Читать книгу: «Цена равенства»

Глава 1

Почему? Почему это случилось со мной? С нами? Ведь все было хорошо. И казалось, что так и будет всегда. До самого конца… Я думала, мы вырастим детей, вместе состаримся. И будем нянчить внуков. Смешно! Как все это смешно сейчас. И как мерзко! Ты – мерзкий ублюдок! Ненавижу тебя! За то, что ты сотворил со мной. И с детьми. Ты предал нас!

Странно, что я ничего не замечала. Совсем ничего! Боже, какой же я была идиоткой! Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, сколько было тревожных звоночков! Надо было только чуточку напрячься, чтобы заметить. И подумать: сложить два и два. Эти твои внезапные совещания до полуночи. И разговоры по мобильному на лестничной площадке.

– Андрюш, кто звонил?

– Это с работы, солнышко, – прячешь телефон в карман, а не кладешь на тумбочку, как раньше. – Ты же знаешь, все правительство сейчас на уши поставили из-за этих долбанных президентских проектов.

Интересно, скольким неверным мужьям путинские проекты подарили универсальную отмазку?

– А зачем ты выходишь на лестницу?

– Чтобы не напрягать тебя, – Боже, какая трогательная забота! – К чему тебе мои служебные заморочки? Заодно и покурю…

Покурю… Ты много стал курить в последнее время. А раньше вообще не курил. Закурил, кажется, в мае или даже раньше, в апреле… Точно. Как раз перед майскими я хотела сдать твой офисный костюм в химчистку. А из кармана выпала сигаретная пачка. Я так удивилась!

– Андрей, ты куришь? Ты же давно бросил. Зачем снова начинать?

– Нервотрепки много, вот и не удержался. Но ты не переживай, солнышко, я скоро брошу, – и посмотрел куда-то в сторону.

Теперь я вспомнила, что с какого-то момента ты перестал смотреть мне в глаза. Ты говорил со мной, а сам изучал свои тапки, шторы в гостиной, картины на стенах. Что угодно, только бы не смотреть мне в глаза. Тебе было стыдно, предатель!

И еще один характерный симптомчик: ты вдруг стал слишком чистоплотным. Душ утром, душ вечером. Дезодорант, туалетная вода. Раньше ты легко мог о них забыть. А теперь – нет! Ты даже выставил свои флакончики на полке в ванной. Рядом с моими. Глупо, но мне очень понравился запах твоего нового геля для душа. Можжевельник. Такой свежий, мужественный аромат. А оказалось, это запах измены. Средство для маскировки твоей грязной похоти. Ублюдок!

А ведь мама говорила мне… Я как-то пожаловалась, что ты слишком часто стал задерживаться на работе. И тут мамуля выдала: «А ты не боишься, что он может встречаться с кем-нибудь?». Я тогда даже не поняла и тупо спросила: «С кем?». «С другой женщиной». Нет! Подозрение было таким оскорбительно-пошлым! Оно просто не могло иметь отношения к нашей замечательной семье! Помню, я жутко разозлилась:

– Как ты можешь даже предполагать такое, мам? Андрей столько всего на себе везет! У него ответственность огромная. А сейчас еще эти президентские проекты, перестановки в правительстве… Возможны сокращения. Он весь на нервах. А ты обвиняешь его Бог знает в чем!

Мама тут же отступила:

– Ну, извини. Очень хотелось бы ошибиться. Только знаешь, дочушка, мужчины ведь всегда отговариваются работой. Как только муж начинает ускользать из дома по вечерам да по выходным – ищи женщину. А потом еще из-за сильной производственной занятости не сможет поехать с семьей в отпуск. Будь внимательна, Танюша. Я же тебе только добра желаю.

Увы, мамуля оказалась пророчицей: летом ты не смог полететь с нами в Турцию. Выглядел таким несчастным! Страдал, что тебя лишили законного отдыха с семьей. А я, идиотка, сочувствовала тебе. Утешала, что все вместе съездим куда-нибудь зимой. В результате ты отправил нас с Куськой в Кемер. А сам остался в Москве работать. Ха-ха! Представляю, какие грандиозные секс-каникулы ты себе устроил!

Ну, почему я ничего не замечала? Я абсолютно доверяла тебе. Для меня не существовало других мужчин. Ты всегда был моим единственным. И я наивно полагала, что для тебя тоже не существует других женщин. Как глупо!

Я совершенно не помню, как это – жить без тебя. Всю свою сознательную жизнь я была замужем. За мужем. За тобой. И рядом с тобой. Моя жизнь вращалась вокруг тебя. Я была планетой в твоей солнечной системе. Мы были вместе с Данькой и Катей. А ты устроил нам Большой взрыв. Это ты все разрушил! Ненавижу тебя, подонок! Если б я хотя бы подозревала. Или просто прислушалась к маминым словам. Может, тогда было бы легче? А так – будто дубиной по голове. Сюрпри-и-из! Подарочек на день рождения.

Вчера мне исполнилось сорок два. Говорят же: бабий век – сорок лет. А мне уже сорок два. Старуха! А сколько лет твоей любовнице? Тридцать? Или даже двадцать? На свежатинку потянуло, дорогой?

Перед уходом на работу ты лицемерно чмокнул меня в щечку. Сказал, что поздравление и подарок будут вечером. И заботливо прибавил:

– Ты сильно не напрягайся, солнышко. Закажи доставку из ресторана. Черт с ними, с деньгами. Сегодня же твой праздник!

А я еще подумала: какой у меня замечательный муж! Замечательный…

Когда вечером ты пришел с работы, мы с мамой возились на кухне. Строгали салаты, раскладывали по тарелкам нарезки. Мамуля, как всегда, примчалась раньше – помочь с готовкой. И вышла вместе со мной в прихожую, чтобы поздороваться. Она так пристально посмотрела на тебя, как рентгеном своим просветила. И мне вдруг стало обидно! За тебя обидно. Почему мама тебе не доверяет? Тебе, такому замечательному мужу и отцу?

Ты вручил мне букет лохматых бледно-розовых хризантем (моих любимых!). И пошел к себе. Сказал, что хочешь передохнуть до появления гостей. Наверняка любовнице звонил, подонок. Вскоре приехали Натаха с Владиком и со своим выводком. Мальчишки сразу же набросились на Даньку, и он увел их к себе. И Куську тоже. Потом подтянулся отец с громадным букетом роз. Последней прибыла Железная леди. Сухо так меня поздравила, всучила три чахлых гвоздички и коробочку с духами. «Эсте Лаудер» – терпеть их не могу! Опять придется кому-нибудь передаривать. Хоть бы раз удосужилась спросить, что мне нравится.

За стол мы уселись в начале восьмого. По традиции, командовал застольем папуля. Он постучал вилкой по бокалу:

– Слово предоставляется верному спутнику жизни нашей новорожденной! – Надо же было так ляпнуть – «верному»! – Давай-ка, Андрей, скажи тост в честь любимой супруги.

Ты поднялся, посмотрел на меня и тут же отвел глаза. Ты обращался к отцу, словно отвечал перед учителем нетвердо выученный урок:

– Мы с Таней вместе уже много-много лет, – «двадцать» не удержалась и уточнила я. Как я гордилась этой внушительной цифрой! – Да, двадцать лет. Таня – красавица, умница, прекрасная мать, замечательная хозяйка, – а про жену ты не сказал! – Я хочу, – короткий взгляд на меня, – чтобы ты была счастлива, солнышко.

Ну конечно! Ты же сам сделал все, чтобы я была счастлива! Счастливей просто некуда! Мерзкий предатель! Лгун!

Но никто не понял, что ты лжешь. Даже я. Мы выпили шампанского. Папа спросил, какая это свадьба – двадцать лет? И Натаха, которая у нас всегда все знает, ответила, что фарфоровая. Странно, что за двадцать лет даже на какой-нибудь плохонький металл не наскребли. Хоть на алюминий или медь. Фарфоровая – это же так хрупко, так непрочно. Вот все и оправдалось!

Папуля сымпровизировал – крикнул «горько!». И все, кроме твоей матери, подхватили: «горько, горько!». Мы с тобой встали и послушно поцеловались сухими губами. И тут наша Куська хихикнула и ехидно пропела тоненьким голоском: «тили-тили-тесто, жених и невеста». Все, естественно, засмеялись. И ты тоже улыбнулся.

А потом ты сделал мне потрясающий подарок: целый день в спа-салоне. С пиллингом, лифтингом, арома-массажем, шоколадным обертыванием и прочими соблазнительностями! Обычно ты не силен в подарках. Цветы еще можешь купить, но подарки… Это не твое. Даже то, что мы дарили Железной леди, всегда выбирала я. Несмотря на наши специфические отношения и разницу вкусов. В общем, твое внимание выражалось не в подарках. А тут будто новая чакра какая-то открылась. Та-дам! Еще один пропущенный звоночек! Но я была так тронута, что бросилась тебе на шею. И ты снова поцеловал меня. Теперь уже влажным поцелуем.

А вечером в постели мы внезапно потянулись друг к другу. Этого так давно не было. Даже не помню, когда в последний раз… Раньше ты все время демонстрировал, что хочешь меня. Целовал сзади в шею, когда я стояла у плиты. Или входил в ванную, пока я принимала душ. А потом все намеки разом прекратились. Я даже не успела заметить, когда. Хотя теперь-то понятно, и когда, и почему. Какой же ты подонок!

Но наша вчерашняя близость была прекрасна. Как возвращение в юные годы. Когда ты еще любил меня. Сейчас меня коробит от одного воспоминания! А если я залетела? Ведь ты даже не подумал предохраняться, ублюдок! Да и я уже сто лет как перестала принимать таблетки. Незачем понапрасну травить организм.

Все получилось спонтанно. Мы обсуждали вечеринку: кто что сказал, кто что подарил. Вернее, говорила я, а ты сидел на краю постели и молча слушал. И внезапно потянулся ко мне, обнял, положил руку на грудь. И стал легонько пощипывать сосок. Ты знаешь, как это меня заводит. И я вдруг поняла, что страшно соскучилась по тебе. По твоим ласкам, по твоему телу. Если б я только знала! Я бы никогда… Но я не знала.

Ты сделал так, что сначала кончила я, и только потом сам догнал меня. Еще один подарок на день рождения. Мы заснули, обнявшись, как любовники. Это были последние мгновения счастья перед катастрофой.

Ночью мне приснился сон. Снилось, что я проснулась, а тебя рядом нет. Смятая постель еще хранила тепло твоего тела. На подушке осталась вмятина и мокрое пятнышко слюны. Я вдруг осознала, что ты ушел из моей жизни. Наверное, умное подсознание уже сложило за меня те самые два и два! Меня охватил такой ужас! Липкий мутный кошмар! Сердце заколотилось, как от двойной дозы кофеина. Я встала и побежала за тобой. Я бежала через длинный коридор. Справа и слева были двери, двери, двери… Я открывала их одну за другой. Но там были лишь пустые комнаты. Они были пусты, как жизнь без тебя. Я крикнула: «Андрей!» И эхо вернуло мне размноженный, пропитанный страхом крик. Я бежала все быстрее и быстрее. И задыхалась. И знала, что если не догоню тебя, то потеряю навсегда. Я добежала до входной двери и только хотела распахнуть ее, как раздался звонок. И я проснулась, запыхавшаяся, с колотящимся сердцем.

З-з-з-з! Это звонил будильник в твоем смартфоне. Наверное, ты забыл, что сегодня суббота и не выключил. Или просто что-то сбилось в его навороченных мозгах. Зуммер пищал и пищал надоедливым комаром. Но ты не слышал. Ты ушел в ванную умываться. А мобильник оставил на тумбочке. Расслабился…

Я взяла смартфон, чтобы остановить назойливое пищание. И вдруг заметила выплывшее What’sApp сообщение:

«Доброе утро, любимый. Как вчера все прошло? Ей понравился мой подарок?»

Писал контакт с названием «Страховка». Любимый? Бред какой-то! Спросонья я никак не могла сосредоточиться. Текст казался продолжением ужасного сна. Надо было скорее очнуться!

И тут появился ты. В синем махровом халате. Такой свежий, вымытый и выбритый. С клочком несмытой мыльной пены под ухом. Такой невозможно мой! Мой муж, друг и любовник, отец моих детей. Ты улыбнулся родной улыбкой:

– Проснулась, солнышко? Вставай! Надо Катенка будить, а то она весь день проспит. Я ее в Москвариум обещал сводить. Поедешь с нами?

Все привычно, все, как всегда. Но мне не давало покоя странное сообщение.

– Андрюш, тебе тут какая-то «Страховка» написала. Очень странный текст.

Теоретически было возможно, что эта самая «Страховка» случайно отправила ватсапку не тому абоненту. И сейчас прилетит извинение. И кошмар рассеется.

Но ты побледнел. Даже не так – посерел. Я видела тебя таким только однажды, шесть лет назад. Ты катался с Данькой на роликах, упал и сломал руку. Тогда ты сидел на лавке, кусая губы от боли. И здоровой правой рукой поддерживал искалеченную левую. У тебя было такое же серое неживое лицо. Я быстро запихнула тебя в машину и повезла в травмпункт. Когда мы переезжали через трамвайные пути, машину тряхнуло. С твоих губ сорвался стон. И меня пронзило: твоя боль была и моей болью. Я ощущала ее как свою собственную. Я была твоей половинкой…

И сейчас ты стал таким же пепельно-серым. Твои глаза предательски заметались. И ты, не подумав, ляпнул:

– Солнышко, это не то, о чем ты подумала!

И я вдруг поняла: все правда. Все самое худшее, о чем только можно было бы подумать – правда. Как ты мог сказать эту банальнейшую фразу? Из дешевых мыльных сериалов. Неужели ты, умный и талантливый, не смог придумать что-нибудь более убедительное? Убедительно соврать? Хотя бы из милосердия…

Если б ты иронично поднял брови (ты всегда так делаешь, когда шутишь) и спросил: «Да?.. И что пишет?» – я бы поверила тебе. Сразу и безоговорочно. Но ты ничего не спросил. Ты и так знал, что может написать твоя «Страховка». Ты отрекся. И тем самым все подтвердил. Боже, какой же я была идиоткой!

Знаешь, я ведь всегда считала, что ты благороден и честен. Что ты совсем не умеешь врать! Но ты научился. А я снова пропустила момент, когда это произошло.

– Это кто? – в груди уже накипала злость. – Твоя любовница?

– Нет, солнышко, все совсем не так.

От очевидной лжи на твоем лице проступило виноватое выражение. Как у нашкодившего мальчика. Как у нашего Даньки в детстве, когда он хотел скрыть очередную шалость. Тут я не выдержала и взорвалась!

– Не ври! Она написала «любимый». И спросила, понравился ли «ей» ее подарок? «Ей» – это мне? Да? Это она выбрала спа-салон? А я еще удивилась… Кто она такая? Как ее зовут? Говори же!

Ты опустил глаза и нервно затеребил пояс халата. Я еще надеялась, что ты дашь какое-то разумное объяснение. Потому что поверить в очевидное было слишком страшно. Ты изменил мне! Нет, это не может быть правдой! Этого просто не может случиться со мной. С нашей замечательной счастливой семьей. Это какая-то ошибка!

Ведь всего несколько часов назад мы занимались любовью. И ты ласкал меня там и так, как не позволено никому другому на свете. Неужели ты мог делать то же самое с какой-то чужой женщиной? С этой «Страховкой»?

Меня затрясло от отвращения и ярости. Захотелось ударить тебя. Наотмашь. И бить, бить… Чтобы тебе стало больно так же, как мне. В меня словно вонзили огромную ржавую иглу, которая прошла насквозь, через солнечное сплетение. И я бессильно трепыхалась на ней издыхающим насекомым. Господи, только бы не умереть! Надо дышать, дышать…

А ты, подонок, ты стоял молча, с выражением досады на лице. Ты злился на себя, что так глупо прокололся. Но не более. А для меня твоя измена стала крушением мира. Словно разбился стеклянный купол оранжереи, где благоденствовала наша семья. И стало угрожающе холодно. Смертельно холодно.

Я еле сдерживалась, чтобы не заорать. В полный голос, с визгом и воем, как деревенская баба. Но сдержалась – ведь в соседних комнатах спали дети. Только спросила, еле ворочая сухим языком:

– Так кто она?

Ты обреченно вздохнул:

– По-моему, ты и так все поняла. Да, Мила – моя любовница.

– Значит, Мила… Как мило. Давно ты с ней?

– Послушай, Тань, зачем делать из этого трагедию? Это просто секс, секс и ничего больше. Я люблю тебя, люблю детей и не собираюсь уходить из семьи.

– Не собираешься? – твое хладнокровие оскорбляло не меньше, чем сама измена. – Ты предал нашу семью, ублюдок! И теперь говоришь, что ты нас любишь?

– Чем же я предал? – ты презрительно сощурил глаза. – Тем, что получил на стороне маленькое удовольствие? А должен был получать его исключительно в супружеской постели. Только здесь мне слишком часто отказывали, разве не так?

– Подонок! Значит, это я виновата в твоем предательстве?

– Хватит истерить! Никого я не предавал! Тебе что, плохо жилось в последние полгода? Если б не эта долбанная ватсапка, ты бы так ничего и не узнала.

Полгода! Огромность срока просто потрясла меня. Полгода ты трахал другую женщину. А потом приходил домой, принимал душ и чистеньким ложился в нашу постель. И сразу же отворачивался к стенке. Говорил, что устал. Еще бы не устал! Ведь не мальчик уже! А я, дура безмозглая, даже жалела тебя. В последнее время ты выглядел таким измотанным.

Как же ты, наверное, потешался над моей тупостью! Вместе со своей любовницей. Ты врал мне каждый день, каждый час. А я послушно проглатывала все это дерьмо. Идиотка! Ведь даже мама заметила.

Мне было противно смотреть на тебя, слушать твои оправдания. Да просто находиться рядом с тобой! Я перешла на шепот, чтобы не сорваться в крик:

– Ты сейчас же оденешься, возьмешь свои вещи и уберешься вон из этого дома!

– Тань, не пори горячку. Зачем сразу все ломать? Если ты так хочешь: да, я виноват. Давай поговорим, как разумные взрослые люди. Ведь все можно исправить.

Я смотрела на тебя, как на незнакомца. Кто ты? Сказавший, что виноват, если я так хочу? Неужели это мой замечательный заботливый муж? Получается, что за двадцать лет совместной жизни я так и не узнала тебя. Не поняла, что ты способен предать. Легко и непринужденно. И не делать из этого трагедию!

– Убирайся к черту! Отправляйся к своей любовнице! Нам ты не…

Я застыла на полуслове, потому что открылась дверь детской, и на пороге в мятой пижамке с лиловыми зайчиками возникла Куська. Такая розовая со сна, в светлых кудряшках. И такая похожая на тебя.

– Мам-пап, доброе утро! Мы сегодня идем в Москвариум, да, пап?

Глава 2

Черт-черт-черт, надо же было тупо спалиться! Мила – дурища: какого хрена ей понадобилось посылать эту долбанную ватсапку? Сто раз предупреждал: категорически нельзя ни звонить, ни писать по выходным – я сам свяжусь, если будет необходимо. Я не свободен, у меня есть обязательства перед женой и детьми. Она же приняла мои условия с самого начала, и до сегодняшнего дня честно их соблюдала. А тут ей, видите ли, приспичило узнать, понравился ли тебе подарок, Мила выбирала его на свой вкус: ей, неизбалованной простушке, всякие там дамские «уходы» кажутся воплощением шика жизни. Черт, что же теперь будет?

И я тоже хорош – забыл про этот сраный будильник! Наврал тебе, что в субботу шеф проводит в офисе экстренное совещание по статусу, на котором обязаны присутствовать все руководители департаментов, а сам планировал заскочить на пару часов к Миле – на неделе совершенно не было времени. Но со свиданием вышел пролет – у Милы начались месячные, а про будильник я даже и не вспомнил. Вот дебил!

Естественно, ты ни о чем не догадывалась! А еще говорят, что у женщин есть особое чутье. Чушь собачья! Если б чутье реально существовало, ты бы все поняла еще полгода назад.

Я так трясся в самом начале! Мне казалось, что ты должна все понять с первого взгляда: мне никак не удавалось стереть с лица виноватое выражение нагадившего в доме щенка. Да, я знал, что нагадил, но я не мог удержаться, понимаешь ты, не мог и все! Это был такой соблазн, который соблазнит даже святого, а я отнюдь не святой! Я нормальный мужик с нормальными мужскими потребностями, о которых ты предпочитаешь не вспоминать. Для тебя это вообще не важно; важно, что у нас – семья, что мы душевно и духовно близки. Но я по горло сыт этой сраной духовной близостью, солнышко, хочется чего-нибудь попохабней!

И еще у нас дети – ты все время долбишь, как заведенная, что мы должны жить ради наших детей, но я-то не умер, когда они родились! Я люблю наших детей: и Катёнка, и Даньку, но хочу пожить и для себя тоже – в конце концов, я вкалываю, как каторжный, обеспечивая вас. Твоя галерейная зарплата меньше пособия по нетрудоспособности – один раз в магазин сходить – а ты привыкла к дорогой одежде, к хорошей еде, к отпускам за границей. Я – источник нашего семейного благополучия, и разве за это я не имею права немного расслабиться и урвать для себя маленький кусочек удовольствия?

Ведь мне всего сорок четыре – далеко еще не старость, а ты сделала из меня кастрата! Вспомни, во что превратилась наша сексуальная жизнь? Я так удивился, когда сегодня ночью ты не фыркнула на меня, не отвернулась. Если б так у нас было всегда, разве я бы…

Черт, когда же ты успела так заледенеть? Куда делась та отчаянная девчонка в юбочке по самое выше некуда, с которой мы рвали друг с друга одежду в каждом темном углу? Помнишь, как однажды кувыркались в парке, под кустами, и дворник окатил нас водой из шланга? Тот провокационный трах затеяла ты – у меня бы духу не хватило предложить тебе, благовоспитанной барышне, такое! Или как на тусовке у твоей Инки мы оприходовали супружескую постель мамы с папой, и как они, вернувшись из театра, застали нас там? Вот это был скандалешник! Да, по молодости ты любила секс и заводилась с пол-оборота. И что от этого осталось? Зеро.

Честно говоря, я уже давно стал разнообразить голодный паек супружеского секса возбуждающей добавкой измен. Ну, да, да, у меня и раньше случалось! В командировках, у Димки Арефьева на мальчишнике – представляешь, он угостил нас, своих друзей, веселыми девочками по вызову. Впрочем, тебе лучше даже и не представлять!

А потом я встретил Милу и словно опьянел от счастья вперемежку со стыдом. Это был такой пьяный коктейль чувств: страсть и страх, и азарт какой-то юношеский – самооценка то взлетает до небес, то, наоборот, падает ниже плинтуса. Я почти загрыз себя в приступах долбаного самоедства: «Скотина я похотливая! Неужели не мог потерпеть?» Не мог, понимаешь!

Знаешь, она похожа на тебя – ту, прежнюю, двадцатилетней давности – такая же заводная: готова все пробовать, экспериментировать. С ней я снова чувствую себя молодым, у меня даже подростковые прыщи на лице повылезли от бурной сексуальной активности: что-то там разладилось в гормональном балансе. Помнишь, ты заметила и сказала, что надо есть меньше жирного.

Не смей меня осуждать! Если б тебе выпал шанс снова стать юной, свободной и не тащить на себе вросший в шею хомут ответственности за все на свете – разве у тебя хватило бы сил отказаться? Я по жизни всем и всегда должен, должен, должен! А Миле я ничего не должен, она просто хочет меня, а я хочу ее – так что руки трясутся и соки текут.

Сначала я думал, что мое романтическое приключение закончится максимум через неделю, потом удлинил срок до месяца. Но чем дальше, тем невозможней становилось порвать связь: с Милой я ощущал, как бьется пульс жизни, а без нее снова погружался в сомнамбулическую рутину. Я запретил себе думать о будущем и стал жить настоящим – от одного свидания до другого. И еще приспособился врать тебе, и даже сам удивлялся, как ловко и правдоподобно у меня получается. Тут очень кстати подоспели эти долбаные национальные проекты…

Ты должна была заметить – ведь ты знаешь меня наизусть, от макушки до пяток. Я только потом сообразил – тебе удобно было делать вид, что у нас все отлично. Мы всегда выглядели эталонной счастливой семьей, хотя, по сути, уже давно не являемся ею. Кстати, ты обратила внимание, что в последние полгода мы совсем перестали ругаться? Потому что незачем: у меня все отлично, и у тебя тоже все отлично – идиллия. Когда я понял, что ты ничего не хочешь знать о моих грешках на стороне, то расслабился, и даже слишком. Черт, как я же мог оставить этот сраный мобильник на тумбочке! Почему не взял его с собой в ванную?

Ты застала меня врасплох – я привык заранее продумывать свою ложь, просчитывать возможные сценарии: если ты спросишь то, я отвечу это, если ты так, то я так, а на форс-мажор у меня ничего не было заготовлено. Я смотрел на тебя и тужился придумать хоть что-то правдоподобное, найти какую-нибудь спасительную отмазку и не смог. Импотент хренов! Словно в насмешку, я выдал самое тупое, что только мог сказать: «это не то, что ты думаешь», и сразу же понял – катастрофа, случилось ровно то, чего я всегда боялся.

Если б ты видела свое лицо! На короткое мгновение ты стала похожа на Катёнка, когда она умоляет взглядом: «Пап, скажи, ведь это неправда?». А потом все поняла и тут же превратилась в разъяренную мегеру: прошипела, что я предатель и подонок. Черт, ну почему ты всегда ведешь себя как малолетняя истеричка? Когда же ты привыкнешь хоть немного думать головой, прежде чем плескать эмоциями? Никого я не предавал! Понимаешь? Ни-ко-го. Я не собираюсь бросать ни тебя, ни детей. И ты не можешь выгнать меня из моего собственного дома, ради которого я столько лет горбатился, как проклятый, чтобы ты могла покупать все, что хотела: и мебель, и технику, и свои долбаные картины.

«Изгнание из рая» – так, кажется, называется этот сюжет в твоей обожаемой живописи? Изгнание из рая за нарушение правил райского общежития. Но я не уйду, не дождешься, солнышко!

Злым, придушенным шепотом ты кричала, чтобы я убирался к своей любовнице, но внезапно споткнулась на полуслове и застыла. Я обернулся: в дверях стояла заспанная Катя, моя маленькая инфанта.

– Мам-пап, доброе утро! Мы сегодня идем в Москвариум, да, пап?

А вот это шанс! Ты же всегда твердишь, что интересы детей превыше всего – значит, я должен был отвести Катёнка в Москвариум на долбанное шоу с дельфинами, и там за два часа придумать, как отчиститься от дерьма, в которое вляпался по милости Милы.

Но ты не могла позволить мне провести этот день с твоей дочерью – ведь наши дети становятся единоличной собственностью, когда тебе это выгодно. Ты надела на лицо маску Строгой Матери и отчеканила безапелляционным тоном:

– Катя, иди умойся и почисти зубки.

Черт, нет, Катёнку нельзя было уходить: она – мой щит от твоей ярости, надежда на спасение. «Ну же, инфанта, – взмолился я. – Придумай что-нибудь, останься, задержись!» И дочка услышала мой бессловесный призыв:

– Пап, а дельфины в Москвариуме чистят зубки?

Я включил Чемпиона Отцовского Обаяния – ты же сама говорила, что, при желании, я могу обаять кого угодно, а сейчас от этого зависела моя судьба.

– Конечно! Но сами чистить они не умеют – у них же нет ручек. Поэтому утром приходят уборщицы со швабрами. Все дельфины выстраиваются в ряд и открывают рты…

– Да-а-а?

Глаза Катёнка округлились от изумления, рот распахнулся. Моя маленькая наивная девочка – вот кого легко обмануть! Ее, но не тебя: ты прекрасно поняла мой отвлекающий маневр и мгновенно среагировала:

– Катя, Москвариум на сегодня отменяется. Заболела бабушка Зоя. И папе надо ехать к ней. Чтобы полечить ее. Помнишь, как ты болела ветрянкой? Как тебе было плохо, и я долго-долго сидела у твоей кроватки?

Сильный ход! Поздравляю, твоя форс-мажорная ложь оказалась на порядок удачнее моей, тебя не остановило даже дочкино разочарование: она уже сто лет как мечтала об этом чертовом шоу дельфинов, только о нем и говорила. Но тебе было важнее наказать меня. Все-таки ты стерва, Танька!

Бедный Катёнок, она не могла поверить в грандиозный облом мечты.

– У бабушки Зои вчера совсем не было пятнышек!

Но ты не собиралась отступать: папа должен уехать и все! Я попытался вмешаться:

– Тань, может, я все-таки…

– Нет! – ты даже взвизгнула от ярости. – Не может! Ты сейчас же уедешь!

В твоей картине мира, я должен был страдать, чтобы в полной мере осознать глубину собственной подлости, а бедная Катя просто попала под раздачу.

– Извини, Катёнок, мы с тобой сходим в Москвариум в следующий раз!

– Па-а-ап, но ты же обеща-а-ал! Ты всегда так говоришь: в следующий ра-а-аз. Я хочу сегодня!

Дочка состроила плаксивую рожицу и топнула ножкой от обиды. Тань, неужели тебе не противно мучить ребенка только для того, чтобы свести счеты со мной? Но ты была непреклонна.

– Катя, перестань капризничать! Ты уже взрослая и должна понять. Дельфины могут подождать. А бабушка Зоя не может!

Катёнок надулась, на ресницах заблестели слезы. Она рванулась прочь из комнаты и громко хлопнула дверью, в этом дочка вся в тебя – обожает выставлять на показ свое дурное настроение.

– Зачем ты так? Я бы мог сходить с ней: Катя так ждала этого шоу. А вечером я уеду, если тебе так хочется.

Но ты ощерилась, как разозленная кошка:

– Не изображай из себя доброго папочку на фоне злой матери. Ты предал Куську так же, как и меня, и сына. Убирайся, видеть тебя не желаю!

Я снова упустил момент, когда в дверях нарисовался Данька – наш взрослый сын, который уже перерос меня.

– Привет, родственнички. По какому случаю хайп? Мелкая вся в соплях, вы тут искрите между собой. Что случилось?

– Ничего не случилось. Просто папа уезжает к бабушке Зое, – теперь эта версия прозвучала совсем правдоподобно, я бы и сам легко поверил. – Данила, ты сегодня сможешь съездить с сестрой в Москвариум?

– Не, мам, не получится, – лениво зевнул Данила. – Мне реферат надо лабать, а то до зачета не допустят. А что, из-за папиного отъезда завтрак отменяется? Пожрать совсем не дадут?

– Иди на кухню. Я сейчас что-нибудь приготовлю.

Данька, продолжая сладко зевать, ушел, и мы снова остались наедине – два врага на поле семейной брани.

– Сейчас же собирай вещи, – приказала ты усвоенным от отца командирским тоном, – и отправляйся к своей любовнице! Ты ведь именно этого хотел!

Черт, неужели ты сама веришь в тот бред, который несешь, солнышко?

– Если б я хотел, то давно ушел бы, но я остался с вами. Тань, может, мы все-таки поговорим без эмоций, как взрослые люди: обсудим проблему, найдем приемлемое решение?

Но ты уже все решила – тебе, видите ли, физически противно находиться рядом с предателем и ублюдком, и я должен уехать, потому что так будет лучше для всех и, в первую очередь, для детей.

– А с чего ты решила, что детям будет лучше без отца? – возмутился я. – Ты у них спросила? Ты прикрываешься интересами детей, а поступаешь так, как выгодно тебе.

Черт, зря я это сказал, случайно вырвалось! Я покусился на самое святое: усомнился в Великом Благородном Бескорыстии Матери! Сейчас начнется! Я увидел, как сощурились от ненависти твои глаза, поджались губы, и ты, оскорбленная в лучших чувствах, гневно зашипела:

– Много ты думаешь о детях? Для тебя дети хороши, только когда они не мешают. Ты не имеешь ни малейшего представления, чем они живут и что им нужно!

Тут уж вспылил я:

– Я не имею представления? Еще как имею! В прошлом месяце новый комп для Даньки – пятьдесят три тысячи, джинсы и зимняя куртка – еще двадцать с лишним. Детский сад для Катёнка… Продолжать? Я вкалываю с утра до ночи, чтобы обеспечить вас. Или ты считаешь, что деньги падают с неба? Нет, солнышко, это я их зарабатываю, в нашей конторе не платят за дружбу с руководством, как в твоей долбанной галерее.

Ты снова затянула любимую песню из своего репертуара, что я все перевожу на деньги и откупаюсь от детей вместо того, чтобы заниматься ими. Как же достала эта сраная материнская демагогия! А закончилось выступление уже знакомым припевом: «собирай манатки и убирайся, прихватив, к слову, свой мерзкий подарок». Черт, лучше б я вообще ничего не дарил!

Я сделал еще одну попытку:

– Тань…

Но ты уже выскочила из комнаты – ты всегда убегаешь, когда заканчиваются аргументы. Что ж, если хочешь, я уйду – не навсегда, конечно, на время, пока ты не остынешь. Сколько тебе потребуется, чтобы включить мозг: дня три? Неделю? Зависит от того, сколько денег осталось у тебя на карточке… А я пока перекантуюсь у матери. Мать сразу же поймет, что мы поругались, придется объясняться. Или снять номер в отеле? А если поехать к Миле – устроить грандиозное прощание? Черт, Милу придется бросить; обидно до соплей, но семья есть семья, и это святое.

Когда я заглянул на кухню попрощаться, вы втроем сидели за завтраком – этакая идиллическая семейная сценка! Меня ты даже не подумала позвать к столу; окей, позавтракаю в кафе.

– Ну, все, пока, – я, как мог, постарался придать голосу бодрое звучание, – я поехал. Буду периодически позванивать. Не скучайте без меня.

– Пап, а ты когда вернешься? – спросила расстроенная дочка.

– Думаю, через недельку. Если все будет нормально.

Но по твоему свирепому взгляду я понял, что нормально не будет. Что ж, посмотрим, солнышко.

Глава 3

Вот и все. Сейчас ты соберешь свои вещи и уйдешь. Так просто. И так страшно! До сегодняшнего утра я была счастливой женщиной. У меня было все: прекрасная семья, любящий муж. Доверие, взаимопонимание. Отношения, которые мы выстраивали двадцать лет.

И вдруг в один миг все это исчезло. Нет, даже не так. Оказалось, что ничего этого никогда и не существовало. Я, хроническая идиотка, жила в мире иллюзий. Что же мне теперь делать?

Мы с детьми сидели на кухне за завтраком. Данька жадно заглатывал яичницу. Куська размазывала по тарелке растекшийся желток и канючила, что хочет «Космостарс» с молоком. Привычная субботняя сценка. И все-таки не так, как всегда. Место во главе стола было пусто. Обезглавленная семья…

Я прислушивалась, как ты ходишь по дому, собирая вещи. Ванная. Дз-з-зынь – это ты взял с полки металлический стаканчик с бритвой. Ты всегда бреешься станком с лезвиями. В прошлом году я подарила тебе новомодную электробритву с плавающей головкой. Выброшенные деньги. Ты все равно бреешься станком.

Семья… Со мной останутся дети. Они никогда не предадут. Не бросят меня ради другой матери.

Данька. Он уже совсем взрослый. Оглянуться не успеешь, как женится и уйдет из дома. Однажды, когда ему было лет шесть, он спросил: «Мам, правда, когда дети вырастают, то живут отдельно от родителей?» Я сказала, что правда. А он мне: «И куда же ты пойдёшь?» А сейчас уже ночует дома через раз. Говорит, что остается в общежитии у приятелей. Врет, как и ты – лживая звягинская порода.

– Нет, отец не будет с нами завтракать. Да, ты можешь выпить и его кофе тоже.

В детстве Данька был невозможным обаяшкой. И жутким шкодой. Мама жаловалась, что не может его ругать: когда Даня смотрел на нее своими огромными глазищами в пол-лица, ее злость мгновенно испарялась. И мамуля приноровилась отчитывать его, отвернувшись. Я как-то зашла в комнату и вижу: этот маленький негодник за маминой спиной корчит ей рожи. Как давно это было! Теперь вон какой бугай вымахал! Выше тебя. Бреется, говорит басом.

Зато Катя еще маленькая. У меня есть лет десять, пока она не повзрослеет. Куся вся такая девочка-предевочка. Обожает наряжаться. Натаха недавно подарила ей набор детской косметики: помадка, тени. Она перемазалась до ушей. И замучила нас, требуя комплиментов. Мама упрекает меня, что я ее избаловала. Кто бы говорил – сама перед Куськой ковром расстилается. Единственная девочка среди внуков.

– Нет, Катя. Никаких киндер-сюрпризов! Доешь яичницу, и я дам тебе печенье с шоколадной крошкой!

Куська совершенно уверена в своей неотразимости. В прошлый раз, в гостях у родителей, она шлепала по полу босиком. Папа ей сделал замечание: «Надень тапки, красавица!» Через пять минут смотрю, она по-прежнему босая. Я ей: «Катя, ты слышала, что дедушка сказал?» А она мне: «Слышала. Он сказал, что я красавица!». Мне бы ее самоуверенность! Особенно сейчас!

Спальня. Шр-р-р. Это отъехала в сторону дверь платяного шкафа. Чистые поглаженные рубашки висят на плечиках. Трусы на средней полке слева, носки – в комоде.

О чем я? Да, дети… Я – мать! Что бы ты ни говорил, дети для меня – самое дорогое в жизни. Я всегда была рядом с ними. Переживала их радости и горести. Утешала, когда им было плохо.

А ты делал карьеру. Пропадал на работе допоздна. Или не на работе, а у любовниц? Подонок! Так или иначе, но тебя никогда не оказывалось рядом, когда ты был особенно нужен нам. Ты в это время заключал контракты, вел переговоры. Или спасал свой бизнес. Хотя в восьмом году так и не спас. Пришлось идти в госструктуру. Но разницы никакой: мы как тебя не видели, так и не видим. А денег стало меньше.

Помнишь, в девятом классе наш сын победил на олимпиаде по математике? Мы пообещали Даньке, что все вместе сходим в «Макдональдс» – отметить событие. Но позвонили с работы, и ты сорвался на какое-то экстренное совещание. Данила мечтал, чтобы именно ты, отец, оценил его успехи, похвалил. А получилось, как всегда. Мы сидели за столиком втроем, я держала на коленях малышку-Катю. И раз за разом повторяла расстроенному Даньке: «Папа очень гордится тобой, сынок!»

А когда Куська упала с качелей и разбила нос? У тебя в тот день случилась хакерская атака, и ты, бросив все, рванул в офис. И потом целые сутки не вылезал оттуда… Для тебя работа всегда была важнее детей.

– Вот твое печенье. Ну и что, что горячий! Подуй на него. И пей маленькими глоточками.

А когда ты возвращался из офиса, бесполезно было что-либо рассказывать. Тебе было неинтересно. И неважно. Ты платил деньги, чтобы избавиться от беспокойства о нас. Твоя забота выражалась в рублях. Ты отлично помнишь все потраченные суммы. Точно перечислил – и новый комп, и джинсы с зимней курткой… А сколько ты тратишь на свою любовницу? Ты, мерзкий лицемерный ублюдок!

Я и дети – мы всегда были для тебя лишь атрибутом успешности. Ты хвастался друзьям, какая у тебя «правильная» семья. Жена – искусствовед, двое детишек: старший мальчик и младшая девочка. Как в рекламе каких-нибудь вредных чипсов.

Пам-пам-парам… Звонок твоего мобильного – марш из «Звездных войн». Значит, звонят с работы. Слышу из-за двери твой приглушенный голос: «Да, Николай Федорович. … В понедельник обязательно сделаю. … Нет, не забуду. Хороших выходных! … Спасибо».

Конечно, не забудешь, конечно, сделаешь. На работе – ты идеальный. А для дома остаются слабости, болячки… Когда ты болеешь, то становишься просто невыносимым. Стоит только температуре подняться до тридцати семи, сразу начинаешь разыгрывать из себя умирающего лебедя! Ох, у меня не дышит нос! Ах, у меня раскалывается голова! И я должна бросить все дела и ухаживать за тобой. А сам не встанешь даже за стаканом воды. Все подай, принеси, подогрей, остуди… Хуже ребенка! Спасибо, хоть утку не требуешь. Попробовала бы я целый день проваляться в постели с одним насморком!

А когда Куська болела ветрянкой, ты вообще сбежал из дома. Бросил нас. Сказал, что не высыпаешься и поэтому днем не можешь сосредоточиться. Что я тебя бужу. Конечно – ночью я то и дело вставала к дочке. Переодеть в сухую рубашечку. Или холодный компресс на лобик положить. У нее температура была под сорок. И язвочки сильно чесались. Она лежала в кроватке вялая, как снятая пятнистая шкурка. Ничего не ела, только пила. Кисленький клюквенный морс. Бедная моя девочка!

На самом деле ты просто испугался заразиться. Ты ужасно мнительный. Вот и сбежал к матери. Железная леди специально для тебя комнату держит – как запасную площадку. Все надеется, что ты от меня уйдешь. Наконец-то дождалась!

О чем я? Да, о детях. Ты всегда рассматривал детей как конкурентов. И ревновал меня к ним. Считал, что любовь, отданную детям, я отнимаю у тебя. Как будто это дефицит, которого на всех не хватит. Недаром ты не хотел Куську! Но это у тебя любовь в дефиците. А у меня – неиссякаемый запас: и для детей, и для тебя. Но тебе всегда мало – ты догоняешься на стороне.

Хлоп! Это дверь гостиной. Там твой ноутбук с почтой. С письмами от твоей любовницы. Когда же ты, наконец, уйдешь? И куда ты пойдешь? К матери? Или к ней?

Ты сказал, что у тебя с этой «Страховкой» был только секс. Секс-секс-секс. Неужели это единственное, что вам, мужикам, нужно? А любовь и доверие для вас ничего не значат.

Я думала, что ты уже успокоился. Все-таки не мальчик. Успокоился, сублимировал основной инстинкт в работе. По крайней мере, перестал постоянно намекать мне о своих потребностях. Но, как говорится, черного кобеля… Сколько же секса тебе нужно, ублюдок? Если вспомнить график твоих вечерних «совещаний»… Или ты встречался с ней еще и днем? Какая мерзость!

Наконец, ты собрал вещи и заглянул к нам на кухню. Что-то говорил Куське, а сам гипнотизировал меня взглядом: может, я передумаю? Не передумаю, не надейся! Убирайся, предатель! Проживем и без тебя.

Клацк – щелкнул замок входной двери. Финальная точка в прежней счастливой жизни. Ужасно хотелось плакать. Но я не могла позволить себе расплакаться перед детьми. Я закусила губы.

Данька допил кофе и ушел к себе писать реферат. А разочарованная Куська начала капризничать: «Хочу к дельфинчикам!» Я не выдержала и накричала на нее. Катя зарыдала. Боже, мне только ее истерики не хватало! Какой чудовищный день! Наскоро успокоила, включила мультики. «Щенячий патруль». Теперь минимум полчаса ее будет не видно и не слышно.

Что-то я хотела сделать? Что-то важное… Ах, да, посмотреть, что ты забрал с собой и что оставил. Я открыла дверцу платяного шкафа. Твои рубашки рядком висели на плечиках. Сколько же их у тебя? Дорогих, заказанных по каталогу. Это я их выбирала, заказывала… Ты не любишь надевать рубашки больше двух раз подряд. Особенно в последние полгода.

Сняла с плечиков одну – кремовую с тонкой шоколадно-коричневой полоской. От нее знакомо пахло твоей туалетной водой и горчинкой пота. Такой привычный родной запах. Я невольно проверила – все ли пуговицы на месте? Чистый ли воротничок? И вдруг одернула себя: чего это ради? Чего ради я продолжаю вести себя как безупречная жена? Ты бросил меня! Пусть твоими рубашками теперь занимается любовница!

Я рванула изо всей силы. Ткань хрустнула, но не поддалась. Хваленое английское качество! Тогда я ухватилась за борта и снова дернула. Крупой посыпались и запрыгали по полу пуговицы. Хрясть: с треском распалась надвое спинка. Вот тебе, ублюдок! Кривыми маникюрными ножницами я откромсала воротник. Отхватила под корень рукав. Я рвала и резала холст, который касался твоего тела. И мне казалось, что ты должен почувствовать боль. Пусть тебе будет так же больно, как мне сейчас! В куклах вуду определенно есть смысл. С каким наслаждением я бы сейчас вонзила иглу в твое тряпочное чучело, предатель!

За первой рубашкой последовала вторая. А я никак не могла остановиться. Внутри все еще клокотала неутоленная ярость. Хрясть, хрясть!

Твоя любимая сорочка висела в ванной. Вчера ты капнул на себя «Зинфанделем» (руки тряслись, предатель?), и я сразу же застирала алое пятно. Я бросилась в ванную. Из крана со сводящей с ума монотонностью падали тяжелые капли. Кап-кап-кап… Веские, как слова приговора. Который невозможно обжаловать.

Я попыталась завернуть вентиль, хотя знала, что это бесполезно. Кран подтекал уже третий день. Ты обещал посмотреть его в субботу. То есть сегодня. Кап-кап-кап… Звук бессмысленно утекающей жизни. Я надавила. Вентиль крутанулся, и из крана хлынул яростный поток холодной воды. Вода брызнула в лицо, намочила халат. И внутри меня тоже сломалась какая-то заглушка, которая сдерживала напор эмоций. Я села на бортик ванной и разрыдалась. Ревела и ревела, оплакивая свою разломанную, перекореженную жизнь.

Как я ни старалась сдерживаться, Данила услышал. И вскоре в дверном проеме показалась его вечно растрепанная голова. Он подошел, положил руки мне на плечи. Как будто он был взрослым, а я – ребенком.

– Мам, что случилось?

Я не успела вытереть слезы.

– Да вот… Кран сорвало…

Данила быстро сообразил, как перекрыть воду. И присел рядом.

– Но ты же не из-за крана плачешь, правда? Из-за отца?

Я промолчала. Иногда сын проявляет удивительную догадливость. Или он услышал, как мы с тобой ругались?

– Почему ты решил, что из-за отца?

– Вы оба с утра какие-то странные… Как чужие. Вы поссорились?

Я больше не могла держать обиду в себе. Твой сын имел право знать, как ты поступил с нами.

– У твоего отца есть другая женщина. Он бросил нас.

Ну вот, я все сказала. Но, похоже, Данька совсем не удивился.

– Значит, это правда…

– Ты знал?

– Догадывался.

Вот как… Сын догадывался. Мама намекала. Все знали. Только я одна оказалась слепой и безмозглой. Я промокнула лицо полотенцем.

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Я не был уверен, мам. Просто стал замечать за отцом кое-что необычное… Не хотел тебя расстраивать.

– Что именно необычное? – неужели я пропустила еще какие-то симптомы.

– Ну, например, что он свой комп запаролил. И пассажирское сидение в машине часто бывает отодвинуто не так, как для тебя.

Какой он наблюдательный, мой мальчик. Я ведь тоже заметила это проклятое сидение. Только выводов никаких не сделала.

– Мам, ты не переживай, – Данька погладил меня по плечу. – Он вернется, вот увидишь. Просто у отца кризис среднего возраста.

Я не могла не улыбнуться. Сквозь слезы. Наш восемнадцатилетний сын со знанием дела рассуждает о кризисе среднего возраста! Как будто этот кризис может оправдать твое предательство.

– Что мне сделать для тебя, мам? Хочешь, я встречусь с этой… теткой и скажу ей, чтобы она оставила папу? Наверняка, это она его охмурила.

Неожиданное предложение! По-детски наивное, даже смешное. Но на душе потеплело от того, что мой мальчик готов заступиться меня.

– Но я даже не знаю, кто она…

– Да это узнать – пара пустяков, – уверенно изрек Данила. – Попрошу сделать распечатку звонков с отцовского телефона.

– У кого попросишь? – удивилась я.

– Ну, не важно. Попрошу и все. А хочешь, я схожу с Куськой в Москвариум?

Боже мой, какое счастье, что у меня есть дети!

Глава 4

Самое отвратительное в семейных ссорах – это невозможность выяснить отношения «тет-на-тет»: обязательно окажутся вовлеченными дети, родители, друзья, бабки-дедки, внучки-Жучки – все! И каждый воспользуется шансом пополоскаться в чужой грязи, посоветовать и посочувствовать. Черт, как же все это достает! Но надо отдать должное моей матери: она не любительница душевного стриптиза; когда я нарисовался у нее на пороге с сумкой и компом, она только понимающе прищурилась:

– Что, выгнала тебя Татиана твоя драгоценная? Этого и следовало ожидать!

Даже не полюбопытствовала, что между нами произошло, и кто виноват – для нее ответ и так очевиден: ты! Она воспитала примерного сына по образу и подобию Великого Отца, а ты испортила результат ее трудов. Как удобно было бы в это поверить, особенно сейчас…

Черт, как же я устал разрываться между вами двумя – с самого первого раза, когда мать увидела тебя в моей постели. Помнишь? Я привел тебя, зная, что она задержится на работе допоздна – у них там ожидалась какая-то комиссия из министерства. А нам с тобой хронически не хватало места, где можно было бы побыть наедине, полизаться и потрахаться в свое удовольствие. Летом мы ездили за город на электричках, выходили на дальних станциях и шли в лес, как какие-нибудь заправские грибники или ягодники, чтобы там, на позеленевшей от травы подстилке, сорвать хмельные ягодки нашей страсти. Но как только наступили холода, стало туго; иногда нас пускал к себе кто-то из друзей, но это случалось невыносимо редко. А тут – пустая квартира на целый вечер!

Но комиссия почему-то не приехала, а дальше все получилось, как в бородатом анекдоте: мама ворвалась к нам в самый неподходящий момент, и ты, растрепанная, потная, выглянула из-под голого меня и нагло заявила: «Стучаться надо!». Мать, естественно, взорвалась – нам было приказано немедленно прекратить то безобразие, которым мы занимались, одеться и выйти на кухню для расправы.

Тебя назвали бесстыжей девицей, что сами прыгают в постели к мужчинам, и ты с вызовом посмотрела на меня. Это был сильный ход! Ты недвусмысленно дала понять, что если сейчас я не смогу защитить тебя, мою женщину, то потеряю навсегда. Я должен был сделать выбор, кто я: маменькин сынок или взрослый мужчина? И я его сделал.

– Мам, пожалуйста, не кричи! Татьяна – моя невеста, и мы собираемся пожениться.

Помнится, мать так и окаменела на середине гневной тирады – с криво распахнутым ртом и неверящими глазами.

После свадьбы мы обосновались здесь, в моей комнате, и начали с того, что установили на двери защелку – отделили нашу жизнь от материнской. Мама восприняла эту долбаную защелку как оскорбление: неделю со мной не разговаривала, а тебя так никогда и не простила, даже когда ты родила ей внуков.

Считается, что бабушки обожают внуков. Но с моей матерью все не так: она – пример классической однолюбки. Отец был старше ее на двадцать шесть лет; когда он внезапно умер в метро от сердечного приступа, ей только-только исполнилось двадцать восемь, а мне – четыре. Мама была молодой интересной женщиной, кандидатом наук с трехкомнатной квартирой на Ленинском: могла бы запросто устроить свою жизнь, даже несмотря на ребенка. Но она так и не захотела пустить в свою жизнь другого мужчину – отец был ее божеством! Леонтий Митрофанович Звягин – ученый, лауреат государственной премии, профессор; мама была его аспиранткой. На фоне Звягинского величия все остальные мужчины выглядели жалкими пигмеями!

Представляешь, что такое сорок лет одиночества! Это два наших брака. Нет, поклонники, конечно, были: они приходили к нам в дом с букетами и конфетами, с игрушками для меня, но никто и никогда не оставался. Я помню, как однажды, когда мне было лет шесть, я внезапно проснулся среди ночи. Мне стало страшно, и я по привычке рванул в спальню к матери, но ее постель оказалась пустой. Я испугался еще больше, заметался по дому и вдруг услышал из отцовского кабинета приглушенные рыдания. Распахнул дверь: мать в длинной ночной рубашке на коленях стояла перед письменным столом, вцепившись сведенными пальцами в портрет отца, и тихо повторяла: «Леонтий, мне так плохо без тебя! Как ты мог оставить меня одну, Леонтий?» Увы, я не унаследовал материнского таланта верности.

Отца я совсем не помню – только по портретам и маминым рассказам, подозрительно похожим на жития святых. В них отец изрекал мудрые мысли и совершал образцовые поступки, и с каждым годом предания становились все абстрактней: черты живого человека стирались, зато все ярче проступало неотмирное божественное свечение.

Мать хотела вырастить из меня клон Леонтия Звягина – мужа, которого лишилась слишком рано. Если я проказничал или получал в школе плохую отметку, она вела меня в отцовский кабинет – наш домашний мавзолей – ставила навытяжку перед портретом, заставляла просить прощения и клясться, что я исправлюсь и буду достойным сыном.

Пока я был маленьким, угроза покаяния заставляла меня цепенеть, как обморочную козу: я жутко боялся, что отец заберет меня к себе в могилу. И только став старше, я понял, что страшиться гнева покойника глупо – просто матери, уставшей от единоличной ответственности за меня, нужен был высший авторитет, источник легитимности ее решений.

Я разочаровал ее: не поступил в аспирантуру, не стал великим ученым, как отец. У меня появилась ты, и наука страсти нежной оказалась важнее и физики, и математики. Я ушел в бизнес, чтобы содержать семью, и мама этого не простила, но не мне – тебе! Она до сих пор считает, что именно из-за тебя я не стал, не достиг, не повторил… Но это не так: я отнюдь не теоретик, я – практик, только мать все равно не переубедишь.

Есть еще один пункт в шорт-листе твоих смертных грехов: когда ты была беременна Данилой, предложила сделать из отцовского кабинета детскую. Тебе, видите ли, некуда было поставить пеленальный столик. Да это то же самое, что в храме устроить музей атеизма – кощунство!

Интересно, что бы сказала мать, если б я ушел от тебя к Миле, как отреагировала бы на смену невестки? Думаю, вряд ли бы ей понравилось: привычное зло лучше нового и неизвестного, мама очень консервативна в своих вкусах – за сорок лет даже мебель в квартире ни разу не переставила.

В первый мой холостяцкий вечер, в субботу, я вышел к ужину в чем приехал – в джемпере и джинсах, и мама недовольно поинтересовалась, неужели в моей семье не принято снимать дома уличную одежду. Я признался, что не взял с собой ничего подходящего, просто забыл. Тогда она покопалась в огромном, похожем на домовину, гардеробе и достала слежавшуюся от времени темно-синюю шелковую тряпочку, пропахшую нафталином.

– Что это? – не понял я.

– Пижама Леонтия. Он ее и поносить-то толком не успел. Надевай.

– Зачем, мам? Не надо, я и так могу перекантоваться, надеюсь, что я у тебя ненадолго.

– Жизнь покажет насколько. А пока надень.

Мать смотрела умоляюще, и у меня не хватило духа отказать ей в этом невинном ностальгическом маскараде – я пошел и безропотно облачился в отцовскую пижаму. Естественно, она оказалась велика: отец был грузным мужчиной, и я явно не дотягивал до его авторитетных габаритов. Зато рукава и брючины были коротки, хоть в чем-то я перерос великого Леонтия Звягина. Так и предстал перед матерью – мальчиком в одежке с чужого плеча. Она подошла ко мне вплотную, заботливо разгладила невидимую складочку на лацкане, и внезапно коротко припала седой головой то ли к моей груди, то ли к старой пижаме, помнившей контуры тела ее мертвого мужа. Какой маленькой и хрупкой стала Железная Леди! Я хотел, было, обнять ее, но мама быстро отстранилась: «Все, садимся ужинать».

Не могу сказать, что мне комфортно здесь, в родительском доме, который давно уже перестал быть моим: я забыл здешние правила, отвык от маминых привычек. Все время кажется, что я не развлекаю мать в ее одиночестве, а отвлекаю на ненужные ей заботы о великовозрастном сыне-оболтусе. Может, лучше было бы завалиться на несколько дней к Миле? Раз уж история моей измены выплыла наружу, и я уже получил от тебя за свое «предательство» по полной. Соблазнительно, но риск слишком велик: если ты узнаешь, то снова впадешь в истерику, и мое возвращение в семью может затянуться на неопределенный срок. И потом все равно у Милы сейчас месячные: ехать к ней – только слюни пускать.

Я так и не сказал Миле, что мы с тобой поссорились. Сначала хотел позвонить, наорать на нее за то, что она меня спалила, но сдержался: тактически неправильно рушить сразу все. Пусть Мила пока повисит в режиме ожидания, а когда мы с тобой помиримся, с ней придется расстаться; жалко, конечно, до чертиков – мне такой страстной девчонки уже не найти, но семья приоритетней.

Но это потом. А сейчас я, как образцовый муж, звонил домой каждый день, но разговаривал только с детьми. Данька едва цедил слова сквозь зубы – ты уже обработала его на тему, какой я предатель и подлец. А уж сын-то должен был бы меня понять как мужик мужика; он сам меняет подружек как расходники и всегда носит в кармане пачку презервативов. Это я научил его предохраняться, чтобы не вляпался ненароком в какое-нибудь дерьмо. Но Данила встал на твою сторону. Зато голос Катёнка в трубке звенел откровенным счастьем:

– Папочка, ты когда приедешь?

– Скоро, Катёнок, скоро. Как только бабушке станет лучше.

– А когда ей станет лучше?

Да, когда, по твоим расчетам, бабушке Зое станет лучше? Недели хватит или ты планируешь, что моя мать впадет в длительную кому? Такая перспектива тебя бы очень порадовала!

Ты ни разу не подошла к трубке, хотя я постоянно просил дочку позвать тебя – чем отговаривалась перед ребенком, солнышко? А по мобильнику сразу же давала отбой. Надеюсь, у тебя хватило ума не заносить мой номер в черный список? Танька, сколько можно разыгрывать из себя оскорбленную невинность? Ты же не дура, понимаешь, что мы не можем просто так разбежаться: у нас дети, дом, совместное имущество. Да и не хочу я разбегаться! А ты уперлась в своем долбаном упрямстве.

В общем, я решил слегка ускорить события: обычно после зарплаты я сразу же перебрасываю деньги на твою карточку, но в этот раз решил ненадолго придержать перевод и посмотреть, как ты отреагируешь. Ведь на твой нищенский галерейный оклад больше недели не протянешь, да и то в режиме жесткой экономии – так что придется тебе, солнышко, отказаться от глупых обид и вступить со мной в переговоры.

Деньги – это вечный повод для семейных ссор. Деньги и моя работа, важность которой ты категорически не хочешь признавать – тебя всегда раздражало, что я много работаю. Ты бы хотела, чтобы я сидел дома, играл с детишками, а деньги сами собой капали на счет? Но надо быть реалисткой! Состояний в наследство мне никто не оставлял; всего, что имею, я добился сам, своим собственным горбом.

Ты не возражала, когда через два года после свадьбы я решил создать собственный бизнес – у нас только-только родился Данька, и твой конфликт с матерью перешел в острую фазу. А денег, чтобы снять отдельное жилье, не было – мы существовали на мою более чем скромную зарплату и редкие благотворительные подачки от твоих родителей. Я должен был взять на себя ответственность за материальное положение семьи!

В первое время я приходил домой только спать – валился в койку и сразу же отрубался. Мне, как технарю, нужно было многому учиться на ходу – разбираться в нечеловеческом законодательстве, хрен знает, для кого написанном, въезжать в финансы, налоги, в бухгалтерский, мать его, учет… Черт, у меня голова пухла от всех этих долбанных премудростей. Стартовый капитал, собранный с миру по нитке, таял со скоростью мартовского сугроба, и я не представлял, когда же начнется отдача, хоть самая мизерная. А пока я всем был должен, должен, должен.

Ты сидела дома с Данькой и ныла, что тупеешь от ежедневных кашек и какашек, злилась, что я уделяю тебе слишком мало внимания, и ты совсем не видишь меня. Говорила: наш сын забыл, как выглядит его отец. Сын был нашим, а бизнес – только моим, хотя я впрягся в него ради вас. А тебе не приходило в голову, солнышко, что создать компанию с нуля – это почти то же самое, что вырастить ребенка? День за днем я нянчил ее, кормил деньгами и идеями, выгребал дерьмо. Я не рассчитывал, что ты будешь помогать – хотя бы не мешала, надеялся, ты оценишь мою жертву: я отказался от аспирантуры, хотя все вокруг твердили, что сын Леонтия Звягина просто обязан пойти по стопам Великого Отца и внести достойный вклад в российскую науку. Но в науке платили жалкие гроши: ты бы до сих пор так и ругалась на кухне со свекровью.

Но постепенно от бизнеса закапали кое-какие денежки, и тебе это понравилось. Сначала мы сняли квартиру в жопе мира – в Южном Бутове – и съехали от матери, а еще через год купили собственную двушку. Какой это был для нас праздник, помнишь? Ты танцевала по комнатам и мечтала, как все здесь переделаешь и обустроишь по-новому. Тогда я был частично оправдан и даже вознагражден длинным марафоном супружеской любви.

Бизнес раскрутился, и наше благосостояние стало расти с каждым годом: квартира на Садовом, машина, вторая – для тебя, загородный коттедж на Новой Риге. Но каждый новый приз на лестнице жизненного успеха воспринимался тобой как нечто само собой разумеющееся. Почему-то в твоей голове никак не выстраивалась очевидная причинно-следственная связь: моя ломовая работа и результат в виде притока материальных благ.

Компания по-прежнему сжирала все мое время; ее невозможно было никому поручить, чтобы самому жить на дивиденды, да я и не хотел – мне было интересно заниматься бизнесом. Надо было постоянно мелькать в деловой тусовке, поддерживать связи, заводить нужные контакты, отслеживать, что новенького появлялось на рынке и в какую сторону развивались технологии. В общем, если ты вошел в эту реку, обратно тебя может вынести только трупом.

А ты, видите ли, устала сидеть дома, тебе было скучно, и ты доставала меня своими бесконечными жалобами и претензиями – брюзжание стало звуковым сопровождением нашей семейной жизни. И чтобы хоть чем-то занять тебя, я предложил нанять для Даньки няню, а самой пойти на работу: вот тут-то и подвернулась твоя подружка Инка с подаренной Барацем галереей. Денег твоя работа не приносила, да и не нужно было: я был счастлив, что ты перестала меня пилить! Мы стали благополучной семейной парой: я – успешный предприниматель, ты – профессиональная галеристка, эксперт по современной живописи. Вместе мы посещали разные светские тусовки: выставки, премьеры, хэппининги-опенинги, бизнес-ужины, где ты с наслаждением играла роль светской дамы и ненавязчиво хвасталась перед новыми знакомыми нашими последними приобретениями.

А потом настал чертов две тысячи восьмой. В мае мы пережили стресс президентских выборов, но закончились они предсказуемо – к власти пришел политический мутант Медвепут. Летом стали доноситься тревожные слухи про кризис ипотечного рынка в Штатах; казалось, что нам до Штатов – у них свои проблемы, у нас – свои. Я по этому поводу не особо парился, а следовало бы… В августе грянула Грузинская война, все опять напряглись, но через пять дней мы победили, и в памяти остался только образ жалкого клоуна Мишико, пожирающего собственный галстук. Год перевалил за середину, мне показалось, что все испытания уже позади. Хрен собачий! Все только начиналось: в ноябре стабильность рухнула к черту вместе с рублем. У меня все было завязано на китайские поставки, расчеты по которым шли, естественно, в долларах. И я, дебил, додумался взять в конце августа долларовый кредит на развитие бизнеса.

Ты даже представить себе не можешь, что это такое – сидеть, будто примороженный, перед монитором и следить, как ползет вверх этот долбанный биржевой курс. Абстрактные циферки, которые, казалось бы, не имеют к тебе никакого отношения, но в них – твоя судьба.

Вскоре жизнь превратилась в ночной кошмар: ты мечешься в суетливых попытках приостановить крах, пытаешься цивилизованно о чем-то договориться, но везде – полная жопа, и от тебя ничего не зависит. Клиенты разрывают договора, на балансе одна дебиторка, и я не знаю, как выбить деньги – у всех стандартный ответ: денег нет, ждите. А как ждать, если долг растет каждый день потому, что меняются эти сраные абстрактные циферки?

Единственный разумный выход – перекредитоваться и зафиксировать курс доллара. Иду в банк, а там сидит этакий лощеный пацанчик в пиджачке с галстучком – сразу видно, что только вчера из института выскочил. Сам из себя ни черта не представляет: ничего не создал, ничем не рисковал. Но он, хрен собачий, – сотрудник солидного банка и едва не лопается от чувства собственного достоинства. И начинает засирать мне мозг на тему: «Я понимаю ваши проблемы, но вы сами подписывали кредитный договор, и его условия надо выполнять». Он понимает мои проблемы… Да мои проблемы ему даже не снились! Короче, ничего не вышло.

А у меня в штате люди, им зарплату платить надо. На счете ноль; то, что изредка капает, банк списывает в безакцептном порядке. Я прошу людей потерпеть, подождать, когда появятся деньги; они меня слушают, а сами соображают: пора валить. Даже мои высокооплачиваемые топы, дебилы, только имитируют антикризисную активность, они-то знают, что рискуют только зарплатой. А я – всем! Конечно, в восьмом году за долги уже не стреляли и не взрывали, как в девяностых. Но риск оказаться вместе с тобой и сыном на улице реально был.

Знаешь, каково это – чувствовать полную беспомощность, и осознавать, что не смог, не оправдал, что подвел всех? Особенно когда только-только распробовал вкус успеха. Черт, мне так нужна была твоя поддержка, твоя вера в меня. Неужели ты не понимала, как мне было дерьмово? Я не спал ночами – не мог остановить поток мыслей об одном и том же: «Где взять деньги? Где, черт побери, взять эти сраные деньги?» Да, я не грузил тебя своими проблемами – не хотел, чтобы ты считала меня слабаком. И до последнего скрывал, насколько хреново шли мои дела.

Помню, как однажды пришел домой; у меня в тот день уволился коммерческий. Настроение – дерьмо, хотелось залиться коньяком по самое горлышко и побыстрее вырубиться. А тут ты:

– Звонила Юлия Сергеевна. Данила принес в школу крысу. Он практически сорвал урок: Юлию Сергеевну чуть удар не хватил. Ты должен поговорить с сыном. Он растет хулиганом!

Черт, не хватало мне только разборок по поводу крысы! В, конце концов, это ты, мать, отвечаешь за воспитание ребенка! Я в сердцах рявкнул на тебя, а ты раскричалась, что я эгоист, и что мне наплевать на семью. Вот так мы и жили!

В начале две тысячи девятого я сломался и произвел бизнес-эвтаназию: ликвидировал компанию, распродал активы и выплатил долги. Денег, естественно, не хватило, пришлось расстаться с кое-каким семейным имуществом. Ты плакала и упрекала меня, но иного выхода все равно не было: мы лишись коттеджа, одной машины и гаража, зато квартиру удалось сохранить. Месяца три я сидел без работы, раскидывал резюме по крупным компаниям, но отовсюду получал отказ – таких, как я – жертв кризиса – на рынке оказалась чертова пропасть, предложение явно превышало спрос. А потом позвонил Вовка Львов (человечище!) и пригласил меня к себе в госструктуру. Я думал, это временно, пока кризис не кончится, но потом привык и оценил положение наемного работника: денег меньше, зато по ночам лучше спишь, и зарплату получаешь гарантировано и без задержек. Стресс, видишь ли, отлично прочищает мозги и помогает правильно расставить приоритеты.

Может, и ты, наконец, поймешь, что для тебя важнее: твое уязвленное самолюбие или нормальная семья. Сколько времени тебе нужно для просветления, солнышко?

Глава 5

С тех пор, как ты ушел, прошло пять дней. Наверное, самых ужасных дней в моей жизни. Ничего не хочется, жить не хочется. Только плакать. Самое мерзкое – это просыпаться по утрам. Во сне мозг, напичканный снотворным, забывает о горе. И даже старается утешить меня. Извлекает из памяти какое-нибудь доброе воспоминание. Где мы с тобой вместе, где ты все еще любишь меня. Во сне я бываю счастлива. Теперь только во сне. А потом – звонок будильника. Как я ненавижу этот звук! Дз-з-зынь! Звонок распарывает мягкий уютный кокон забвения. И я снова погружаюсь в вязкую трясину существования. Где надо что-то делать, куда-то ходить, с кем-то разговаривать…. Только непонятно зачем.

Иногда я пытаюсь представить себе, как просыпаешься ты. В чужой постели. Рядом с чужой женщиной. Ненавижу тебя! И презираю себя за то, что не могу перестать думать о тебе.

Моя самооценка ушла в минус. Я испытываю… стыд. Странно, виноват ты, а стыдно мне. Как будто я испортилась и стала недостаточно хороша для тебя. Постарела. Перестала соответствовать. А ведь я считала себя такой благополучной. Мне многие завидовали. А сейчас я превратилась в ничтожество. Брошенная жена.

На безымянном пальце тускло лоснится золотое кольцо. За долгие годы весь блеск стерся. А твое лежит в шкатулке – новенькое, сверкающее… Я хотела снять кольцо, но не смогла. Ни с мылом, ни с маслом. Оно вросло в палец, как врастают в дерево железные прутья ограды. Надо бы сходить в мастерскую, чтобы там распилили. Только след все равно останется.

Впрочем, нет, пока не буду снимать. Все заметят, что я без кольца. Начнут расспрашивать. Я никому ничего не рассказываю. Никому, кроме мамы. Не хочу, чтобы меня жалели! В сочувствии всегда есть доля злорадства. Так и представляю за спиной мерзкое шелестение голосов: «Смотрите, Звягина. Бедняжка. Как она постарела, подурнела. Представляете, ее бросил муж. Ушел к молодой любовнице».

Ты звонишь каждый день и по часу сюсюкаешь с Куськой. Старательно изображаешь из себя любящего папочку. А сам деньги детям не перечислил, лицемер! Да еще используешь дочку, чтобы подобраться ко мне. Просишь передать трубку маме. Оставь ребенка в покое! Неужели ты не понимаешь, что я не хочу с тобой разговаривать. Даже голос твой слышать не хочу! Нет, все ты прекрасно понимаешь. Просто тебе надо, а на мои чувства наплевать. Чего ты добиваешься? Хочешь заставить меня пресмыкаться перед тобой, выпрашивать деньги? Не дождешься!

Испытание деньгами – это проверка человеческого достоинства. Не уверена, что ты бы выдержал. Я знаю, как ты можешь хмелеть от денег. Видела это собственными глазами – в восьмом году, перед кризисом. Как ты зазвездился и решил, что все и всех можешь купить. Стал оценивать людей по принципу «сколько стоит». Может, даже и хорошо, что ты обанкротился…

Та-да та-дам! Телефон. А вдруг это ты? Нет, не хочу! Та-да та-дам! Да заткнись же! Все равно не подойду!

Трубку снял Данила и принес мне.

– На, мам, это тебя. Бабушка.

– Наша или бабушка Зоя? – опасливо спросила я: свекрови ведь не откажешь, а за ее спиной мог притаиться ты.

– Наша, – понимающе усмехнулся сын. – Спрашивает, как ты…

Слава богу! Хотя сейчас мне не нужна ничья жалость – даже мамина.

– Здравствуй, дочушка. Как ты? С Андреем не помирились?

Боже, опять про Андрея! Будто меня и спросить-то больше не о чем, как только помирилась ли я с тобой или нет. Будто никакой другой жизни помимо Андрея у меня не существует.

– Мам! Ну, хватит же! Андрей ушел от нас. И все, точка.

– Бедная моя девочка! Хочешь, я приеду?

– Зачем? – голос прозвучал резче, чем мне хотелось.

– Потому что я люблю тебя. И мне больно, когда ты страдаешь.

Раздражение моментально растаяло. Материнская любовь, в отличие от твоей, никогда не предаст. Я не выдержала и по-детски захлюпала носом.

Через сорок минут мамуля уже сидела на нашей кухне. Мы отослали Куську к Даниле и попросили не мешать. Сын все понял: он у меня умный и чуткий. Я горжусь своим мальчиком.

Уютно клокотал электрический чайник. Пахло теплым хлебом и сыром – по дороге мама прихватила в пекарне хачапури. Я думала, как это здорово – снова стать ребенком. Хотя бы на час. И выплакать все свои обиды на маминой груди.

– Андрей решил шантажировать меня деньгами, – пожаловалась я. – Он в этом месяце не перевел детское содержание. Ничего, представляешь, ни копейки!

Мама знакомым жестом вынула из рукава кофты и протянула мне стерильно-чистый носовой платок.

– А ты не спрашивала у него, почему? – округлила глаза она.

– Вот еще! Он только и ждет, чтобы я позвонила ему и стала клянчить. Ненавижу! Он – отец, он должен содержать детей.

– Танюша, ты все преувеличиваешь. Мало ли что могло случиться? Зарплату задержали. Или времени не было. Ты же сама говорила, как Андрей занят. Он завтра все переведет. В крайнем случае, послезавтра. Андрей – порядочный человек.

Иногда мамуля просто поражает меня своей непостижимой логикой. «Андрей – порядочный человек»! С чего она так решила? Потому что ты не сморкаешься двумя пальцами на асфальт? Мама раньше всех начала подозревать тебя. А теперь защищает. С какой стати? Она не должна тебя защищать!

– Никакой он не порядочный! – возмутилась я.

– Таня, остынь! Ты не смогла бы двадцать лет прожить с подлецом!

– Но я только сейчас узнала, какой он на самом деле… Он – мерзкий предатель. А я… Я – слепая идиотка.

– Дочушка, – мама положила ладонь на мою руку и сочувственно пожала ее. – Я понимаю, как тебе сейчас больно. Но поверь мне, боль пройдет. Ты должна простить Андрея. Надо думать не только о себе, но и о детях. О том, как будет лучше для них.

Знакомые слова! Сколько раз я сама произносила их тебе! А ты всегда возражал, что жить надо не только ради детей, но и для себя тоже. И если родители будут счастливы, то и детям будет только лучше.

– Мам, я всегда думаю о детях. Но я ведь тоже человек! Андрей выбросил меня, как… как старую тряпку. Как сломанную игрушку. Наигрался и выбросил. А себе купил новую.

– То, что Андрей изменил, еще не означает, что он бросил тебя, – я задохнулась от возмущения, но мама запрещающим жестом остановила готовые сорваться с губ слова. – Да-да, для мужчин измена – это так, маленький несерьезный грешок. Танюша, милая, не доводи дело до развода. Надо уметь терпеть и прощать. Жизнь есть жизнь: ты должна помириться с мужем.

Я принялась грызть заусенец на большом пальце. Мама машинально шлепнула меня по руке. Как она ни старалась, так и не смогла отучить меня от дурной привычки. Всегда грызу заусенец, когда нервничаю. Взамен я схватила со стола карандаш, чтобы чем-то занять дрожавшие пальцы.

– Помириться? Мам, ты говоришь так, словно мы поссорились из-за ерунды. Будто он… чашку разбил. А он жизнь мою разбил, понимаешь? Я не могу смотреть на него и не вспоминать, что он меня предал.

– Все сначала думают, что никогда не простят. И прощают.

– Нет, мам, я не могу.

– Танюша, родная моя, тебе нужен муж. Ты никогда не пробовала жить одной. Ты даже не представляешь, как тяжело одиночество. Разведенки часто жалеют, что не нашли в себе сил простить. А исправлять уже поздно! Поезд ушел! И ты пожалеешь!

– Не пожалею! – уперлась я. – И одиночество мне не грозит, у меня есть дети!

– Прекрасно, когда есть детки. Но мужа-то они не заменяют. С детьми ты не можешь позволить себе быть слабой. А женщине это нужно. Хотя бы иногда. Нужно иметь рядом сильное плечо.

Была в маминых словах какая-то выстраданная правда. Та, про которую в книгах не прочтешь. Сам собою выскочил вопрос:

– А папа тебе изменял?

– Знаешь, дочушка, – мамуля замялась, отвела глаза. – У каждой семьи много скелетов по шкафам понапрятано… Может, не стоит доставать их наружу?

– Мам, но мне это важно, понимаешь? Я хочу понять, как другие женщины справляются. У тебя с отцом тоже было?

– Было…

Хр-р-рясть – в пальцах сломался карандаш. Мир покачнулся. Родители всегда казались мне идеальной моделью семейной вселенной. Отец – командир, мама – зам по тылу и начздрав в одном лице. Мы с Натахой – два маленьких солдатика. Конечно, папа мечтал о сыновьях, продолжателях семейных традиций. Наш дед, его отец, тоже был офицером. Воевал на войне, был дважды ранен. Имел двоих сыновей –дядю Диму и папу. А у отца получились только девочки. Причем, не сорванцы-оторвы, а благовоспитанные барышни. Это мама постаралась.

Класса примерно до пятого родители мотались по разным воинским частям. Жили в военных городках. Я поменяла три школы. Мне казалось, что кочевая жизнь соединила отца и мать в неразделимый сплав. Ни шва, ни зазубрины. Бывало, конечно, когда родители ссорились. Папуля привык отдавать приказы. И распекать нас за неисполнение. Его сердитый командирский голос разносился по всем углам малогабаритной казенной квартиры. Мы с Натахой запирались в ванной, чтобы не попасть под горячую руку. А мама… Она знала какие-то магические приемы укрощения отцовского гнева. Никогда не повышала голос. Мы не слышали, что именно она напряженно шептала папе. Но баритональный гром слабел, стихал, как удаляющаяся гроза. Еще раз или два до нас доносились последние раскаты. Но когда мы с сестрой выбирались из убежища, то заставали мирную картину семейного согласия. Сконфуженный собственной несдержанностью отец пытался загладить впечатление. Он сажал нас с Натахой к себе на колени и изображал скачку «по ровненькой дорожке» и «по кочкам». А мы с наслаждением визжали, сваливаясь с очередной «кочки». Мама же делала вид, что никакого конфликта и в помине не было.

В восемьдесят каком-то отцу удалось пристроиться в Минобороны. Помог фронтовой друг деда. Мы переехали в Москву. Мама прошла дополнительное обучение и поступила на работу в больницу. Рентгенологом. Специальность прямо для нее – видит всех насквозь. Жили дружно. У нас была идеальная семья. По крайней мере, мне так казалось. А оказалось… Значит, маме пришлось пережить то же, что и мне: унижение, разочарование, боль. Я впервые говорила с ней вот так – как женщина с женщиной. Об общем бабьем горе.

– И ты простила? – я с напряжением ждала ответа на свой вопрос, хотя ответ был и так очевиден.

– Да.

У мамы хватило сил простить. Она сохранила семью и счастлива с отцом. Жизнь доказала, что она поступила мудро. А я не могу. Не могу!

– Как отец изменил тебе, расскажи, мам.

Оказалось, отец закрутил роман с поварихой из местной столовой. Эта дрянь воспользовалась тем, что папа у нас совсем не умеет пить. После трех рюмок его развозит и тянет на романтику. Помнишь, как на нашей свадьбе он клеился к Инке? Ручки целовал, за плечико держался. Инка не знала, куда спрятаться.

В общем, повариха подпоила отца и затащила к себе в койку. А дальше все как в плохом дамском романе. «Добрые люди» просветили мамулю, куда ее муж по вечерам шастает. В военном городке тайны долго не живут.

Подруга посоветовала пожаловаться командиру части. Тогда за «моральным обликом» личного состава очень следили. Аморалка могла стоить отцу карьеры. Услали бы служить куда-нибудь в Тьмутаракань. И сидел бы он там вечным капитаном. До отставки.

– Мам, но ты же не пошла к командиру, правда?

– Нет, дочушка, не пошла, – мама отхлебнула чай из чашки и грустно улыбнулась. – Юра мне никогда бы этого не простил. Я собрала вещички в чемоданчик. И уехала вместе с тобой к маме, в Красногорск. И потом это была уже не первая измена…

– Как не первая? – я поперхнулась горячим чаем.

– Ма-а-ам, а противный Данька говорит, что у меня ноги короткие! – прорвалась на кухню оскорбленная Куська. И, как в сериалах, прервала на самом интересном месте.

– Катя, прекрати ябедничать! – сердито одернула я дочку. – И не Данька, а Даня. Не переживай, ноги у тебя вырастут.

– Данила, – это уже сыну. – Зачем ты ее дразнишь? Знаешь же, что она обижается.

– Она меня достала своей неземной красотой. Растите из нее воображалу неадекватную, – пробасил из комнаты недовольный Данька.

– Я же просила, чтобы ты занял сестру хотя бы на час. Мы с бабушкой еще не договорили.

– А что такое «не-а-ды-ватная»? – встряла тоненьким голоском Куська. – Бабушка, я красивая? Смотри, какие у меня ноготки, – и растопырила пальчики с накрашенными розовым лаком ногтями.

– Ты самая красивая на свете! – с нежностью согласилась мамуля. – И самая любимая!

Последовали неизбежные обнимашки и целовашки. Еле-еле удалось оторвать Куську от бабушки и спровадить обратно. И я вернула разговор к волнующей теме:

– Когда отец изменил тебе в первый раз?

– Когда я была беременна тобой. Сама знаешь, ведь мужикам постоянно надо. А если жена не может? Остается только решать проблемы на стороне.

Разговор становился все интересней. Я просто не верила собственным ушам. Вот это философское отношение к жизни! Ну, мамуля, ну, удивила! «Мужикам надо и, следовательно, они могут». Тебе бы, дорогой, жену с такой удобной философией!

– И как ты узнала? – не могла успокоиться я.

– Духи чужие. У меня во время беременности повышенная чувствительность к запахам была. А тут прямо удушающий аромат. Дорогущие французские духи. Тогда это была большая редкость. Я их до сих пор помню. И до сих пор ненавижу этот запах.

– А что отец? Ты с ним как-то выясняла отношения?

– Нет. Испугалась. Куда бы я от него делась, беременная? Я тогда еще не работала. Училась. Ну, поплакала, пострадала… Намекнула Юре, что от него пахнет чужими духами. Он сказал, что духи прислали в подарок жене сослуживца. И что все офицеры нюхали. И он тоже.

– А, может, это было правдой? – у меня еще оставалась слабая надежда оправдать отца. Хотя бы отчасти.

– Нет, конечно, – беззаботно рассмеялась мама. Теперь, спустя столько лет, она могла позволить себе так смеяться. – Слишком уж Юрочка испугался… Да и не мог же он нюхать подарочные духи каждый вечер. Вот так. Но больше никакого запаха я не слышала. Наверно, стал мыться тщательней. А потом его перевели в Белоруссию. И все само собой рассосалось.

– А в тот раз, когда ты уходила… – продолжала пытать я. – Как вы помирились? Почему ты его простила, мам? Ведь он второй раз предал тебя…

– Предал – это слишком сильно сказано. Я понимаю, как трудно ему было устоять. Понимаешь, Танюша, физиология у мужиков такая… неустойчивая. А Юрочка только кажется сильным. С женщинами он слаб. Вот вам с Натахой он никогда ни в чем не отказывал. Вы веревки из него вили.

– И все-таки, – настаивала я, – как вы тогда помирились?

– Юра приехал за мной в Красногорск. Его встретила моя мама-покойница, твоя бабушка. Она у нас была женщиной решительной. Ну, и сразу же высказала Юре все, что думает. Что отходила бы его скалкой за все художества. Юра просил прощения, даже на коленях стоял. Обещал, что больше никогда…

– Выполнил? – перебила я. Вот он главный вопрос: можно ли доверять раз предавшему?

– Не знаю, – разочаровала меня мама. – Да и знать не хочу! То, как в подпитии он расшаркивался перед другими дамами – это я сама много раз видела. Противно, конечно, но не смертельно. А изменять? Не буду брать грех на душу, не знаю. И потом… У нас родилась Наташа. Для меня вы, мои девочки, всегда были важнее, чем обиды на Юру. Ну, ушла бы я от него. И что? Разве с отчимом вам было бы лучше, чем с родным отцом? Папа вас всегда обожал. И ради вашего счастья я бы простила Юре и другие измены. Что ж делать, если он такой? Ну а сейчас – все уже в прошлом. Я ни о чем не жалею. И тебе говорю, дочушка: помирись с Андреем. Так будет лучше для всех.

Нет, мама сама не понимает, о чем просит. Папа раскаялся, на коленях стоял. А ты… Ты говоришь мне: «Давай обсудим нашу проблему и найдем приемлемое решение». Нашу? Твою, подонок!

– Как, мам? Как мне забыть о его измене? Это невозможно!

– Все возможно, дочушка, поверь мне. Даже самые страшные раны затягиваются. Это я тебе как медик говорю. Помнишь, в детстве ты распорола ногу железным прутом? – я невольно скосила глаза на правую голень. – Я чуть с ума не сошла! Кровь хлестала, ты орала. Вся больничка была в крови. А сейчас остался лишь бледный шрамик, почти незаметный. Так и в жизни: забыть не забудешь, но простишь, чтобы жить дальше.

– А ты, мама? Ты отцу когда-нибудь изменяла?

Мамуля удивленно распахнула глаза, закраснелась, будто юная девушка, и решительно тряхнула головой:

– Нет, никогда.

Я оглядела ее оценивающим взглядом. Мама и сейчас, в свои шестьдесят четыре – очень интересная женщина. А в молодости просто красавицей была. Отец грубее, мужиковатей. Наверняка у мамы была куча ухажеров.

– Были, – подтвердила она. – Даже в ЗАГС звали, не только в постель. Но я ни от кого из них не хотела детей.

– Ну, причем тут дети? – не поняла я. – Я о сексе, мам. О чистом сексе ради удовольствия.

– Понимаешь, когда я думала, спать или не спать с мужчиной, всегда представляла, что связь может закончиться беременностью. И каждый раз понимала, что не хочу ребенка. Именно от этого конкретного мужчины – не желаю. Неподходящий он для этого дела человек. Я вообще ни от кого не хотела детей, кроме моего Юрочки. Поэтому он и был моим единственным на всю жизнь.

От маминых откровений я будто повзрослела. Странное ощущение. Я уже давно вышла из возраста невинности. Но никогда не думала о родителях, как о мужчине и женщине. А сейчас посмотрела на их отношения совсем другими глазами. Оказывается, мой идеальный папуля тоже был предателем. Я высказала это вслух, но мама тут же бросилась защищать отца.

– Юрины измены, мои обиды – это только наши с ним дела. Ни ты, ни Наташа не в праве его осуждать. Для вас он всегда был прекрасным отцом.

Внезапно мама спросила:

– Танюша, хочешь, папа позвонит Андрею?

– Зачем?

– Поговорить по-мужски…

– Поделиться опытом, как скрывать леваки?

– Таня! – осуждающе прикрикнула мама.

– Извини, мам! Но это ни к чему.

– Как знаешь. Но смотри, дочушка, не наделай глупостей. Такого, что потом невозможно будет простить. Выслушай Андрея, поговори с ним. Даже если вы, в конце концов, разойдетесь, лучше остаться друзьями, чем стать врагами. Сама знаешь, что худой мир лучше доброй ссоры. Вам все равно придется встречаться – у вас общие дети.

Мне нечего было возразить…

Глава 6

Жить у матери мне наскучило очень быстро – ее квартира до странности похожа на ледяной дом, где застыло все, даже время. И хотя вечерами мама ждет меня с работы и не начинает ужинать, пока я не приду, совместные трапезы напоминают светские приемы позапрошлого века: мы сидим на разных концах длинного стола, молча жуем и изредка обмениваемся пустыми вежливыми фразами – «прекрасная погода, не правда ли?». А я-то считал, что меня раздражает твоя манера безостановочно болтать за ужином, перескакивая с пятого на десятое и перемежая рассказы про детей с вопросами, что у меня нового. Как теперь мне этого не хватает!

После ужина мама удаляется работать, и я, как послушный мальчик, следую ее примеру. А что еще делать? Она даже телевизор не смотрит. Я уже почти все производственные завалы разгреб – словно борзый начинающий карьерист.

Представляешь, мать предложила мне перейти на работу к ним в институт – там освободилась позиция замдиректора. Ей, видите ли, хотелось обеспечить семейную преемственность, чтобы сын Леонтия Звягина встал во главе alma mater и руководил пусть не наукой, так хотя бы строительством. Я, естественно, отказался: после масштабных проектов цифровизации госуслуг заниматься кирпичами и цементом скучно, это деквалификация. Но мама меня не поняла и обиделась – я снова разочаровал ее.

Да, еще одна новость – звонил твой отец, и не иначе, как с подачи тещи. Интересный он тип – отставной генерал Волков. Года три назад, помнишь, я ездил с делегацией в Бухару, где находится могила пророка Данияра или Даниила, по-нашему. Так вот гид рассказывал, что паломники из уважения к святому тайно достраивали его гробницу – она росла, удлинялась, и это считалось чудом. Пока российский генерал-губернатор не издал приказ: «Запретить могиле расти» – вот так, не больше и не меньше. Представляешь, она перестала, правда, для этого пришлось надстроить над ней склеп. Твой отец из той же простоватой породы армейских, которые истово верят, что мир должен вертеться только в строгом соответствии с их приказами.

Тесть не стал тратить времени на лишние любезности и сразу же приступил к сути дела.

– Андрей, мне доложили, что ты ушел из семьи, – по резкости тона было понятно, что генерала уже порядком накрутили. – Это правда?

Черт, ну, почему в сорок четыре года я должен оправдываться, как сопливый мальчишка? Еле сдержался, чтобы не послать твоего «папулю» куда подальше.

– Нет, Юрий Алексеевич, мы с Таней просто поссорились, и я временно переехал к матери.

– Ты, Андрей, смотри! Я свою дочь и внуков в обиду не дам, – выдал новый залп тесть, и я представил, как его лицо и лысина налились кровью.

– Никто никого не обижал. Сами знаете, в каждой семье время от времени случаются конфликты.

– А мне доложили, что у тебя – любовница. Так? Только не вздумай мне врать, зятек!

Тесть метал снаряды гнева как реактивная артиллеристская установка, оставляющая после себя зачищенную от всего живого землю. Представляю, как в свое время шугались его солдатики и младшие офицеры! Двадцать лет назад я сам бледнел и запинался, признаваясь, что сплю с тобой, и подполковник Волков (тогда еще подполковник!) грозно потребовал, чтобы я немедленно женился. Мы, собственно, за этим к нему и пришли, за «благословением», но твой «папуля» до сих пор убежден, что провел блестящую операцию по принуждению безответственного оболтуса к женитьбе и тем самым защитил честь дочери.

Вскоре я понял, что тесть много шумит, часто лезет, куда его не просят, дает массу бесполезных советов, но, в сущности, он – довольно безобидный добряк. При общении с ним главное делать вид, что воспринимаешь его слова всерьез, и не разрушать гармоничную картину мира, в которой генерал отдает мудрые приказы, а подчиненных так и распирает от благодарности. А когда товарищ Волков слишком уж достает, нужно перехватить инициативу или совершить обходной маневр с фланга, что, собственно, я и сделал.

– Хорошо, врать не буду. Только откровенность за откровенность: Юрий Алексеевич, вы Ирине Андреевне когда-нибудь изменяли?

Тесть смущенно крякнул в трубку, спрятался в укрытие долгой паузы, и я порадовался своей интуиции: так и знал, что у него самого рыльце в пушку. Когда генерал решился заговорить, тон его стал уже совсем другим – отцовски-увещевательным.

– Андрей, как мужчина мужчину, я могу тебя понять. Трудно бывает удержаться… Хм-м-м… Не поддаться… Но и ты пойми – Татьяна моя дочь, я хочу, чтобы она была счастлива.

Вот прохиндей, на вопрос ведь так и не ответил, боится, что я его сдам. А какого черта лезть в мою жизнь с расспросами? Говорят же: если живешь в стеклянном доме, не бросайся камнями. Нет, от меня признаний он тоже не дождался.

– И я этого хочу, Юрий Алексеевич, – торжественно заверил я тестя.

– Ну, вот и молодец, вот и герой. А свои шуры-амуры надо маскировать так, чтобы ни свой, ни чужой не распознал. А особенно супруга. Она ничего не должна знать! Усвоил? Ну, не мне тебя учить, сам понимаешь.

Меня так и подмывало спросить этого знатока камуфляжа, не случалось ли у него самого проколов по части «шуров-амуров», но я решил не обострять.

– Ты, зятек, давай, не тяни с примирением, – распорядился тесть. – Попроси у супруги прощение, купи ей цацку какую-нибудь, подороже. Ну, сам знаешь…

– Да, спасибо за совет, Юрий Алексеевич. Так и сделаю.

Генерал явно повеселел – его миротворческая миссия была выполнена. Мы еще немного пообщались – тесть разразился негодованием по поводу шумных допинговых скандалов, обложил матерком WADA и заправляющих в ней америкашек. Попрощались уже совсем по-родственному, и твой «папуля» отправился докладывать теще об успешно завершенной кампании.

Видишь, солнышко, все вокруг желают, чтобы мы с тобой побыстрее помирились, да не просто желают – требуют! А ты все разыгрываешь из себя оскорбленную невинность и отказываешься общаться со мной. Неужели деньги еще не кончились? Или тесть подкинул?

Зато Мила трезвонила по пять раз на дню: хныкала, что соскучилась, предлагала встретиться, а голос у самой был виноватый – ведь знала же, стерва, что подставила. Я каждый раз отговаривался занятостью – вел себя как образцовый муж и свято хранил верность тебе в надежде на скорое прощение и воссоединение.

В пятницу я не выдержал и сам сделал первый ход – позвонил в галерею. Мне повезло: я попал на тебя и услышал в трубке вежливый «клиентоориентированный» тон:

– Добрый день, галерея «Концепт-спейс», консультант Татьяна.

– Алло! Тань, это я. Нам надо поговорить.

Долгая пауза.

– Говори. Я слушаю, – теперь твой голос заледенел, и слова замерзали на лету, как капли воды на сорокаградусном морозе. Ты демонстрировала высокомерное презрение к подлецу, оставившему тебя и детей без копейки. Я бы сам презирал такого! Глупо, солнышко, глупо…

– Ты же понимаешь, что это не телефонный разговор.

– Тогда не говори.

– Тань, хватит ребячиться! – не выдержал я. – Где мы можем встретиться? Я приеду домой?

– Нет! – ты не хотела пускать меня на свою территорию.

– В любом случае мне нужны мои вещи, – нашел я новый аргумент. – Не могу же я все время ходить в одном и том же. И домашнюю одежду я не взял.

– Это единственная причина, по которой ты позвонил? Детей ты видеть не хочешь? Хоть бы спросил ради приличия, как у них дела.

Долбаная женская логика: ты не позволяешь мне приехать, чтобы увидеться с детьми, и сама же обвиняешь, что я ими не интересуюсь. Черт, почему в наших разборках ты всегда заставляешь меня оправдываться? Оправдания – проигрышная позиция, я это прекрасно знаю и все равно вовлекаюсь, потому что невозможно не вовлечься, когда дело касается жизненно-важных вещей.

– Я же сказал, что хочу поговорить с тобой. В том числе узнать про детей.

– А-а-а… Ну да, – смешок нарочитого неверия и скепсиса. Ты могла бы вести этот тупой разговор бесконечно, но я не выдержал и оборвал:

– Короче, в шесть я подъеду к галерее. Поужинаем где-нибудь и поговорим. Нам надо многое обсудить. В шесть.

– Не выйдет. Сегодня я работаю до половины седьмого.

– Окей, тогда в шесть тридцать, – сказал я и положил трубку, пока ты не передумала. Ты согласилась встретиться, а это, пусть маленькая, но победа.

Как назло, перед самым уходом меня вызвали с докладом к первому заму Трегубову: ему, видите ли, срочно понадобилось узнать, как мы разрулили проблему с подрядчиком. А то он не знал! Я ведь уже докладывал на утреннем совещании. Но Трегубов у нас любит поговорить, вникнуть и, главное, посоветовать – как будто без его указаний никто не сможет и гвоздя забить. Черт, еле вырвался! А тут еще этот долбаный московский трафик: минуту едешь, пять стоишь; дороги перерыты-перекопаны, независимо от сезона, будто Москва – это мировая столица кладоискательства. Короче, хотел приехать пораньше, а получилось как всегда – опоздал на десять минут.

Ты уже вышла из галереи и раздраженно вышагивала туда-обратно по залитому фонарным светом тротуару – вся такая праведно-возмущенная, на чуть скошенных назад, словно от ярости, каблуках. Но ты неплохо смотрелась для своих сорока двух! Пальтишко стильное. Новое? Что-то я такого не помнил…

Я включил аварийку (не так-то просто припарковаться в центре!) и коротко посигналил, чтобы привлечь твое внимание. Ты подошла к машине походкой, демонстрирующей независимость, но не к пассажирской, а к водительской двери, и отвернув рукав, выразительно посмотрела на часы. Я приоткрыл окно.

– Давай, садись быстрее, – поторопил я, – здесь стоянка запрещена.

Но ты только слегка наклонилась к окну и постучала указательным пальцем правой руки по циферблату на левом запястье.

– Ты опоздал!

– Извини, задержали на работе. Первый зам вызвал. Куда поедем?

– Уже никуда, – жестко отрезала ты. – Время вышло.

Черт, ну почему ты всегда все обостряешь? Я же извинился, объяснил – сама знаешь, каково это: ехать по городу в час пик.

– Я опоздал всего на десять минут!

– На двенадцать, – упрямо уточнила ты и развернула запястье так, чтобы я мог видеть циферблат. Ты возвышалась надо мной, сидевшим в машине, и разговаривала в буквальном смысле свысока – слова падали на мою виноватую голову. Я плюнул на правила парковки, на неизбежный штраф и вылез из машины: теперь тебе придется задирать голову, солнышко!

– Если тебе только вещи нужны, – холодно продолжила ты, – я попрошу Данилу отвезти их к твоей матери. В одном и том же ходить не придется. Что, перед молодой любовницей неловко?

– Тань, вещи – это только повод, – я взял тебя за плечо и развернул лицом к себе. – Нам надо решить, как мы будем жить дальше.

– Да, вещи – это только повод! – ты брезгливо сбросила мою руку. – Купишь новые, денег у тебя теперь много. Если не тратиться на детей.

– Да, я не перевел тебе деньги! – вскипел я. – Но я всего лишь хотел ускорить наше объяснение. Мне надоело, что ты бегаешь от меня, трубку не берешь и вообще ведешь себя как… малолетняя дурочка.

Ты зло прищурилась и поджала губы. Черт, не так надо было обставить наш разговор! Надо было приехать с огромным повинным букетом, пригласить тебя в хороший ресторан… Ну, не было у меня времени купить букет, понимаешь, не было! А теперь наше объяснение разворачивалось совсем не так, как было задумано.

– Значит, ты намеренно не перевел денег? – с нажимом уточнила ты. – Что, твоя спонсорская помощь детям закончилась? В связи с изменением личных обстоятельств.

– Каких обстоятельств? Тань, тебе самой не стыдно нести такую чушь?

– Почему же чушь? Я понимаю: у тебя сейчас большие расходы, – голос так и сочился желчью. – Надо молодую любовницу ублажать. Обустраиваться на новом месте…

– Причем тут любовница? Какое новое место? Я живу у матери. И ты прекрасно это знаешь! Поехали в ресторан, сядем так и все обсудим, – я потянул тебя к машине, но ты резко выдернула руку и ошпарила меня взглядом, полным ненависти.

– Никуда я с тобой не поеду. И ничего я не знаю. Знаю только, что ты уже полгода живешь с любовницей. И что давать денег мне не собираешься. Если так, я буду вынуждена подать на алименты.

Черт, ты и ангела выведешь из себя! Естественно, я сорвался:

– Окей, давай, подавай. Но, если помнишь, алименты я должен платить только на одного ребенка: Даньке уже восемнадцать.

Черт, зачем я это сказал? Вырвалось в запале, а получилось, что я сам признался, какой я урод и подлец: отказываюсь от собственного сына. Теперь ты – Оскорбленная Мать – с наслаждением смешаешь меня с дерьмом.

– Ну, вот ты и высказался, подонок! – с садистическим наслаждением ухватилась ты. – На Катю ты должен платить. А Даньку уже выкинул из своей жизни. За ненадобностью. Отлично! Тогда твоему сыну придется бросить институт. Пусть сам зарабатывает – мне не на что его кормить. А там и в армию недолго загреметь. Ты этого хочешь? Наплевать на способности в компьютерах. Пусть учится выживать в агрессивной социальной среде!

Ты смотрела на меня так, будто хотела убить и убила бы без всякого сожаления, если б могла. Мне снова пришлось отступить:

– Я не сказал, что не буду платить, я только уточнил, что не должен платить по закону. Естественно, я не хочу, чтобы Данила бросил институт и пошел служить.

– Значит, ты будешь давать или не давать сыну деньги, в зависимости от настроения? Поссорился с любовницей – на, сынок, учись. Помирился – извини, самому нужно!

Ты кричала почти в полный голос; на нас уже стали оглядываться прохожие, но ты ничего не замечала и продолжала исходить желчью. Терпеть не могу твоих истерик; когда тебя так заносит, ты перестаешь соображать, и куда тебя, в конце концов, вынесет – один черт знает. Сама потом жалеешь (сколько раз так было!), и все равно не можешь остановиться.

– Тань, хватит демагогии! Я предлагаю тебе мир. Я брошу любовницу, обещаю! Уже бросил. И все будет как раньше. У нас же прекрасная семья, зачем все рушить?

– Будет как раньше? – взвизгнула ты, и какая-то проходившая мимо тетка испуганно шарахнулась в сторону. – Ты так ничего и понял! Как раньше уже ничего не будет! Не может быть. Ты все разрушил. Я больше не доверяю тебе. Я не люблю тебя!

– Танька, дуреха, какая на хрен любовь? – я предпринял еще одну попытку образумить тебя. – Неужели ты на самом деле хочешь всех этих разводов, разделов, разменов и разъездов? Включи мозг! Я предлагаю нормальный рабочий вариант: помириться и забыть всю эту долбанную историю как страшный сон!

Но взывать к твоему разуму было уже бесполезно, ты окончательно распсиховалась, превратилась в искрящий нервный комок и стала опасна, как шаровая молния.

– Ублюдок, бездушный урод! Я не хочу мириться с тобой. Никогда!

Ты повернулась и побежала к троллейбусной остановке, цокая каблуками по асфальту; я не стал тебя догонять. Черт, это совершенно невыносимо! «Бездушный урод». А ты… Ты – жертва собственных буйно-помешанных эмоций. Люблю, не люблю… Мы прожили вместе половину жизни! У нас общие дети, общая недвижимость, общие интересы, наконец. А ты, как девочка, плачешься о какой-то долбанной любви. Вся любовь закончилась двадцать лет назад!

Что ж, не хочешь по-хорошему – как хочешь! Деньги, я, конечно, перечислю, но бегать за тобой и молить о прощении – это уж хрен тебе! Теперь если я и соглашусь вернуться, то только на своих условиях!

Глава 7

Я ехала в троллейбусе по Садовому. Сидела у окна и в стекле, поверх переливающейся огнями городской картинки, наблюдала, как стареющая женщина украдкой вытирает слезы.

«Какая на хрен любовь» – вот, значит, как ты ко мне относишься! Я-то думала, мы любим друг друга… Пусть не так, как раньше. Пусть чувства остыли, и их заменила привычка. Но все равно что-то должно было остаться! Или ты все забыл? А я помню. К сожалению… Помню чемодан мимозы, который ты выкупил для меня у приехавшего торговать грузина. Не цветы, а именно чемодан – весь обшмыганный снаружи и плотно набитый внутри. Помню душистые цыплячьи-желтые ветки, переложенные сырой газетной бумагой. Ты не знал, что мимоза плохо стоит в вазе. Цветы засохли уже на следующий день. Превратились в колючий сухостой, покрытый твердыми катышками. Но в моей памяти так и осталось впечатление золотого чуда. Чемодан любви!

А теперь «какая на хрен любовь»! Ты уговаривал меня помириться, но все твои доводы были до мерзости утилитарны. Имущество, квартира. Тебя напрягают разделы и разъезды. А вовсе не разлука со мной и детьми.

Стоит ли тогда мириться? Зачем? Чтобы поддерживать видимость ради детей? А самим мучиться. И сколько это продлится: до конца жизни? Или до следующей твоей любовницы? Я знаю, что с каждым новым разом будет все хуже и хуже. И тогда мы точно расстанемся. Только положение наше будет разным. Ты – моложавый привлекательный мужчина, а я – вышедшая в тираж старая тетка. Боже, почему жизнь так несправедлива?

Я все еще мысленно продолжала спорить с тобой, оправдываться и обвинять, когда – блямц! – в телефоне звякнуло уведомление о поступлении денег. Проверила сумму: столько же, сколько и всегда. Так-то лучше, дорогой!

А, может, все на самом деле не так уж и плохо? Ведь это ты настаиваешь на примирении, не я! Значит, для тебя – это важно. Просто ты криво, бестолково выражаешь свои чувства. Своим кондовым канцелярским языком. Ты никогда не умел говорить о чувствах. Но это же не значит, что у тебя их нет. Наверняка ты тоже мучишься, жалеешь о нашем разрыве. А если эта Мила соблазнила тебя, как повариха – отца? И ты хотел мне все объяснить, повиниться. А я в запале оттолкнула тебя. Да, ты прав, нам действительно нужно выговориться и выслушать друг друга. А потом решить, как жить дальше.

Я взвесила на ладони телефон: позвонить или подождать? Может, завтра, на свежую голову? И все-таки не выдержала и, выйдя из троллейбуса, набрала номер. Механический голос ответил, что абонент недоступен. Почему ты вечно бываешь недоступен, когда нужен мне? Тогда звони сам.

Но ты так и не появился. Даже не провел обычного вечернего сеанса с Куськой, хотя дочка ждала звонка. Решил, что теперь твоя очередь обижаться? Как хочешь. Я проявлять инициативу больше не буду.

На следующий день, в субботу, я только спровадила Данилу в институт, а сама собралась с Кусей по магазинам, вдруг, слышу, прилетела ватсапка. Думала от тебя, а оказалось – от Железной леди. Это что-то беспрецедентное! «Татьяна, перезвони мне немедленно». А сама позвонить, конечно, не могла? Интересно, зачем я ей понадобилась? Или это ты решил действовать через мать? Организовать переговоры на звягинской территории. Заинтригованная, я перезвонила.

– Татиана, – свекровь так и произносит мое имя «Татиана». – У меня к тебе серьезный разговор.

Я, конечно, спросила, в чем дело. А она: «Не по телефону. Ты должна приехать ко мне».

С какой это стати? Мне так и хотелось крикнуть: «Я вам ничего не должна! Особенно сейчас. Когда ваш драгоценный сыночек ушел от меня». Но ответила вежливо. Как дипломат враждующей страны.

– Я не могу приехать, Зоя Павловна. Я теперь одна, помогать мне некому. У меня много дел, и Катю не с кем оставить. Данила в институте, а мама сегодня у сестры.

– Возьми Катерину с собой. Я найду, чем ее занять. Но мне нужно, чтобы ты срочно приехала!

Прям так-таки срочно! Я ей не подчиненная, пусть у себя в институте распоряжается. Самой приехать – ниже ее достоинства. А я должна тащиться к ней через полгорода, да еще с ребенком.

– Андрей будет? – как бы нейтрально поинтересовалась я.

– Нет, его не будет. – Врет? Или нет? – Но я намерена поговорить с тобой о нем.

Если так, тогда я вообще ничего не поняла. Что за срочная надобность? Свекровь – ха-ха! – будет агитировать за семью? Комедия абсурда!

– Зоя Павловна, может, мы сами разберемся? Без посторонней помощи?

– Татиана, я должна сообщить тебе конфиденциальную информацию. И лучше это сделать при личной встрече. Так что не трать время на препирательства, собирайся и приезжай.

Я с трудом подавила разбухающее внутри раздражение. «Сообщить конфиденциальную информацию». Сказала бы сразу, в чем дело. А то нагоняет тумана. Тем не менее, я подхватила недовольную Куську и поехала.

Дверь открыла Железная леди. Почему не ты? Если ты действительно здесь.

Ты не любишь, когда я называю твою мать Железной леди. Лично я не вижу в этом ничего оскорбительного. Тэтчер же не обижалась. А Зоя Павловна, она вся такая… цельнометаллическая. Холодная, прочная и звенящая – Звягина. Даже седина у нее отливает стальным блеском. Сколько ей? Шестьдесят семь? Или восемь? Что-то я сбилась. У нее несгибаемая прямая спина – железный хребет. И даже при среднем росте она умудряется смотреть на всех свысока. Особенно на меня.

Свекровь всегда считала меня недалекой. Конечно, я же не могу поддержать разговор об адронном коллайдере! Зато она не знает, кто такой Шемякин. Или Зверев. И знать не хочет. Ее художественный вкус застыл на уровне «Утра в сосновом бору». На стене в гостиной висит позорная репродукция Шишкинских мишек. Я несколько раз дарила ей хорошие картины современных авторов. И все они пылятся в кладовке.

При виде нас с Куськой свекровь слабо пошевелила уголками губ. Это должно было обозначать улыбку. У Зои Павловны удивительно гладкое лицо. Для ее возраста. Потому что нет мимических морщин. Только на лбу между бровями глубоко прорезалась вертикальная складка. Морщина недовольства – самая частая эмоция.

Мы со свекровью находимся в перманентном состоянии холодной войны. Она невзлюбила меня с первого раза. Помнишь, как на нашей свадьбе она плакала? Только совсем не от радости. Стояла и безмолвно сочилась слезами. На манер Бахчисарайского фонтана. А потом подошла ко мне и заявила: «ты отняла у меня сына». Ну, да Бог ей судья.

Зоя Павловна холодно посмотрела на Катю. Странная она женщина. Моя мама зацеловала бы внучку, затискала бы. А эта… Металлоконструкция. Она бы еще руку ребенку протянула – поздороваться. Но нет, нагнулась, прижала сухие губы к тугой детской щечке. Куся милостиво позволила себя поцеловать. И тут же нетерпеливо повернулась ко мне.

– Ма-а-ам, а мы когда домой поедем?

Упс! Какой конфуз. Свекровь окончательно уверится, что я настраиваю ребенка против нее. Хотя сама виновата. Дети не обязаны любить только за то, что называешься бабушкой. От моей мамы Куську за уши не оттащишь.

Как давно я здесь не была. В этой окоченелой квартире с трехметровыми потолками в лепнине. С высоченными двустворчатыми дверьми, которые надо открывать, налегая всем телом. Под ногой знакомо скрипнула рассохшаяся паркетина. В нос ударил едкий запах «Эсте Лаудер». Раньше, помнится, настой был не таким густым. Или я просто забыла?

Мы с тобой прожили здесь четыре года. В течение которых я надеялась завоевать если не любовь, то хотя бы уважение твоей матери. Напрасный труд! Я так и осталась для нее бесстыжей девицей, соблазнившей ее сына. А наше сосуществование превратилось в необъявленную войну двух женщин за любовь одного мужчины.

Знаешь, я была уверена, что свекровь нас разведет. Она так усердно коллекционировала все мои промахи и докладывала тебе. Чтобы ты знал, как ошибся в выборе жены. Трагически ошибся! До сих пор удивляюсь, как ты не поддался.

Я все делала не так. Не то брала, не туда клала. Почему постирала колготки туалетным мылом? Почему пожарила, а не отварила картошку? Почему взяла без спросу пылесос? И так без конца. Я ходила по квартире, как по минному полю. Неизвестно, где и как ошибешься в следующий раз. Но точно знаешь, что ошибешься. Без вариантов.

А когда появился Данька, стало еще хуже. Свекровь оскорбилась, что сына не назвали Леонтием. И сполна выместила недовольство на мне. «Ты разбаловала ребенка. Ты не должна все время держать его на руках. У мальчика должен быть строгий режим. А он у тебя не спит до полуночи». Хоть бы раз помогла чем-нибудь кроме бесполезной имитации заботы. И ценных советов. Сама-то свекровь, конечно, гений воспитания. Как вспомню твои рассказы про клятвы верности перед отцовым портретом. Мурашки по коже. Слава богу, у моего сына никогда не было таких стрессов!

Своим ненормальным воспитанием Железная леди изуродовала тебя. Ты боишься показывать чувства. Стесняешься «телячьих нежностей» – считаешь их позорной слабостью. Делаешь исключение только для своей инфанты, и то не всегда. Твой способ выражения чувств – это секс. Секс – сочувствие, утешение. Секс – расслабление и снятие стресса. Поэтому тебе всегда хотелось больше секса?

Слава богу, что в конце концов мы съехали из этого дома. Я сама выбирала район подальше отсюда. Помнишь, как уезжали? Свекровь ничего не разрешила забрать, даже кровать. В съемной бутовской квартире мы спали на хозяйском продавленном диване с выпирающими тут и там пружинами. А хорошая удобная кровать осталась здесь. Без дела, просто для мебели.

После отъезда я год не общалась со свекровью – не могла превозмочь обиду. Ты звонил ей, приезжал. Даже внука однажды привозил. А я была персоной нон-грата. Но потом постепенно как-то все наладилось. И теперь мы видимся на семейных праздниках. Несколько раз в год. Обмениваемся дежурными фразами и расходимся по дальним углам.

Свекровь проглотила обидные Куськины слова, взяла внучку за руку.

– Пойдем, Катерина. Поиграешь в папиной комнате. Я положила тебе куклу. Или порисуй. Но веди себя тихо. Мы с твоей мамой должны поговорить.

Снова это мерзкое «должны»! В мире Железной леди существует огромное множество долженствований. Ей должны. Она сама должна. Отголоски тоталитарного строя.

Зоя Павловна увела Куську. А я прошла в гостиную. Хотя назвать ее так можно лишь условно. Это комната Железной леди – единственная жилая во всем доме. Свекровь владеет огромной квартирой, а ютится, как в однушке. Вон, даже ее кровать здесь – в углу за расставленной ширмой из карельской березы. В кабинете обитает призрак великого Леонтия Звягина. А третья комната – это гостиница для тебя. На случай, если семья надоест. Может, ты сейчас там? Готовишься к «мирным переговорам», формулируешь свои «красные линии». Или просто хочешь повидаться с дочерью. Потому что я, эгоистичная стерва, не разрешаю тебе видеться с детьми. Посмотрим, что из этого всего получится…

В гостиной запах «Эсте Лаудер» еще больше сгустился и стал удушающим. Свекровь что, специально отравила воздух к моему приезду? Нет, это невыносимо! Я прижала к носу платок и распахнула окно. Через минуту появилась Железная леди. Удивленно посмотрела на меня, приподняв выщипанные по старинке брови. Неужели она сама не задыхается?

– Флакон с духами из рук выскользнул, – холодно пояснила свекровь. – Если тебе так плохо, пойдем в кабинет Леонтия Митрофановича. Там и поговорим.

Мы перешли в кабинет – Священное капище. С тех пор, как я была здесь в последний раз, ничего не изменилось. Время остановилось в семидесятых прошлого века. Хотя огромные напольные часы в деревянном футляре прилежно отмахивали маятником секунды: тик-так, тик-так. Безжизненные блеклые тона. Стерильная чистота. Самое потрясающее – здесь совсем нет пыли. Неужели Зоя Павловна каждый день вытирает? Или специально для меня расстаралась?

На огромном двухтумбовом письменном столе – портрет Звягина-старшего. Формата А-четыре, в серебристой рамке. Тот же, что на кладбищенском памятнике. Здесь все, как на кладбище. Не хватает только пластиковых цветочков.

Как же ты похож на отца! Широко расставленными глазами, жестким тонкогубым ртом. Только великий Леонтий был скуластей. Овал лица достался тебе по материнской линии. Ну что, когда ты появишься?

Но ты так и не появился. Следом за мной в кабинет вплыла свекровь и с порога ошарашила меня.

– Татиана, вчера Андрей ушел из дома. Предупредил, что у него какое-то деловое мероприятие. Но я уверена, что он отправился к своей… хм… новой даме сердца.

Упс! Вот это новость! Больно! Значит, ты все-таки сбежал к любовнице, ублюдок! А я-то размякла: «он хочет помириться, для него это важно»… Слова сами собой плевком вылетели изо рта:

– Даме члена, вы хотели сказать?

– Не будь вульгарной! – Железная леди скривилась, как от кислого. Она не выносит пошлостей. Не дай Бог при ней что-то неприличное сказать. Я не выдержала и вставила шпильку.

– Ну, что, Зоя Павловна, теперь вы довольны?

– О чем это ты? – притворилась, что не понимает, свекровь.

– Андрей наконец-то бросил меня. Вы всегда этого хотели. У вас теперь будет новая невестка. Получше старой. И помоложе.

– Татиана, ты говоришь совершеннейшие глупости. Я понимаю, что ты расстроена. Но надо же что-то делать!

– Что? Что вы хотите от меня, Зоя Павловна?

– Ты должна вернуть Андрея. Эта женщина… Она откуда-то из провинции. Без образования. Она Андрею не пара.

Я поймала себя на том, что испытываю сладостное злорадство. Несмотря на гнев и боль. Оказывается, я не так уж и плоха. На фоне твоей урюпинской Милы. Главное, правильно выбрать базу для сравнения. И теперь твоя мать готова заключить со мной перемирие против нового врага. Смешно. До слез. Только я не хочу играть в эти игры!

– Ну и что? – процедила я со мстительным ехидством. – Для любви все это не помеха. Если Андрей ее любит, могу только пожелать им счастья.

Сама удивилась, как эффектно вышла у меня эта тирада. «Пожелать счастья». Ну уж нет! Я желаю, чтобы у тебя хвост отсох. Чтоб твоя любовница заразила тебя какой-нибудь гадостью. Подонок!

– Ты с ума сошла, Татиана? – возмутилась свекровь. – А как же дети?

– А что дети? Данила уже взрослый. На Катю Андрей будет платить алименты. А жить с новой… дамой сердца.

– Прекрати паясничать! Андрея надо спасать от этой женщины!

– Вызывайте службу спасения, Зоя Павловна, – меня подхватило какое-то залихватское отчаяние и понесло. – Телефон стодвенадцать.

Оскорбленная в лучших чувствах Железная леди угрожающе сощурила глаза в китайские щелочки.

– То есть ты не желаешь ничего делать? Может, ты сама спровоцировала Андрея? У тебя есть другой мужчина?

Передергивание – любимая забава моей свекрови. Валим все с больной головы на здоровую. Оказывается, это я виновата, что ты не можешь удержать свой член в штанах!

– Зоя Павловна, постеснялись бы! Ваш драгоценный сыночек бросил семью. Ушел к молодой любовнице. А вы вините в этом меня?

– Андрей – хорошо воспитанный мальчик. Он не мог просто так уйти. Должна быть причина. Ты должна поклясться перед… – свекровь зыркнула на портрет. И сама себя остановила. – Ты можешь поклясться, что всегда была верна Андрею?

– Не собираюсь я ни в чем клясться. И Андрей давно уже не мальчик, а взрослый мужик. Которому хочется секса. И чем больше, тем лучше.

– Понятно. У вас проблемы в… в интимной жизни? У тебя что-то не в порядке? Ты не болеешь?

Тут уж я чуть не засмеялась в голос. Сейчас свекровь отправит меня в поликлинику. За справкой, что я нормальная. У нее в голове не укладывается, что сын может оказаться подонком.

– У Андрея прекрасная наследственность, – продолжила Железная леди. – Леонтий Митрофанович никогда мне не изменял. Он был верен мне от первого до последнего дня.

Прекрасная наследственность… Помнится, ты рассказывал, что отец ушел от первой жены, с которой прожил «дцать» лет. Сбежал к мокроносой аспиранточке Зое Макарихиной. Звягину тогда было уже под пятьдесят. Брошенной жене примерно столько же. Теперь я могу понять, что это за ужас – остаться одной. В возрасте, когда нет уже никакой надежды. Потому что старого козла потянуло на свежатинку.

Конечно, Зое Звягин не изменял. Силы-то откуда? Не уверена, что он вообще мог… соответствовать. Или их объединяла страсть к науке? Но, так или иначе, сына они родили. Может, свекровь потому и не вышла замуж во второй раз. Не распробовала со стариком вкуса плотских радостей.

Интересно, кто же из них первым подал знак – он или она? Кто первый преодолел расстояние между профессором и аспиранткой? В любом случае без согласия Зои ничего бы не произошло. А ведь она прекрасно знала, что у Звягина семья. И все-таки покусилась на чужое. А теперь осуждает другую искательницу счастья за то, в чем сама была виновата. Лицемерите, Зоя Павловна! Я не сдержалась.

– Мне смутно припоминается, что у Леонтия Митрофановича была первая семья. Или я ошибаюсь?

Железная леди прекрасно поняла ядовитый намек и оскорбленно поджала губы.

– Его первая жена… Она была недостойна Леонтия. Она не соответствовала его масштабу личности.

– А вы соответствовали… Видимо, я тоже недостойна вашего сына. Вы твердили мне об этом всю жизнь. Так я вас поздравляю: Андрей наконец-то нашел ту, кто сможет его оценить.

– Значит, тебе, Татиана, все равно, вернется ли Андрей или останется с любовницей?

Внезапно в сумке завибрировал телефон. Легок на помине! Наш пылкий любовник!

– Ты мне звонила? А я вчера… я уехал на учебу. Не успел тебе сказать. И как только приехал, выключил телефон и лег спать пораньше. А сегодня у нас целый день занятия. Сейчас перерыв в стратсессии, вот звоню тебе. Ты что-то хотела?

Твой голос звенел мальчишеским ликованием. Словно ты наконец-то получил то, о чем давно мечтал. Уехал на учебу. Врун, мерзкий врун! Если б я не знала правды, могла бы поверить. А вот в том, что ты лег пораньше, даже не сомневаюсь. Может, и сейчас разговариваешь со мной из смятой постели любовницы?

Я собрала себя в кучку. Нельзя срываться в крик! Надо доиграть роль до конца.

– Да? А я в гостях у твоей матери, – получилось неплохо: спокойно и дружелюбно.

Долгая пауза. Тебя что, парализовало? В трубке слышалось участившееся дыхание. Удивлен? Не смог просчитать, что Железная леди сдаст тебя, любимого сыночка? От твоего замешательства мне даже стало легче. Густо пропитав голос ядом, я произнесла.

– Зоя Павловна рассказала, что у тебя в жизни большие приятные перемены. Поздравляю, дорогой! Я рада за тебя.

И оборвала связь.

Глава 8

Цифры на дисплее светятся холодным зеленоватым светом: 3:27. Черт, надо бы поспать хотя бы оставшиеся три часа, а то на работе буду вареным. Подлый трюк бессонницы: чем больше стараешься заснуть, тем хуже получается – ворочаешься с боку на бок, пересчитываешь огромные стада овец – все напрасно. Дома плеснул бы себе коньяка, он действует на меня, как снотворное: мысли замедляется, делаются неповоротливыми, дремотными. А здесь, в чужой квартире, не знаю, чем приманить сон: секс – проверенное средство от бессонницы – на этот раз не сработало.

Я сажусь в постели, истерзанная старуха-софа издает громкий протестующий скрип. Тут же вокруг меня обвивается тонкая рука, и сонный голос Милы бормочет: «ты куда?» – она удерживает меня даже во сне. Осторожно отвожу ее руку.

– Спи, я пойду посижу на кухне.

– Хочешь, я посижу с тобой?

– Не надо, спи! Я скоро лягу.

На кухне ставлю чайник, наливаю чашку горячего чая – плохая замена коньяку, но все же лучше, чем ничего. Мысли снова возвращаются к больной теме и включаются в бесконечный бег по кругу.

Вышло так, что я завис здесь, в малогабаритной обшарпанной квартирке у Милы и, похоже, надолго. Возвращаться обратно к матери нет никакого резона – ты уже все знаешь! И хрен поверишь моим уговорам и обещаниям, даже слушать не захочешь!

Вот уж не думал, что мать сдаст меня со всеми потрохами. Откуда она узнала – неужели моя гордая голубокровная родительница унизилась до подслушивания? Черт, как же я не подумал, что даже при материнской лояльности, забывать о конспирации нельзя! А ведь казалось, я так хорошо все придумал про трехдневную стратегическую сессию, про то, что руководство не пожадничало нанять «Маккинзи». Когда я вдохновенно врал, мать ни словом, ни взглядом не выдала, что не верит, а сама, как только проводила меня, бросилась доносить тебе. Неужели долбанная женская солидарность примирила заклятых врагов? Я даже в уме не держал, что она может позвонить тебе, более того – пригласить, а ты ни с того ни с сего возьмешь и приедешь. В итоге дня не прошло, как ты оказалась в курсе моих «счастливых перемен». Черт! И теперь я вынужден кантоваться здесь, у Милы, в этой сраной халупе, а шансы вернуться домой стали почти призрачными.

А ведь ты сама выпихнула меня к Миле – разозлила до печенок! Наехала, что я, видите ли, не хочу содержать детей, что трачу все деньги на любовницу. Чушь собачья! С тех пор, как мы поссорились, я ни разу не встречался с Милой! Терпеливо ждал, когда ты дозреешь до прощения и позволишь мне вернуться, покорно сносил все твои отказы и запреты. Даже не настаивал на своем праве видеться с детьми, потому что не хотел подвергать сомнению твой Непререкаемый Авторитет Матери. И что, ты оценила? Черта с два! Ты заявила, что никогда не простишь меня, назвала подлецом и бездушным уродом. Окей, если ты считаешь меня подонком, мне остается только соответствовать. Зато у меня есть женщина, которая любит меня таким, как есть!

Я решил попробовать жить с Милой. Чем черт не шутит? Сорокалетние мужики часто заводят новые семьи с женщинами гораздо моложе себя – может, в этом есть какая-то объективная закономерность? Тетки быстрее изнашиваются, теряют драйв. Я теперь понимаю отца, который взял жену на четверть века моложе – умный папа знал, что делал! Миле двадцать девять, и с ней я чувствую себя ее ровесником, почти юношей, не то, что с тобой.

Ты давно уже перестала желать меня, а, если я настаивал на своих супружеских правах, ты делала мне, уроду и извращенцу, одолжение – терпела ради семьи и детей. Терпела, как долбаная мученица! Но при этом была убеждена, что я не должен получать удовлетворение ни с кем, кроме тебя – законной жены. А иначе ты кричишь: «Предательство! Караул, собственность воруют!» Я не твоя собственность, солнышко! И не хочу жить по навязанным тобою правилам!

Ты никогда не могла понять, что для нас, мужчин, секс – это не только кайф, это еще и оценка, и самооценка. Мужика всегда квалифицируют по принципу: может он или не может. И я постоянно должен доказывать себе и другим, что могу, что у меня все в порядке. Смешно, как слово «потенция» читается справа налево: «Яиц нет. Оп!» Как раз наоборот: потенция – это когда яйца есть, и если так, то я способен достичь успеха и в работе, и в карьере – везде. А ты сделала меня импотентом – бесполым отцом семейства, который всем все должен, но ни на что не имеет права. Все-таки ты стерва, Танька!

Мила – это моя реанимация, она хочет меня постоянно и всей своей повадкой молодой хищницы демонстрирует желание. Черт, я просто балдею от ее сексуальности! У меня кровь вскипает, эрекция начинается, едва я вхожу в ее подъезд. В самом начале отношений мы даже не успевали добраться до спальни: трахались, как собачки, на ковре в гостиной.

Но дело не только в сексе: для Милы, девчонки из заштатного городишки, я – счастливый билет в лотерее судьбы, прекрасный принц из ее девичьих грез. А что, прикинь: состоявшийся обеспеченный мужчина, москвич, бывший бизнесмен, а ныне государственный чиновник (и отнюдь не титулярный советник!), сын известного ученого (сам показывал Миле статью в Википедии). К тому же не пью, не бью, не унижаю, денег не отбираю. Мила пылинки с меня готова сдувать; ее восхищение поднимает мою самооценку до заоблачных высот – так и тянет совершать благородные поступки, чтобы не разочаровать влюбленную ду… девочку. Может, Мила – это моя судьба, новый виток жизни?

Я познакомился с ней в конце прошлого апреля, в преддверии майских праздников. Помнишь, мы собирались слетать в Прагу: ты мечтала совершить набег на музей Альфонса Мухи, я хотел без суеты побродить по городу, посидеть в местных пивняках за кружечкой «Крушовиц», а Куська бредила аквапарком. Данила от поездки, естественно, отказался – в его возрасте путешествовать с родителями это уже не круто и даже постыдно.

Короче, перед майскими зашел ко мне Львов и поинтересовался, где я страхую машину, а у меня как раз заканчивалось КАСКО. Мы с Володькой потрепались об автомобилях, ремонтах-техосмотрах, камерах и штрафах, и Львов объявил, что вечером к нему приедет агентша из страховой, и, если я хочу, тоже могу стать ее клиентом. Заметил, что иметь собственного агента очень удобно: и проконсультирует, и документы подвезет, куда надо, и что сам он страхует не только машину, но еще и квартиру, и дачу. Не сказал одного: что агентше нет еще и тридцати, и выглядит она весьма сексапильно.

Вечером, в конце рабочего дня, Львов привел Милу в мой кабинет. Она вошла, вышагивая, как цапля, на ходульного размера каблуках, села у стола, положила одну оголенную коленку на другую, протянула картонку визитки: «Кумоватова Людмила. Страховой агент». И многозначительно добавила: «можно просто Мила».

Сказать, что Мила – красотка, Мерлин Монро, нельзя, хотя она тоже блондинка, и фигурка у нее отменная: все выпуклости и впадинки расположены, где положено. Я сразу же отметил ее высокую, на уровне подмышек, грудь, и ножки – ровненькие как кегли в боулинге. Но сразило, как она на меня смотрела – призывно и откровенно – не на Львова, а именно на меня. Я даже умудрился сформулировать один из критериев ее нерядовой привлекательности: температура взгляда. Вот ты смотришь на меня с анемичной прохладцей, на грани полного упадка сил и интереса, а горячечный взгляд Милы выдавал жар не меньше сорока. Я сразу же расплавился; наше взаимное влечение было чистейшей химией, как когда-то с тобой.

Разговор об условиях страхования и тарифах был лишь прелюдией к тому, что неминуемо должно было случиться тем же вечером. Мне представился шанс, и я не собирался его упускать. Я предложил агентше обсудить детали нашего сотрудничества за ужином в ресторане, она тут же согласилась: и на ужин, и, как подразумевалось, на вечерний «десерт». Я позвонил тебе и соврал, что к завтрашнему утру требуется подготовить аналитическую записку федералам, поэтому всей команде придется пахать в офисе допоздна. Ты спросила, когда меня ждать, и я ответил, чтобы ты ложилась без меня.

Вечер с Милой прошел на высшем уровне – мы посидели в «Стейк-хаусе» (агентша предпочитала мясо с кровью!), поболтали о жизни и о бизнесе. Я честно признался, что женат, она сказала, что разведена и свободна, и что мое семейное положение не является препятствием.

В машине Мила недвусмысленным жестом положила руку мне на бедро, и я чуть было не врезался в зад какому-то задремавшему на светофоре «фокусу». Через полчаса мы входили в вонючий подъезд обшарпанной хрущобы в Кузьминках. Но антураж не играл никакой роли: я изнемогал от желания. Едва Мила открыла дверь, мы ввалились внутрь и с порога набросились друг на друга, как два оголодавших каннибала. Так и не продвинулись дальше прихожей: я усадил агентшу на галошницу и там скоро и жадно отымел ее. А во второй и третий раз мы проделали все то же самое в постели, только медленно и со смаком. Три раза подряд, представляешь? Я уже не помнил, когда был способен на такие подвиги!

Домой я вернулся в третьем часу, ощущая, что от меня разит сексом, как от пьяницы перегаром. Забрался под душ и минут пятнадцать размыливал по телу гель – наверное, полбутылки вылил, а потом виновато шмыгнул к тебе под одеяло. Ты повернулась и, не разлепляя век, сонно спросила: «Ну, как, успели?». Я промычал что-то невразумительно-утвердительное и порадовался, что ты не смотришь: лицо горело от стыда. Всю ночь я метался между восторгом и стыдом и к утру принял твердое решение больше не встречаться с Милой.

Но агентша позвонила сама и предложила обсудить-таки мои потребности в страховании – накануне дело до дела так и не дошло. Я согласился, но только для того, чтобы объяснить ей бесперспективность нашей связи. Объяснение (снова на квартире у Милы!) затянулось до позднего вечера, и повторять пришлось три раза! Короче, порвать сразу не удалось, и я договорился сам с собой временно пустить все на самотек – все равно скоро каникулы, мой отъезд в Прагу сам собой прекратит связь.

Чушь собачья! Само собой ничего не оборвалось – я уже подсел на сексуальный допинг. В Праге я отчаянно скучал по Миле, мучился фантомным возбуждением. Ты спрашивала, отчего я такой рассеянный, а я отговаривался, что не могу полностью отвлечься от проблем текущего проекта, а по вечерам в гостиничном номере мы переживали ренессанс супружеской любви, только ласкал я не тебя, а воображаемую Милу.

Сколько я тут сижу? Чай уже давно остыл, сна по-прежнему ни в одном глазу, а больная проблема мигренью стучит в висках. Не знаю, что мне делать и как жить дальше!

Когда после майских я вернулся в Москву, то вопреки собственным благим намерениям, стал регулярно встречаться с Милой. Ты не представляешь, как противно жить двойной жизнью: лгать, помнить, что именно ты врал в прошлые разы, носить на лице то и дело сползающую маску фальшивой невинности и трястись от страха, что однажды ты меня разоблачишь. Так и случилось!

Зачем ты вынудила меня уйти к любовнице? Если б ты не набросилась на меня, как взбесившаяся кошка, все могло бы сложиться по-другому.

От злости я сразу же набрал Милу и спросил, могу ли приехать и пожить у нее несколько дней, она хохотнула ликующим смехом: «Конечно, мой принц! Приезжай, я ужасно соскучилась за тобой!». Она даже не поинтересовалась, как мне удалось выбраться, и что я сказал жене – казалось, Мила знала о разрыве, хотя я ей ничего не говорил.

Да, я еще раз перезвонил Миле из дома, когда собирал вещи, спросил, не надо ли чего купить по дороге – вина или сладкого? Дебил! Наверное, тогда мать и подслушала.

Короче, в пятницу вечером я приперся в Кузьминки. В подъезде остро пахло сыростью, гнилью и жареной картошкой с луком – совсем не так, как в нашем благопристойном доме с охраной на воротах. Раньше я этого не замечал – какое мне было дело до запахов или надписей на стенах, если за дверью квартиры № 43 меня ждала молодая разгоряченная любовница и полтора часа счастливого забвения! А в этот раз я стоял у обшарпанной двери и не мог заставить себя протянуть руку к звонку – словно порог квартиры был рубежом жизни, отделявшим прошлое от будущего; мне стало страшно до тошноты. Я уже хотел, было, развернуться и уйти, но дверь распахнулась, и возбужденная Мила втянула меня внутрь. «Мой принц!» Она повисла у меня на шее, зацеловала, заласкала, и я задохнулся от терпких поцелуев, а тело привычно среагировало эрекцией. Страх отступил. Лицо Милы светилось, как у девочки, получившей в подарок желанную игрушку. Она засуетилась вокруг меня: забрала сумку и куртку, подала домашние тапочки и с обожанием смотрела, как я их надеваю.

В гостиной ждал накрытый для романтического ужина стол – белая скатерть и свечи в высоких подсвечниках. Вино – мой любимый калифорнийский «Зинфандель»: для Милы оно дороговато, но тем более приятно, что она раскошелилась для меня.

Я не остался в долгу: вручил фирменный пакетик из «Пандоры» – браслет с четырьмя брелоками. Тебе нравится «Пандора», и ты всегда с увлечением выбираешь бусины и висюльки, меняешь их в зависимости от настроения. Я подумал, что Миле тоже понравится и не ошибся – она засветилась благодарным восторгом.

Мы пили за меня, за Милу, за будущее… А потом, естественно, перебрались в спальню. На тумбочке рядом с софой подмигивали электронные часы; это я их купил и поставил сюда, чтобы отслеживать, как истекает скупо отмеренное время незаконных свиданий. Мила мстительно выдернула вилку из розетки, зеленые цифры посветили еще секунду и растаяли – время остановилось, потому что мне, как в популярном романсе, некуда больше спешить.

Мила опрокинула меня на постель и стала терзать, как хищница добычу, а я полностью отдался ее рукам и губам. Она царапалась, кусалась, скакала на моих бедрах – черт знает что вытворяла! И это было охренительно прекрасно! Вот оно – настоящее, ради чего стоит жить! Как говорится: «Жить стоит – пока стоит!»

После секса Мила, как обычно, задремала, а мне не хотелось спать, иллюзия близости развеялась: я лежал рядом с малознакомой, по сути, женщиной. Что я знал о ней? Что успел узнать за те месяцы, пока запойно предавался с ней недозволенным радостям?

Если б все было, как раньше, я благодарно чмокнул бы сонную Милу, шепнул бы ей в ушко: «Позвоню в понедельник. На неделе что-нибудь придумаем» и уехал бы домой. А там всегда есть чем заняться. Порассуждал бы с Данилой о достоинствах и недостатках разных моделей смартфонов (сын уже которую неделю выбирает себе подарок ко дню рождения) или поиграл бы с Катёнком. А то просто потупил бы перед телевизором или пошарился в интернете. Впрочем, интернет был доступен и здесь.

Я потянулся за ноутбуком, пристроил его коленях, но тут же вспомнил, что не знаю пароля – черт, не догадался спросить. Можно было бы поделиться мобильным интернетом с телефона, но тот остался лежать на столе в гостиной, а вылезать из постели означало бы разбудить Милу. Да, дело было вечером, делать было нечего! И тогда у меня впервые возникло отвратительное ощущение захлопывающейся ловушки. И она захлопнулась-таки на следующий день, когда я позвонил тебе.

И сейчас, сидя на кухне глубокой ночью, я с отвращением разглядывал дешевую мебель с плохо пригнанными, перекосившимися дверцами, древний тарахтящий холодильник «ЗИЛ», плиту со сколотой эмалью, отстающий кусок обоев в углу. Неужели пути назад нет? И мне больше никогда не вернуться в потерянный рай семейного дома?

Глава 9

Надо вставать, надо собираться на работу. Не хочу! Если можно было бы остаться на целый день в постели, накрыться с головой одеялом и забыть обо всем! Или заснуть и проснуться, когда все кончится. А когда все кончится? И чем?

Ты ушел к любовнице! А так убедительно врал, что не собираешься бросать семью. Что только и мечтаешь вернуться ко мне и детям. Я, идиотка, почти поверила! Спасибо Железной леди, что просветила. Какой же ты подонок!

В субботу, по дороге от свекрови я завезла Куську к маме. Попросила подержать у себя недельку. Мама сразу же поняла, что-то случилось. Но я только отмахнулась: потом. Иначе совсем бы раскисла. И так еле-еле доехала.

Дома хлебнула коньяка. Из бутылки, что осталась еще со дня рождения. И заревела. Жалела себя. Живописала картины будущей одинокой жизни. Одинокой и нищей. У тебя теперь будет другая семья, которой тоже потребуются деньги. На что я могу рассчитывать? Алименты на Куську – это, кажется, четверть твоей зарплаты. А сколько ты получаешь? Никогда не интересовалась. Ты давал сколько было нужно. Но теперь все изменится, так?

На что жить? Видимо, работу в галерее у Инны придется бросить. Ты прав, на такую зарплату не проживешь! Даже вместе с твоими алиментами. Данила может найти себе какую-нибудь подработку. Родители… Родители не помогут, они уже пенсионеры. Если только иногда подкинут что-нибудь из прежних сбережений. Но, насколько я знаю, миллионов мама с папой не скопили.

А что умею я в свои сорок два? Ничего. Даже секретаршей работать не смогу. А блядью уже поздно – не возьмут. Может, попробовать в музей? Ну, не в Третьяковку там или в Пушкинский… куда-нибудь попроще. Или вообще уехать в провинцию?

Квартиру ты наверняка захочешь разменять. Что нам светит? Двухкомнатная в пятиэтажке где-нибудь в Южном Бутове? Мы с Куськой в одной комнате, Данька в другой. А если он женится и приведет в дом девушку? Картины будущей жизни выглядели мрачно и даже страшно. Одна хуже другой.

В воскресенье я тоже позволила себе. Никто не стеснял. Данька, паршивец, опять не пришел ночевать. Позвонил, что останется у друга. Такой же ходок, как ты. И твой великий папаша. Один хрен-корень.

А в понедельник утром я подошла к трюмо – кошмар. Морда опухшая, глаза щелочками, как у китайца. Волосы свалялись войлоком. Нет, так распускаться нельзя! Не доставлю тебе такого удовольствия. Пришлось срочно отштукатуриться и идти в галерею. Так и хожу третий день.

Сегодня возвращается из Италии Инна. Будет кому поплакаться. Инка уезжала на две недели – «провести поверку вкуса». Она это так называет. Завидую я ей. Она… Она устойчивая, как кукла-неваляшка. Инку никакие беды не опрокинут. Может, поэтому я так держусь за нее? Ищу в ней то, чего мне самой не хватает.

Мы с Инкой дружим с первого курса Суриковки. Это дольше, чем я знаю тебя. Познакомились еще на вступительных экзаменах. Тогда она была простой девчонкой – Инной Забурдяевой. С нынешней роскошной дивой, женой олигарха, даже не сравнить.

Ты ведь ее никогда не любил, правда? Терпел, но не любил. Ревновал. Тебе всегда казалось, что Инка сбивает меня с пути истинного. А истинный путь для женщины описан еще в «Домострое»: «да убоится жена мужа своего». Инка же слишком свободная. Делает, что хочет, живет, как нравится. Создает опасный прецедент. Кстати, она тебя тоже не очень жалует. Считает, что ты слишком высокого мнения о себе. Не по делам.

Я приехала в галерею к открытию. А Инна появилась уже после полудня. Вошла походкой красивой, уверенной в себе женщины. Легкие туфельки на каблуках – от машины до подъезда проскочить. Новое манто из серебристой норки. Ни за что не дала бы ей сорока двух! Максимум тридцать пять. И то, если внимательно приглядеться. Лицо гладкое, с персиковой девичьей кожей. В теле ни одной лишней жиринки. Не то, что у меня. Прическа от личного стилиста. Гардероб от личного модельера. Модно, но всегда индивидуально и со вкусом. Роскошная женщина! Картинка!

С порога Инка сверкнула ослепительной улыбкой.

– Бон джорно! Привет, подруга. Что у нас новенького?

Мы расцеловались. Она сунула мне подарочный пакет от «Гуччи».

– Держи, это тебе. С прошедшим. И спасибо, что подстраховала, пока я наслаждалась прекрасным. Жалко, что ты не поехала. Джотто в капелле Скровеньи – это просто фантастика!

Я заглянула в пакет: модная кожаная сумка и пестрый шарфик. Раньше бы взвизгнула от восторга. А теперь… Все равно некуда будет носить такую красоту. Не в музей же провинциальный!

Инка пристально посмотрела на меня.

– Волкова, что случилось? Скузи, но на тебя смотреть страшно! Ты, часом, не заболела? Или что-то с детьми? Давай, выкладывай!

За двадцать лет Инка так и не приучилась называть меня Звягиной. Обращается по девичьей фамилии. Сейчас имя прозвучало как комплимент. Мне хотелось быть именно независимой Волковой, а не несчастной преданной мужем Звягиной.

– Меня Андрей бросил, – захлюпала носом я. – Ушел к любовнице.

– Иди ты! – Инкины татуированные бровки взлетели на лоб. – Вот козел! Убила бы! Или кастрировала. Тебе что больше нравится?

Я через силу улыбнулась. А Инка закрыла входную дверь салона, перевернула табличку стороной: «извините, мы временно не работаем». И увела меня в подсобку. Туда же принесла пакет с итальянскими деликатесами. Открыла бутылку «Кьянти». Разложила закуску. За время санкций уже забылось, что где-то делают такие потрясающие сыры с хрустинкой. Те, что стимулируют выработку гормонов счастья. Ох, если б несчастье можно было поправить сыром!

– А теперь рассказывай подробно все, что я пропустила, – закурив ароматную пахитоску, скомандовала Инка. И я послушно пересказала ей историю своих злоключений.

– Балда ты, Волкова! Ничему тебя жизнь не учит. Зачем ты выгнала Звягина, если теперь не знаешь, как жить без него?

– Он же предал меня! Меня и детей…

– Знаешь, твои детско-юношеские представления о семейной жизни по-своему даже трогательны. – усмехнулась Инна и выпустила вверх длинную струю дыма. – Ты всегда была идеалисткой. Но в двадцать – идеализм нормален, в тридцать – еще терпим, а в сорок – уже безнадежно глуп. Ты что, веришь в «любовь до гроба, дураки оба»? Совместная жизнь – это всегда компромисс. А идеальная пара – это просто… меньшая степень компромисса. Взаимоустраивающая сделка во взаимоприемлемых областях.

– Это как?

– Ну, например, чтобы быть с ним, смиряешься с тошнотным запахом от его ног. Или терпишь измены.

– Тогда где кончается компромисс, и начинается отказ от собственных принципов? – возмутилась я. – Ведь этак на что угодно можно согласиться. Получается: пусть предает, унижает, бьет, лишь бы не уходил?

– Принципы, говоришь… – Инка мелким постукиванием пальца стряхнула с пахитоски пепел. – А принципы – это и есть мера приемлемого компромисса. Предельный компромисс, на который ты готова пойти.

– А если я не готова?

– Видишь ли, Волкова, бескомпромиссность – это привилегия независимости. Если живешь на необитаемом острове, сама добываешь пропитание, шьешь одежку из шкур лично убитых медведей, можешь спокойно наслаждаться верностью собственным принципам. Но если хочешь шкурку от «Дольче и Габбана», придется со многим мириться. Ты, Танька, как бы это не было противно, зависишь от Звягина. А я от своего Бараца. Ты же знаешь, что он мне изменяет…

Да, правда, Инка не раз говорила. Я даже тебе рассказывала. Но как-то не предавала этому значения. Барац изменяет Инке, Инка изменяет Барацу. Никаких трагедий. Сколько раз мы с ней вместе хохотали над байками про амурные похождения Барашки. Как, например, его очередная нимфетка наткнулась по телефону на Инку и пожаловалась, что подаренное ей белье оказалось не того размера. Комедия абсурда!

Но ты и я – это совсем другое дело. Инка, может, и посмеялась бы над ватсапкой от «Страховки». А для меня это была самая настоящая трагедия. Как у Шекспира: «распалась связь времен». Может, я действительно, веду себя как инфантильная идиотка?

– И ты можешь так жить? – не удержалась я от вопроса.

– Могу. И большинство баб живет именно так. Это ты, Волкова, сильно задержалась в развитии. – Инка снова вкусно затянулась душистой пахитоской. – Я выходила за Бараца без особых иллюзий. И все равно противно было узнать о его адюльтерах. Он всего месяцев пять продержался в образе верного мужа. Я тогда уже была беременна, хотела даже аборт сделать. Слава богу, было поздно – четвертый месяц. А потом у меня случился инсайт: если муж хочет гулять – пусть платит! Волкова, поверь умной искушенной женщине: когда благо-не-верные изменяют – это всем на пользу. Считай это законом семейной гармонии Забурдяевой-Барац. Мужик наслаждается запретными радостями, но чувствует себя виноватым. Прекрасное и очень перспективное чувство – его надо всячески холить и лелеять. Дай мужику искупить вину! В лучших религиозных традициях: приносит жертву – получает отпущение грехов. А у тебя появляется шанс приобрести то, о чем мечтала. Новую машинку? Пожалуйста. Дизайнерскую шубку? Без проблем. Главное научиться правильно распознавать признаки, когда уже пора намекать мужу о своих хотелках. Вместо того, чтобы выгонять Звягина, прикинула бы лучше, что тебе нужно. Пусть оплатил бы тебе тредлифтинг, а то что-то ты стала неважно выглядеть. Сделала бы подтяжечку. Процедура недешевая, ты бы сама не решилась столько денег на себя, любимую, спустить.

– Зачем?

– Как зачем, балда? – удивилась моей тупости Инка. – Чтобы быть молодой и красивой. Тебе ведь уже сорок.

– Сорок два, – машинально поправила я.

– Тем более. Надо поддерживать товарный вид, в противном случае трудно обвинять мужика, если он смотрит на сторону. Вот мой Барашка – богатый человек, может купить себе хоть сотню баб красивей и, главное, моложе меня. И все они, шлюшки, рвутся занять мое место. А мне самой оно нравится. Я его заслужила: родила Барацу сына. Конечно, для дополнительной гарантии можно было бы нарожать еще пару-тройку детишек. Но Вите это не нужно – он не чадолюбив. А я бы утратила свою неземную красоту. А так все по-честному: Барацу нужен был наследник – я обеспечила его наследником. Матюша, умничка мой, учится в Итоне, потом поступит в Кембридж. Вернется, войдет в отцовский бизнес. И мамочку свою старенькую не оставит. Но нас с Барацем связывает не только сын общий. Я по жизни нужна ему – формирую правильный имидж мецената и благотворителя. Он от этого и налоговые льготы имеет. Умора! Бывший любер Витя-Барашка – покровитель искусств! Но теперь он даже слова правильные знает – я заставила выучить. Так что как жена я выгоднее любой безголовой нимфетки с ногами от ушей. Вот так-то, подруга!

От Инкиной проповеди веяло тошнотворной тоской. Но не всегда же Инка была такой циничной.

– А как же любовь? Помнишь, как в институте…

– Ты про Алика? – Инка зло прищурила глаза.

– Ну да. Весь курс вам завидовал. Вы были такими счастливыми!

– Но ты же знаешь, чем все закончилось. Я, балда наивная, думала, что такая любовь выпадает одна на миллион. И мы с Аликом всю жизнь будем вместе, как… Альберт и Виктория. И что? «Я тебя люблю. Но одною любовью сыт не будешь». И женился, козел, на дочери австрийского атташе по культуре. А мне предложил встречаться за спиной у жены и трахаться, как раньше.

– Алик предложил тебе компромисс, – съехидничала я. – Почему же ты на него не пошла?

– В жопу такой компромисс! – рассвирепела Инка. – В жопу всю эту любовь! Неадекватное состояние психики: влюбленных надо в дурку помещать до полного выздоровления. Да здравствует не запятнанный чувствами трах. Между нами, девочками, у моего Барашки уже проблемы с потенцией. Ему пятьдесят семь, агрегат поизносился. Только Витя, козел, все никак не может успокоиться. Ну, и пусть его потенцией занимаются нимфетки. Отрабатывают деньги, которые он на них спускает. Лично я предпочитаю молодых жеребчиков с прекрасной эрекцией. Кстати, есть следствие из закона Забурдяевой-Барац: гулящий муж снисходителен к частной жизни жены. И это только укрепляет семейную гармонию.

– И ты можешь запросто трахаться с чужими мужиками? Не испытывая никаких эмоций?

– Были чужими, стали моими. А эмоции я очень даже испытываю. Исключительно приятные эмоции! Главное, не привязываться – это строгое табу. Не дай бог привяжешься, захочешь чего-то большего. Вот сейчас в Падуе у меня был фантастический трах с одним колоритным рагацци! У него внешность Микельанджеловского Адама в Сикстинской капелле. И что? Не в Москву же его с собой тащить? Сто евро за ночь, пара ужинов в хорошем ресторане. И чао, бамбино! – и Инка сильно вдавила в пепельницу окурок пахитоски – словно точку в рассуждении поставила.

«Сто евро за ночь – и вся любовь»… Или, в твоем исполнении: «какая, на хрен, любовь». Неужели ты рассуждаешь так же, как Инка? Пользуйся тем, что подвернется, получай удовольствие, только не привязывайся и не афишируй. А я со своими глупыми притязаниями на любовь, со своей допотопной верностью – смешное бесполезное ископаемое. Я не хочу так жить! Не хочу и не могу! А как? Как мне жить? Вопрос сам собой сорвался с губ, и Инка мгновенно отреагировала:

– У тебя, Танька, один выход – надо вернуть Звягина. Одна ты не сможешь, альтернативных вариантов нет. Искать что-то новое подходящее поздно: поезд давно ушел. А Звягин нормальный мужик. Ты к нему уже притерпелась, знаешь, чего от него ждать.

– Андрей не захочет вернуться. Я же сама его выгнала. А когда он приехал мириться, не стала его слушать.

– Так, а к кому Звягин ушел? – по-учительски строго спросила Инка. – Что ты знаешь про его шлюшку?

– Практически ничего.

– Плохо, Волкова, очень плохо! Врага надо изучать во всех подробностях.

– Ну, зовут Мила. Она моложе меня.

– Ну, это и так понятно. Что еще?

– Свекровь говорила, что она вроде бы не москвичка.

Инка пожевала губами, словно прикидывая что-то.

– Похоже, все не так уж страшно. Трахнуться с женатым мужиком проще простого. А выдернуть его из привычной жизни, удержать – это совсем другая история. Такое по силам только супер-бляди. Твой Звягин избалован комфортом. Куда он уехал, если его шлюшка не москвичка? В съемную халупу? Нет, долго он там не протянет. Можешь просто подождать, когда ему надоест. Главное самой ничего не испортить. Если бы ты была умнее, Волкова, Звягин, сидел бы сейчас дома, как миленький.

– И сколько надо ждать? – внутри цветным мыльным пузырем вздулась надежда.

– По статистике адюльтер в среднем длится три месяца.

Надежда лопнула, оставив после себя грязные потеки отчаянья: ты с Милой уже полгода! Может, это серьезно? Хотя ты сам утверждал, что вас связывает только секс. И обещал ее бросить. Но, может, Мила – та самая супер-блядь, от которой невозможно уйти?

– В ожидании есть риск, – продолжила обмен опытом Инка. – Так что лучше правильно простимулировать Звягина.

– Как?

Инка снова пожевала губами.

– Ну, например, залечь на недельку в больницу с каким-нибудь мутным нервным диагнозом. Чтобы Звягин осознал, до чего он тебя довел. А его оставить пасти детей. Или накрутить его мамашку. Пусть эта старая грымза хоть раз сделает для тебя что-то полезное.

– Ну, хорошо, предположим, я его верну. Но я же все равно буду помнить про его предательство. Я не смогу ему доверять.

– Зануда ты, Волкова! – Инка ткнула в меня вытянутым указательным пальцем. – Твоя беда, что у тебя никого не было, кроме мужа. Если б у тебя самой были другие мужики, ты бы не превращала рядовой Звягинский трах во вселенскую катастрофу.

– Значит, я сама идиотка, что не изменяла Андрею?

– Дошло наконец? – ухмыльнулась Инка. – Поздравляю!

– А моя мама никогда не изменяла отцу, – вспомнила я мамину исповедь. – Потому что ни от какого другого мужчины не хотела иметь детей. И поэтому считала других неподходящими.

– Понятно, откуда ноги растут! Танька, я очень уважаю Ирину Андреевну. Но ее отношение к сексу пахнет нафталином – позапрошлый век, Джейн Остин какая-то. Девичья гордость и предубеждение против секса. Прилично ли девушке находиться наедине с мужчиной без чичисбея? Поверь мне, подруга, прилично, особенно в постели. Хотя можно и с чичисбеем – «лямур де труа» замутить. Вон твой Звягин не парился – нашел бабу и оприходовал ее. А ты все рассуждаешь: позволено или не позволено? Если хочешь сохранить семью, надо развиваться в сторону партнерства.

– Что ты имеешь ввиду?

– Живи сам и дай жить другому, – отчеканила Инка.

– То есть я должна терпимо относиться к изменам Андрея? – на всякий случай уточнила я. – И он должен позволить мне изменять.

– А чем плохо? Это называется «открытый брак». Очень современно. Главное, заранее договориться о принципах.

– А что, в нем есть какие-то принципы?

– Ну да. Контрацепция, например. Гигиена. Не тащить любовников в семью. Не афишировать свои связи перед детьми. Да, много всего…

Такой, по Инкиному мнению, должна быть современная семья. А по-моему – это мерзость. А как считаешь ты, дорогой? Ты бы согласился на «открытый брак»? Для себя – несомненно, с радостью. Ты и так не слишком самоограничивался. Но как бы ты отнесся к моим изменам? Что чувствовал, если б я пропадала неизвестно где до поздней ночи? Или уходила с телефоном на лестничную площадку? Вообще-то ты ревнив. Помню, как однажды на греческом пляже ты отгонял от меня случайного приставалу. А потом еще выговаривал так, словно это я его клеила, а не он меня. Да, ты ревнив. Мысль об измене показалась очень утешительной.

– То есть ты считаешь, мне следует изменить Андрею?

– Тебе следует понять, что брак и секс – это разные жанры. И они могут существовать как вместе, так и отдельно друг от друга. Брак за двадцать лет ты уже хорошо изучила. Может, теперь пора попробовать себя в новом жанре?

Инка разлила остатки «Кьянти» по бокалам и подняла тост:

– Давай, подруга, за реставрацию старого и открытие нового!

Глава 10

К концу рабочего дня ноги тяжелеют, будто залитые в цемент – не хочется ехать в Кузьминки, вот и сижу в офисе допоздна. За окном темень, и по стеклу расплываются капли то ли дождя, то ли растаявшего снега. Я встал из-за стола и подошел к темному окну: внизу по проспекту толчками, пунктиром от светофора к светофору двигались два потока машин – один в белых лобовых огнях, другой в красных стоп-сигналах. Пробки, вечные московские пробки: если сейчас выехать, то доберешься через час, не раньше.

Последний раз Мила звонила минут десять назад, спрашивала, когда я приду и что приготовить на ужин; я соврал, что назначено экстренное совещание, и в котором часу оно закончится неизвестно. Насмешка судьбы: раньше я лгал тебе, теперь – любовнице. Черт, как же я устал! А ведь я прожил с Милой всего три недели!

Семь сорок семь, пора собираться домой. Слово «домой» резануло по живому: у меня нет дома – на пятом десятке я стал бомжом. Настроение окончательно испортилось, и я уже привычно потянулся за сигаретной пачкой.

В пустой курилке неожиданно наткнулся на Ермакова из финансового департамента – мы с ним здороваемся и как-то даже пересекались на одном проекте. Толковый мужик. Николай… Как его? Николай Алексеевич. Ермаков поделился огоньком из сведенных лодочкой ладоней и посмотрел на меня с понимающим любопытством.

– Ты что домой не торопишься, Андрей Леонтьевич? Я смотрю, ты частенько стал засиживаться допоздна… Что-то срочное? Или домой не идется?

– А ты сам почему не уходишь, Николай Алексеевич? – перевел стрелки я.

– Так идти некуда, – вздохнул Ермаков. – Я, понимаешь, разведенный.

– Да? И как оно?

– Что, товарищ по несчастью? Из свеженьких? – грустно усмехнулся Ермаков. – Одному паршиво, сам, небось, знаешь. Придешь в пустую квартиру – хоть волком вой. Даже поговорить не с кем, если только с телевизором. Ну, дочка раз в месяц позвонит…

– А почему разошлись? – полюбопытствовал я, втайне надеясь, что сходство обстоятельств обеспечило бы меня прогнозом на будущее. – Ты изменял ей? Или она тебе?

– Нет, дело не в изменах. Жена встретила свою первую любовь, их в юности какая-то нелепая оказия разлучила. Он недавно овдовел. Вот у них и вспыхнуло все по новой. Лиза так плакала, умоляла ее отпустить. Ну, что я мог? Дочка уже выросла, замуж вышла. Я оказался лишним. Вот и живу теперь бобылем.

Увы, никакого сходства не было, Ермаков, верный муж, пострадал без вины, ни за что. И я поторопился утешить его:

– Но ты же можешь снова жениться. В твоем возрасте, Николай Алексеевич, холостяк – это дефицитный товар, претендентки в очередь выстроятся!

– Оптимист ты, Андрей Леонтьевич, – вяло отмахнулся он. – Это только кажется, что одинокому легко устроить жизнь. Ничего не легко! Ведь хочется получить все сразу – понимание, сочувствие, а не только… сношения. Но так не бывает: близость надо выращивать годами. А мне уже пятьдесят три – времени почти не осталось.

– Для мужчины пятьдесят три – это не возраст, – убеждал я то ли Ермакова, то ли себя самого. – Есть масса примеров поздней любви. Взять хотя бы Тютчева. «Пускай скудеет в жилах кровь, но в сердце не скудеет нежность…». Мой отец очень любил эти стихи; он влюбился в маму, когда ему было уже за пятьдесят. А ты говоришь «поздно».

– Чтобы влюбиться надо сначала разлюбить… – Ермаков помолчал и перевел разговор. – А у тебя, Андрей Леонтьевич, что случилось?

Я всегда считал, что на работе лучше не распространятся о личных проблемах, но соблазн высказаться, выплеснуть горечь разочарования был слишком велик. Я затянулся сигаретой, выпустил дым и решился:

– Я, Николай Алексеевич, сам виноват. Изменил жене, она узнала и выгнала меня. Вот живу сейчас у любовницы.

Ермаков зыркнул на меня пытливым взглядом и тут же опустил глаза – спрятал осуждение под веками. Похоже, я его разочаровал: наверняка этот праведник сам никогда не изменял.

– Молодая? – полуутвердительно спросил Ермаков.

– На пятнадцать лет моложе.

– А-а-а… И как теперь тебе живется?

– На букву «х», но не подумай, что хорошо. Тотчас ушел бы, если б жена позволила вернуться.

– А что не так? – продолжил свой допрос Ермаков.

– Да все, все не так! Нет, она – замечательная, заботливая, нежная, но все как-то чересчур. И забота у нее липкая, будто паутина. Все время интересуется, о чем я думаю, какие у меня планы, а на самом деле хочет знать только одно: брошу ли я жену и женюсь ли на ней.

– Но, судя по тому, что в восемь вечера ты еще на работе, не женишься.

– Не женюсь, – подтвердил я, – даже если жена обратно не пустит. Хотя жалко ее, Милу, – она так старается мне угодить, но все как-то мимо. Не прирастает… Вот ты, Николай Алексеевич, говоришь, дома поговорить не с кем. А я мечтаю о тишине: Мила ни на секунду не оставляет меня, будто я – гость, которого надо постоянно развлекать, чтобы не заскучал. Я уже не знаю, куда спрятаться, голова пухнет.

– Но, я так понимаю, что есть и плюсы?

– Это ты про секс, что ли? Я, наверное, старею – вдруг понял, что секса бывает слишком много, особенно, если он превращается в обязаловку. Раньше думал, что пятнадцать лет разницы – ерунда: у отца с матерью было еще больше – и ничего, прекрасно ладили. А сейчас понял, как это много. Одно дело – встречаться раз в неделю, и совсем другое – жить вместе. Вот так…

Ермаков затушил окурок о край пепельницы.

– Добро, Андрей Леонтьевич, время позднее, не ночевать же здесь. Пойду домой. Терпения тебе!

– Да, терпение не помешает, – со вздохом признался я, – оно у меня уже на исходе.

Ермаков вышел из курилки, а я остался. Надо идти, но куда? К Миле ноги не несут, вернуться к матери стратегически неправильно после того, как она меня предала, а домой ты не пускаешь. Дожил – пойти некуда. Придется ехать к любовнице.

Едва я вошел в квартиру как тут же попал в цепкие объятия Милы.

– Погоди, – отстранился я, – дай я хотя бы умоюсь, переоденусь!

– Умывайся, любимый. Я пока ужин разогрею. На гарнир к мясу есть гречка и макароны: ты-та что будешь?

Да, поливай, не поливай – не растет бамбук во Пскове! Сто раз говорил Миле: буду есть, что приготовишь, главное, не грибы – у меня на них аллергия, а все остальное годится, было бы съедобно. Нет, она все равно каждый день донимает меня вопросами: мясо пожарить или потушить? В сметанном соусе или в томатном? Сделать ли зеленый салат?

Я буркнул «макароны» и поплелся в спальню освобождаться от пиджака и галстука. Утром оставил на стуле спортивные штаны с майкой, а теперь их там не было. Черт, вещи в Милиной квартире живут собственной жизнью – перемещаются, куда и когда захотят. А я вынужден постоянно спрашивать, где поселились мои трусы или носки, куда сбежал мой ноутбук. Я здесь – приживал, который не способен понять абсурдную логику хозяйского порядка, но должен мириться с дискомфортом из благодарности за приют.

– Мила, – я с трудом сдержал раздражение, – где мои домашние вещи?

Мила в кокетливом халатике по чуть ниже попы, в фартучке, больше подходящем для ролевых игр, чем для работы по дому, выглянула из кухни:

– Я их повесила в ванной, любимый, чтоб тебе-та было удобно сразу же умыться и переодеться.

– А в ванну мне голым идти? – язвительно поинтересовался я. – Или в офисном костюме?

– Ой, я не подумала. Не сердись, сейчас принесу.

Когда я вышел из ванной, ужин уже ждал на столе в гостиной: снова вино в узких бокалах и зажженные свечи, значит, предполагается и романтическое продолжение. Сегодня я совсем не настроен. Черт, ну как объяснить Миле, что я не долбаный пионер, который всегда готов. Похоже, это невозможно!

Мила чирикала о каком-то новом перспективном клиенте, на которого мне было глубоко насрать; она истощала мое и без того хилое терпение вопросами: тебе подогреть погорячее? Белый хлеб или черный? Салат с майонезом или со сметаной? Я был уже на пределе, но ругаться не хотелось – в конце концов Мила для меня старается. Надо абстрагироваться и думать о чем-то постороннем, сохраняя на лице заинтересованное выражение – навык есть, я все время так делаю на бестолковых совещаниях у зампреда.

Сосредоточился на том, какая здесь неудобная посуда: тарелки слишком мелкие, плоские, а у вилок всего по три зуба, и те тупые – без усилий ничего не проткнешь. Вот дома у нас идеальные вилки – четырехзубые, острые, с желтоватыми костяными ручками. Я представил, как ты сидишь за столом, подцепляешь вилкой метелочку полезной брокколи и отправляешь ее в рот. Черт, как бы я хотел сейчас оказаться на нашей кухне, вместе с тобой и детьми и слушать, как ты рассказываешь, что опять выдала моя инфанта. Сегодня утром я набрал Данилу, но он был занят. Обещал перезвонить, но, как всегда, забыл, оболтус.

– О чем ты задумался, любимый? – вопрос оборвал приятные мысли и насильно вернул меня в Милину гостиную. – Тебе нравится, как я мясо-та потушила?

– Да, Танечка, – машинально ответил я, – спасибо, очень вкусно.

– Я не Танечка! – обиделась Мила.

Черт, снова вырвалось! В который раз проговариваюсь и называю Милу твоим именем – хреново подсознание бессовестно выбалтывает мои тайны.

– Извини, привычка, трудно переучиваться, – я поднялся из-за стола и поцеловал Милу в обесцвеченную макушку с отросшими темными корнями волос. Она проворно развернулась, схватила меня за уши и притянула к своим губам – ей хотелось более пылкого покаяния. Но я не мог, не хотел… Черт, почему месяц назад меня так заводила Милина пылкость, а теперь раздражает до самых печенок?

– Не сейчас! – отстранился я и уже привычно соврал. – Мне надо кое-что посмотреть для завтрашнего доклада. Я посижу на кухне, поработаю. Не мешай мне, окей? Ты посмотри пока телевизор, что ли…

Мила захныкала, что прождала меня целый вечер, а я не обращаю на нее внимания, что, вернувшись с работы, я снова хватаюсь за работу и далее по списку. Но я пропустил ее нытье мимо ушей – мне необходимо было побыть одному – как-то меня сегодня особенно прихватило, после откровений с Ермаковым.

Я расположился на кухне, закрыл дверь, но в этой сраной малогабаритке отвратительная звукоизоляция: я слышал каждую реплику сиропно-мыльной дряни про очередную Золушку. Как можно смотреть такую хрень?

Что я делаю здесь, в квартире, наполненной чужими вещами, запахами и воспоминаниями, густо затоптанной следами посторонней жизни? Сколько ты будешь наказывать меня за одну тупую ошибку, в которой я давно уже раскаялся? Я скучаю по тебе. А ты, ты скучаешь без меня?

Я вошел в Интернет, нашел твою страницу «В контакте» и открыл ее с неловким чувством, будто совершаю что-то недозволенное, будто бы подглядываю за тобой. Раньше я никогда сюда не заходил. Зачем? Ты и так рассказывала мне то, что считала нужным – про себя, про детей и родственников, про галерею. Правда, я не особенно прислушивался и пропускал добрую половину – события твоей жизни казались такими малозначительными, не то, что мои. Странно, почему я так думал? Может, потому, что привык оценивать достижения в денежном эквиваленте?

Звягина (Волкова) Татьяна Юрьевна. Дата рождения, город Москва. На аватарке – незнакомая фотография, где ты выглядела молодо и стильно. Если б мы были незнакомы, я бы, пожалуй, обратил на тебя внимание. Друзья – шестьдесят три человека, я сразу же узнал Инку и Натаху. А кто остальные? Вон даже мужчины есть.

Сорок шесть фотографий. Что ты сочла достойным разместить на своей странице как рапорт о прожитых годах? Самая поздняя фотка – летняя: ты с Катёнком в Турции на фоне цветущего куста бугенвиллии. Я тогда с вами не поехал – проводил время с Милой. И еще одна турецкая, где вы вдвоем у бассейна: ты в пляжном халате, Катя в трусиках и в плавательных нарукавниках; нос облез, на лбу отпечатался след маски, мокрые волосенки слиплись пружинками, в улыбке не хватает двух передних зубов. Какая она смешная и невозможно милая, моя инфанта!

А вот ты с Инкой на прошлогоднем антикварном салоне: две дамы-искусствоведки вышли на охоту; твое лицо светится детским предвкушением удовольствия. Ты даже за границей ходишь на арт-маркеты и блошинки, выискиваешь там что-нибудь удивительное – у тебя на это особый нюх. Вот ты вместе с Данькой на выпускном, и сын смотрится очень солидно в пиджаке и при галстуке. Я тогда приехал к самому концу, сейчас уже не помню, что меня задержало, но, что-то определенно важное. А почему нет наших совместных снимков? Или ты, солнышко, удалила их? Быстро!

Я продолжил листать фотографии, погружаясь все глубже в прошлое. Вот ты с двумя нашими отпрысками в детском парке: Даньке лет четырнадцать, совсем мелкая щекастая Катя в прогулочной коляске. Меня опять нет. Вот ты, беременная, в сарафанчике на лугу, а я даже не знаю, где находится этот луг. На Волковской даче? А где же я? Неужели ты действительно вычеркнула из своей жизни. Как ты могла!

И только долистав до свадебной фотографии двадцатилетней давности, я понял, что ничего ты не удаляла – мы просто давно перестали сниматься вдвоем. Потрясающее в своей неприятности открытие. Почему? Ведь сколько раз мы проводили время вместе, хотя бы на отдыхе – в Париже, в Праге, в Греции. Вот ты стоишь на фоне неизбежной башни – снимал я, но в кадре ты одна. У меня есть почти такая же фотка, и там я тоже один. Почему мы не сохранили моменты нашего общего, совместного счастья?

А ведь мы были счастливы, особенно в нашей первой квартире в Бутове. До нас там обитала ветхая старушенция; ее наследник не захотел париться и тратить лишние деньги на отделку квартиры – он отдал все барахло кучей и сказал: «Разгребайте сами. Что понравится берите, ненужное выбрасывайте, хотите делать ремонт – делайте». Ты тогда словно попала в пещеру Алладина: выудила из бабкиного старья фарфоровые фигурки Вербилковского завода, граммофонные пластинки Изабеллы Юрьевой и Вадима Козина. Отреставрированные кресла и горка до сих пор стоят у нас в гостиной, а буфет обитает на кухне. Из ножной швейной машинки получился стильный журнальный столик. Ты сама придумала дизайн нашего жилья и гордо назвала его «фьюжн». А на самом деле мы просто собрали, что и где могли, не особо заморачиваясь, как эти вещи подходят друг к другу.

Ты придумала, что комнаты надо разделить решетчатыми перегородками с экранами. Разные зоны мы оклеивали разного цвета обоями. Клеили сами, пока Данька спал на кухне; устали, извозились до чертиков. Помнишь, как ты плюхнулась задом на уже намазанное полотно, а я стал поднимать тебя, поскользнулся и шлепнулся рядом? Как, помогая друг другу встать, мы замотались в мокрую липкую бумагу и опрокинули ведро с клеем? И хохотали, как безумные, ползая на четвереньках по осклизлому полу, а потом обессилили от смеха, начали целоваться и целовались, пока не заплакал Данька… И ты помчалась в зачуханную бабкину ванную с газовой колонкой – мыться, а после усадила сына на высокий трон детского стульчика и стала запихивать ему в рот неприличного цвета пюре из баночки. Данька вертел головенкой, фыркал, плевался, а я смотрел, как ты кормишь моего сына и думал: вот это и есть счастье! Неужели все это для меня потеряно?

Я не услышал, как сзади тихо подошла Мила: она обвила мою шею обеими руками, навалилась на плечи тяжелой грудью, прильнула к спине. Стало жарко и душно, упавшая прядь волос защекотала щеку. Мила поцеловала меня в висок и взглянула на экран ноутбука. Я покраснел, словно мальчик, которого застали за стыдным занятием, и хотел, было, захлопнуть крышку, но Мила задержала мою руку:

– Подожди, дай посмотреть. Это твоя жена?

– Да. Это ее страница, я просто хотел узнать новости про детей, – словно оправдываясь (зачем?), сказал я.

– Покажи мне своих детей-та, – неожиданно попросила Мила.

Мы никогда не говорили о детях, с того самого первого раза, когда я заявил, что несвободен; дети были запретной темой, предметом умолчания. Нет, иногда я все же упоминал их, когда требовалось отговорка, почему не могу приехать.

А сейчас Мила внимательно рассмотрела и Катю, и Данилу. Сказала, что Данька очень похож на меня и, наверняка, на него уже девочки заглядываются. «Заглядываются»! Девочки с ним уже трахаются вовсю. А Катёнка назвала очень хорошенькой.

– А хочешь я тебе своего сына-та покажу? – внезапно спросила Мила. Вообще-то я не хотел, но согласился, чтобы не оскорбить материнские чувства.

Мила ввела в строку поиска фамилию «Кумоватова» и город «Прокопьевск», и вскоре на экране появилась фотография тощенького бесцветного пацаненка. Он стоял навытяжку, ручки по швам, и смотрел в камеру застывшим недетским взглядом.

– Вот, смотри, – с любовью сказала Мила, – это мой Стефик. Ему скоро шесть.

Я не знал, что сказать: мальчик не был ни хорошеньким, ни похожим на Милу – словом, ни одна из вежливых банальностей не подходила к случаю. Я промычал что-то одобрительно-невразумительное и сказал «взрослый мальчик».

– Да, ему на следующий год-та уже в школу идти, – обрадовалась возможности поговорить о сыне Мила. – Хочу побыстрее перевезти его в Москву, чтобы учился здесь. Но для этого надо самой-та хорошо устроиться.

В словах Милы я услышал прозрачный намек, но она ошиблась со мной – я не тот, кто поможет ей хорошо устроиться. Наш роман стремительно приближался к финишу, но Мила, казалось, еще на что-то надеялась. Она «продавала» мне своего сына, как страховой полис клиенту, и голос ее звучал просительно и заискивающе.

– Знаешь, Стефик очень послушный, совсем не шкодит. Бабушка на него никогда не жалуется. Он тихий, сядет в уголочке-та и играет сам с собой. Ты бы его даже не заметил.

Не стоило Миле унижаться – я не куплю: разве может чужой, пусть даже самый послушный на свете мальчик, заменить моих собственных детей? Прелесть нашей с Милой связи была в свободе, в отсутствии каких бы то ни было обязательств, а в итоге получилось, что я снова оказался предателем и разрушителем чужих надежд. Довольно, хватит мучить ее и себя – завтра соберу вещи и вернусь в квартиру матери.

Мила поняла, что сейчас ничего от меня не добьется и прибегла к привычной тактике: взъерошила мои волосы, залезла рукой под майку и погладила голую грудь. Я уже знал, что это начало прелюдии.

– Ну что, пошли в кроватку-та? – Милин голос вибрировал навязчивым соблазном.

Черт, я не хочу! Женщины в таких случаях обычно ссылаются на головную боль, а что делать нам, мужикам? Не признаваться же, что уже натрахался до отвращения и больше ничего не хочешь. Правду говорят: бойся своих желаний, они имеют обыкновение сбываться.

Я лег в постель и отвернулся к стенке, но Мила не хотела останавливаться – ее пальцы и губы двигались по телу, безошибочно находя чувствительные точки. В конце концов я не выдержал и сдался – в последний раз. Мы ласкали друг друга с печальной сдержанностью: страсть перегорела и вместо жаркого пламени осталось тепло затухающих углей – наша близость отдавала прощальной горечью дыма.

После разрядки я погрузился в спасительный сон, который позволял забыть безнадежную тоску реальности, и перед самым угасанием сознания, мне послышался тихий сдавленный всхлип.

Глава 11

Я должна выглядеть на все сто процентов. Даже на сто двадцать. На ночь нанесла дорогущую омолаживающую лифтинг-маску. Сработало: кожа разгладилась, поры закрылись. Жаль, что эффект долго не продержится, но до вечера хватит. Вымыла голову, уложила волосы феном. Слава Богу, что недавно покрасилась, и седина еще не проступила. Потом час сидела перед зеркалом – наносила боевой макияж. Замазала тональным кремом сеточки морщин у глаз и на лбу. Наклеила ресницы. Положила румяна, тени… После сорока вся эта палитра красок знакома до мелочей.

Лишние килограммы, конечно, так просто не спрячешь. Утягивающая грация мне в помощь. Костюмчик от «Москино». Трехлетней давности, но вполне приличный. Мне он идет, хотя и сидит внатяг. Каблуки повыше. Конечно неудобно, ноги устанут… Но ничего, ради такого случая потерплю. Подаренная Инкой новая сумочка. Последний штрих – облако сладкого аромата. «Гуччи Раш» – они уже вышли из моды, но я их все равно покупаю. Это запах моей удачи. Не то что вонючие «Эсте Лаудер» Железной леди!

Встала перед зеркалом – а ничего себе. Минус десять. Нет, это я себе польстила. Минус пять, но тоже неплохо. «Ты так прекрасна, моя любовь! Как много лайков у нас с тобой». Теперь главное –кураж! Я налила в плоскую фляжку французского коньяка. Возьму с собой, хлебну на подходе. Для храбрости.

Все, теперь можно идти на встречу с твоей молодой любовницей. Изучать врага во всех подробностях, как советовала Инка.

Эта сучка позвонила вчера. Я увидела на экране незнакомый номер. Подумала, опять реклама, хотела сразу же отбить. А оказалось… Голос в трубке звучал молодо и нагло. С легким налетом провинциального говорка.

– Татьяна?

– Да.

– Это Мила. Людмила. Я-та…

Пауза. И я догадалась. Сердце моментально ухнуло вниз, как на американских горках. Зачем она звонит? Ты хочешь развестись со мной? Но не можешь дозвониться – я заблокировала твой номер. Вот и попросил любовницу. Я сделала глубокий вздох и произнесла почти спокойным голосом:

– Я знаю, кто вы. Вы – любовница моего мужа.

Повисло долгое неловкое молчание. Эта нахалка не знала, как начать. Плохо подготовилась.

– Что вам нужно? – в конце концов не выдержала я.

– Увидеться с вами. Андрей ушел от меня.

Уф-ф-ф! Вот это новость! Значит, молодая любовница тоже не смогла тебя удержать? Не дотянула до уровня супер-бляди. И Инка снова (в который раз!) оказалась права.

– И что? – злорадно поинтересовалась я. – Хотите, чтобы я вам посочувствовала?

– Андрей-та оставил у меня свой свитер. Я хочу вернуть.

Значит, от любовницы ты ушел, но домой не пришел. Куда подался? Снова к матери? Вот у Железной леди праздник: разом от обеих конкуренток избавилась.

– А причем тут я? Мы с Андреем не живем вместе. Между прочим, по вашей милости, Мила.

Нахалка шумно вздохнула и ответила, что все равно хочет встретиться. Я ее поняла: мне тоже было бы любопытно познакомиться, посмотреть. Твоими стараниями, дорогой, мы с ней почти что родственницы. Дамы одного члена – херовые сестры. В общем, я согласилась. Хотя, наверное, зря. Но, увидев ее, я многое узнаю о тебе. О незнакомом тебе, которого ты так тщательно скрывал. На что ты клюнул, любовничек? Кроме молодости. Чего не хватало мне, чтобы удержать тебя?

Договорились встретиться у памятника Пушкину. Людмила описала себя как блондинку в красной куртке. Конечно, бляндинка. Светлые волосы – классическая приманка для мужиков. Может, мне тоже стоило бы перекраситься?

На выходе из метро я достала из сумочки фляжку с коньяком и сделала большой глоток. Уверенности это не придало. Зато стало немного теплее.

Я сразу же узнала Милу по распахнутой красной куртке. Но подходить не спешила: хотела получше рассмотреть. Она стояла точно под Пушкиным, в масляно-желтом свете фонарей и беспокойно вертела головой. Рядом томились кавалеры, поджидавшие опаздывающих на свидание дам. Один – с жалким букетиком мелких вонючих хризантем (терпеть не могу!), другой – с роскошной бордовой розой на длинном стебле, третий – с пустыми руками. Мила нетерпеливо притоптывала на месте – то ли волновалась, то ли мерзла. А я внимательно изучала ее, стараясь не упустить ни одной детали.

Вот, значит, что тебе нравится? Она смазливая, но вульгарная. Распущенные волосы ниже плеч вытравлены до неестественной желтизны. Глаза обведены жирным черным контуром. На губах – блестящая алая помада. И ногти такие же алые, хищные. Сексапильная. На ней крупными буквами написано: «трахни меня!». Все половые признаки напоказ. Задница обтянута короткой юбкой с кружевом по подолу. Сиськи выпирают из трикотажной кофточки с люрексом. Тонкие прозрачные колготки демонстрируют ноги. Каблуки сантиметров пятнадцать. Цок-цок-цок. От этого даже коленки до конца не разгибаются. Интересно, Мила для меня нарядилась? Или всегда так ходит? Застудится, идиотка.

Если б я заполняла тест «Какие женщины нравятся вашему мужу?», ни за что бы ее не выбрала. Оказалось, что я совсем тебя не знаю. Что ты в ней нашел? Неужели тебе не претит весь этот дешевый провинциальный шик? Мне казалось, что у тебя хороший вкус. Или ты притворялся?

Я подошла к твоей любовнице, назвала себя. И мы впились друг в друга взглядами. Мила оценила меня и вызывающе вздернула подбородок. Значит, сочла достойной соперницей. Что ж, не напрасно штукатурилась. А я смотрела на нее и думала: ведь ты ее целовал. Трогал в тех же местах, что и меня. Не говоря уж обо всем остальном. Как ты мог? Я почти видела на теле этой вульгарной сучки следы твоих рук и губ. Меня замутило от отвращения.

Говорить было не о чем. Можно разворачиваться и уходить. Впрочем, была одна вещь, о которой мне хотелось узнать.

– А та ватсапка на мой день рождения… Ты ее специально послала?

Даже не знаю, почему я назвала ее на «ты». Обычно я никому не тыкаю с первого знакомства. Кроме детей. А тут само собой сорвалось.

Мила немного помялась, но ответила. И ответила честно:

– Мы встречались уже сколько времени-та, а вперед не двигались. Надо было подтолкнуть.

– И ты решила, что пора разбить семью? – обвиняюще уточнила я.

Твоя Мила явно не страдала гипертрофией совести. Она усмехнулась гаденькой кривой усмешечкой и выдала с сознанием собственной правоты:

– Если б у вас в семье-та было все хорошо, Андрей бы со мной не замутил.

Она говорила так, будто что-то знала. Ты рассказывал ей про нашу семейную жизнь, ублюдок?

– Андрей что, жаловался? – забеспокоилась я.

– Нет, но все и так понятно. Сколько вы прожили вместе-та?

– Двадцать лет. Половину жизни.

Мне хотелось, чтобы эта нахалка поняла, насколько давно и прочно мы с тобою связаны. И что я имею на тебя значительно больше прав: и законных, и моральных – любых. Но твоя подружка не впечатлилась.

– Может, уже хватит? – по-хамски заявила она. – Мужчинам всегда хочется разнообразия. Недаром Андрей-та накинулся на меня, как голодный на колбасу.

– Что-то он быстро наелся, – отомстила я. – Ненадолго ему хватило твоей новизны.

Мила загрустила:

– Он из-за детей ушел. Андрей очень скучал по детям.

– Он так сказал? И ты поверила? Не верь! Дети – это классическая мужская отмазка. Благородное оправдание для низких поступков. Дети же не мешали ему изменять.

– Он изменял тебе, а не детям! – отчаянно выкрикнула Мила.

– Пусть так, пусть изменял мне. А наказал всех. Дочка без конца спрашивает, когда придет папа? А папа занят. Трахает молодую любовницу.

– Но ты же сама его выгнала-та! Мне Андрей сказал. Любила бы – не отпустила б. Подумаешь, погулял. Главное, чтоб не пил. Чтобы деньги-та приносил в дом, о детях заботился. Знаешь, как тяжко одной ребенка поднимать?

– У тебя есть ребенок? – удивилась я.

– Да. Сын. Ему уже почти шесть.

Мне стало интересно. Даже расхотелось уходить. Я кивнула Миле на свободную лавочку слева от Пушкина: «Сядем?».

На соседней скамейке взасос целовалась молодая пара. Эти двое были так заняты друг другом, будто бы мира вокруг не существовало. А их любовь была вечной и бесконечной. Глупцы! Я тоже когда-то верила в любовь с первого взгляда и на всю жизнь. А что получилось? Предательство, разочарование, страх будущего. И как апофеоз кошмара – знакомство с той, на кого ты меня променял.

Я тяжело опустилась на лавку, Мила села рядом. Она шатко примостилась на самом краю, чтобы деревяшка сидения не холодила высоко открытые ноги.

Я задала вопрос, который вертелся на языке:

– А если б у твоего сына какая-нибудь су… другая увела отца?

– Ой, да я бы ей за такое одолжение-та еще и доплатила б, – зло бросила Мила. – Сам ушел, алкаш поганый! Ему ребенок – лишняя обуза. И так денег на водку-та не хватает – все клянчить приходит, говнюк.

– Но ведь ты завела от него ребенка. Выбрала бы кого получше – глядишь, и чужой муж не понадобился бы.

– Выбрала бы кого получше? – алые губы Милы сложились в горькую усмешку. – У нас, в Прокопьевске? Ты хоть представляешь, как обычные люди-та живут? Не в Москве, а в России. Вы тут обитаете как в зоопарке – на всем готовеньком. Родительские квартирки, образование у всех выше верхнего. Все деньги-та в Москве крутятся. Работа – пожалуйста. Развлечения – сколько хочешь. Мужики приличные – как на выставке-продаже. А у нас в Прокопьевске-та все люди мертвые. Ходят, разговаривают, детей рожают, а сами мертвые. Шипули.

– Что за город зомби – Прокопьевск? Где это?

– Да в Кемеровской области, шахтерский город, – Мила поерзала на холодной скамейке. – А люди-та там и вправду зомби. Мертвые они, потому что ни на что уже не надеются. Рвут жилы на шахте, с нее весь город-та кормится. Три дня под землей, три дня на поверхности. Работа-та грязная, опасная, а платят копейки. Кого ни послушаешь – все жалуются, у всех все плохо. А ведь ничего не делают, чтобы хоть что-та изменить. Смирились они, что придется так жить до самой гробовой доски. Винят во всем власти от Путина до местных шишек. А сами-та только пьют. А кто помоложе наркотой балуется. Глаза у всех пустые. А ты говоришь, «выбрать кого получше». Некого!

– Зачем тогда рожала? – не выдержала я.

– Глупая была. Думала, у всех так, а у меня будет по-другому. Да и замуж-та я вышла по залету. Пока гуляли вместе, я думала, ничего, что пьет. Это он по молодости такой шалапутный. А как ребеночек-та родится, одумается. Да и все пьют, обычное ж дело. Ну а поженились, он три дня работает, три дня водку проклятую хлещет. Два года с ним промаялась. А уж когда он вещи-та из дома стал пропивать, я решила: все, хватит. Барахлишко свое и детское собрала, и айда к маме. Через два дня муж заявился: вызвал меня на двор, да как шваркнет кулаком в глаз. Синячина был в пол-лица. Рука-та у него твердая, шахтерская. Ну, я сразу же на развод и подала. Ему присудили алименты, только он не платит. Сто тысяч мне уже должен.

Я невольно по-бабьи пожалела Милу. Несладкая у нее доля. И все же она выбралась из зомбо-города.

– А как ты в Москве оказалась?

– Я девять лет в шахтоуправлении отработала. А потом поняла, что ловить-та в Прокопьевске нечего. Ни денег, ни хорошей жизни. Надо что-то менять, пока еще молодая. А то год-другой, и стану такой же мертвой, как все. А у меня сыночек. Я для него-та лучшей жизни хочу. Хочу, чтобы у него были такие же шансы, как у вас, москвичей.

– Сын с тобой живет? – задала я мучивший меня вопрос. Представила, как ты играешь с чужим мальчиком. Пока твоя собственная девочка ждет, когда же приедет папа. Подонок!

Но Милин ответ успокоил:

– Нет, Стефик в Прокопьевске с мамой. Так дешевле. Ребенка-та растить – ужас как дорого. На еду надо, на одежду, игрушки опять же, велосипед-телефон… – Мила совсем по-детски загибала пальцы на руке. – Все надо, надо, надо… Мама-та у меня – диабетик, ей лекарства нужны. Я каждый месяц деньги посылаю. Вместе с маминой пенсией на жизнь хватает. А как со мной что случится? Рассчитывать-та больше не на кого. Кто я? «РСП» – разведенка с прицепом. Мне замуж надо, понимаешь? Я сыночка-та хочу в Москву перевезти, чтобы он уже здесь в школу пошел.

Мое нестойкое сострадание моментально трансформировалось в раздражение.

– И ты решила, что мой муж тебе подходит? Его собственных детей побоку. Важно, чтобы он тебя и твоего сыночка содержал.

Мила зыркнула на меня вмиг ожесточившимся взглядом. Как самка, что почуяла угрозу своему детенышу.

– А ты считаешь, что Андрей – твой по гроб жизни? И до конца обязан тебя содержать? Сколько стоит твое пальтишко-та? – Мила провела рукой по рукаву моего итальянского пальто. – И сапожки, и сумочка?

– Я, между прочим, работаю, – вспылила я.

– Да? – осклабилась Мила. – И сколько ты получаешь на своей работе-та?

Я назвала сумму, и Мила рассмеялась сухим издевательским смехом:

– Этих денег-та в Москве даже кошку прокормить не хватит, не то, что детей. Вот пошла бы, как я, страховые полисы продавать. Но ведь не пойдешь! Там крутиться надо – деньги-та сами с собой с неба не падают. А ты привыкла чужие тратить. Да если б у меня был такой муж, как твой Андрей, я б за него-та держалась обеими руками. А если когда по бабам гульнет – так на то он и мужик. Я-та думала: вот первый раз в жизни повезло. Такой принц – и умный, и красивый, богатый, москвич. Но я ему не нужна. Он со мной-та только так, ради развлечения.

В голосе Милы прозвенела нота отчаянья. И снова я поддалась жалости. Ее ты тоже предал. Поманил надеждой на красивую жизнь, поразвлекся. И бросил, подонок. А она о тебе ни одного дурного слова не сказала! Принц! Жаба ты, а не принц!

Мила достала из фейковой сумочки носовой платок и промокнула глаза в потеках черной туши. С запястья левой руки свисал браслет «Пандора». С такими же брелоками, как у меня. А ты не паришься с подарками, дорогой. Жене даришь то, что посоветовала любовница, любовнице – то, что нравится жене. Очень удобно!

Я мстительно засучила рукав и продемонстрировала Миле свою «Пандору». Ее это задело. Она, видимо, считала, что ты самолично выбирал ей подарок, мучился сомнениями: понравится или нет? Наивная, плохо же она тебя знает. Обожглась на тебе как малолетка.

И вдруг, сама не знаю почему, я спросила:

– Скажи, а Андрей хороший любовник?

Мила подняла на меня удивленные глаза.

– Ты о чем? Он же твой муж, ты-та же с ним двадцать лет спишь.

– Мне не с кем сравнить. Андрей – мой единственный мужчина.

– Ох, и ничего себе! – потрясенно выдохнула Мила. – Ты же москвичка!

Я чуть не прыснула от смеха. Интересное представление в Прокопьевске о москвичах! Словно мы – какая-то особая человеческая порода. А если б я соврала, что у меня, скажем, два пупка, Мила бы поверила?

– И что?

– Ну, у вас здесь столько возможностей. Я думала, в природе-та такого уже не существует.

– А у тебя много мужчин было?

Некоторое время Мила считала, беззвучно шевеля губами.

– В Прокопьевске – четверо. И здесь, в Москве, еще трое. Но, кроме твоего, – все говнюки вонючие. Как мой бывший. А твой-та… Он страстный, горячий. Пока хочет. А потом леденеет так, что не подступись…

– Андрей от тебя ушел, а ко мне не вернулся, – пожаловалась я.

– Вернется. Я видела, как он твои фотки-та на компьютере рассматривал. Скучает.

– Какие фотки? – не поняла я.

– «ВКонтакте». Ты ко мне не ревнуй. Он ко мне-та уже не вернется, как бы я ни зазывала. Не любит.

И я решилась высказать своей херовой сестре, обманутой тобою, свой самый страшный страх.

– Знаешь, к тебе я уже не ревную, – Мила даже не поморщилась в ответ на оскорбительное признание. – Я боюсь того, что будет дальше. Ведь преступив один раз, Андрей уже не остановится – будет изменять еще и еще. А я не уверена, что смогу мириться с его изменами.

– Думаешь, будет и дальше гулять? Да, с мужиками-та всегда есть такой риск. А ты терпи. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Ты же сама будешь жалеть, если не вернешь его. Если б он меня любил, я бы его ни за что не отпустила. Принца-та прекрасного.

Странная это штука – жизнь. Твоя брошенная любовница уговаривает меня, жену, терпеть и прощать твои будущие измены. Комедия абсурда! Я достала из сумки полупустую фляжку:

– Шампанского у меня нет, зато…

– Это что? – Мила подозрительно прищурилась.

– Не бойся, не отрава. Коньяк французский. Давай по глоточку за женское счастье, моя херовая сестра.

– Кто? – не поняла Мила.

– Сестра по херу. Считай, мы с тобой сводные.

Она криво ухмыльнулась и подняла фляжку в тосте:

– За женское счастье!

И мы разошлись, чтобы больше уже никогда не встретиться.

Глава 12

Помню, двадцать лет тому назад ты пригласила меня в дом, чтобы познакомить с родителями; к тому времени мы встречались уже около года, и оба чертовски устали искать подходящие места для встреч. Накануне состоялась вошедшая в наши семейные анналы (анальная!) сцена, когда мать застукала тебя в моей постели и устроила скандал, и я сделал историческое заявление, что мы собираемся пожениться. Далее закономерно следовало представление жениха будущим тестю и теще.

Я надел свой единственный тогда костюм, купил цветочный веник для твоей матери, бутылку красного вина для подполковника и отправился на смотрины. Помню, храбрился изо всех сил, наигрывал уверенного в себе мачо, но поджилки-то у меня тряслись: каким родителям понравится оболтус, который уже год трахает их дочь и впервые появляется в доме? Не то, чтобы я сильно нуждался в благословении семейства Волковых, но для тебя их согласие много значило, особенно после оскорбительного демарша моей матери. И я ввязался в этот долбанный жениховский маскарад ради тебя.

И вот теперь, двадцать лет спустя, я чувствовал себя почти так же анекдотично: костюм, букет и постыдная неуверенность в исходе. Я по-хозяйски открыл дверь своим ключом, хотя ощущал себя домушником, беззаконно приникшим в чужую квартиру – ведь ты ничего не знала о моем появлении. Вошел в прихожую и задохнулся: в ноздри хлынул до муки знакомый дух родного дома; раньше я его не замечал – просто жил в нем и воспринимал как нечто само собой разумеющееся. А теперь внезапно понял, как же он упоителен, этот запах семейного уюта и благополучия. Я тянул его, вдыхал, смаковал и не мог насытится, даже различал в нем отдельные ноты: твою, женскую, и сладкую детскую. Но мною здесь не пахло.

Щелкнул выключателем и оглядел залитую ярким светом прихожую с большим зеркалом на стене. Квартира будто бы изменилась в размерах и пропорциях: я узнавал и не узнавал ее – так бывает, когда возвращаешься после долгого отсутствия. Естественно, все осталось прежним, это я изменился – приобрел новый, горький, опыт. Как вынужденный эмигрант в разлуке с родиной, я научился ценить дом – выстроенный собственными руками, собранный по кусочкам, как мозаика, где каждый предмет хранил воспоминания о нашей прежней счастливой жизни. Черт, каким же я стал сентиментальным!

Я снял куртку и сунул ноги в любимые домашние тапочки – растоптанные по ноге, теплые, мягкие, ласкающие ступню. Вот это кайф, это то, чего мне не хватало!

Из своей комнаты вышел Данила и по-товарищески протянул мне руку.

– Привет, отец. О, да ты сегодня как жених: при параде и с букетом.

– Здравствуй, сын. Ну как? Ты матери звонил? Когда она придет?

– Скоро будет, – успокоил Данька. – Ты не дрейфь, в этом деле я – за тебя, – и мы, два долбанных заговорщика, обменялись понимающими взглядами.

Заговор возник два дня назад, когда Данила наконец-то нашел время позвонить Своему Преступному Отцу.

– Привет! Тебе что-то нужно? – Данькин голос звучал откровенно задиристо, как блеянье готового бодаться молодого козлика.

– А тебе, сын, от меня ничего не нужно? Даже денег?

Мой хорошо рассчитанный удар достиг цели:

– Ну, деньги всем нужны… – опомнился Данька.

– Тогда хотя бы ради этой высшей ценности ты можешь снизойти до разговора с отцом? Например, спросить, как у меня дела?

– Могу. Пап, как тебе живется с молодой телкой? Не слишком устаешь ее пёхать?

Наш сын так и рвался в бой, чтобы защитить честь своей Прекрасной Мамы. Черт, его ответный хук оказался весьма чувствительным – молодость жестока и не привыкла деликатничать. Я не выдержал и возмутился:

– А ты, щенок, мог бы проявить к отцу больше уважения.

– Уважения? – не сдавался Данила. – За то, что ты бросил маму?

– Я ее не бросал, мама сама попросила меня уйти, – прояснил я ситуацию.

Черт, ну почему все упорно считают, что я тебя бросил, хотя это ты меня выгнала из собственного дома. И еще не известно, кто из нас больше пострадал.

– А ты ждал, что она будет в восторге от твоих потрахушек?

Не хватало мне только нравоучений от этого оболтуса: уж он-то сам, конечно, образец верности. Я напряг память, чтобы ответить симметрично.

– Напомни, сынок, как зовут твою девушку?

– Алиса. А что? – забеспокоился Данила.

– Алиса. Прекрасно. А разве не Марина? Нет, помнится, ее звали Дашей… Ты у меня еще денег на подарок ей просил. Или я что-то путаю?

У Данилы хватило совести смутиться, но он быстро нашел себе оправдание.

– Но я же на них не женился. И не рожал с ними детей!

– Но, как только женишься, до конца жизни забудешь про всех остальных женщин, так? Как считаешь, получится? А я, признаться, надеялся, что ты меня поймешь…

– Пап, ты действительно хочешь совсем уйти от нас? К этой своей…

Смена интонации застала меня врасплох: сын старательно изображал из себя взрослого мужчину, защитника, но в душе оставался испуганным мальчиком, страдающим от разрушения гармонии привычного мира. Бедный мой малыш-переросток! И я сказал Даньке то, что он мечтал услышать: что я порвал с любовницей и больше всего на свете хочу вернуться в семью. И только тогда в его молчании я услышал понимание.

– Как у мамы настроение?

– По-разному: то плачет, то злится. Бросается на всех. Я стараюсь пореже попадаться ей под руку. А недавно пришла веселая. И от нее пахло.

– Чем пахло? – не понял я.

– Алкоголем. Пап, а ты не боишься, что она… – Данила оборвал фразу, словно боялся договорить ее до конца и тем накликать несчастье. Наш мальчик беспокоился за тебя.

– Что она?

– Не знаю… Сопьется. Или тоже заведет себе любовника. А что будет с нами… с мелкой?

И тогда я решился попросить сына о помощи.

И вот теперь мы с сыном стояли друг напротив друга, глаза в глаза, похожие, словно были воплощением двух возрастов одного человека: я видел в Даниле свою прошедшую молодость, а он во мне – будущую зрелость. Настенное зеркало удваивало изображение, мне даже почудилось, как в его льдистой глубине мелькнул смутный силуэт прародителя Леонтия. Я положил сыну руку на плечо чтобы телесно ощутить нашу общность, звягинскую единокровность, и Данила одобрительно улыбнулся.

– Ты проходи, – подбодрил он меня, – не стой в прихожей. Не против, если я пойду кое-что доделаю? Боюсь хорошую идею потерять. Ты ведь не соскучишься один, правда, пап?

– Иди-иди, не соскучусь.

Данька снова нырнул в свою комнату, а я пошел прогуляться по квартире – поздороваться с вещами, проверить, не изменилось ли что, пока меня не было. Наша гостиная напоминает художественную галерею, все гости это отмечают. Ты собрала хорошую коллекцию картин и просто красивых вещей: что-то подарили знакомые художники, что-то мы привезли из путешествий. Здесь с каждым предметом связана какая-то история. Вот этот могучий среднерусский пейзаж однажды всей своей тяжестью рухнул на голову тестя, когда тот после пары рюмок разглагольствовал о национальной идее – по счастью, оба ценных экспоната остались неповрежденными, но суеты было как при воздушной тревоге. А за маску лукавого Будды ты торговалась на ночном рынке в Айютайе с упорством нищенки: несколько раз уходила и возвращалась, но получила-таки цену, которую хотела. Я так и не понял, какой смысл был в этом беспощадном торге, но заметил, с каким восхищением смотрел на тебя обобранный продавец. Восток – дело тонкое. А вот этой вазы с дыркой посередине месяц назад не было, это что-то новенькое; жизнь не стоит на месте.

В спальне ты, как обычно, не застелила кровать; на подушке справа виднелась вмятина от твоей головы, а левая была не смята – значит, ты продолжаешь спать на своей половине, предполагая, что другая сторона – моя. Это внушает надежду: в мыслях ты еще не изгнала меня из супружеской постели, и я здесь – временно отсутствующий, но законный, обитатель.

В детской у Катёнка царил привычный бардак: наша дочь не отличается особым пристрастием к порядку. Я едва не наступил на какую-то белокурую красотку с неестественно вывернутыми ногами и обкусанной пяткой. Пришлось поднять ее и определить на жительство в доверху заполненную игрушками коробку. А количество флаконов, баночек и пузырьков у розового трюмо выросло в геометрической прогрессии. Зачем ты потакаешь Катиной ненормальной страсти к косметике? Хочешь вырастить из нее вторую Наталью Водянову?

Я бродил по квартире, заново открывая для себя все ее уютные уголки. Вышел на лоджию, плюхнулся в любимое кресло-качалку и с наслаждением потянулся до суставного хруста. Как же хорошо! Черт побери, я хочу, я должен вернуться сюда! Ведь другого дома у меня нет и не будет.

Когда в прихожей хлопнула дверь и послышались голоса, я испугался и даже невольно перекрестил живот мелким суетливым крестиком – так, на всякий случай, вдруг поможет. А сам притаился за углом, человек-невидимка, и сквозь гулкий стук сердца слушал, как ты обращаешься к дочери: «Катя, не вертись. Снимай пальто и давай, я его повешу». А потом решился и вышел. Ты не сразу заметила меня – как раз наклонилась, чтобы расстегнуть молнию на сапоге, а когда выпрямилась и увидела, то подобралась, застыла, словно почуявшая опасность кошка.

– Здравствуй? – мое приветствие со знаком вопроса ожидало твоей реакции. На этот раз ты согласишься выслушать меня или снова набросишься с оскорблениями?

– Папа, папочка приехал! – радостно завопила Катёнок и бросилась ко мне. Я подхватил ее на руки, подкинул к потолку, а затем обнял и прижал к себе хрупкое детское тельце: мяконькое, податливое. Моя инфанта! Меня опалило жаром любви. Какое счастье, что шесть лет назад ты настояла на сохранении ребенка! Я был против, мне тогда казалось, что на пороге сороковки, когда жизнь уже вошла в привычное комфортное русло, абсурдно возвращаться к сраным памперсам и хроническим бессонницам. Но тебе страстно хотелось материнства, и после нескольких бурных сцен со слезами и упреками я уступил, а через девять месяцев у нас появилась Катя. Спасибо тебе за нее!

Дочь схватила меня за щеки горячими потными ладошками и повернула лицо к себе – она всегда так делает, когда хочет нераздельного внимания:

– Папочка, ты насовсем вернулся?

Что я мог ей ответить, когда и сам не знал? Я вопросительно взглянул на тебя – твое лицо отражало сомнения и внутреннюю борьбу, ты зависла, как компьютер на задаче с циклической ссылкой.

И тут вступил в игру мой подельник-сын:

– Ма-а-ам, я нам пиццу заказал. Пошли есть, пока она еще не совсем остыла.

Ты вымученно улыбнулась и кивнула головой, а я тайком показал сыну букву «V» из двух вытянутых вверх пальцев.

Мы всей семьей уселись за стол и принялись жевать резиновую подошву из теста с редкими вкраплениями обескровленной ветчины и мелкими стружками белесого сыра. Ты напряженно молчала, я мысленно готовился к предстоящему объяснению и тоже молчал. Зато Данька, гордый миссией миротворца, без остановки нес какую-то чушь про скандалы о сексуальных домогательствах в Штатах, и только когда Катёнок заинтересовалась, что такое «домогательства», ты строго попросила сына сменить тему.

Наконец-то пицца была доедена, и я выразительно посмотрел на Данилу – мне снова требовалось его содействие. Он тут же все понял, вскочил из-за стола и позвал сестру:

– Мелкая, пошли со мной, я скачал новую игрушку. Тебе точно понравится!

– Не пойду, я хочу с папой, – закапризничала инфанта.

– А там девочки такие же, как в твоем любимом «Сказочном патруле», – соблазнял Данила. – И ты можешь играть за любую, за какую захочешь. Знаешь, как круто! А папа… он же никуда не денется, да?

И вопрос, и умоляющий взгляд были адресованы не мне – тебе, но ты никак не отреагировала – сидела отрешенная, погруженная в себя. А на Катиной мордашке соблазн боролся с сомнением.

– Правда-правда, пап? Ты не уйдешь?

– Беги, Катёнок, – успокоил я дочку. – Я без тебя никуда не уйду. Обещаю.

Дочка с облегчением вздохнула и вприпрыжку поскакала за старшим братом, а Данила за твоей спиной вскинул руку со сжатым кулаком в молчаливом жесте поддержки.

Мы остались вдвоем и несколько секунд сидели молча, отчужденно, как два незнакомца, случайно оказавшиеся за одним столиком вокзального буфета. Наконец ты подняла глаза, в которых читался вопрос: «с чем пришел?», а плотно сжатые губы намекали, что именно я, не ты, должен каяться и умолять.

– Тань, я пришел попросить прощения, – неуверенно начал я. – Моя измена – это ужасная ошибка. Я… я сожалею, – а память ехидно подсказала детское продолжение «…и больше никогда так не буду».

Но ты ничего не ответила и, казалось, ждала от меня еще каких-то слов – более убедительных? Более покаянных? Как ты называла меня – предателем и подонком? Мысленно я посыпал голову пеплом, разорвал на себе рубище рубашки и выдавил из себя унизительное признание:

– Я поступил как подонок. Но я раскаиваюсь. Я понял, что не могу жить без вас: без тебя и детей, вы – самое ценное, что есть в моей жизни. Я порвал с Милой. Ты мне веришь?

Наконец-то ты разомкнула склеенные губы.

– Верю. Я виделась с Милой и знаю, что ты ее бросил.

Черт, ты виделась с Милой? Когда? Зачем? Последний вопрос сам собой вырвался наружу и повис в воздухе.

– Она позвонила и предложила встретиться. Я согласилась.

На кой черт тебе это было нужно? Захотелось насладиться триумфом над поверженной соперницей? Как там у классика: «и в тебе, душенька, не молчит разбойничья кровь». Но Миле-то зачем понадобилось встречаться? Откровенный бабский мазохизм, которого мне никогда не понять.

– Я думала, у тебя лучший вкус, – презрительно процедила ты. – Она такая вульгарная, твоя Мила, и… доступная. Тебе такие нравятся?

– Я же сказал, что это была ошибка. Но сейчас все кончено. Ты можешь простить меня?

– Простить? Просто простить. Упростить, – ты роняла слова, будто пустые конфетные фантики, лишенные наполняющего их смысла. – Упростить тебе жизнь.

– Не только мне – всем нам. И себе, и детям.

Именно так «детям» – надо упирать на интересы детей: ведь они для тебе превыше всего, так, солнышко? Но ты как будто не услышала.

– От меня все только и ждут, чтобы я простила, – обиженно пожаловалась ты. – Смотрят на меня, как на идиотку, которая сама все усложняет.

– Кто это все? – не понял я.

– Ну, все: ты, мама, отец, Зоя Павловна, Инка. Даже твоя Мила и та… Они говорят, что я должна простить. Но я же тоже живой человек! Я не могу щелкнуть тумблером и выключить воспоминания. Или делать вид, что забыла. Не могу симулировать прощение. Я больше не доверяю тебе.

– Что значит «не доверяю»?

– Все время, пока мы были женаты, я была уверена, что я у тебя – единственная. Когда тебя не было дома, я знала, что ты занят важным делом. Что ты работаешь для нас, для нашего общего блага. И поэтому я не должна ни обижаться, ни жаловаться. А оказалось, что все это время ты трахал любовницу. Для собственного удовольствия. А я, как полная идиотка, верила тебе.

– И ты теперь считаешь, что я вообще не работал, а только с девочками развлекался? – озлился я. И тут же одернул себя: спокойней, сохраняй контроль.

– Нет, я понимаю, что у тебя серьезная ответственная работа, – все-таки признала очевидное ты. И тут же снова захныкала. – Умом понимаю, а доверять не могу. Я теперь всегда буду тебя подозревать. Каждые пять минут опоздания буду представлять тебя в постели с любовницей.

– Но ты же сама слышала от Милы, что у нас с ней все кончено.

– С Милой – да, кончено. Но разве Мила единственная? Таких доступных сучек вокруг миллион. – Ты ожесточенно вгрызалась в заусенец на большом пальце. – Скажи, у тебя были другие женщины? Кроме Милы?

Черт, как же ты любишь жилы тянуть! Сомнение длилось лишь долю секунды; любой мужик знает, что признаваться в таких ситуациях нельзя, ни к чему хорошему это не приведет: тебе – лишняя боль, мне – новые упреки и оскорбления. Придется лгать во благо – я сделал честное лицо и уверенно выдохнул:

– Нет, у меня больше никого не было.

– Ты можешь поклясться?

«Поклянись, что впредь будешь достойным сыном»… мужем. Как-то это все попахивает маразмом, солнышко. Неужели тебе будет легче поверить, если я вскрою вены и кровью напишу обязательство никогда не изменять?

– Чем тебе поклясться? Собственной жизнью, детьми, здоровьем матери? Нет, у меня не было других женщин, – уверенно повторил я утешительную ложь.

Твое лицо сморщилось, как у ребенка, который осмысливает непосильную его уму проблему: на лбу собрались морщинки, бархатные бровки встали домиком. Ты даже заговорила высоким детским голоском:

– Если не было любовниц, это же не значит, что их не может быть в будущем. Я прощу тебя на этот раз, а ты решишь, что и на следующий может сойти. И потом много раз.

«Эх раз, еще раз, еще много-много раз» – пронесся в мозгу залихватский припев. Черт, какой тупой разговор – крутится на одном месте, как свернувшийся винт, а результата никакого, одни душевные полоскания.

– А если я пообещаю не изменять, ты мне поверишь?

– Нет. Я же сказала, что не доверяю тебе. Я хочу гарантий, что это никогда не повторится.

Детский сад, честное слово! Какие могут быть гарантии? В бизнесе гарантии – это деньги, покрытие понесенных убытков. Деньги я тебе могу обеспечить, пока я жив, естественно, а гарантию чувств тебе ни Бог, ни черт не даст, солнышко.

– И что, по-твоему, является гарантией? – язвительно осведомился я. – Например, насильников-педофилов принудительно подвергают химической кастрации. Тебя бы это устроило?

– Нет, конечно, – испуганно отступилась ты.

– Тогда есть другой вариант – неснимаемый тюремный браслет на ногу для отслеживания местоположения в онлайн режиме. Это, по-твоему, достаточная гарантия?

– Хватит передергивать, Андрей! – раздраженно выпалила ты. – Я не злобная мегера, которой ты меня хочешь выставить. Но без гарантий я не смогу верить тебе.

Блестящий образчик долбанной женской логики: «без гарантий не смогу верить». Вера на то и вера, что не требует никаких доказательств. Но ты, естественно, не заметила противоречия.

– Это инфантилизм, солнышко: «хочу того, не знаю чего, но жить без этого не могу». Ты уж как-то определись.

– Не смей называть меня солнышком! – яростно взвизгнула ты.

– Окей, пусть не солнышко, – я поднял руки в умиротворяющем жесте. Как какой-нибудь долбанный Святой Николай. – Но тебе, Тань, придется решить, чего ты хочешь – без этого мы никогда не сдвинемся с мертвой точки. Хочешь разводиться – окей, давай разведемся. Лично я считаю развод чудовищной глупостью, но, если ты больше не можешь жить со мной, пусть будет так, я смирюсь. Разменяем квартиру, разъедемся, я буду платить алименты на детей – живи одна. Но если ты хочешь сохранить семью – хотя бы ради благополучия детей – тогда перестань истязать меня бесконечными обвинениями и подозрениями. Сколько же можно мучить? Или ты кайф ловишь, заставляя меня плясать перед тобой на задних лапках? Реши наконец: мы сходимся или расходимся?

Я сказал и нервно замер в ожидании твоего ответа: а вдруг я просчитался, и ты, дуреха, вопреки здравому смыслу, ляпнешь: «расходимся» – только из упрямого желания сделать наоборот, даже вопреки собственной пользе. Есть в тебе эта истерическая «достоевщинка».

Ты снова яростно впилась зубами в большой палец, словно хотела если не высосать, то выгрызть из него правильное решение. Минута, другая… Я напряженно ждал приговора. Наконец ты вскинула глаза:

– Хорошо, возвращайся. Только не жди, что все будет, как раньше.

Глава 13

Сижу и пью. Вместо того чтобы идти домой, где сейчас – ты. Сижу в баре, пью пиво, ем креветки. Или креветок? Кого – что? – винительный падеж. Одушевленные – кого, неодушевленные – что… Есть ли у креветок душа? Не знаю. Зато вопрос с микробами уже решен. Как там в рекламе: «убивает все известные микробы». А не микробов. Как сурово обошлись с микробами… Просто – бах! – и решили, что у них нет души. А мне их жалко. Они такие маленькие, беззащитные…

Все столики вокруг заняты. Сидят, в основном мужики. И я в одиночестве, как пивная алкоголичка. Или снимающая клиента шлюха. Не первой свежести. Кстати, один полупьяненький уже пытался подсесть. Так что, дорогой, я еще пользуюсь спросом. Хотя и у специфического контингента.

Притупившимся от алкоголя слухом ловлю плотное гудение голосов. Прислушиваюсь. Из какофонии звуков выхватываются отдельные фразы. «…Заявила, что ее биологические часы уже не тикают, а звонят, как взбесившийся…». Тоже проблемы. Я подслушиваю чужую жизнь. Потому что моя собственная зависла в неопределенности. Я не знаю, что делать. Как мы будем жить дальше? Сижу и думаю. О тебе, о себе, о нас, о детях… И ничего не могу придумать.

Вчера, в первый момент, когда я тебя увидела, словно груз с души свалился. Ну вот, слава Богу, все закончилось – ты вернулся ко мне. Но уже через секунду я задохнулась от возмущения: явился! Натрахался в свое удовольствие с молодой любовницей. И теперь как ни в чем не бывало возвратился к старой жене. Ждешь, что я брошусь тебе на шею? Обольюсь слезами благодарности? Не дождешься!

Да еще и детей на свою сторону переманил. Думаешь, я не видела, как вы с Данилой перемигивались? Не говоря уж о Куське, которая только и ждала, когда ее «папочка» вернется.

Конечно, я не могла выставить тебя из дома на глазах у детей. И ты, манипулятор, воспользовался положением, стал давить: что нужно, чтобы я простила тебя? Приписал мне всякие мерзости. Будто я хочу тебя кастрировать. А потом еще начал намекать, что непрочь заняться сексом. Да ты насквозь провонял своей Милой! Мне теперь все время будет казаться, что она лежит между нами, третьей.

Я бросила твою подушку и чистую простыню на диван в гостиной. Ты ответил укоризненным взглядом, но промолчал. И часов до четырех не спал, ворочался и вздыхал – я слышала. А утром принялся разыгрывать из себя образцового мужа. «Спасибо за завтрак, солнышко! Очень вкусно». Я приготовила манную кашу. Специально. Ты ее терпеть не можешь. А благодарил, как за гуся с яблоками.

Ты даже не стряхнул с себя Куську, когда она залезла к тебе на колени. Не сказал, как обычно, «мне некогда, инфанта». Катя светилась от счастья. Да и Данька тоже был доволен. Все время обращался к тебе: пап, да пап. Как маленький. Он только выглядит независимым. Но ему тоже нужно твое одобрение. И любовь. А не только твои деньги.

Перед уходом ты надел на лицо улыбку под названием «ненаглядная моя». Когда-то я млела от таких. И на все была готова, лишь бы ты так смотрел на меня.

– Я сегодня постараюсь прийти домой пораньше. Хочешь, закажем еду в ресторане – итальянскую, как ты любишь. Или тайскую. А потом можем все вместе посмотреть какую-нибудь семейную комедию.

Ты пораньше придешь с работы! Какая жертва ради семьи! Сейчас расплачусь от умиления! С языка сами собой сорвались жесткие слова:

– Не могу. У меня подготовка к выставке.

Конечно, никакой выставки и в помине не было. Просто я не хотела участвовать в жалкой имитации счастливой семейной жизни. И еще добавила:

– Я приду поздно. Ты сможешь забрать Куську из детского сада? Или мне маму попросить?

Обольстительная улыбка мгновенно увяла. Ты был разочарован. Но обиды не показал.

– Хорошо, заберу. Мы с ней поужинаем и поиграем. Да, инфанта? – залп обаяния в адрес дочери. И в ответ – обожающий взгляд. Глупышка, она пока еще не понимает, как ты манипулируешь ею. И мной.

– Во сколько тебя ждать? – это уже мне.

Я сама не знала, чем займусь, чтобы прийти поздно. Но мне необходима была демонстрация «равных прав и возможностей». Я тоже имею право задерживаться! Назвала время, на которое хватило совести – девять. Ты согласно кивнул головой. Каким же ты стал послушным, дорогой! Надолго ли?

В галерее я сразу же вывалила Инке свою главную новость: «Андрей вернулся».

– А я что говорила, подруга? – самодовольно ухмыльнулась Инка. – Так и знала, что твоему Звягину быстро надоест эта дешевка. Пошли, пригубим по глоточку, чтобы отметить событие.

Мы устроились в углу за низким журнальным столиком, рядом с огромной инсталляцией «Моя лучшая половина». Половина тела золотой, но безголовой женщины. Или она потому и золотая, что безголовая? Короче, еще один наглядный образец мужского шовинизма.

– Итак, тебя можно поздравить? – подняла бокал Инка. – У вас новый медовый месяц? Завидую! Хочешь недельку отгулов?

– Издеваешься? – вскинулась я. – Я вчера постелила Андрею в гостиной. Не могу заставить себя лечь с ним в одну постель. После этой его…

Инка выразительно повертела пальцем у виска и даже присвистнула.

– Балда ты, Волкова. Учила я тебя, учила. А ты снова разыгрываешь из себя институтку. Хочешь, чтобы Звягин опять сбежал? Только в следующий раз он может уже не вернуться. Если его подберет баба поумнее.

– Значит, по-твоему, я должна…

Дз-з-зынь. У двери звякнул колокольчик. Как не вовремя! Кого принесло? Клиентов? Скучающих любителей искусства? Но это был Эдвард Кырвер – один из наших художников.

– Лети, пропекал мимо, не мок не засфитетельстфофать фам сфою пламенную люпофь, – Кырвер говорил со смешным акцентом, в котором все звонкие согласные заменялись на глухие. Но я подозревала, что он только имитирует «горячего эстонского парня». Поскольку иногда его акцент бесследно исчезал.

Эдвард сразу же приметил бутылку.

– О, фишу я фофремя. Не откашусь, если прикласите.

– Эдд! – Инка выдавила кислую улыбку. – Хороший нос за версту выпивку чует. Присоединяйся.

Кырвер не заставил себя упрашивать и тотчас подсел к столу. Он был известен в нашем кругу как «эстонец Эдвард – экзальтированный энтузиаст этанола, эстетствующий эротоман, экстравагантный этнограф Эдема». Так однажды аттестовал его желчный Бабенко. Но Кырвер не обиделся. И даже принял эту характеристику как комплимент. Действительно, больше всего Эдд любил выпивку и женщин.

– Чарофницы, фы как фсекта опфорошительны! Инночка, ручку. Танечка…

Эдвард церемонно лобызнул руку сначала Инне, потом мне. Дикий волос его мужицкой бороды пощекотал кожу. Затем Эдд налил себе вина и поднял бокал в тосте:

– Фаше сторофье, лети.

Кырвер выпил и сразу же разлил оставшееся в бутылке на троих.

Я знаю Эдварда года четыре – с тех пор, как он начал сотрудничать с галереей. Ему уже за пятьдесят, но он старательно молодится. И ревностно поддерживает имидж европейца. Думаю, для того и «носит» свой прибалтийский акцент, чтобы его, не дай Бог, не приняли за русского. Хотя на соотечественника Эдд и так не похож. В его чертах сквозит финно-угорская топорность, облагороженная социумом. Живет в Москве. Здесь же и выставляется.

Его работы мне никогда не нравились. Грязные зелено-коричневые тона, искаженные пропорции, деформированные фигуры и лица. Мир без гармонии. Засасывающая болотная жижа, в которой задыхаешься и тонешь. Безнадега… Интересно, это отражение его мира? Или маркетинговый ход? Как и эстонский акцент. Но я бы никогда не повесила его картин в своем доме.

Он заскочил узнать, как идут продажи. А шли они неважно. Две его работы пылились на стенке уже четвертый месяц.

– Инночка, фея, неушели никто не интересофался? У меня на фернисаше тфа этюта расом ушло. От-тин таше иностранцы купили. А у фас стесь састой.

Инка пожала плечами и посмотрела на меня с выражением: скажи ему что-нибудь, чтобы отвязался.

– На прошлой неделе один клиент заинтересовался «Кризисом идентичности», – отчиталась я. – Но так и не купил. Может, цену снизим?

Эдвард снова схватил мою руку и погладил ладонь круговым движением большого пальца.

– И так таром от-таю. А ты секотня роскошно фыглятишь, очарофательница. Класки плестят. Неушели наконец-то сафела сепе люпофника?

Я только открыла рот, чтобы ответить, как Инка опередила меня:

– Пока нет, но начат прием заявлений от соискателей.

– О? – приосанился Кырвер. – Натеюсь, старые трусья фне очерети? Я претентую.

Эдвард посидел с нами еще минут десять и ушел, когда вина больше не осталось. А на прощание снова осыпал комплиментами и расцеловал в обе щеки.

Инка грустно повертела в руках опустевшую бутылку.

– Да уж, как в анекдоте: «Есть в этом доме хоть один мужчина? – А что, найдется что-нибудь выпить?». Хоть бы раз с собой принес! Ну да черт с ним. О чем мы трепались до его прихода?

– Обо мне, – напомнила я. – Что я рискую снова потерять Андрея.

– Да, верно. Знаешь, Волкова, я когда-то смотрела старый американский фильм с Кэтрин Хэпберн. Там героиня – такая чистоплюйная барышня. Прямо как ты. Она перед самой свадьбой ссорится со своим женихом – приревновала к кому-то. И с горя напивается в зюзю на пару с журналюгой, который приехал кропать репортаж о свадьбе. Так вот, ночь эта парочка проводит во вполне невинных пьяных приключениях. Но утром барышня ничего не помнит и подозревает самое худшее. В общем, на фоне собственной вины она прощает жениху все его грешки. Полная феличита и хэппи-энд. Может, тебе, Волкова, тоже стоит слегка попачкаться? Чтобы стать терпимей. И простить Звягина.

– Ты опять про измену?

– Ну да. Неужели за двадцать лет у тебя ни разу не было соблазна изменить?

– Был. Один раз.

– Один?! Только один раз? – рассмеялась Инка. – Ну, ты уникум, Волкова! Тебя надо в кунсткамере выставлять! И кто же сей предмет вожделения?

Я Инке уже рассказывала, только она забыла. А тебе нет. Однажды я могла бы тебе изменить. Помнишь, три года назад мы поехали на пикник. И я зубами пыталась открыть упаковку с колбасками. Хрясть – и у меня сломался передний зуб. Я была в ужасе, сто раз представила, как хожу с черной дыркой во рту и шепелявлю: «Ждравштвуйте, гошпода».

Мама предложила сдаться в «Медси». А Натаха, спасибо ей, отправила к своему любимому стоматологу. Так и сказала: «волшебный мальчик, золотые руки». У врача был частный кабинет в отдаленной промзоне. Пока я туда добиралась, накрутила себя до полуобморочного состояния. А попала в нежнейшие руки Игоря. Он только наклонился надо мной и сразу же сокрушил все границы моего личного пространства. Близость была опасно-возбуждающей. Пока я сидела с открытым ртом, Игорь нашептывал мне на ушко какую-то утешительную чушь. Но интонации были чувственны, как ласки.

Между нами, как говорится, проскочило… И, хотя Игорь был моложе меня лет на семь, казалось, он был не против. Я даже позволила себе слегка пофантазировать. Но, признаюсь, испугалась. Представила себе возможные последствия. Стоило ли рисковать ради минутного наслаждения? В общем, я не решилась. Это потому, что я трусливей тебя? Или ответственней?

В двух словах я напомнила Инке эту давнишнюю историю. Она с трудом, но вспомнила.

– Стоматолог. Да-да, было что-то такое… Может, с ним и трахнешься? Позвонишь, скажешь, что зуб беспокоит. Запишешься на самый поздний прием. Пофлиртуешь, то да се… Наверняка, у него в кабинете есть подходящая кушеточка. Или секс в стоматологическом кресле. Представляешь, Волкова, как это экстремально!

– Не получится, – прервала я поток Инкиных измышлений. – Он в Штаты уехал. На ПМЖ.

– Облом! И что, больше никого на примете?

– Никого.

Инка молча пожевала губами и вдруг выпалила:

– А как тебе Кырвер?

Я прямо-таки обалдела. Как мне Кырвер? Никогда не рассматривала его как возможного любовника. Хотя Эдвард постоянно намекает. Он всем намекает… В надежде, что хоть где-то срастется. Хотела бы я с ним переспать? Однозначно нет. Флиртовать с ним непротивно. Он неглупый, образованный, с чувством юмора. Осыпает комплиментами. Это бодрит. Но трахаться? Нет. Я бы ни с кем не хотела. Кроме собственного мужа.

Но ты же смог. С этой вульгарной Милой. Которая, на мой вкус, ничем не лучше Кырвера. Значит, и я смогу. Смогла бы… Но почему именно с Кырвером? Я задала вопрос вслух. На что Инка непонимающе пожала плечами.

– А почему нет? Да, Эдд – не Аполлон. Но и не Квазимодо. Ты ему нравишься. Он доступен и всегда готов. И, что особенно важно, еще может. Все-таки не мальчик уже. И попивает. Но, говорят, что аппарат у него исправный.

– Кто говорит? – тут же поинтересовалась я.

Инка быстро опустила глаза:

– Неважно кто. Говорят… К тому же тебе, подруга, нужен одноразовый секс. Я правильно понимаю? А с Кырвером у тебя минимум соблазна втянуться в постоянку.

Хорошо, предположим, я соглашусь трахнуться с Кырвером. Ради получения нового опыта. Допустим, я пойму, что можно совокупляться с любым, имеющим «исправный аппарат». И даже получать от этого некоторое удовольствие. Но Эдвард, он же будет регулярно приезжать в галерею. Мы будем встречаться, вести светские разговоры о живописи. А он при этом будет знать, что на животе у меня шрам от кесарева, на бедрах уже проступает «апельсиновая корка». И волосы на лобке я не депилирую. Бр-р-р, терпеть не могу эти бесстыжие щипанные письки! И как я буду смотреть ему в глаза?

Я высказала свои страхи Инке, но она, как всегда, беззаботно отмахнулась:

– Ты не переживай, Волкова. Я уже давно подумываю, что договор галереи с Кырвером надо похерить. Он плохо продается, только место занимает. Так что, если ты с ним трахнешься, дашь мне лишний аргумент. Обещаю, он перестанет появляться. Как только, так сразу…

– Но Эдвард женат, – схватилась я за последнее известное мне препятствие.

– Скузи, подруга, но кому это мешает? Ты же не замуж за него собираешься? Балда, наоборот, удобно – дополнительная гарантия.

– А если его жена узнает?

Инка жалостливо вздохнула и посмотрела на меня как на клиническую идиотку.

– Ты за нее не переживай. Она давно уже все про него знает. У Кырвера открытый брак.

– А ты откуда знаешь? – на мой вкус, Инка слишком уж много знала про Кырвера.

– Как-то раз была у него дома. Нужно было срочно картину для выставки забрать. Там сразу все становится понятно. Жена у Эдда откровенно страшненькая – из породы среднеполых интеллектуальных очкариков. Ей по жизни ничего не светило. А с Кырвером она имеет семью – на условиях компромисса.

– И в чем же состоит компромисс?

– Штамп в паспорте, дом и ребенок в обмен на сексуальную свободу. Жена родила Эдду девочку. Такую же умненькую очкастую страшилку, как и она сама. У них вполне уютный семейный дом. Жена неплохо готовит. Но Кырвер даже не скрывает от нее своих леваков. Не знаю, должен ли он ночевать дома или избавлен даже от этой супружеской повинности.

– А жена что? Или ей все равно? Она довольна?

Инка на секунду замялась, формулируя свои впечатления. И побарабанила жесткими искусственными ноготками по поверхности стола.

– Мне показалось, что ей это все не слишком нравится… На каждую бабу смотрит и прикидывает: спит муж с ней или не спит? Мне, например, все время хотелось ее утешить: «расслабься, подруга, твой мужик не моего контингента». Думаю, будь ее воля, она бы Кырвера приструнила. Но, поскольку умная, понимает: любая попытка надавить, закончится разрывом. А ей есть, что терять. Вот так.

Вот так. Боже, как же по-разному живут люди в семьях. И везде компромиссы, компромиссы… Неужели нет семей, где двое просто любят друг друга. Просто хотят быть вместе – безо всяких компромиссов. Или это наивные фантазии «институтки»? А в жизни так не бывает…

Инка упорхнула из галереи в начале четвертого. Поехала вместе с Барашкой на какое-то официальное мероприятие. А я просидела до половины седьмого. Потом немного побродила по холодным неуютным улицам. И, в конце концов, оказалась в этом пивняке. Где сижу и думаю. О тебе, о себе, о нас, о детях…

Чем дальше, тем яснее в голове оформляется одна мысль. Одно решение. Я должна тебе изменить. Не ради удовольствия. Или нового опыта. Не из мести. И даже не для того, чтобы «попачкаться». После твоей измены мы перестали быть равными. Ты сделал то, что я себе никогда не позволяла. Значит, я должна снова уровнять нас.

Глава 14

В первый вечер возвращения я надеялся, что нас с тобой примирит секс – так уже не однажды бывало после ссор. Жаркий секс, в котором, как в крепком коктейле, смешиваются перекипевшая злость, облегчение, что на этот раз обошлось, и эйфория нового обретения друг друга. Но я слишком раскатал губы – ты не допустила меня до себя, хотя я всячески намекал касаниями, взглядами, и ты реагировала, я видел! Но выставила меня на диван в гостиной, как гонят вон из комнаты нагадившую собачонку. Хоть дома оставила – и на том спасибо. Что ж, будем считать это первым тактическим успехом: я закрепился на плацдарме гостиной, следующая цель – супружеская спальня.

Перед уходом на работу я предложил тебе программу приятного семейного вечера: заказать еду из ресторана, посмотреть кино (обычно мы смотрели его, обнявшись) и завершить дело окончательным примирением в постели (о последнем я предусмотрительно умолчал). Но ты меня снова обломала: заявила, что придешь поздно. Естественно, никакой срочной работы нет, просто ты хочешь наказать меня открытой демонстрацией непослушания. «Не хочу делать, как ты сказал, буду поступать наоборот!». Ты еще ногами потопай от возмущения! Я решил не возражать и сделал вид, что поверил в твою исключительную производственную занятость. Потешь самолюбие, солнышко.

Данила тоже сказал, что у него другие планы, что заночует у приятеля в общаге. Хоть бы врать научился, оболтус – «у приятеля»! С Алисой своей будет трахаться. Окей, дело молодое.

Зато мы прекрасно провели вечер с Катёнком. Я забрал ее из садика, где воспитательница едва не приняла меня за педофила, похищающего чужих детей. От задержания спасла Катя, которая завопила "папа" и радостной мартышкой повисла на мне. Воспитательница оттаяла, представилась Валентиной Олеговной и тут же начала грузить меня проблемами «недостаточного финансирования детских учреждений»: шторы в игровой надо обновить, а во дворе – залить перед Новым годом ледяную горку. Они всегда так вымогают или набрасываются только на новеньких? На глупых пап, готовых развесить уши и открыть кошельки? Я заплатил тысячу без всяких расписок и квитанций – интересно, хоть часть этой суммы пойдет на обновление штор?

По дороге домой мы с Катёнком зашли в «Тратторию», набрали разных вкусностей, купили мороженое и устроили пир. Знаешь, я пожалел, что раньше работал слишком много и столько всего пропустил в Катином взрослении – она стала такой забавной, маленькой женщинкой. И очень похожа на тебя. Смешно, как она во всем тебя копирует; я узнаю эти капризно-требовательные интонации. «Папа, ты не понимаешь, у платья должен быть шлейф!».

Не знал, что наша инфанта так завернута на балах – откуда она подхватила эту заразу, из какого-нибудь мультика? Только о балах и щебечет: какое платье наденет, какие украшения выберет, как будет танцевать… Если так и дальше пойдет, Катёнок дорого обойдется нашему семейному бюджету.

Она устроила мне дефиле бальных мод: убегала к себе в детскую, некоторое время пыхтела и сопела там, а потом появлялась в очередном наряде и гордо вышагивала «как модель» – вихляя из стороны в сторону тощей попкой. Смешная! Мне понравилось голубое платье с оборками, но оказалось, что я ничего не понимаю: у платья не было шлейфа, а уважающая себя принцесса не ни за что поедет в таком на бал.

Инфанта возвела меня в ранг принца (почему не короля?) и милостиво разрешила потанцевать с ней. Я попытался показать Катёнку движения вальса, но наша разница в росте оказалась фатальной; кончилось тем, что я взял дочку на руки и провальсировал несколько туров по комнате. Она восторженно смотрела на меня растопыренными глазенками и шептала «еще!». Как это коротенькое слово льстит мужской гордости!

Мы с Катёнком как раз танцевали, когда позвонила твоя мать. Удивления по поводу моего присутствия в доме Ирина Андреевна не выразила, следовательно, ты уже сообщила ей о нашем воссоединении. Теща разговаривала со мной как с тяжелым пациентом, что долго был болен и вот наконец-то пошел на поправку. Я так и ждал, что она спросит «ну, как мы себя чувствуем?». Чувствовали мы себя хреново: осточертело оправдываться перед твоими родственниками. Спасибо хоть Натаха не стала соваться – единственный нормальный человек в семье.

Теща удивилась, что тебя нет дома, но я старательно пересказал ей твою ложь о подготовке к выставке, втайне надеясь, что на этом разговор и закончится. Как бы не так!

– Андрей, я не хочу влезать в ваши в Танюшей отношения, – так всегда говорят, когда лезут, куда не следует. – Но вам нужно поскорее залечить рану, которую ты нанес семье.

Я промычал что-то невразумительное в смысле, что я очень сожалению и приложу все усилия, но теще оказалось недостаточно. Нет, все-таки против генов не попрешь: талант расковыривать болячки до крови у тебя явно от «мамули».

– Может, вам устроить себе медовый месяц? – продолжила отоваривание советами теща. – Купить путевки, съездить куда-нибудь? Сезон сейчас не самый удачный, но можно же поехать в теплые страны. Например, в Таиланд или в Доминикану. А я заберу к себе Катю. И за Данилой послежу.

– Спасибо, Ирина Андреевна, за предложение. Мы подумаем.

Ну, теперь-то уж все? И снова нет – теща еще не закончила благотворительную миссию.

– Если у вас нет денег, то мы с Юрой поможем. Ради такого дела…

Черт, кем твоя мать меня считает? Я двадцать лет содержу семью и никогда ни у кого денег не клянчил; или она решила, что я все спустил на любовницу? Я заверил тещу, что очень благодарен семейству Волковых за участие, но сам вполне платежеспособен и вообще привык решать свои проблемы без посторонней помощи. Увы, намек понят не был: я выслушал кучу долбанных советов, как себя вести, чем искупить вину и заслужить твое прощение и бла-бла-бла на полчаса… В конце концов теща иссякла и на прощанье выразила уверенность, что у нас вскоре все наладится. Аллилуйя!

Ты вернулась домой около десяти и от тебя сильно пахло перегаром, если не ошибаюсь, пивным. Это был откровенный вызов – ты намеренно нарушила правила и теперь с интересом ждала моей реакции: замечу или не замечу, смолчу или выскажусь? А чего бы ты больше хотела, солнышко? Подозреваю, что любая реакция вызвала бы раздражение: я бы оказался либо равнодушным ублюдком, либо домашним тираном и лицемером, который запрещает тебе то, что позволяет себе. Решил, что лучшим вариантом будет роль заботливого мужа – помог тебе снять пальто и тоном простака поинтересовался:

– Как прошел день? Устала?

В прихожую выскочила возбужденная инфанта:

– Мамочка, а мы с папой играли в приглашение на бал, и он научил меня делать книс… книсаны.

– Что? – переспросила ты.

– Книксены, – пояснил я. – Ведь без книксена ни одна уважающая себя инфанта не может познакомиться с прекрасным принцем. – И я хитро подмигнул дочке.

Катёнок растянула пальцами края юбки и стала неловко, путаясь в ногах, приседать – она никак не могла запомнить, что одну ногу надо завести за другую.

– Хорошо, – ты рассеянно погладила дочку по голове, но смотрела только на меня. Ты явно пришла к какому-то решению и теперь хотела объявить его. Но выражение лица не предвещало ничего хорошего, и я снова прикрылся Катёнком, как щитом.

– Инфанта Катерина, пригласи королеву Татьяну на ужин.

Дочка радостно потащила тебя на кухню, усадила за стол и выставила тарелку с криво отпиленным куском холодной лазаньи. Я машинально взял тарелку и сунул в микроволновку.

Что же ты мне хочешь мне сообщить? Может, вспомнила мои вчерашние слова и решила, что будет лучше развестись? Черт, это же совершеннейшая глупость! Нам нельзя разводиться, я не хочу!

Звякнул звонок микроволновки, я достал разогретую лазанью, поставил перед тобой, а сам сел напротив. Катёнок тут же взобралась ко мне на колени, залепетала о балах, о каких-то Эльзе и Анне. Она мешала задать тебе тот единственный вопрос, который сейчас имел смысл: что будет с нами? Вместо этого я поинтересовался, как дела с выставкой; ты односложно ответила «нормально» и подтвердила подозрение, что никакой выставки даже и в проекте не было. Мы сидели, обменивались равнодушно-вежливыми репликами, как чужие; слова шелестели пустой шелухой, потому что действительно важное, волнующее нас обоих, так и оставалось невысказанным.

Потом ты ушла укладывать дочку и задержалась в детской, читая ей сказку на ночь, а я все думал и думал, что же у тебя на уме и как твое решение отразится на нашей семье.

Наконец ты вернулась в гостиную, где я тупо сидел перед телевизором, не понимая ни слова из того, что происходило на экране, и с порога выпалила:

– Я все поняла, Андрей. Я должна тебе изменить. Хотя бы раз.

Сердце болезненно сжалось – вот, значит, что ты решила. А, может, уже успела, пока я, дебил, целый вечер нянчился с дочерью и смиренно ждал загулявшую черт знает где жену?

– С кем? С кем ты трахалась? – не сдержался я.

– Трахалась? – в твоем голосе послышалось недоумение, и мне сразу же полегчало. – Пока ни с кем. Но обязательно сделаю это. Неважно, с кем. Хоть с первым встречным…

Ты опустилась на диван, на котором я провел прошлую ночь, и пристально уставилась на меня, оценивая реакцию, а сама принялась нервно грызть заусенец. Чего ты ждала? Что я взорвусь и наору на тебя? Или, напротив, буду умолять не делать этого? В любом случае ты с нетерпением голодного вампира, ждала от меня эмоционального выброса. Не дождешься, солнышко! Я сдержал клокочущую внутри ярость и нарочито спокойным тоном поинтересовался:

– Зачем? Хочешь отомстить? Око за око?

– Нет. Но я должна. Иначе ничего не получится. Мы не сдвинемся с мертвой точки. Не сможем жить вместе, потому что мы неравны.

Неравны. Это что-то новенькое – борьба за гражданские права в семейных отношениях: Либертэ – Эгалитэ и что-то там еще тэ.

– Какого равенства ты хочешь? Равенства трахаться направо и налево? Ты серьезно думаешь, что такое равенство укрепит нашу семью? И потом я же пообещал, что больше не буду изменять.

– Пообещал… Но я же сказала, что не смогу доверять тебе. Я хочу, честное слово хочу! – в твоем тоне зазвенела хорошо знакомая истерическая нотка. – Но не могу, понимаешь? Я все время буду думать, где ты, с кем, что делаешь. И представлять, как ты занимаешься сексом с какой-нибудь Милой. Моя жизнь превратится в ад. А ты по-прежнему будешь спокоен и убежден в моей верности. И, если я скажу тебе, что пошла в галерею – ты будешь знать, что я пошла в галерею. И ничего больше. А я хочу, чтобы ты тоже не был уверен во мне. Чтобы мучился подозрениями так же, как я. Тогда мы будем равны.

Черт, как, откуда в твой цыплячий мозг забрела эта бредовая идея? Но ты добилась своего – мне стало больно. Рада, солнышко?

– Значит, ты хочешь трахнуться с кем-нибудь из принципиальных соображений? – продолжил я притворно-равнодушным тоном. – Без всяких чувств, без желания, а только ради умозрительного равенства?

– Ну да, – ты почти обрадовалась, что я понял тебя. Не думал, что ты можешь быть такой наивно-жестокой – как долбанный юный натуралист, который ради любопытства отрывает у мухи крылышки.

– И кого же ты себе выбрала в любовники?

– Я пока еще не решила. Инка говорит…

У тебя хватило ума вовремя заткнуться. Так и знал, что дело не обойдется без твоей шлюшки-подружки. Вот же сука – сама меняет любовников, как дизайнерские шмотки, и тебя хочет сделать блядью, но прикрываясь высокими принципами равенства.

– Это Инка твоя подала идею?

– Нет, я сама, – метнулась ты на защиту любимой подружки.

– Продолжай. Так кого Инка тебе подсовывает?

– Не важно. Ты ведь сам говорил, что чистый секс – это, по сути, не измена. Всего лишь стимуляция эрогенных зон. Как массаж. Я тоже должна это попробовать.

Черт, угораздило меня ляпнуть подобную глупость, которую ты, дуреха, запомнила и вернула мне в качестве оправдания скотских намерений.

– Знаешь, в этом процессе должно присутствовать что-то кроме стимуляции, – заметил я.

– Значит, ты врал мне? И у тебя с Милой был не просто секс?

Нет, это было невыносимо! Ты опять применила запрещенный прием: все вывернула наизнанку и обратила против меня, чтобы снова заставить оправдываться:

– Нет, не врал. Я имел в виду желание, похоть, если хочешь. А ты рассуждаешь так, словно речь идет о медицинской процедуре – неприятной, но неизбежной, как посещение проктолога или гинеколога.

– Хорошее сравнение! – воодушевилась ты. – Считай мою предстоящую измену визитом к гинекологу. На массаж вагины.

Ты несла весь этот шизоидный бред обычным будничным тоном, без капли смущения. Я уже не знал, как сдержаться: мне хотелось схватить тебя за плечи, встряхнуть так, чтобы твой хилый умишко, зашедший за разум, встал на место, заорать: опомнись! Нельзя изменять ради абстрактной идеи – это так же по-скотски как отдаваться за деньги. Ты только представь, как какой-то жеребец будет раздвигать тебе ноги, пихать в тебя свой насос и механически качать им вверх-вниз, вверх-вниз. Ты же потом сама себе этого никогда не простишь! Я был в ярости!

Ты заметила, как треснула защитная оболочка моего самообладания и удовлетворенно улыбнулась. А затем сыто потянулась, выгнула спину, выставила грудь, словно предлагая себя, и ненатурально зевнула.

– Спать пора. Если ты согласен с моим решением, можешь сегодня ночевать в спальне.

Вот это щедро, солнышко – в награду за покладистость я могу занять свое место в супружеской постели и даже трахать тебя – в порядке общей очереди. Меня колотило от злости: хотелось развернуться и уйти, уехать к черту, к дьяволу – куда угодно, только подальше от тебя.

А ты прошла в спальню, но дверь оставила открытой, чтобы я мог видеть, как ты снимаешь одежду, скатываешь с ног колготки, расстегиваешь бюстгалтер. Ты даже не стала надевать ночную рубашку – так и нырнула под одеяло голой: легла и выразительно посмотрела на меня с откровенным приглашением. И я, как крыса за дудочкой крысолова, вошел в спальню, разделся и лег на свою половину, стараясь не касаться твоего тела.

Казалось бы, вот он – удобный момент забыть все обиды, начать заново, с чистого листа. Может, ты просто хотела попугать меня, заставить на своей шкуре почувствовать то, что чувствовала ты, когда узнала…

Некоторое время мы лежали рядком, как два оловянных солдатика, застывшие в картонной коробочке по команде «смирно», тупо смотрели в потолок и думали об одном и том же. Тела постепенно наливались желанием. В конце концов ты не выдержала и, повернувшись на бок, протянула руку, дотронулась до моей груди и нежно затеребила волосы. Меня прошило возбуждением от макушки до ступней, как лучшие годы нашей любви – черт, как же хотелось ответить на ласку, быть с тобой, внутри тебя. Но поганые слова «обязательно сделаю это» стучали в мозгу. Если я сейчас поддамся, значит, соглашусь на все, что ты вбила себе в голову. Нет, я не мог на это согласиться!

Я осторожно снял твою руку со своей груди:

– Спи, сегодня был тяжелый день. Спокойной ночи.

Глава 15

Итак, наша семейная жизнь восстановилась. За одним маленьким исключением. Но ведь можно жить и так… Или нельзя? Ты же сам всячески намекал на близость. В тот день, когда вернулся. Хотел поставить последнюю точку в примирении. Но стоило проявить инициативу мне, как ты отстранился. Значит, притворялся? И на самом деле ты больше не хочешь меня?

Мне вдруг стало страшно. Раньше я думала, ты изменил мне из-за Милы. Встретил, увлекся, соблазнился. Всякое бывает. А теперь мне кажется, что ты изменил из-за меня. Я перестала волновать тебя как женщина. Я постарела.

Для мужчин сорок – это расцвет. А для женщин – закат. Вон Толстой в «Войне и мире» называет мать Наташи Ростовой «старой графиней». Хотя ей, как мне, всего сорок два. Это несправедливо! Почему бабий век – сорок лет? Потому что женщины утрачивают способность рожать? Но это раньше было так. А сейчас рожают и в пятьдесят. У меня, например, климакса еще не было. При хорошем раскладе до него лет восемь-десять. Долго. Значит, я все еще полноценная. И могу быть желанной. Или климакс и сексуальность никак не связаны?

Способна ли я вызывать желание? А ведь я и сама не знаю, способна или нет. Ни к чему было проверять. Я жила в счастливом браке. Была уверена, что ты меня любишь. И хочешь. А то, что в последнее время мы редко занимались любовью… Так у нас и раньше случались перерывы. И довольно длительные. Поздние сроки беременности, роды и после них… Набегало месяцев до трех. И ничего, никаких трагедий.

Вот и в этот раз я думала, что все натурально. По крайней мере, для меня. Да, секса не было. Но я всегда могла намекнуть тебе. Или прямо попросить. Вместо секса меня удовлетворяла потенциальная возможность секса, и этого было достаточно для нормальной самооценки. Кроме того, я решила, что и у тебя с возрастом потребности снижаются. Что работа отнимает слишком много сил. Что у тебя – ха-ха! – изменились приоритеты. А оказалось, что потребности никуда не делись, как и силы. Да и приоритеты остались прежними. Просто ты стал удовлетворять свои нужды на стороне.

Значит, дело во мне? Это я тебя не возбуждаю. Я чувствую себя ненужной, нежеланной. Старой, как изношенная ветошь. Которую использовать уже противно, а выбросить жалко. Зачем ты вернулся, если не хочешь меня?

Мы теперь сосуществуем как бесполых существа. Ночью ложимся в одну постель. Вежливо желаем друг другу спокойной ночи. И отворачиваемся: я направо, ты налево. Я долго не засыпаю. И знаю, что ты тоже не спишь, но старательно притворяешься. Даже дышать стараешься ровно, как спящий. О чем ты думаешь? Боишься, что я потребую близости? Скучаешь по своей Миле?

А меня распаляет твоя недоступность. Лежу и сгораю от вожделения. Но не могу даже дотронуться – боюсь, что ты снова оскорбишь меня отказом.

Зато во всем остальном у нас идеальный брак. Ты стал образцовым мужем. Приходишь домой вовремя. Благодаришь за каждую мелочь. Вежливый до приторности. Все время спрашиваешь, не надо ли помочь. Купленную сто лет назад картину в гостиной повесил (а раньше не находил времени!). Перегоревшую лампочку в люстре поменял. Даже посуду сам в посудомойку загружаешь, а не оставляешь на столе, как раньше.

Неужели мы так и будем жить: вежливыми, безразличными друг к другу соседями? «Не желаете ли отужинать, Андрей Леонтьевич?» – «С огромным удовольствием, Татьяна Юрьевна!» И так до конца… До какого конца? Конца жизни? Или до смерти нашего брака?

Не хочу верить, что моя женская биография закончилась! И впереди только заботы матери, а позже – бабушки. И домработницы. Хочу любить, флиртовать, соблазнять, быть желанной. Я хочу, чтобы ты меня любил. Но ты не любишь. И вряд ли полюбишь снова…

Что же делать? Как запалить то, что уже погасло? Заняться собой? Сделать подтяжку, записаться на фитнесс? Вот Инка – моя ровесница, а выглядит лет на десять моложе. Потому что занимается собой. Массажи, спа, косметолог, бассейн. И вот результат. Она и Барашку своего держит на привязи, и молодых любовников меняет чуть ли не каждый месяц.

В принципе, я тоже неплохо выгляжу. Если приоденусь и подкрашусь. Знакомые мужчины комплименты говорят, ручки целуют. Пару раз художники приглашали позировать для портрета. Но это всего лишь светские ритуалы. А реально хотел бы кто-то из них переспать со мной? Не знаю…

Я теперь все время думаю о том, что сказала тебе. Про измену. Я должна изменить! Теперь это стало еще важнее, чем раньше. Хочу понять, насколько я привлекательна как женщина. Если ты отказываешься спать со мной, значит ли это, что я вообще не могу быть желанной? Ни для кого. И способная ли я сама получить наслаждение от чужого мужчины?

Да, я твердо намерена проверить. Но тут сразу же возникает столько вопросов. Чисто практических. Как это делается? Например, где берут любовников? Инка их просто покупает. Интересно, как? Я, конечно, понимаю, что в интернете сейчас все что угодно можно найти, хоть крокодила. Но ведь нужны какие-то гарантии! Рекомендации что ли… Ха-ха, представляю себе такую рекомендацию! «Удовлетворяет удовлетворительно». Я бы приобрела себе жиголо на одну ночь. Если б были деньги…

Инка сватает мне Кырвера. Да, с ним проще, он сам подкатывает. Можно согласиться на очередное предложение. Но мы редко пересекаемся. Не могу же я позвонить ему и сказать: «Эдвард, трахни меня, пожалуйста. Очень нужно». Или именно так и надо?

Честно говоря, идея секса с Кырвером не слишком вдохновляет. Есть в нем что-то такое… нечистоплотное. Нет, не в смысле, что он редко моется. Или от него дурно пахнет. Просто он… всеяден. И него баб миллион. И было, и есть, и будет. Как-то противно быть номером восемьсот пятьдесят четыре в длинном списке. Но, с другой стороны, я же не претендую стать его единственной. Мне нужен одноразовый мужик для вполне определенных целей. И без лирических отступлений. Чтобы раз – и все. Как ты сказал: «медицинская процедура – неприятная, но неизбежная».

Но почему обязательно неприятная? Может, можно сделать так, чтобы она была неизбежной, но приятной? Тогда это не Кырвер. Как представлю, что он будет елозить по мне своей мужицкой бородищей… Не люблю бороды. Ты никогда не носил, даже в отпуске…

Но, если не Кырвер, тогда кто? Хорошо бы познакомиться где-нибудь с каким-нибудь привлекательным мужчиной. Или даже не знакомиться, а сразу переспать. Как в «Последнем танго в Париже». Да, это было бы идеально! Особенно, если партнер – Марлон Брандо. Ха-ха! Идеально, но нереально! Так где все-таки берут любовников? Оказывается, реально изменить значительно сложнее, чем заявить о намерениях. Но я должна, должна!

В пятницу в Доме Художника на Крымской открылся антикварный салон. Инка предложила съездить туда, потусоваться, пообщаться с коллегами, поискать что-нибудь интересное. И для галереи, и для себя.

Салон – это выход в свет. Удобная возможность познакомиться с каким-нибудь ценителем прекрасного. В общем, я решила, что попробую поискать там. С утра подкрасилась-подмазалась, причесалась. Одела свой любимый счастливый костюм. Даже Инка при встрече заметила перемены.

– Волкова, ты – в охотничьей экипировке? Скузи, но неужели намечается что-то интересное?

– Нет, это я так, для себя, – не хотелось ни в чем признаваться.

– А-а-а… Одобряю.

Публика, как обычно, собралась разношерстная. Основную массу составляли ретивые пенсионерки, что от скуки носятся по всем без разбора выставкам и ярмаркам. Покупают грошовые безделушки: колечки, брошки. А радуются так, будто Лалика приобрели. Забавные восторженные старушенции в немыслимых кружевах или шляпках. У них на каждом пальце по перстню из натурального камня, а на шее – бусы в несколько рядов, цепочки с кулонами. И неизбывная тоска одиночества в глазах. Неужели я тоже стану такой? Если ты меня бросишь…

А профессиональная публика – это, в основном, старые знакомые. Круг-то узкий, мы все друг друга знаем. Встретили Лену Паршину из конкурирующей галереи. Журналистку из «Стиля» – знойную Марго Аверьянц. Да много кого. Были и мужчины. Но для моих целей ни один из них не подходил. Смотреть не на что! Например, толстый Ковальчук с хомячьими щеками. Будто орехи про запас напихал. Не вариант! Или престарелый ловелас Хацкевич. В свое время он, может, и был ничего. А сейчас дунешь – развалится. Или кончится в постели в самый интересный момент. Кто еще? Александр Евгеньевич Евсюков. Этому вообще не до женщин. Его интересуют только сделки и цены. Ходячий прайс-лист.

Мы с Инкой быстренько пробежались по стендам, потрепались со знакомыми. Узнали, где есть что-то достойное внимания. И Инка упорхнула. А я отговорилась тем, что хочу поискать подарки к Новому году. В общем, я осталась. Надела на лицо улыбку откровенного приглашения. И принялась бродить по залам. С наивной надеждой, что рано или поздно появится тот, кто мне нужен.

Толпа убывала и прибывала. Иногда в прибое мелькали мужчины, но все неподходящие. Слишком молодые. Слишком старые. Неприятные. Неопрятные. В сопровождении женщин.

Я сделала три круга. Но ни на шаг не приблизилась к решению проблемы. Моя улыбка вылиняла в разочарованный оскал. Ноги, измученные каблуками, свело от усталости. Боль в пояснице намекала, что хорошо бы присесть и посидеть хотя бы полчасика. Лучше с чашечкой кофе для поднятия тонуса. Хороша любовница – разваливается на ходу! Я чувствовала, как подступает отчаянье. Но пока еще не хотела признавать поражение. Решила сделать еще кружок.

И на входе в зал увидела его. Мужчина примерно моего возраста. Или даже чуть старше. Высокий, стройный. С благородной сединой на висках. Плечи могли бы быть и пошире, зато лицо интеллигентное, умное. Одет неброско, в стиле «кэжуал», но к лицу. Один. Вот тот, кто мне нужен! Кандидат в любовники. С таким я, пожалуй, смогла бы…

Незнакомец рассеянно шарил глазами по залу. Может, тоже искал? Его взгляд доплыл до меня и задержался. Я вдруг смутилась, как девочка. Дыхание сбилось, пульс зачастил. Но я подобралась, выпрямила усталую спину. Правая рука безотчетно поднялась к груди, пальцы затеребили пуговичку на пиджаке.

Как намекнуть ему, что я не прочь познакомиться? Близко познакомиться. В мозгу сама собой всплыла картинка из фильма для взрослых. Мы смотрели его вместе прошлой весной. В Пражской гостинице. Даже не досмотрели до конца – остановили на середине и занялись любовью.

Я, как героиня фильма, приоткрыла губы, словно для поцелуя. И стрельнула в незнакомца томным многообещающим взглядом. Кандидат в любовники удивился и оглянулся проверить, кому предназначался призыв. Но рядом никого не оказалось. Он снова взглянул на меня.

Я снова улыбнулась ему обольстительной улыбкой. И кончиком языка медленно провела по верхней губе. Это был откровенный намек. Наконец-то до тугодума дошло, что я целила именно в него.

И тут случилась катастрофа. Незнакомец брезгливо сморщился, хмыкнул и демонстративно отвернулся. Его гримаса подействовала на меня как пощечина. Боже, как стыдно! Он принял меня за шлюху! И выразил все, что думает. Самонадеянный ублюдок! А если бы я перепутала его со своим знакомым? Мог бы хотя бы улыбнуться в ответ. Или просто кивнуть. Подонок!

Настроение окончательно испортилось. Какой грандиозный облом! Обломище. Инка была права: мой поезд давно ушел. И вдруг за плечом прозвучал знакомый голос с акцентом:

– Чарофница! Какими сутьпами?

Кырвер схватил мою руку и влажно чмокнул в ладонь. Неужели это – судьба?

Эдвард явно уже успел приложиться к бутылке. Поэтому был весел и говорлив. Он фамильярно подмигнул мне и пророкотал самодовольным баритоном:

– Ну, как твишется прием саяфлений от соискателей, фея? Моя оферта ф силе. Моку я пыть испранным счастлифцем?

И внезапно я решилась.

– Можешь. Я принимаю твое предложение, – выпалила я. И почувствовала, как лечу вниз головой в пропасть.

Брови Кырвера удивленно скакнули на лоб. Он с недоверием уставился на меня. И я растерялась: вдруг он шутил? А я приняла всерьез и выставила себя круглой идиоткой. Впрочем, еще можно было соврать, что я тоже пошутила.

Эдвард озадаченно поскреб пятерней в бороде.

– Ях, фот, сначит, как.

– Да. Я хочу… Я согласна переспать. Один раз.

– А почему только от-тин?

– Ну… Я хотела бы попробовать… Так когда и где?

Думаю, Кырвер все понял. Что отнюдь не вожделение заставляет меня принять его «оферту». Но упускать случай не стал. Зачем, если само плывет в руки?

– Токта я приклашаю тепя ф кости. Сафтра потойтет? Скашем, ф тфенатцать.

– К тебе? – удивилась я. – А как же твоя жена? И дочка?

– Они уехали ф терефню. На тфе нетели. Нам никто не помешает.

Какая гадость! Жена уехала, а он приглашает в дом любовницу. Ты тоже трахал Милу в нашей квартире? Пока мы с Куськой были в Турции?

Но лучше дома, чем в гостинице. Есть же такие – на час, специально для этих целей. Представляю, приходишь туда с мужиком. А администратор на ресепшн смотрит и знает, чем вы сейчас будете заниматься. Бр-р-р! Противно.

Я невольно скривилась, и Эдвард вопросительно посмотрел на меня.

– Ты перетумала?

– Нет!

В конце концов, у Кырвера открытый брак. Одной изменой больше, одной меньше. Какая разница! А я с его помощью решу свои проблемы. Сама судьба подкинула мне этот шанс. Значит, я права!

Я не стала говорить тебе в тот же день. Чтобы не затевать бурного выяснения отношений. Мы снова безгрешно провели бессонную ночь. Утром семейно позавтракали за одним столом. Данька, как обычно, умчался по своим делам. А ты предложил отправиться втроем в Музей иллюзий. Зачем? На мой вкус, мы и так в нем живем. Уже давно. По крайней мере, мне иллюзий предостаточно.

– Сходите вы с Катей. Я не пойду.

– А что будешь делать ты?

– У меня свидание, – нагло заявила я. И мстительно добавила. – С любовником.

Да, признаюсь, я откровенно провоцировала тебя. Хотелось увидеть, как ты будешь реагировать. Наверное, если бы ты наорал на меня, даже ударил, я бы никуда не пошла. Мне хотелось, чтобы ты остановил меня. Показал, что неравнодушен. Запер бы дверь, спрятал ключ. Даже связал… Наверное, я ждала, что ты защитишь меня от себя самой. Но ты ничего не сделал. Только посмотрел презрительно, как на шлюху. И сказал с тихой яростью:

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

– Понимаю, – меня распирало от собственной дерзости. – То же, что делал ты! Целых полгода. У меня за спиной.

Мы сцепились ненавидящими взглядами. Испытывали друг друга на прочность. Ты отвел глаза первым и зло процедил сквозь зубы:

– Как знаешь. Конечно, я побуду с дочерью. Пока какой-то дядя будет засаживать ее матери.

Ублюдок! Я в ярости выскочила из комнаты. Как ты смеешь оскорблять меня? Не тебе разыгрывать моралиста. Это ты, ты во всем виноват! Ты сам вынуждаешь меня идти к любовнику. И если сейчас я откажусь от своего решения, то признаю собственную слабость. Я должна изменить тебе! И сделаю это.

Я надела комплект сексуального кружевного белья. Надушилась любимыми духами. Раз ты меня не хочешь, пусть пользуется другой. Я хочу быть желанной. Хочу видеть неоспоримое доказательство мужского вожделения. Ощущать внутри себя нетерпеливые толчки, приближающие к освобождению. Я – женщина! Что бы ты ни думал по этому поводу…

Собравшись, крикнула: «я ухожу!» Но никто не ответил. В детской играла музыка, рассыпался довольный Куськин смех. Ты намеренно демонстрировал, что вам хорошо и без меня. Что ты – образцовый отец, готовый ради дочери вытерпеть любое унижение. Надолго ли тебя хватит, дорогой?

Уходя, я – ба-бах! – хлопнула дверью.

Глава 16

Твои слова про любовника хлестали наотмашь, как пощечины – ты испытывала наслаждение, издеваясь надо мной. Какая же ты стерва, Танька! Я перестал узнавать тебя с тех пор, как вернулся домой: куда делась моя милая интеллигентная жена, и почему ее место заняла полоумная истеричка и садистка? У тебя что, совсем крыша съехала?

Ты нашла оправдание, убедила себя, что поступаешь так же, как я. Черта с два, даже не сравнивай! Да, я изменял тебе, каюсь, но никогда не унижал тебя намеренно; я щадил твое самолюбие и делал все, чтобы ты даже не догадывалась о моих связях на стороне. И про Милу ты ничего не должна была узнать, если б не та случайная ватсапка, что перевернула нашу жизнь с ног на голову. А теперь ты одержима желанием отомстить, как мстят все бабы – бессмысленно и беспощадно. Вон первая жена Арефьева, сука, когда уходила, добавила в шампунь депилятор; Димка вымыл голову и потом соскребал с черепушки комья превратившихся в тесто волос. Пришлось бриться налысо, мы с мужиками целый месяц над ним ржали.

Ты до такого не додумалась, просто нашла себе долбаеба и заявила, что едешь к нему трахаться. Лично я предпочел бы побрить голову. Кто он, откуда ты его взяла? – ведь у тебя никогда не было любовников. А если были? И ты скрывала сексуальные забавы успешней, чем я – свои? Нет, невозможно, я бы заметил. Неужели твой сперматозавр действительно «первый встречный»? Тогда это вообще на уровне клиники, и тебя пора сдавать в дурдом.

Тебя переклинило на тупой, абсурдной идее равенства. Но это полная хрень, солнышко, никакого равенства полов не существует: испокон веков правила для мужчин и женщин были разными. Сама ведь знаешь: что позволено Юпитеру… И потом если я тебя содержу, ты должна жить по моим правилам, а не нравится – иди, зарабатывай сама! Или живи на подачки любовников – я не стану терпеть жену, которая трахается с первым встречным.

Танька, дурища, опомнись! Ты идешь на поводу у своих взбесившихся эмоций, вместо того, чтобы включить голову и хоть немного подумать о последствиях. Только в этот раз риск слишком велик, и рискуешь не ты одна. Если ты сейчас уйдешь, между нами все будет кончено. А ты подумала о детях – ты, мать, твою мать, которая всю жизнь громогласно заявляла, что живешь ради детей, что поступаешь исключительно в их интересах? Хорошо Данила, он переживет, уже не маленький, а что будет с Катёнком?

Катя, высунув язык, трудилась над разложенной на кухонном столе книжкой-раскраской. Заметив мой взгляд, она оторвалась от своего занятия и что-то спросила.

– Что?! – рявкнул я и тут же пожалел, что не сдержался – дочкино лицо скривилось в гримасу испуганного недоумения.

– Ты сердишься, пап?

– Прости, Катёнок, я не сержусь. Просто задумался о… о нехорошем. Иди ко мне.

Катя подошла и не по-детски серьезно уставилась на меня круглыми серыми глазищами, совсем такими же, как твои. Словно понимала, как мне сейчас плохо, моя чудная девочка!

– Хочешь, снова потанцуем, как в прошлый раз? – примирительно сказал я.

– Правда? Хочу!

Сквозь музыку я услышал, как ты прокричала «я ушла» и громко хлопнула входной дверью. Ну вот и все кончено: ты сделала свой выбор и не оставила выбора мне. Захотелось напиться – в лоскуты, до полного бесчувствия и забвения, но я не мог предать Катёнка, как это сделала ты. Я отвечал за нее.

Сначала я думал провести целый день дома, но вскоре понял, что не выдержу ожидания – сойду с ума; лучше уж поехать куда-нибудь развлечься-отвлечься, хотя бы в этот сраный Музей иллюзий. Инфанта взвизгнула от радости и побежала собираться. Пусть хоть кому-то сегодня будет весело.

Я помог Катёнку напялить красное пальто и протянул ей красную вязанную шапку, что лежала на полке в прихожей, но инфанта скроила недовольную рожицу.

– Па-а-ап, это не та шапка. Разве ты не видишь, что эта не подходит. Надо белую.

Откровенно говоря, я не видел: красное пальто, красная шапка, отлично все подходило. Но по вопросам красоты и стиля с женщинами лучше не спорить, даже с самыми маленькими. Я порылся на полке, достал белую, с голубым котенком на лбу.

– Нет, другую, – забраковала выбор инфанта, – белую с помпончиком!

Я снова пошарил среди трикотажно-кожаного шмотья: твои перчатки, мой шарф, который я искал с прошлого года, что-то длинное зелено-полосатое, и почему-то две пары мужских носков. Какая дикая логика заставила тебя поместить эти вещи на одну полку?

– Никакой с помпончиком здесь нет. Надевай с котенком, и пошли.

– Нет, с котенком не хочу! – уперлась Катя. – Хочу с помпончиком. И шарфик надо белый повязать. Мама всегда мне завязывает.

– Где этот твой… помпончик? – я уже с трудом сдерживал себя. – Вот есть полосатый колпак, с кисточкой. Хочешь?

– Ну, па-а-ап, какой же ты глупый! Он же зеленый!

Я действительно чувствовал себя совершеннейшим дураком, никчемным болваном, которого здесь никто не ценит и не уважает, на чьи чувства всем глубоко насрать. Я разозлился и суровым металлическим голосом отчеканил:

– Так, выбирай из того, что есть. Или мы вообще никуда не пойдем. Будешь целый день сидеть дома.

Катёнок испуганно взглянула на меня, согласно кивнула и быстро натянула шапочку с голубым котенком. Может, и с тобой надо было разговаривать языком ультиматумов?

В машине я усадил дочку в детское кресло на заднем сидении и сунул ей в руки планшет с играми.

– А куда мы едем? – поинтересовалась Катя.

– На Арбат в Музей иллюзий. А после зайдем в кафе – мороженого поедим.

В зеркале заднего обзора я увидел, как восторженно и жадно заблестели дочкины глаза – ее чистая радость хотя бы отчасти примиряла меня с гнусностью сегодняшнего дня.

– Пап, а что такое «иллюзий»?

Я бы многое мог рассказать об иллюзиях: о верной жене, которая в лицо заявляет мужу, что едет к любовнику, о прочной семье с двадцатилетним стажем, что развалилась от одной сраной ватсапки, о самоотверженной матери, наплевавшей на ребенка. Но чем позже Катёнок узнает об этих иллюзиях, тем лучше.

– Иллюзия – это когда все выглядит не так, как есть на самом деле.

– Как враки? – уточнила любознательная Катя.

Ты у нас не опустилась до врак – любезно посвятила меня в свои планы. А когда приедешь, видимо, поделишься впечатлениями: о размерах, позициях, о технике и вообще, как тебе понравилось. Какие тайны могут быть между близкими людьми, правда, солнышко?

– Враки – это когда человек намеренно говорит неправду, а иллюзия – когда просто кажется. Помнишь, как ты испугалась чудища под кроватью, а оказалось, что это всего лишь твой самокат.

Катёнок затихла, увлеченная игрой, а мои мысли вернулись к самому больному. Я ощущал ноющую, саднящую боль почти физически; она локализовалась в груди, рядом с сердцем, и я время от времени растирал это место пальцами, чтобы облегчить страдание. Только напрасно.

Сколько времени прошло с тех пор, как ты хлопнула дверью? Больше часа – значит, что ты уже встретилась со своим сперматозавром. Куда он повел тебя: к себе? В отель? С мазохистским отчаяньем я представил, как вы входите в номер и с порога начинаете лизаться, как он засовывает свой поганый язык тебе в рот, как ты наклоняешь голову и приподнимаешь волосы – открываешь доступ к чувствительной точке за ушком. Я миллион раз я целовал это заветное местечко, а ты сладко жмурилась, урчала от удовольствия, словно кошка, когда ей чешут шейку.

С болезненной яркостью зрительной галлюцинации, я видел, как ты расстегиваешь застежку лифчика, и чужие ладони ложатся на твою грудь. На мою грудь, черт побери! Тело сразу же окатило внутренним жаром. Сука! Как ты можешь? Ты – моя жена, ты говорила, что любишь меня, клялась в верности; ты не должна отдавать другому то, что по праву принадлежит мне, только мне!

А, может, ты просто блефовала? Наврала про любовника, чтобы помучить, а сама сидишь где-нибудь в кафе и злорадно представляешь, как я схожу с ума от ревности. От этой мысли немного полегчало, сведенные мышцы расслабились. Измена с первым встречным – это не твое, ты же у нас дама высоких этических стандартов. Помнишь, как полоскала мозги Даньке на тему морали и нравственности, когда нашла у него в джинсах презервативы? Полчаса проповедовала, что секс должен быть естественным продолжением любви – только так, а не иначе. А я слушал и думал, плохо же ты знаешь мужчин, это у вас разные мозготрахательные заморочки: люблю – не люблю, доверяю – не доверяю, а у нас все просто: начал – кончил – получил оргазм. Или ты тоже решила практиковать голую физиологию? Из высоких соображений равенства.

– Пап, – вдруг очнулась Катя, – а если мне кажется, что вы с мамой поссорились, это иллюзия?

Если у кого и есть женская интуиция, так это у Катёнка – она все улавливает. И что прикажешь ей ответить?

– Иллюзия, потому что это тебе только кажется – мы с мамой не ссорились.

– А почему…

Стоп, к счастью, мы уже приехали. Я с трудом припарковался во дворе между старым и новым Арбатом – кое-как втиснул машину между громадным джипом и мусорным контейнером.

Сначала Катёнок не поняла, в чем прикол иллюзий, но я поставил ее туда, где изображалась крыша накренившегося над улицей падающего небоскреба, сфотографировал и показал картинку. Катины глаза расширились до размера пятирублевиков; я и сам испугался – моя маленькая девочка балансировала на краю бездны. Нет, в случае развода дочку я тебе не отдам, даже не надейся – она не будет жить с матерью-шлюхой. Найму хорошего адвоката, добьюсь, чтобы дочь оставили со мной, а ты сможешь встречаться с ней по выходным, не зверь же я, в конце концов.

Катёнок увлеклась; она бегала по залам и застывала с довольной мордашкой то у одной, то у другой иллюзорной картины: лежала на тарелке в окружении гарнира, или сидела на чаше весов и перевешивала своей хлипкой тяжестью целого слона. Из разных углов то и дело слышался ее звонкий возбужденный крик: «па-а-ап, сними меня, па-а-ап, сними меня!».

А я переходил за ней из зала в зал, улыбался приклеенной улыбкой, машинально фотографировал, но думал только об одном: где ты сейчас и что делаешь, вернее, что делают с тобой. Знаешь, Танька, а ведь в твоей натуре сидит что-то блядское. В юности ты была горячей штучкой, тебе всегда не хватало – мы занимались любовью каждый день и не по разу. Почему я решил, что с возрастом все это умерло? Помнишь санаторий под Истрой?

Меня тогда дернули из отпуска на работу, и я уехал, оставив тебя вдвоем с Данилой. Вернулся дня через три, хотел позвонить с дороги, но передумал: пусть будет сюрприз. Тебя в номере не оказалось, а Данька носился по двору в горластой стайке мальчишек. На вопрос «где мама?» он махнул рукой в сторону площадки, откуда доносилась музыка, и помчался дальше.

Тебя кружил в танце какой-то породистый жеребец. Ты была тогда стройнее, и волосы были длиннее – женщина в самом соку созревшей красоты, моя женщина. Этот наглец притянул тебя непристойно близко, распластал по себе; он лапал твою спину потными ладонями и что-то шептал на ушко, а ты смеялась и встряхивала распущенными волосами. Ты предлагала ему себя! Черт, как же я тогда взбесился! Не дожидаясь окончания танца, я подошел и яростно стряхнул с тебя его жирные лапы. Ты удивленно округлила глаза и губы: «Андрей, когда ты приехал?». Сперматозавр вздумал, видите ли, возмутиться, но быстро понял, кто я такой; он сдулся и исчез. А я в бешенстве крепко, до хруста, сжал твою руку и потащил в номер. Ты упиралась, обвиняла меня, что я веду себя хуже дикаря, что такое поведение неприлично и в какое положение я ставлю тебя в глазах отдыхающих. Я же орал, что неприлично вела себя ты, когда демонстрировала готовность отдаться этому жеребцу прямо на танцплощадке. В номере опрокинул тебя на кровать – я должен был подтвердить свой титул собственности.

Сначала ты сопротивлялась, устроила пассивную забастовку типа: лежу, как послушная жена предоставляю доступ к телу, но испытывать при этом ничего не обязана. А я завелся, я не мог позволить тебе остаться бесстрастной – это был вопрос мужской чести. Я тогда превзошел сам себя: вскипятил тебя так, что ты орала не хуже мартовской кошки и билась подо мной в конвульсиях. И плевать, что в номере тонкие стенки!

Черт, я заметил, что ушастый оболтус лет восьми сильно толкнул Катёнка; она отлетела в сторону, не удержалась на ногах и упала. Пару секунд дочка соображала, что произошло, а потом криво открыла рот и заревела. У меня внутри все перевернулось: я готов был броситься на обидчика и растерзать его в клочья. Еле сдержался – ребенок все-таки, хоть и поганец; ограничился тем, что схватил за ухо и пригрозил оторвать под корень, если он еще раз дотронется до моей девочки. Испуганный пацан заорал «мама!», и на крик прибежала самка, готовая, как и я, защищать своего детеныша любой ценой. Кое-как уладили конфликт, оболтус получил воспитательный подзатыльник, а я вытер с дочкиного лица прозрачную слезку, высморкал ее нос в свой носовой платок и отпустил бегать дальше.

Когда ты утром заявила, что едешь к любовнику, надо было оттрахать тебя, как тогда, под Истрой. А я повел себя словно немощный импотент, одержимый гамлетовскими комплексами. Теперь жалеть уже поздно – все кончено. Мы никогда не станем равными в изменах и будем равны только в неспособности простить друг друга, а это значит – обречены расстаться.

Из музея мы с Катёнком переместились в кафе: моя инфанта набегалась и проголодалась, а я не мог пропихнуть через сдавленное страхом и отвращением горло ни крошки. Хорошо было бы махнуть рюмку-другую коньяка, чтобы расслабиться, но я был за рулем и не мог рисковать.

Катёнок уже приступила к мороженому, когда меня окликнул хрипловатый женский голос: «Андрей!». Я обернулся: к столику приближалась эффектная дама в распахнутой норковой шубе. Красотка, словно оценивая, наклонила голову к правому плечу, прищурилась, и я вспомнил: это Марина, коллега Димки Арефьева, с которой у меня было однажды. Еще один мой грех. Черт, сегодняшний день бил все рекорды по гнусности.

Марина клюнула меня в щеку лиловым поцелуем, пальцами стерла помаду и с любопытством покосилась на Катю.

– Твоя?

– Моя.

– Сколько ей?

– Скажи, сколько тебе лет, – обратился я к дочери, которая с жадным любопытством наблюдала за разговором.

– Пять, – гордо отрапортовала та и вытянула вперед пятерню с растопыренными липкими пальцами.

– Совсем большая! – Марина потрепала Катю по голове и снова обернулась ко мне. – Значит, когда мы с тобой… она уже была в проекте? Не знала, что ты женат… Вижу, ты стал образцовым папашей. А супруга где?

И снова остро кольнуло рядом с сердцем: хотел бы я сам знать, где сейчас моя супруга. Я сделал вид, что не расслышал вопроса и перевел разговор:

– Как сама?

– Нормально, вот в позапрошлом году замуж вышла, – Марина помахала перед глазами окольцованной рукой.

– Счастлива?

Она неопределенно пожала плечами:

– Пока еще не разобралась. А ты счастлив?

Да уж, счастлив – счастливей просто некуда! А ведь до сегодняшнего дня был, определенно был. Усилием воли я благоустроил лицо в неубедительное подобие улыбки и кивнул. Марина снова чмокнула меня в щеку и вернулась к столику, где ждали ее две подруги той же мелко-хищнической породы.

– Пап, кто эта тетя?

– Призрак прошлого, Катёнок, – ответил я и, глядя в недоверчиво распахнутые глаза дочери, поправился. – Одна старая знакомая. Доедай скорее и поехали.

Когда мы с Катей добрались до дома, был уже пятый час, на улице начинало смеркаться, а ты еще не вернулась. Я снова обозлился: где тебя носит, шлюха! Сколько можно пытать неизвестностью? Вернулась боль в груди – как я устал носить ее в себе, устал до изнеможения, до тошноты. Я открыл бар (наконец-то!), плеснул себе щедрую порцию коньяка и выпил одним длинным обжигающим глотком. Но легче не стало.

Попросил Катёнка поиграть в своей комнате, потому что у папы (так и сказал о себе в третьем лице) разболелось сердце, а сам лег на диван, прикрыл глаза. Может, весь этот кошмар последнего времени – дурной сон, и ничего на самом деле не было: ни Милы, ни ее ватсапки, ни моего изгнания и возвращения, ни сегодняшней растянутой во времени пытки.

Если есть на свете Бог, пусть он сделает так, чтобы ничего этого не было! И я уверую на всю оставшуюся жизнь – буду в церковь ходить и свечки ставить. Пусть я очнусь в нашей постели, а рядом ты – теплая со сна, родная, клубнично-розовая, с отпечатком мятой наволочки на щеке. Я поцелую тебя и медленно, вкусно займусь с тобой любовью. А позже по полу протопают босые пятки, в постель нырнет Катёнок и, егозя и хихикая, воткнется между нами. А на кухне будет ждать наш взрослый сын, которой привычно скажет: «Пап-мам, доброе утро. А пожрать что-нибудь дадут?».

Глава 17

Злобный запал после ссоры с тобой быстро остыл. И накатила тоска. Куда я еду? Зачем? Не хочу! Меня трясло как в гриппозном ознобе. Почему ты не остановил меня? Ты должен был запретить мне ехать. Удержать меня, пусть даже силой! А ты равнодушно отстранился – «как знаешь».

Ладно, пусть будет так. Я пройду через это. Ты сказал, что это как визит к проктологу. Мне один раз делали колоноскопию. Противно. Но с анестезией терпимо.

Я приехала к Кырверу в начале первого. Позвонила в дверь. И сразу же захотелось развернуться и убежать. Рвануть вниз по лестнице, как нашкодившей девчонке. В детстве мы с Натахой так развлекались: звонили в чужие квартиры и убегали, пока хозяева не открыли.

Но я не успела. Дверь распахнулась, на пороге возник сладко улыбающийся Эдвард.

– Топро пошалофать! Я тепя саштался.

Кырвер показался мне таким чужим, таким… непотребным. Мне непотребным. Зачем я все это затеяла? Может, сказать, что передумала? Тогда зачем приехала? Неловко.

Эдвард уловил колебания. Он схватил меня за руку, втянул внутрь. И запер дверь на два оборота. Чтобы не сбежала. Помог снять пальто, достал из стенного шкафа стоптанные женские тапочки с аппликацией сердечка на носке. Наверное, женины. Провел в комнату.

Квартира у Кырвера оказалась уютной. Я даже удивилась. Судя по его шедеврам, он должен был жить на пепелище. Над которым кружат голодные стервятники. А тут вполне благопристойный обывательский дом. Стенка в гостиной. Пухлый диван с двумя креслами. На стенах – картины хозяина. Но не привычный апокалипсис, а портреты, пейзажи. Правда, краски все равно мрачные. Как мое настроение.

Я смотрела на Эдварда и пыталась вызвать в себе хоть слабый проблеск симпатии. Ведь он нравится женщинам. Чем именно? Не красавец. Не молод. Пьющий. Таланта среднего. Загадка. Может, он прекрасный любовник? А вот это мне вскоре предстояло узнать…

На журнальном столике уже дожидалась открытая бутылка вина и два бокала. На тарелке с голубым ободком – маслины. И несколько кусочков сыра.

– Ты очень сашата. Фыпей, тепе нато расслапиться.

Эдд протянул мне наполненный красным бокал. Я выпила все, до дна. Как лекарство для забвения. И пока я пила, Кырвер начал массировать мне плечи и шею. Я люблю, когда это делаешь ты. А от чужих прикосновений по телу разбежались холодные мурашки. Эдд наклонился, припал губами к шее. Его борода щекотала и одновременно колола кожу. Мурашки забегали сильнее. Все тело стало каким-то сверхчувствительным. Словно нервные окончания воспалились. Каждое прикосновение причиняло боль.

Кырвер развернул меня к себе. Прижался губами к губам. Я с трудом подавила желание оттолкнуть его. В ноздри ударил несвежий запах от бороды. Будто в ней что-то застряло, да там и протухло. Бр-р-р!

– Пойтем ф спальню, – прошептал мне на ухо Эдвард. – Я не моку польше штать.

В спальне вместо кровати стояло низкое незастеленное ложе. С помятым несвежим бельем. Если жена уехала на «тфе нетели», можно представить, сколько женских тел прошло и еще пройдет через эту постель. Не стирать же после каждой. Меня замутило, но отступать было поздно. В кабинете проктолога тоже мало приятного.

Кырвер снова попытался поцеловать меня.

– Ты сама растенешься? Или хочешь, чтопы я тепя растел?

– Сама, – быстро ответила я, надеясь еще хоть на несколько минут отдалить прикосновение его рук.

Эдвард стал раздеваться. Снял футболку. Его впалая грудь была густо покрыта седеющей шерстью, как у старой собаки. А у тебя на груди – темная, расправившая крылья «птичка». И еще родинка под левым соском.

Кырвер расстегнул молнию ширинки. Спустил брюки. На его трусах красовались изображения пенисов. Такие, как рисуют на заборах или в подъездах. В этот момент мне снова захотелось все прекратить. Сказать, что я пошутила. Что мне срочно нужно вернуться домой. К семье.

Но Кырвер уже снял трусы. Под жировой складкой живота среди седой поросли висел маленький сморщенный стручок. И я, как девочка в свой первый раз, с недоумением уставилась на этот вялый отросток. Инка говорила, что инструмент у Кырвера работает. Разве этот… аппендикс может работать? Шевельнулась надежда: вдруг он не сможет…

Но голый Эдвард склонил голову набок и призывно улыбнулся:

– Почему ты не растефаешься?

Я неохотно начала расстегивать пуговицы на блузке. Потом настала очередь лифчика. Из чашек тяжело вывалились груди. Раньше у меня соски задорно торчали вверх. Как мордочки двух мультяшных героев – Чипа и Дейла. В молодости этот мультик постоянно крутили по телевизору. И ты называл Чипом и Дейлом мои грудки, когда целовал их по очереди. Чмок левую – здравствуй, Чип. Чмок правую – привет, Дейл. А теперь соски уныло смотрят вниз. Все-таки я родила и выкормила двоих детей.

При виде голой груди вялый стручок Кырвера стал расправляться. И наливаться темной кровью. Он больше не напоминал бесполезное украшение. Это пугало. И в то же время радовало. Он хотел меня. Видишь? Вот доказательство – торчит из пучка седых волос. Я еще могу внушить мужчине желание. Если б на этом и остановиться! Но Эдвард подгонял меня нетерпеливым взглядом.

Я сняла юбку. Прикрыла ею шрам от кесарева на животе. Результат рождения Куськи. За юбкой последовали колготы. И маленькие кружевные трусики. На которые Кырвер даже не посмотрел. Стоило ли стараться, надевать?

Эдвард опрокинул меня на ложе. Борьба за наше с тобой равенство из теории стремительно становилась отвратительной практикой. Кырвер тяжело навалился сверху, придавил. Его локти, колени больно впивались в тело. Все было не так, неправильно. Я застыла бревном. Не могла даже имитировать возбуждение. Эдвард потянулся, чтобы перехватить мои губы. Но я отвернула голову вбок. И его волосатый поцелуй влажно шмякнулся о щеку.

Шершавые ладони облапили грудь. Пальцы больно сжали сосок. Стали тереть и перекатывать. Я протестующе застонала. Но пальцы заработали сильнее. Еще немного и они бы открутили сосок, как пуговицу. Ты никогда не причинял мне физической боли. И очень тонко чувствовал мое настроение. А Кырвер ничего не понимал.

Я оттолкнула его руки. Тогда он переполз вниз и начал раздвигать мне ноги. Он уже не мог остановиться. Значит, надо терпеть. Сжать зубы и перетерпеть до конца. Боже, какая же я идиотка! Зачем я влезла в это дерьмо!

Кырвер стоял на коленях между моих раскинутых ног. Его набухший член дергался от нетерпения.

– Презерватив! – выдохнула я.

– Ях, та, конечно.

Он залез рукой под матрас и вынул глянцевый квадратик упаковки.

– Натенешь шлем на моеко кероя? – спросил он.

Боже, какая пошлость! Я отрицательно замотала головой. Эдвард разорвал шуршащий пакетик. И, любовно оглаживая свой член, натянул на него резинку.

От первого проникновения мне показалось, что я снова лишилась невинности. На пятом десятке. Инструмент Кырвера с болью продирался вглубь моего тела. Я хотела расслабиться. Знала, что от напряжения будет только хуже. Но не могла – мышцы свело.

Слава богу, он скоро достиг предела. Двинулся обратно. И снова вперед. Вперед-назад, вперед-назад. Он долбал так, словно хотел пробить насквозь. И пригвоздить распятое тело к ложу. Боль ушла, но остался дискомфорт. Шумное сопение обжигало ухо. Жесткая борода терлась о щеки. Едкий соленый пот разъедал кожу. Он пах прогорклой горечью. А я думала только об одном: скорей бы!

Потом темп замедлился. Неужели кончил? Так незаметно? Но, оказалось, что дело в другом. То, что было жестким внутри меня, сникло, увяло. И стало выпадать.

Кырвер выдернул обмякший член наружу и прохрипел без всякого акцента:

– Помоги мне!

– Как?

– Возьми в рот.

В рот? Я задохнулась от омерзения.

– Нет!

– Тогда помоги рукой, – скомандовал Эдвард и вложил мне в ладонь скользкую от смазки сдохшую рыбку своего члена. Я едва удержалась, чтобы не вытереть руку о простыню. Кырвер ждал. Я гадливо сжала мягкий трупик. И несколько раз дернула вверх-вниз, вверх-вниз. Член слабо шевельнулся, но тверже не стал.

Эдвард тяжко вздохнул и взялся за дело сам. Правой рукой он энергично затряс свой инструмент. А левой принялся рыться у меня между ногами. Я перехватила его руку:

– Не надо!

Кырвер закрыл глаза, закинул голову. Его тело сотрясалось вместе с рукой. Он дергал свой конец так, что, казалось, оторвет напрочь. Хоть бы он кончил! Сам, без меня. Но вскоре Кырвер открыл глаза и разжал влажный кулак.

– Встань на четвереньки. Я попробую сзади.

Преодолевая омерзение, я развернулась спиной. Кырвер развел ягодицы и стал пихать в меня реанимированный мастурбацией член. Хотелось выть от унижения. Я опустила голову на сложенные впереди себя руки. Эдвард торопился кончить дело, пока снова не пропала эрекция. Он суетливо толкался сзади, сотрясая мое тело короткими сильными ударами. Бедра шлепали по ягодицам со смачным чавкающим звуком. Моя грудь свисала вниз, как коровье вымя, и раскачивалась в такт толчкам. А внутри, до боли натирая стенки, двигался твердый бездушный поршень. Вверх-вниз, вверх-вниз.

То, что происходило между мной и Кырвером, даже в насмешку нельзя было назвать занятием любовью. Никогда не думала, что секс может быть таким мерзким. Таким… беспощадным. С тобой никогда не было так.

Я вдруг увидела все происходящее твоими глазами. Себя – жалкую, голую, на четвереньках, с поднятым вверх задом. С болтающимися сиськами. С красным лицом, натертым о вонючую простыню и залитым слезами. И этого пыхтящего козла, что пристроился сзади и никак не мог кончить. Боже, как я теперь смогу смотреть тебе в глаза? Тебе и детям. Простишь ли ты меня? И можно ли это простить?

Удары стали чаще и резче. И глубоко внутри тела стало зарождаться какое-то новое ощущение. Противная болезненная дрожь, которая колкими пузырьками поднималась к коже и растекалась по поверхности. Сколько – чвак – я еще – чвак – выдержу – чвак?

Эдвард запыхтел сильнее. А потом вдруг дернулся, застонал и навалился сверху. Я чувствовала, как внутри меня спазматически дергается его член. Все! Слава богу!

Кырвер вытянул наружу обмякший инструмент. С резинкой, наполненной остро пахнущей спермой. Миллионы маленьких Кырверов. Я ненавидела каждого из них. Но больше всего – их производителя!

Из влагалища с шумом вырвался воздух. Накачанный туда насосом Кырвера. Эдвард усмехнулся, игриво шлепнул меня по заду. И довольно пророкотал:

– Плакоротная отрышка после хорошей еты, – его акцент снова вернулся.

«Скорее рвотный спазм» – злобно подумала я. Кырвер отправился в туалет – освобождался от презерватива. А я лежала и думала о том, что произошло. Меня оттрахали как шлюху. Грубо, гнусно. Бесчувственно. Безразлично. Но, в отличие от шлюхи, еще и бесплатно.

Зато я заплатила сполна. Чего я добилась? Поняла, что меня еще можно хотеть? Да этого козла любая дырка устроит! Он может возбудиться и на щель в стене. Отомстила тебе, добилась равенства? Но то, что я сделала было в сто раз хуже и гаже твоей измены. Боже, я не слегка «попачкалась» – я вывозилась в дерьме. От макушки до пяток. И как теперь от этого отмыться?

Кырвер вернулся из ванной. Голым. Он даже не подумал прикрыться. Присел рядом на ложе, взял мою руку. И влажно поцеловал в ладонь:

– Спасипо, чарофница. Эт-то пыло несапыфаемо.

Я брезгливо выдернула руку. Но мысленно согласилась с Кырвером. Да, это было незабываемо по мерзотности. Я никогда не смогу этого забыть. И простить себе. Наверное, так ощущают себя изнасилованные. Только мне еще хуже. Потому что винить некого, кроме себя, тупой идиотки.

Непрошибаемый Кырвер удовлетворенно растянулся на постели. Он был очень доволен собой. И ему было наплевать, что чувствовала я. Понравилось мне или нет? Кончила ли я? Ты всегда доводишь меня до разрядки. Так или иначе: руками, языком. Теперь я знаю, что ты – хороший любовник. Как я могла в тебе сомневаться? И ты никогда не сделал бы с Милой того, что Кырвер со мной.

– Фыпить хочешь? – предложил Эдвард. Для полной гармонии ему не хватало алкоголя.

Я опустила глаза и пробормотала, что мне надо в ванную. Не могла смотреть ему в лицо. Боялась, что убью взглядом, как василиск.

В ванной перенюхала все пузырьки. Хотела найти то, что отобьет запах унижения. Но парфюмерные ароматы, и мужские, и женские, были чужими. Лучше всего пахло мыло. Нейтрально. Я несколько раз намылилась. Смыла пену. Но запах не уходил. Он въелся в кожу, в волосы, ногти… Как долго я буду носить его на себе? Как напоминание о позоре.

Сняла с крючка застиранный женский махровый халат и закуталась в него. Чтобы снова не представать перед Кырвером ню. И не ощущать на себе его липкие взгляды. Но, когда я вернулась в комнату, оказалось, что Кырвер уже заснул. На прикроватной тумбочке стоял пустой бокал с кроваво-красным остатком на дне. Быстро он! Мой ненавистный любовник лежал, закинув голову. Из полуоткрытого рта вырывался хрюкающий храп. Вдох: к-р-р-ха. Выдох: кх-хр-р-ры. Серое горло под задравшейся бородой было беззащитно обнажено. И я подумала, как легко было бы полоснуть по нему острым лезвием.

Несколько мгновений я сладострастно представляла себе, как кровь толчками вырывается из глубокого пореза. Откуда я знаю, что она выплескивается толчками? Не помню. Наверное, из какого-то детектива. Алый цвет густо заливает подушку и простыню. Пропитывает ткань. Кырвер судорожными вдохами пытается наполнить легкие. Но воздух свистит через рассеченную трахею. Он смотрит на меня недоуменным взглядом: за что? А я мстительно наблюдаю за агонией. Постепенно Кырвер затихает. И вот уже на свете нет ни одного свидетеля моего унижения.

Нет, конечно, я этого не сделала. И никогда не сделаю. Даже по отношению к мерзкому Кырверу.

Я собрала в охапку одежду. Вышла в гостиную и там наскоро оделась. Достала из сумки пудреницу. Зеркало отразило жалкий взгляд побитой собаки. Кожу стянуло от нескольких намыливаний. И от этого сильнее проступили морщины. Старая дура! Шлюха!

Что же будет? Мамочка, что же теперь будет?

Глава 18

Около пяти в дверях заскрежетал ключ, и я пружинным чертом выскочил в прихожую, чтобы собственными глазами увидеть, какой ты заявишься. Я все еще надеялся на чудо, что ты поехала совсем не к любовнику, а провела день… у матери. Почему я сразу не догадался – к кому еще ты могла отправиться за утешением? Мне хватило одного мгновения, чтобы великодушно простить тебе все, что пережил и перестрадал сегодня – окей, солнышко, будем считать, что теперь мы квиты.

Но как только дверь открылась, и в нее нескладно, боком, просочилась ты, я сразу же, с первого взгляда, понял: было. Ты споткнулась о порог и замерла, привалившись к стене, будто ноги не держали. Что с тобой случилось? Передо мной стояла старуха со стертым неживым лицом: кожа без единой кровинки, закушенные синюшные губы, мутные глаза под набрякшими веками, обвисшие пряди сырых волос. Неужели это ты? Нет, я узнавал и лицо, и знакомый силуэт, и одежду, но это была лишь оболочка, которая заключала в себе то-то страшное – черное, сожженное дотла.

Ты дрожала то ли от холода (пальто было мокрым), то ли от ужаса и прятала взгляд. Да уж, победительницей ты отнюдь не выглядела! Но даже мой тупой нос учуял едкий запах чужой спермы. Шлюха, как ты могла! Мгновенная вспышка гнева заглушила и удивление, и жалость. Убить тебя мало, сука! Теперь понятно, как совершаются бытовые преступления: чуть силу не рассчитаешь и все – труп. На всякий случай я спрятал руки за спину – от соблазна.

Как обычно из детской вылетела Катя и затараторила:

– Мам, мамочка, а папа меня фоткал в музее… в музее врак. А потом мы ели мороженое. И еще…

Я перехватил дочку и оттащил от тебя – не должна оттраханная черт знает кем шлюха прикасаться к моей чистой девочке. Но ты и сама отстранилась и еле слышно прошелестела:

– Подожди, Катя, давай ты мне все потом расскажешь. А пока иди, поиграй еще немножко.

Радость на лице Катёнка сменилась разочарованием:

– Ну, ма-а-ам… Я целый день тебя ждала!

– Иди, инфанта, иди, – я подтолкнул дочку к двери – предстоявший разговор не годился для ее нежных ушей.

Катя резко обернулась к тебе и зло сверкнула глазенками, в которых уже набухали слезы.

– Ты меня разлюбила! Я тебе больше не нужна! Никому не нужна!

Ты сделала нерешительное движение, словно хотела обнять дочь, но так и не довела жест до конца – бессильно уронила руку.

Я подхватил Катёнка и крепко прижал к груди.

– Что за ерунду ты говоришь? Мама тебя очень любит. Просто, видишь, она пришла с работы, устала, ей нужно отдохнуть. – Еще бы не устала – целый день трахалась! – Ты же добрая девочка, не будешь беспокоить маму, правда? Пойди, нарисуй, что тебе запомнилось из музея иллюзий, а потом покажешь маме.

Дочка примирительно шмыгнула носом и неохотно согласилась:

– Ладно. Я нарисую акулу, как она меня чуть не съела.

И мы остались наедине. Ты так и стояла у двери, не раздеваясь, в сыром пальто с каплями влаги на воротнике и рукавах, с поникшими плечами и опущенным лицом – просительница, знающая заранее, что ей откажут. Было в тебе что-то жалкое, униженное, даже раздавленное, и я не смог подавить в себе гаденькое мстительное удовлетворение.

– Ну, – зло начал я, – вот ты и добилась своего долбаного равенства. Теперь довольна?

Ты отрицательно замотала головой; из-под ресниц выкатилась слеза, побежала вниз по щеке и, когда достигла края губ, ты слизнула каплю быстрым движением языка. Я подавил в себе естественное шевеление жалости: ведь ты меня не пожалела.

– А что так? Сперматозавр не оправдал ожиданий? Какая неприятность! Надеюсь, от меня ты не ждешь сочувствия?

Ты все ниже опускала голову, а я все больше распалялся сознанием собственной моральной правоты и твоей безусловной виноватости. Мне хотелось язвить тебя, мучить, оскорблять, преследовать и снова мучить. Но ты не отвечала, не защищалась – ты принимала мою грубость со смирением готовой к расправе жертвы; твоя безвольная покорность лишала меня повода разъяриться окончательно – так, чтобы выйти из себя и до конца выплеснуть отравлявший меня яд.

– Что ж, теперь мы разведемся, как равные, – нанес я новый удар.

Ты вздрогнула, лицо посерело и исказилось страхом – признаюсь, я почти наслаждался твоим ужасом. А чего ты ждала, солнышко? Что ты поблядствуешь на стороне и вернешься в семью как не в чем ни бывало? А я раскрою тебе объятия и скажу, что счастлив от того, какими мы теперь стали равными. К черту твое сраное равенство – не желаю быть рогоносцем!

– Только теперь уйти придется тебе, – продолжил я пытку. – Равные, так равные: в прошлый раз уходил я, теперь твоя очередь. Поживешь у любовника или где хочешь, а потом разменяем квартиру и разъедемся. Но Катёнок будет жить со мной – ей не нужна мать-шлюха.

Ты ошарашенно уставилась на меня и безмолвно зашевелила губами, как выброшенная на песок глупая рыба. Вдруг твои колени подломились, ты грузно сползла по стенке и осела на полу неопрятной сырой кучей. Теперь я возвышался над тобой – такой сломленной, измочаленной и такой безысходно несчастной. Казалось, я должен был чувствовать удовлетворение: я отомщен, ты наказана, справедливость восторжествовала, но не ощущал торжества – внутри уже росло и набирало силу непрошенное сострадание.

Внезапно ты ожила и по-собачьи, на четвереньках подползла к моей ноге; ты стала гладить носок тапка, обирать с него невидимые пылинки, ласкать, как если бы он, тапок, был твоим единственным заступником, и от него зависела вся твоя дальнейшая жизнь. Еще немного, и ты припала бы к нему губами. Сумасшедшая, ты не отдавала себе отчета в том, что творишь. Нет, этого я уже не мог вынести!

Я опустился рядом и за подбородок поднял твое лицо – бескровное, подурневшее, такое жалкое и все-таки родное. Твои зрачки испуганно метались в сырости глаз, и мне никак не удавалось поймать взгляд.

– Что случилось? Кто тебя обидел? Рассказывай!

Ты коротко всхлипнула, шмыгнула носом и рыдающим голосом выстонала:

– Андрей, не отнимай у меня детей. Пожалуйста! Они для меня – все. Пожалуйста! Пусть я дрянная, пусть – шлюха, но я – мать. Хочешь, избей меня, я слова не скажу. Только не отнимай у меня детей. Без них я умру. Я покончу с собой.

Не отнимай детей… Мелочное стыдное эго успело шепнуть на ухо: «а как ты обошлась со мной?». Но через мгновение я испугался: ведь с тебя станется, Танька, психанешь и выполнишь угрозу – вскроешь себе вены или что-нибудь в этом роде. И как мне потом жить с трупом жены на совести – она у меня и так просела под тяжестью многих вин.

И еще я понял, что не настолько жесток, чтобы разлучить тебя с детьми: ты любишь их, они любят тебя; дети – твоя плоть, ты родила их, выкормила, вырастила, как умела – и неплохо ведь получилось, жаловаться не на что. Черт, разве я, с моей вечной занятостью, смогу уделять им столько внимания, сколько даешь им ты? Что я буду делать с маленькой девочкой, учить которую быть женщиной должна мать? Отдам на воспитание равнодушной няньке, понаехавшей из недалекого зарубежья? Нет, так неправильно! Я не должен отнимать у дочери самого родного ей человека. Лучше уж самому уйти, если мы больше не сможем жить вместе. Если… Неужели вот так бесславно завершится наша долгая переменно-счастливая совместная жизнь?

Я вгляделся в твое лицо и вдруг через наслоения лет увидел хрупкую девочку двадцатилетней давности, в которую влюбился с первого взгляда в далеком девяносто шестом. Это случилось на Рождественской вечеринке у Акимыча; я пришел один, так как недавно разругался с очередной сменной Леной-Людой-Ларисой, и активно шарил глазами по сторонам в поисках новой подружки. А тебя привела Акимычева подружка. Помнишь?

Нас познакомили, ты протянула тонкую, как прутик, ручку и представилась: «Таня». Я сразу же решил, что ты будешь моей девушкой: минимум, на этот вечер, а дальше – как фишка ляжет. И напрягся, чтобы склеить тебя: к двадцати четырем годам у меня, великовозрастного оболтуса, уже накопился целый арсенал отработанных приемчиков. С тобой я решил попробовать коронный трюк, «кунику» – эскимосский поцелуй. Я проделывал эту кунику много раз: сначала полагалось рассказать байку, что на сильном морозе губы примерзают, потом объяснить технику, потереться с девчонкой носами и, пока та не опомнилась, быстро завладеть ее ртом. Я наклонился к твоему лицу, потыкался во вздернутый коротышку-нос, мокрый, в умилительных водинках пота, и внезапно понял, что теряю контроль – присосался к твоим губам и распробовал на них вкус счастья. Ты не ответила, но губы дрогнули, словно давая обещание на будущее.

Потом начались танцы, я даже мелодию помню: голос высокого напряжения выводил: «Here I am. Will you send me an angel?». Уверен, что слова песни были услышаны там наверху, в небесном ведомстве: я получил своего ангела. Ты казалась эфирно-бестелесной – руки могли бы трижды обернуться вокруг твоей талии; я плотно притиснул тебя к груди, зарылся носом в гущу легких шелестящих волос и длинными затяжками стал вдыхать головокружительно-сладкий запах твоего девичества.

На следующий медляк Борька Анисимов попытался выдернуть тебя из моих объятий, но я злобно цыкнул на него: «Отвали, Аниськин, занято!». И внезапно понял, что не хочу отпускать тебя – никогда. Ты выглядела марионеткой, что висит на тонких ниточках, тянувшихся прямо в небо, и казалось, если я выпущу тебя, нити оборвутся, ты рухнешь на землю и рассыплешься малой горсткой щепочек и тряпочек. Я должен был страховать тебя от случайного обрыва.

Мы начали встречаться. Весь январь я ходил с губами в корках от бесконечных неутоляющих поцелуев на морозе – словно в насмешку над глуповатой хитростью куники. А в феврале ты отдалась мне – честно и щедро, безо всяких условий, обещаний и гарантий; наш союз скрепили три капельки девственной крови на застиранной гостиничной простыне.

Как же мы были счастливы тогда! Я дорожил каждой минутой, проведенной вместе с тобой, пусть даже безгрешно. Помнишь, утром, до работы, я мчался на другой конец города, чтобы встретить тебя у подъезда, довести до метро, проехать вместе несколько станций и на ненавистной разлучной пересадке распрощаться до вечера или до следующего дня. А эти изматывающие ночные разговоры, когда оплавленная жаром страсти телефонная трубка принимала на себя не ей предназначенные ласки! Ведь это было, было! Только забылось за давностью лет.

И вот теперь я смотрел на тебя, рассыпавшуюся передо мною жалкой кучкой тряпочек и щепочек; нить оборвалась – я не удержал тебя, прости! Не смог, не оправдал…

Ты молча истекала слезами, вымывавшими напрочь остатки самоуважения. Никогда не мог спокойно переносить эти тихие слезы; черт, лучше б ты кричала, ругалась, обвиняла меня во всех смертных грехах, называла бы ублюдком и предателем – было бы легче.

Я вдруг ощутил твое отчаяние, как свое собственное – всей кожей, плотью, кишками. Я провел в аду всего один день, но этого оказалось достаточно, чтобы прочувствовать, как жилось тебе в последние два месяца. Бедная моя! Прости, что я, толстокожий ублюдок, не услышал, когда ты кричала мне о своей боли, прости, что позволил принести себя в жертву. Боже мой, что же я с тобой сделал? Как ни горько осознавать, но ты оказалась права, солнышко: мы стали равны, хотя бы в понимании фатальной хрупкости счастья.

Есть на свете всем известные расхожие мудрости, которые умному человеку и повторять-то стыдно. Но однажды наступает момент, когда ты сам, в стомиллионный раз от сотворения мира, на собственной шкуре убеждаешься в их истинности. И я, как долбанный резонер в старинной нравоучительной драме, готов поднять вверх указательный палец и изречь: цени то, что имеешь. Точка.

Я не знаю, как назвать мое чувство к тебе «двадцать лет спустя»; слово «любовь» для него слишком молодое и беспокойное. Но я знаю, что не смогу жить ни с какой другой женщиной – попробовал, не получилось. Да я и не хочу! Ты – главный человек в моей жизни, не идеальная, а такая, какая есть: импульсивная, беспомощная, иногда раздражающая, не слишком умная, но моя, вся, от головы до ног. Я привык просыпаться рядом с тобой, желать тебе доброго утра, вместе завтракать, выслушивать упреки, что опять оставил тарелку на столе…

А еще я не могу обойтись без наших детей. Без моей маленькой инфанты: сейчас она дорисует страшную акулу и прибежит сюда показывать. И без взрослого сына, которому тоже очень нужно, чтобы мама и папа были вместе.

А ты все плакала и плакала. Я потянулся к тебе, чтобы обнять, утешить, но ты судорожно оттолкнула мои руки.

– Не надо! Не трогай меня. Я грязная, я испачкалась.

Я достал из кармана носовой платок: промокнул прозрачную слезку и, как ребенку, высморкал нос. А потом расстегнул пальто и стал вытягивать бессильные, разболтавшиеся в локтях руки, из рукавов – ты путалась, и, кажется, не понимала, чего я добиваюсь. В конце концов я выпростал тебя, и мокрая пустая одежка осталась лежать на полу сброшенной лягушачьей кожей. А я сам, напрягая отвыкшие от физического труда звенящие мышцы, тяжело поднял на руки тебя, мою погрузневшую девочку, мою пожизненную ношу, которая не должна тянуть, но тянула, и понес по коридору в ванную:

– Пойдём, солнышко, я вымою тебя. Вымою всю-всю, от макушки до пяток. И ты снова будешь чистой!