
Пугачёва успела вызвать милицию. Подоспевший ОМОН нашёл оглушённую Нору Брониславовну в кабинете с телефонной трубкой в руке. Сотрудники компании очень жалели её: не знали, как ей и сказать, что Лазарев убит. На память о нём Нора взяла из кабинета письменный набор из натурального змеевика: часы, подставку для перекидного календаря и ручек, визитницу и карандашницу.
4
Как птица, что мчится в ветреном, в сумасшедшем небе и вдруг с перебитыми крыльями падает клубком на землю, так вся жизнь Норы Брониславовны, страстная любовь оборвалась, разбилась, и потянулись ей ненужные, тяжёлые и смутные дни.
Долгое время она не могла найти работу, деньги закончились, она голодала и выла от одиночества в подаренной Лазаревым квартире. Тяжело заболела на нервной почве. Жить было тошно и мрачно, и всё же смерть не взяла её.
Когда выписалась из больницы, худая до того, что пальто и голенища сапог болтались на ней, как на скелете, – пошла на вокзал, где маялись в ожидании поездов какие-то люди, и спали на холодном полу бомжи. Куда было ехать? Весь мир – как дикое поле. Вернулась в город, в кадровом агентстве предъявила документы, заполнила анкету и вскоре уехала в Сибирь – работать.
Стук вагонных колёс, железный жар титана, звон подстаканников, долгие, как путь, разговоры попутчиков, орущие буквы рекламы и чёрт знает каких афиш и извещений – клочья бумаги, шелестящие на морозе, – и опять снега, сосны, стужа и многие километры дорог, заносимые позёмкой… Всё это путалось в её воспоминаниях, сливалось в один долгий свиток нескончаемых бедствий.
Нора Брониславовна была худа и черна; могла пить чистый спирт, курила и, когда надо, ругалась не хуже других. За женщину её мало кто признавал, была уж очень тоща и шипела, как кобра. Был один случай, когда к ней в очередной компании подкатил какой-то бывший браток с большими губами – «Губан» – и попросил у неё побаловаться, но она с внезапным остервенением так ударила его в переносье, что того увели в травмпункт останавливать хлещущую кровь и вправлять сломанный нос. Этот случай отбил охоту даже и думать о «Кобре».
Весной занесло её в Омск. По Иртышу бежали, стремились к берегу, поднимались волны и, добежав, бились о пристань, взлетали жидким облаком. Нора Брониславовна захотела уйти на теплоходе в навигацию. Ожили в воспоминаниях картинки, над которыми мечтала в детстве: берега с невиданными деревьями, бесконечную тайгу, луч солнца из необъятных облаков и тихий путь корабля. Увидеть слияние двух рек, Иртыша и Оби, где Обь, как бы соглашаясь на соединение, послушно следует за Иртышом в одном потоке, словно близость мужчины и женщины, что нашли компромисс и сомкнулись в вечных объятиях. Всё это был, конечно, вздор. Никто не принял её на теплоход. Только старый антиквар за дельную консультацию подарил Норе Брониславовне винтажное пресс-папье с ручкой в виде золотой кобры, развернувшей свой капюшон, со словами: «Помни – это надежда на спасение…»
Потом был миллениум. И народ вздохнул свободно. Нора Брониславовна прикупила пару серых офисных юбок и пошла служить по разным фирмам: офис-менеджером, бухгалтером, экономисточкой, переезжающей вместе с письменным столом из этажа в этаж.
На месте долго не засиживалась и стремилась вернуться в Свердловск, теперь уж ставший Екатеринбургом или, на московский манер, Ёбургом. Думалось: проехать бы над тем берегом, где, зачерпнув в реке котелок, в последний раз сидел с ней Павел Петрович… нашла бы и тот куст ракитовый, и место примятое…
Прошлое не забывалось. Жила одиноко, сурово. Семью так и не завела, родить для себя не могла. Но жёсткость девяностых понемногу сходила с неё, – Нора Брониславовна с возрастом раздобрела, отрастила волосы до плеч и снова становилась женщиной…
5
В двухтысячные нужно было начинать третью жизнь. То, что теперь происходило, она представляла как усилие запрячь в рабочий хомут боевых коней. Потрясённая страна ещё вся щетинилась, но уже появлялись новые законы, призывающие модернизировать, инвестировать, строить.
Она читала и слышала об этом, и ей казалось, что это труднее периода, когда страна жила по принципу «купи-продай». Производственные мощности были разрушены и разграблены, всё покривилось и повалилось, крапивой заросли многие цеха. Творчество выражалось в производстве банных веников, шапок-ушанок для продажи иностранным туристам и свистулек – таких же, как в пращуровские времена. Вместо качественной литературы издавались романы-однодневки.
Новое законодательство призывало восстанавливать и творить. Чьими руками? Своими же, вот этими – всё ещё скрюченными, как лапа хищной птицы. Нора Брониславовна в часы заката любила бродить по городу, – вглядывалась в недоверчивые, мрачные лица людей с неразглаженными морщинами гнева, ужаса и ненависти, в глаза, вечно ищущие, что плохо лежит. Все они из девяностых – от мальчика до старика… Все бродят по загаженному городу в спортивных костюмах, взъерошенные, готовые ежеминутно к самообороне.
А новые законы настойчиво требуют – творчества, творчества, творчества… Да, это потруднее рэкета и бездумного обнала. Нора Брониславовна останавливалась у рекламных плакатов, на которых кто-то дорисовал усы и написал похабное слово. Она рассматривала лица и тела, каких не бывает, и пляшущие буквы, что транслируют в подсознание: «купи». Она была девственно впечатлительна и мечтала у нарядного дашборда, – её волновало величие этой новой борьбы.
Закат мрачнел; последнее неистовство его красок, пробившись из-под свинцовой тучи, зажигало окна-глаза новостроек. Нора Брониславовна сжимала кулачки – она должна много работать.
И она работала. Вновь в разных конторах. Моталась по командировкам, часто в Москву, в серых юбках, полная решимости и самоотвержения. Много лет.
***
К житейским лишениям Нора Брониславовна относилась спокойно: бывало с ней и похуже. Как-то на сайте поиска персонала она увидала объявление о вакансии бухгалтера в известную редакцию. После заполнения анкет и прохождения многочисленных собеседований, сразу притихшая от величайшей сложности рассмотрения её кандидатуры, от тишины бизнес-центра, она оформилась на работу в финансовую службу редакции. У неё было чувство воробья, залетевшего в тысячеколёсный механизм башенных курантов. Она поджала хвост. Минута в минуту приходила на службу. Присматривалась и робела, потому что никакими усилиями ума не могла определить степень пользы, которую приносила, оформляя первичные документы и считая бесконечно длинные экселевские простыни. Здесь ни к чему были её знания и навыки, её методологические наработки, её хватка кобры. Здесь только постукивали клавиатуры, как молоточки в ушах при высоком давлении, шелестели бумаги, бормотали в телефонные трубки хозяйственные голоса. То ли было раньше: ясно, отчётливо, как пение пуль – всегда к видимой цели.
После она попривыкла, «разгладила шёрстку». Побежали дни рабочие, однообразные, спокойные. Чтобы не утонуть с головой в рутине, она начала проявлять инициативу. Её пришлось удерживать от излишней резкости.
Первый щелчок она получила от заведующего типографией. Произошло это по случаю рассмотрения проектов. Майский сказал:
– Удивляюсь вам, Пугачёва: такая, в общем, интересная женщина, и – лезете со своими инициативами. Сидели бы да молчали, зарплату ведь исправно платят… Женственности, что ли, в вас нет…
Должно быть, это пустячное замечание пришлось как раз вовремя. Норе Брониславовне стало неприятно, потом больно до слёз. Она пересмотрела все свои расчёты и впервые за много лет стала рассуждать по-женски: «Чёрт знает, что такое – нужно делать, как велят, и не высовываться». Не нужны здесь новые идеи. И она спокойно воспринимала этот факт. Как же это случилось?
Две подружки особо недолюбливали Нору Брониславовну: то откровенно игнорировали, то фыркали прилюдно. Она и не понимала, чем же так насолила этой парочке. Но кровь приливала к прекрасному татарскому лицу Норы Брониславовны, и она огрызалась в ответ, шипела, как потревоженная кобра… Одна из этих женщин была не кто иная, как Таточка Киселёва.
***
Спустя некоторое время сотрудники офиса были изумлены странной выходкой Норы Брониславовны. Она вызвала Тату Киселёву на откровенный разговор, уставилась блестящими глазами, как раскрывшая капюшон кобра, и выложила всё, что думает. И говорила со злобой, словно рубила клинком.
Таточка, нежная от природы, испугалась её резких движений. И отвечала, что она не намерена впредь общаться с Норой, и пусть Пугачёва идёт, работает, как той вздумается.
Валерий Валерьевич Белов, зайдя в комнату приёма пищи, прислушался и отмочил, как всегда, самодовольно ухмыляясь:
– А к чему это всё было сказано, Нора Брониславовна? Поздненько вы делаете переход от военного коммунизма…
Она стремительно обернулась к нему (впоследствии он рассказал, что у неё даже лязгнули зубы и вырвалось змеиное шипение) и проговорила негромко, но внятно:
– А может, заметку про вас написать в стенгазету?
***
На корпоративе редакции все растерялись в первую минуту, куда Пугачёва явилась в элегантном тёмно-зелёном платье, телесных чулках и лакированных туфельках; каштановые волосы её были уложены в замысловатую причёску и блестели, как чёрно-бурый мех. Она присела к столу и взяла бокал с шампанским.
Помзав, немолодой и грузный мужчина, ужасно вылупился, сидя напротив неё.
– Ёлки-палки, – сказал он, – это откуда же взялось?
Действительно, Пугачёва до жути была хороша: белая кожа, глаза как ночь, длинные ресницы… руки отмыла от чернил – одним словом, красота.
Глазели на неё и сидящие за другими столиками. Только и было разговоров про удивительное превращение Пугачёвой.
Когда первое смущение прошло, она почувствовала на себе эту новую кожу, как змея после линьки. Но уж если слишком пялились мужчины, она, проходя, опускала ресницы, словно прикрывала душу.
***
На третий день после корпоратива, когда Пугачёва собиралась домой, к ней подошёл помзав Викентий Вениаминович Быстров и сказал, что им «нужно поговорить крайне серьёзно». Нора Брониславовна подняла красивые полоски бровей, и они вышли.
Быстров сказал:
– Пройдёмте ко мне в кабинет, там никто не помешает.
Пугачёва пожала плечиком. Пошли. Доехали на лифте до четырнадцатого этажа, Нора Брониславовна вошла в его кабинет, села на стул.
– Ну? – спросила она. – О чём вы хотели со мной поговорить?
Он опёрся на стол и начал гвоздить кулаком непроветренный воздух в комнате.
– Пугачёва, мы всегда подходим к делу в лоб, прямо… В ударном порядке… Половое влечение есть реальный факт и естественная потребность… Мы с вами люди немолодые, романтику всякую там давно пора выбросить за борт… Ну вот… Предварительно я всё объяснил… Вам всё понятно…
Он обхватил Нору Брониславовну под мышки и потащил к себе на грудь. Не смутившись, почти спокойно, Нора Брониславовна сжала обе его руки у запястий и так их свернула, что он громко охнул, рванулся и, поскольку она продолжала мучительство, закричал:
– Больно же, пустите, ну вас к дьяволу!..
– Вперёд не лезь, не спросившись, дурак, – сказала она.
Отпустила Быстрова и ушла, хлопнув дверью.
***
Всю ночь и всю первую половину рабочего дня Нора Брониславовна прокручивала мысли… Припомнилась вся жизнь; всё, что казалось навек задремавшим, ожило, затосковало… Зачем, зачем? Можно ведь жить и так, как живут многие, с прохладцей и долей здорового пофигизма. И чувствовала, содрогаясь: уж, кажется, жизнь била её и толкла в ступе, а дури не выбила…
Идя на обеденный перерыв, Нора Брониславовна услышала смех в комнате приёма пищи и голос Таты Киселёвой:
– …Поразительно, до чего она ломается… Противно даже смотреть… Такая разборчивая… Делала бы то, что велят…
Голос Ниночки Деевой, менеджера по рекламе:
– И вечно агрится… эпик фейл…
Голос юриста Елены Семёновны:
– И лук кринжовый, а нос задирает, как фитнес-няшка.
Басок Валерия Валерьевича Белого:
– Будьте с ней поосторожнее, кобру эту я давно раскусил… Карьеристка амбициозная…
Возмущённый голос Таточки Киселёвой:
– Вы уж, знаете, и скажете тоже, Валерий Валерьевич… Успокойтесь, не с такими данными делают карьеру…
Нора Брониславовна вошла в комнату. Взор её остановился на Тате Киселёвой, и проступившие морщинки у рта изобразили такую высшую степень брезгливости, что женщины заклокотали. Но крика никакого не вышло на этот раз.
***
После случая с Быстровым, возненавидевшим её со всей силой высеченного мужского самолюбия, вокруг Пугачёвой образовалась молчаливая пустота. Ссориться с ней опасались. Но она чувствовала недобрые взгляды и шепотки за спиной. За ней укрепилась кличка «кобра». И – всего страннее, что весь этот вздор она воспринимала болезненно… будто бы можно было закричать им всем: «Я же не такая…»
Недаром когда-то Павел Петрович назвал её татарочкой… С тёмной тоской она осознавала, что ей сложно обуздать свой характер. Но – что было делать? Нужно было искать приложение нерастраченной энергии. Где? Это было ужасно…
***
Нора Брониславовна всего минуту глядела на этого человека, и всё существо её сказало: он… Это было как удар молнии среди ясного дня, фантастически фатально.
Человек в дорогом тёмно-синем костюме, рослый и статный, стоял на лестничной площадке и читал стенгазету. Мимо бегали офисные клерки. Всё было обычно. Человек с ленивой улыбочкой читал заметки. Так как Нора Брониславовна тоже задержалась у газеты, он обернулся к ней и, указывая на текст и фото (кисть руки его была тяжёлая, большая, красивая), проговорил:
– Вы, кажется, в редакции трудитесь, Пугачёва? – Голос его был сильный и низкий. – Заметку вот про меня написали… Но это же никому не нужно, это – мелочь, это не талантливо! Больно укусить побоялись, а тявкнули – по-лакейски… Знали бы вы, как бизнес строить, начиная с девяностых…
Нора Брониславовна взглянула ему в глаза: серые, холодноватые, цвета усталой стали, они чем-то напоминали те – любимые, навек погасшие… Она вспомнила историю развития издательства. Её основатель стоял рядом с ней и говорил так просто, обыденно… Такие люди ей представлялись – несущие голову в облаках, небожители… Он тасовал события и жизни, как колоду карт…
– Так мельчить неумело, – опять сказал он. – Сегодняшним днём только однодневки живут. Возьмитесь за что-нибудь крупное, потенциал ведь есть… Вот конкурс среди сотрудников объявили на лучший прозаический текст. Есть поле для деятельности… Так-то…
Он ушёл. Нора Брониславовна глядела на его сильный затылок, на широкую спину. В ней зрела решимость…
***
При первом удобном случае с малозначимым документом Нора Брониславовна зашла в приёмную главного редактора и, не обращая внимания на секретаршу, проследовала в кабинет. Она так волновалась, что не обратила внимание на женщину, что пыталась остановить её. Она видела только стальные глаза главреда. Он прочёл поданный документ, подписал. Она продолжала стоять. Он пристально посмотрел на неё, сказал:
– Всё… Идите.
Это действительно было всё… Когда Нора Брониславовна затворяла за собой дверь, показалось, что Тата Киселёва ехидно хихикнула. Теперь оставалось только сходить с ума…
Остаток рабочего дня Пугачёва провела так, что лучше не вспоминать. Вечером офисный планктон осматривал её кабинет, и тогда-то именно Валерий Валерьевич Белов предложил подставить и выкурить неугодную. «Бесится наша кобра-то», – обсуждали Нору Брониславовну в комнате приёма пищи. Таточка Киселёва загадочно усмехнулась, в голубеньких глазках её дремало спокойствие непоколебимой уверенности.
Преодолеть застенчивость труднее, чем страх смерти; но недаром Нора Брониславовна прошла долгий жизненный путь: надо – стало быть, надо. Решила: пойти и рассказать ему всё честно и откровенно. Пусть что хочет, то и делает с ней… А так – жизни нет…
Несколько раз она шла за ним по пятам до самой парковки, желая признаться. Но каждый раз он садился в автомобиль, не замечая Пугачёвой. В эти дни она как раз запустила в завхоза Витиеватова регистратором с документами. Офис редакции насыщался грозовым электричеством. Таточка Киселёва нервничала и уходила, заслышав шаги Пугачёвой. Шутник Лев Мирославович Майский проник в кабинет Пугачёвой и подложил ей на кресло канцелярскую кнопку, но она целый день проработала за компьютером, ничего не заметив.
Наконец, главный редактор пошёл пешком, день был ясный. Нора Брониславовна догнала его, окликнула хриплым и глухим голосом, – от стресса во рту пересохло. Пошла рядом. Мгновения текли, но она не могла набраться решимости и злилась на себя, и радовалась. А он шёл с непроницаемой маской на лице, равнодушный и строгий.
– Дело в том…
– Дело в том, – перебил он с брезгливостью, – что вы преследуете меня… Мне говорят про вас со всех сторон… Но объяснения мне ваши не нужны. Выбросите из головы глупости. Из вас ещё может выйти хороший сотрудник.
Он не простился, быстро перешёл на другую сторону улицы, где его поджидала Таточка Киселёва. Она начала говорить ему что-то возмущённо, пожимая плечами и жестикулируя. Он же шёл, опустив голову и брезгливо морщась. Дверь дорогого ресторана звякнула колокольчиком и скрыла пару от Норы Брониславовны.
***
Итак, героиней оказалась Тата Киселёва. Это она подробно информировала главного редактора обо всём. Таточка торжествовала, но страшно трусила…
В обеденный перерыв, описанный раньше, когда послышались шаги Норы Брониславовны, Таточка бросилась к себе в кабинет и разрыдалась. Это ведь ужасно – жить постоянно в нервозной обстановке. Разогрев еду, Нора Брониславовна произнесла непонятно к чему: «Ах нет, это чёрт-те что!»
В комнате приёма пищи собрались сотрудники редакции: Валерий Валерьевич раскладывал столовый прибор на столе, Лев Мирославович откупоривал бутылочку «Нарзана», Елена Семёновна гоняла по тарелке кусочек огурца изящной вилочкой, Ниночка Деева тянула через трубочку смузи. Болтали и острили. Появилась Таточка Киселёва с запухшими глазками.
– Я больше не могу, – сказала она в дверях, – это должно закончиться, наконец… Она что-нибудь со мной сотворит…
Лев Мирославович Майский предложил немедля высыпать коробку канцелярских кнопок на кресло кобре и делать так ежедневно – не выдержит, сама уволится. Валерий Валерьевич Белов предложил стратегический план по выживанию змеищи. Всё это были мужские фантазии. Одна Ниночка Деева сказала дело:
– Хоть вы и на редкость скрытная, Таточка, но признайтесь: главред уже принял ваш любовно-эротический роман?
– Да, – ответила Таточка, – третьего дня прочитал… Я даже настаивала, чтобы он сразу подписал в печать, но это пока ещё невозможно… Срок конкурса не вышел…
– Поживём – увидим, – скривившись, проскрипел Валерий Валерьевич.
– Так вы этой гадине ползучей, – Ниночка потрясла кулачком, – так и скажите, чтобы свои опусы в конкурс не подавала, будет с неё и стенгазеты.
– Ой, нет… Ни за что на свете… Я так боюсь, такие тяжёлые предчувствия…
– Можете не бояться, мы на вашей стороне. Мы будем стоять за дверью.
Таточку уговорили.
***
Нора Брониславовна машинально проглотила еду из коррекса. Сидела сутулая от усталости, крутила в руках пресс-папье с ручкой в виде золотой кобры, что развернула свой капюшон. Одна, одна в дикой, враждебной жизни, одинока, как в минуту смерти, не нужна никому… Сидела, думала, глядя на антикварную вещицу… Кобра…
В дверях постучали. Нора Брониславовна вздрогнула:
– Войдите.
В кабинет вошла бледная Киселёва. За ней в темноте коридора виднелись головы сотрудников редакции. Тата заговорила срывающимся голосом:
– Это совершенное бесстыдство – лезть к главному редактору. Мой роман уже ушёл на корректуру! Вот! А ваши тексты годны лишь для стенгазеты. Не быть вам автором! Вы – кобра!
Нора Брониславовна глядела, как слепая, на визжавшую Таточку… И вот волна знакомой дикой ненависти подкатила, стиснула горло, все мускулы напряглись, как сталь… Пугачёва метнула пресс-папье в Киселёву, та покачнулась, сползла по стене, глупо хлопая глазами. На лбу её вздулась огромная шишка. Нора Брониславовна схватила лежавшую на столе флэшку и пулей вылетела из кабинета…
Послесловие
На вопрос недоумевающих читателей о том, почему я взялась написать кавер по классическому произведению, отвечу: это был весьма интересный и необычный опыт. К тому же, кавер всегда можно превратить в полноценный фанфик, придумав продолжение и развив сюжет.
Хочу предупредить, что время, место, действующие лица кавера вымышлены и являются плодом неуёмной фантазии автора. Все совпадения с реально существовавшими или существующими ныне людьми случайны.
Благодарю вас, дорогие читатели, за внимание и бесценные минуты, уделённые книге.
