Читать книгу: «Пусть сбудется моя мечта»

Гринев и дворовой котенок

Мама говорит, что в моем возрасте влюбиться невозможно. И что все это мои фантазии, не бывает никаких чувств в восьмом классе. Я стою за выступом стены, отделяющим коридор от кухни, и слушаю, как мама рассказывает бабушке про то, что я вчера ревела из-за «какого-то Сашки». Ну да, да – подслушивать нехорошо. А рассказывать без спросу, о самом сокровенном? О том, о чем с тобой поделились по секрету? Тем более, если это твоя дочь – самый близкий человек на свете?

Слышу, как звенят чашки и с хрустом ломается печенье; как бабушка говорит маме, что надо поменьше меня слушать и побольше занимать делом. Да, да, точно… давайте нагрузим меня к танцам и английскому еще и спортом каким-нибудь. А потом скажем, что я, наверное, дефективная, если не могу нормально учиться. Прижимаюсь к стене, а глаза опять наполняются слезами – и откуда они во мне берутся в таком количестве?! Неделя еще не дошла до середины, а я уже раз восемь ревела. Беззвучно, на цыпочках, поворачиваюсь и ухожу к себе в комнату. Достаю русский, включаю любимую музыку и, отгородившись от этого всего наушниками, начинаю делать уроки. Всё-таки обособленные обстоятельства – это страшная скука. Впрочем, и определения не лучше. И зубрить эти бесполезные вопросы совсем не хочется. Достаю зеркальце и смотрю на себя – не красавица. Лицо круглое, щеки тоже… Глаза – не карие, не голубые. Цвета крыжовника, как говорит мама: не выразительности, не яркости, не глубины. Разве такими глазами сразишь кого-нибудь даже самым нежным взглядом? Ни-ког-да….

Сегодня в школе я весь день старалась не смотреть на Рябинина, а то надо мной скоро начнут смеяться. А Саша Рябинин шептался со своим вечным спутником Свиридовым и даже не заметил, что я на него не обращаю внимания: так увлекся разговором со своим неразлучным другом. Этот Свиридов только и делает, что командует и такой из себя весь лидер. Здоровый такой, да еще и отличник. Рябинин, конечно, на его фоне почти не виден, он вообще такой худенький, маленький и какой-то незаметный. Отвечает коротко, еле на тройку. У доски совсем теряется, еле отвечает – мямля, а не парень. И чего меня постоянно тянет на него обернуться – не знаю… Мне так хочется сказать ему что-нибудь такое, чтобы он наконец-то понял, увидел, услышал меня!.. Но Рябинин не разлучается со Свиридовым и на переменах: включат в телефоне какой-нибудь отстойный рок, воткнут в ухо по наушнику и дружно качают в такт музыке головами, как два дрессированных попугая.

Как попало, но русский сделан. Математику сегодня не задавали, биологию учила еще вчера. Так, осталась литература… Вот уж, что я точно не люблю – так это литературу. Ну зачем, зачем мне этот Гринев? Какое мне дело до какого-то там Швабрина с его самодурством? Пусть стоит себе в углу с остальными швабрами-метелками и не мешает мне жить! Машенька, Петенька, Алексей Иванович… Их же и в жизни-то не существовало, зачем столько столетий обсуждать? Оно – богатство это литературное – уже не только миллион раз устарело, но прокисло, поросло плесенью и напрочь высохло. А это: «Благородство и человек»?.. Совсем они там в своем девятнадцатом веке без ума, что ли, жили: влюбился, вот и бегал. Конечно, он Машу спасал, он же и для себя старался. Да, хуже темы и придумать нельзя… Смотрю в окно, подперев рукой подбородок. Стараюсь думать о положительных чертах Гринева. Что он там, смело пошел на риск?..

…На прошлой неделе в нашем дворе рыжий котенок, дурында маленький, залез на березу – на самый верх. Его туда загнал спаниель дяди Сережи – соседа по подъезду, толстого и вечно шутящего над всеми. Котенок абрикосово-мохнатым дублем солнца качался на ветке чуть не у вершины дерева. Дядя Сережа молча стоял под березой, задрав голову и поставив козырьком руку над глазами. Беспорядочно-пятнистый пес бессмысленно лаял. Бабки, которых словно магнитом тут же стянуло к газону, скособочившись и опираясь на трости, охали, причитали и ругали всех собак на свете. А я смотрела в окно на это все и не знала, что делать. И как-то даже не заметила, как к березе подошел Саша. Только увидела, как вдруг он оказался уже метрах в двух от земли и стал быстро лезть вверх. Ветер толкал березу изо всех сил, и чем дальше, тем больше отклонялась от вертикали темно-синяя куртка, прижавшаяся к черно-белому, как спина спаниеля, стволу. В один момент ветер рванул, и котенок почти свалился с ветки, а Рябинин чуть не прыгнул его ловить. Бабули заохали в голос, разводя руками и хватаясь за сердце. Дядя Сережа забегал вокруг дерева, пытаясь угадать точку падения. А мне было так страшно, что, казалось, мое сердце падает с той самой верхушки вместе с котенком и Сашей. И только когда они Саша все-таки достал рыжика и оба они благополучно оказались на земле, я смогла выдохнуть нормально. Котенок сразу же куда-то ускакал, Рябинин ушел в сторону дома Свиридова, бабки разошлись, а спаниель увел дядю Сережу домой – делать ему во дворе больше было нечего. И почему-то на душе стало так странно. Все казалось таким пустым – словно ничего и не было, словно вот только что – всего несколько минут назад – жизнь Рябинина не могла переломиться об асфальт, ощетинившийся серой колючей массой под чуть не упавшим человеком…

С трудом дописываю сочинение и, зевая, валюсь в кровать. Уголок подушки щекочет нос как березовый листик, и я с удовольствием сбегаю от мира великой и правильной литературы в приятный сон о беззаботных каникулах и ярком солнце.

Следующий день весь был ненормально суматошным. Мама проспала на работу, я проспала из-за этого в школу, впопыхах сложила не те учебники, после второго урока выяснила, что забыла начертить схему дыхательной системы человека. И весь третий урок – литературу – чертила ее заново, взяв учебник биологии у Ленки Полыгаловой. Обсуждение Гринева и Маши немного раздражало, кружась вокруг меня мушино-жужжащим фоном, но особо не мешало. Я увлеклась раскрашиванием разноцветных стрелочек и не заметила, как наступила тишина.

– Тет-ра-ди! – невпопад моим мыслям отчеканила Наталья Васильевна.

Я подняла голову и поняла, что все передают вперед тетради. Сочинение! Вот это да, я же забыла, что сегодня мы сдаем гриневско-швабринские излияния! Что я там понаписала ночью – теперь и не вспомнишь. Полыгалова пихнула меня локтем в бок и сунула в руки тетрадки, переданные с задних парт. Пришлось срочно лезть в сумку и присоединить к общей стопке свою тетрадь. Ладно, одна оценка погоды не сделает, думаю я, оправдывая себя и стараясь загасить тревогу перед замаячившей неизвестностью между призрачной тройкой и нежелательной двойкой. Тетради шмякнулись об первую парту, слились с трех рядов в разноцветную башню с криво слепленными, как у домашнего торта, слоями и переехали на учительский стол. Свиридов под партой включил на телефоне какое-то видео, и они с Рябининым смотрели так сосредоточенно, словно из экрана сейчас должен был вылететь крохотный Боинг. Я отвернулась, чтобы не пялиться на эту слитую парочку.

Вечером в танцевальной студии была генеральная репетиция: следующие три дня нашей студии «Малинка» предстояли выступления во дворцах культуры, которые давали концерты в честь Дня города. Что ни говори, а танцевать намного интереснее и веселее, чем торчать как шпала в школьных коридорах. Праздничные дни, усыпанные блестками, раскрашенные букетами желто-красных тюльпанов и бело-рыжих гербер, отдающиеся эхом долгих аплодисментов прошли так быстро, словно это был один вдох и один выдох. Хотя последний, отчетный, концерт занял почти все воскресенье, и домой я пришла на прямых от напряжения ногах. Есть не хотелось, но мама запихивала в меня капустные пироги и говорила, что меня скоро начнет сдувать ветром, если я похудею еще на два килограмма. Что же, вот это совсем не беда: улечу куда-нибудь высоко-высоко, далеко-далеко – в горы. Буду гулять с альпийскими козочками и прясть из их тончайшей шелковой шерсти красивые туники, которые потом непременно станут мировым брендом. И мои одноклассники – и Рябинин тоже! – будут всем вокруг показывать школьные фотки и говорить: «А ведь я с ней вместе учился».

Девяносто девять слов

В понедельник я шла в школу с настроением, какое бывает только после концертов. Как же это здорово – когда ты на сцене, когда музыка и ты – одно целое! Это вам не математика какая-нибудь с тягостной печалью уравнений. У меня даже выворотность после выступлений становится лучше: носки ступней разворачиваются в стороны легко, изящно, почти как у балетных. Я иду: ноги длинные, стройные, спина прямая, голова высоко поднята, на затылке густой хвост, качающийся в такт шагам; и мне кажется, что мной любуются все прохожие. Дверь школы, конечно, не украшает вывеска «Хореографическое училище», но ведь и здесь могут учиться красивые и талантливые.

Ленка Полыгалова привела мое настроение в норму за полторы минуты, сообщив, что сегодня будет разбор сочинений по «Капитанской дочке», и что Наталья Васильевна уже даже выступила по этому поводу на педсовете: что-то там ее поразило настолько, что это надо вот обязательно обсуждать. Я с отвращением рылась в сумке, перебирая без всякого желания тетради, и никак не могла вытянуть ту, которая нужна на уроке. География с историей прошли в беспокойном ожидании. Хотя… Чего мне ждать страшнее двойки? А уж эту неприятность я как-нибудь переживу: мама знает, что у меня были концерты, и, наверное, простит.

Голова сама, как будто ей управляла чья-то чужая воля, опять повернулась к парте, где сидел Рябинин. Свиридов как раз что-то изображал, гримасничая, как свихнувшийся орангутанг. Он заметил мой взгляд и вывалил изо рта язык на всю длину, еще и скосив при этом глаза. Убогий. И так ни ума, ни внешности, так он еще себя, на голову калечного, уродует. Я повернулась к Ленке и стала делать вид, что мне очень интересно знать, какие именно достоинства и недостатки она нашла у прекрасного и ужасного Петра Гринева. Вот уж кого-кого, а Полыгалову можно не кормить и не поить: главное, книгу ей дайте. И хоть на трое суток в карцер: не удивлюсь, если она даже не заметит перемены обстановки.

По сочинениям она у нас в классе первая: ее всегда хвалят, выделяют. Правда, говорят, что к ОГЭ и ЕГЭ ей нужно отнестись с особым вниманием, потому что Ленкины мысли не укладываются в четкие схемы и алгоритмы написания и выходят далеко за очерченные пособиями границы. Полыгалова к нимбу школьного Чехова привыкла и относится к требованиям экзаменов снисходительно. А я вот слова в тексте всегда считаю, потому что иногда не дотягиваю даже до необходимого минимума в семьдесят слов. Это нас Наталья Васильевна с этого года активно дрессирует в качестве подготовки: структура, количество слов, правила подачи мысли… С ума сойти, в общем. Нам до ОГЭ еще – как до Франции пешком топать, чего нас сейчас-то мучить.

Обреченно пропиликал звонок, предрекая начало пытки. Все зашевелились, расползаясь по местам, как гусенички под дождем: не спеша, с некоторой ленцой и солидностью. Рябинин пропрыгал к своей парте укушенным зайцем – похоже, спятил от общения со своим другом. За ним прогрохотал Свиридов, цепляя на своем пути все учебники и портфели, шмякнулся на стул и откинулся назад с таким самодовольным видом, что можно было подумать – Нобелевскую ему дали.

Наталья Васильевна вошла в класс, и я автоматически съежилась, стремясь занять как можно меньше места над партой и сместить как можно большую часть себя в безопасное пространство под столешницей. Если бы не моя неуклюжесть, такое перераспределение телоположения осталось бы, несомненно, незамеченным. Но я (кто бы сомневался!) умудрилась уронить пенал, из которого тут же во все стороны брызнули ручки и карандаши.

– Ну да, – пристально посмотрела мне в глаза Наталья.

Все, теперь дело добром не кончится. Поверьте бывалому человеку: если учитель смотрит вам прямо в глаза, да при этом еще выдает какое-нибудь многозначительное хмыканье или сам себе что-то под нос поддакивает – считайте, что вам лучше было напроситься на весь день помощником дворника. Школа сегодня – не ваш вариант.

– Ну что же, – задумчиво сказала Наталья Васильевна, доставая тетради с сочинениями из шкафа. – Сейчас мы быстренько пройдем новую тему, а потом обсудим ваши размышления.

Под заунывную лиричность Лермонтова отчаянно хотелось спать. Я прикрывала рот учебником, делая вид, что читаю, а сама до слез зевала. Полыгалова злобно смотрела на меня, пихала локтем и шипела, что «Лермонтов – светоч русской поэзии». Я кивала и думала, что светочей этих – полный учебник каждый год.

– Ну а теперь, наконец-то, мы перейдем к вопросу, которого вы так ждали весь урок, – торжественно и загадочно посмотрела на класс литераторша.

Странное у нее все-таки представление о том, чего мы так ждем. Любому минимально адекватному человеку с семи лет ясно, что ждем мы перемены. А наивные учителя вопреки здравому рассудку умудряются верить, что содержание урока может прельщать больше, чем свобода. Впрочем, если взглянуть на вытянувшуюся, как линейка, Ленку Полыгалову… С ее мечтами все понятно: большая-большая пятерка, которая с трудом влезет на страницу журнала.

– Ребята, – проникновенно произнесла Наталья Васильевна, – творчество нашего великого классика, несомненно, должно было тронуть ваши души. И, как я и надеялась, многие из вас подошли к анализу произведения вдумчиво, с душой. Очень показательно в этом смысле сочинение Лены Полыгаловой, разобравшей образ Петра Гринева тщательно, всесторонне.

Класс привычно покосился на Полыгалову, накрепко застывшую в статусе отличницы. Ленка сидела гордо, не шевелясь, и только щеки ее алели больше обычного.

– Отлично сформулировал свои мысли Миша Кузнецов, – одобрительно улыбнулась литераторша рыжему очкарику – юной гордости школы. – Но сегодня я хочу обратить внимание на другое сочинение.

Наталья Васильевна сделала паузу. Кузнецов равнодушно тер пальцем парту. Кто-то уже начал поворачиваться к соседям и вообще стал заниматься более интересными и нужными делами. Одна Полыгалова сосредоточенно, исподлобья смотрела на учительницу и недовольно морщила нос.

– Мне кажется, ребята, – Наталья Васильевна от волнения прижала стопку тетрадей к груди, – самое главное, это когда мы умеем не только понять замысел автора, но и увидеть прекрасное в людях, которые живут рядом с нами. Писать не об отстраненных понятиях, а о своих одноклассниках, показывая их благородство. Ведь это говорит о том, что мы умеем ценить и любить тех, кто рядом с нами. И замечательно, что вы не боитесь говорить о достоинствах одноклассников прямо, с достоинством, с уважением.

Литераторша увлеклась и не заметила, что в классе повисла тишина. Все косились друг на друга, а клоун Свиридов всем своим видом демонстрировал, как он изумлен речью учительницы, и театрально, в такт ее словам, показывал рукой то на одного ученика, то на другого, театральными жестами вопрошая, о ком таком чудесном идет речь в сочинении.

– Сегодня, я думаю, мы с вами заново познакомимся с человеком, которого, как нам казалось, мы знаем несколько лет. – от волнения Наталья Васильевна часто начинала говорить замысловато, с легкой дрожью в голосе. – Оля Воронцова!

Я вздрогнула и бросила на парту ручку, которой разрисовывала обложку тетради. Что Воронцова? Рисовать, что ли, нельзя? Пришлось отодвинуть тетрадь и подпереть голову рукой, делая вид, что слушаю.

– Оля, что же ты сидишь? Встань, – изумленно спросила литераторша. – Впрочем, если хочешь, оставайся на месте.

Наталья Васильевна положила тетради на стол и, пересортировав их ловким движением фокусника, достала из стопки одну: сиреневая. Моя…

– Долго время я была уверена, что Оля не только не хочет, но и не может писать сочинения, – доверительным голосом продолжила Наталья Васильевна свой монолог. – И переживала, как она справится с ОГЭ, а потом с ЕГЭ, ведь ее тексты по объему зачастую не дотягивали и до шестидесяти слов! Но это, к счастью, тот случай, когда учитель ошибается. Оля подала нам всем пример глубокого понимания жизни, умения связать это с литературным произведением и при этом уложиться в нормативы. Девяносто девять – столько слов в Олином сочинении. Но смысл я оцениваю на хорошую, достойную книгу. Оля, я ставлю тебе пять – заслуженную и справедливую. А теперь я прочту твое сочинение классу.

Я сидела, опустив голову. Где-то под кожей щек полыхал пожар, сжигающий все мысли. Что, что я там написала?! Помнился только сонный поздний вечер да надоедливо-образцовый Гринев…

Класс молча смотрел на меня. Кто развалившись, кто, наоборот, наклонившись вперед. Я никогда не выделялась особо, и чтобы меня разглядывали так – все сразу и вместе – не было никогда даже во время провальных ответов у доски…

Прошелестела, открываясь, тетрадь. Выгнулась мягкими послушными страницами в руках учителя, распахнув перед всеми мою душу – душу, неведомую мне самой…

Наталья Васильевна надела очки и начала читать:

– «Капитанская дочка» – повесть Пушкина о людях девятнадцатого века. В образе Петра Гринева много положительных черт. Гринев, рискуя собой, помогает Маше, попавшей в плен к разбойнику Пугачеву. Это благородно и правильно.

Можно помогать бескорыстно, и не только людям, но и, например, животным. И при этом не выставлять поступки напоказ.

Однажды я случайно увидела, как Саша Рябинин спас котенка, залезшего на березу. Люди собрались вокруг, но никто не хотел рисковать. Саша забрался на дерево, сильно качавшееся под ветром, и сам чуть не упал. Я вижу в этом поступке настоящее благородство: способность помогать и при этом оставаться простым и скромным человеком».

В горле стоял громадный ком, от страха было дышать невозможно. Но еще страшнее было проглотить ледяной шар, забравшийся внутрь меня, в этой странной монолитной тишине. Как сейчас поднять глаза? Как посмотреть на всех? Даже не видя никого, я чувствовала, как все сорок восемь глаз одноклассников изучают меня. Изучают, как непонятную рыбу-мутанта, вдруг вышвырнутую океаном прямо в центр людного пляжа.

– Оля, ты молодец, – умудрялась не понимать ситуацию литераторша. – Ты умеешь наблюдать за людьми, анализировать, делать мудрые выводы. Я уверена, что в будущем ты сможешь, если захочешь, стать психологом. И замечательно, что ты рассказала нам о поступке Саши: он смелый человек! И, действительно, бескорыстный.

По дыханию класса, вдруг отвернувшемуся от меня, поняла, что теперь центром внимания стал Рябинин. И это, наверное, было еще ужаснее: ведь с этого момента я стану для него предателем! Человеком, который подглядывает, а потом рассказывает то, о чем не просят! Переносить все это дальше не было сил. Я одним движением сгребла вещи с парты, закинув в удивленную кожаную пасть сумки учебник и тетрадь, и прыжком рванула к выходу. Где-то за спиной послышались возмущенные возгласы: похоже, я сшибла с соседских парт все, что лежало у края. Но это уже все равно!

Я бежала, бежала, бежала по школе – вниз на третий, на второй, коридор, поворот к лестнице на первый. И мне слышалось, что кто-то несется вслед за мной – почти шаг в шаг. Влетела в раздевалку, прижалась в углу среди свисающих с вешалки старых халатов с трудов и замерла. Барабанный бой сердца почти утих, уступив место отчаянью и тоске. Так сломать отношения с классом, так глупо выставиться! Быть мне теперь изгоем!.. Я подняла руку, чтобы вытереть хлынувшие из глаз слезы, превратившие все вокруг в расплывчатое нечто, и… Передо мной кто-то стоял. Я проморгалась, скидывая с ресниц линзы слез, искажающие мир. Рябинин…

Оля, – тихо сказал Саша. – Оля…

И слезы – колючие от нежданного чувства, столь же непонятного, как и захватывающего душу, – в очередной раз побежали по моим уже почти пунцовым щекам…

Вот такие каникулы!..

Все утро мама разговаривает по телефону. То тетя Тамара позвонит, то Ирина Павловна. Мировые катастрофы в виде очередного опоздания мужа домой, неудавшегося на работе праздника или грызни с соседями, ратующими за ТСЖ, вылезают из этих женщин так регулярно, что, кажется, нет в жизни ничего важнее. И это так срочно надо обсуждать, словно умолчание грозит как минимум межконтинентальной войной. Мама ходит из комнаты в кухню, из кухни в коридор, смешно свернув голову набок – ведь надо же плечом держать телефон, попутно прибирать, жарить блинчики и еще обсуждать эти архиважные проблемы.

А я лежу под одеялом и смотрю в потолок. Конечно, весенние каникулы правильнее всего провести в кровати с температурой. И со слезящимися глазами, чтобы даже книжку не почитать и кино не посмотреть. Тогда сразу чувствуешь, что жизнь удалась: у нас с мамой кавалеров нет, поэтому ни цветов, ни подарков не бывает. Так – тортик, купленный бабушкой по случаю праздника. Но это не самое главное. Самая моя большая «удача» в том, что именно сегодня в студии будут ставить новый танец и распределять в нем роли. С этим номером лучшие поедут летом на Фестиваль в Испанию и будут представлять этим танцем весь наш город! Кто бы сомневался, что при нашей жесткой конкуренции в студии мне непременно оставят место. Только за кулисами где-нибудь…

Не знаю, кто сказал, что тоска зеленого цвета. Моя – всех цветов радуги, от пурпурно-красной с оттенками злости до безгранично-пепельной в космической печали. Я перевожу взгляд с одной потолочной плиты на другую: строители панельных домов, видимо, имели раньше традицию шлепать панели друг на друга, как пирожки: как ляжет, так и ладно. Облезлая бело-серая краска дополняет живописность «домашнего небосвода», как пишут в модных журналах, но, в противовес трендам, придает ему какой-то диковатый вид. Нет, когда-то у нас тоже был ремонт. Но я тогда была совсем маленькой и почти не помню. А с тех пор, как отец небрежно махнул ручкой маме, бросив нас, заниматься в доме обновлением интерьера стало некому. Мама моя – человек хороший, душевный, вот только без всяких связей и с маленькой зарплатой. И мной, которую, как известно, надо кормить и одевать. Желательно красиво. Нет, вообще живется мне без отца не так уж и плохо. И мама перестала быть такой нервной плаксой, как раньше. Вот только занятия танцами требуют денег с каждым годом все больше: балетки, туфли, костюмы! Это вам не в шахматы играть: купил один раз доску, и нормально…

Переворачиваюсь на бок и смотрю в окно. Бесформенно-расплывшийся снег, облепивший в последней весенней печали подоконник с той стороны, размазывается в слезной ауре моей болезни. Думаю о том, что моя подружка по танцам Таня уже, наверное, собирается на занятия. Что где-то там, за далекими-далекими нахмурившимися снегопадами живет Саша Рябинин, который, может быть, сейчас куда-то идет. Или ест. Или гуляет с друзьями. Или смотрит новые видео. Но уж точно не валяется в постели и не вспоминает меня. С того дня, когда он догнал меня в раздевалке, мы разговаривали всего два раза. Да и то – об учебе и в присутствии Свиридова, сторожившего нашу беседу как самый строгий наставник монастыря. Ну, как же: они же лучшие друзья!..

– Оля! – перочинным ножом разрезает тишину мамин голос. – Оля, я уйду в магазин, а ты лежи, не вставай.

Сонно киваю в ответ и отворачиваюсь в другую сторону: странно было бы ждать от меня в таком состоянии бурлящей активности. Мама ушла, и сон ушел. Лежу, смотрю в окно на весеннюю мокроту и придумываю свой собственный танец. Это моя мечта, о которой я никому не говорю, даже маме. Маме – в первую очередь: если она узнает, что ее дочь собирается поступать на какого-то там хореографа вместо перспективного инженера, нравоучений не миновать. Так что лучше уж молча обдумать все «за» и «против». В моей студии были бы обязательно только сложные и яркие танцы. Такие, чтобы каждый мог в них участвовать и проявить талант. И никаких народных танцев! Так надоели эти кокошники!

«Я буду в первой линии!» – восторженно пискнул телефон сообщением от Тани. Ну да, кто бы сомневался, ты своего никогда не упустишь… «Очень рада за тебя, ты талант!» – посылаю ей в ответ три счастливых смайла и выключаю звук. И без того тошно. Закрываю глаза и вижу себя танцующей в длинном, до самого пола, нежно-ультрамариновом платье из тончайшего шифона… Вокруг – юный, по-весеннему зеленый сад, на кустах и деревьях распустились цветы…Нежное солнце плавно скользит к земле и отражается тысячами искр в блестках, которыми усыпано мое платье. Откуда-то, совершенно невесомо, спускается звук скрипки, тончайшими переливами наполняет мир. И я кружусь, кружусь под эту музыку, немного грустную и в то же время такую счастливую…

Щелчок замка входной двери открывает дверь в реальность, и я с удивлением обнаруживаю, что опять уснула. Сладко потягиваюсь и…

– Р-р-р-р! Ф-ф-ф!.. – раздается из коридора.

Что это?.. Чего там с мамой такое?..

Дверь в комнату распахивается, и к моей кровати подлетает огромная беспородная псина – глаза от счастья выпучены, язык высунут так далеко, что, кажется, залетит собаке за ухо. Дворняга скачет и бежит одновременно, роняя на своем пути стул, банкетку, скидывает с кресла моего любимого с детсада плюшевого медведя. Наконец, собака добирается до меня и начинает лизаться, залезая на меня грязнущими лапами!..

– Мама, что это?! – вскрикиваю я со слезами, ничего не понимая.

– Олечка, это собака, – мамина наивность иногда моментально выводит меня из себя. – Она хорошая, ласковая, только бездомная…

– Да пусть хоть самая ласковая, здесь-то она откуда?! – не выдерживаю я. – Нам-то она зачем? И так в квартире разгром, в гости девчонок пригласить стыдно, а тут еще эта лохматюга!

– Оля, ну как ты можешь?.. – мама чуть не плачет. – Разве она виновата, что простая дворняга? И, в конце концов, она у нас временно: это передержка.

– Пере… что?.. – со злостью отмахиваюсь я от непрошенной уличной гостьи. – Это что еще за новости – передержка?

– Дочь! Ты же современный человек! – мама наконец-то догадывается оттащить от меня псину. – Это нормально и правильно – помогать тем, кто нуждается.

– Что же нам-то с тобой никто не помогает, а мама? – продолжаю я дуться. – Вот почему даже собаке бездомной надо помогать, а меня – хоть я и человек! – лишний раз никто о делах не спросит! Даже не поинтересуется, выздоравливаю ли или уже умираю!

Мама расстроенно машет рукой, забирает собаку и уходит, плотно закрыв дверь в мою комнату. Я сажусь на кровати, завернувшись в одеяло, подтянув ноги к груди. Утыкаюсь лбом в колени, и слезы опять начинают превращать действительность в мерцающие нечеткие линии и пятна. Шмыгаю носом: ну, почему, почему все так?! Хоть бы какая-то радость за день. Вытираю потекший нос, и из-под одеяла выпадывает телефон. Онемевший в беззвучном режиме экран семафорит светом и подмигивает: новое сообщение. Открываю и…

Александр:

«Привет, Оля! Говорят, ты заболела? Поправляйся!»

Как же иногда мало надо для счастья… Сижу, как дурочка, глядя в по-прежнему мокрое окно, и улыбаюсь сама себе. Значит, он думал обо мне, думал…

Снежные танцы

Моя жизнь превратилась в ад. Мама, что и говорить, молодец такая: собачку бездомную взяла. А вот почему я ее выгуливать должна – не уточнила. И теперь утро для меня – самое настоящее мучение. Эта зверюга с гавканьем и подскуливанием выносится на улицу и таскает меня на поводке по полчаса и больше! Ни выспаться, ни поесть нормально, ни в школу толком собраться не успеваю. Брожу по дальним улицам, даже в сквер стараюсь заходить только с краю: кому в таком заспанном виде покажешься? Да еще с этим рыже-черным чудовищем, у которого шерсть торчит во все стороны.

– Какая хорошенькая! – слышится где-то за спиной женский голос.

– Да, красивая девочка. – отвечает мужчина. – И поступь такая легкая, балетная.

Автоматически оборачиваюсь и вижу пожилую пару, которая неспешно прогуливается по аллее и смотрит на меня. На меня?! Я – красивая, с балетной поступью?! Мужчина с женщиной медленно удаляются вглубь сквера, а я стою обалдевшая и счастливая – даже жар в щеки ударил. С удовольствием выпрямляю спину и… время! Разворачиваюсь и тяну за поводок упирающуюся псину: уже 7-35, через 10 минут надо выходить в школу, а еще ведь надо самой одеться. Ага, еще ведь и лапы этой собаке мыть!.. Ну, мамочка, если я теперь буду постоянно опаздывать, скажи спасибо себе самой. Дети бегут в сторону школы, а я несусь к дому. Стремглав залетаю в квартиру, наспех вытираю собаку мокрым полотенцем, переодеваюсь в первое, что выпадает из шкафа, и вылетаю на улицу. На ходу достаю из кармана нервно вибрирующий телефон.

«Ты где?! Забыла, что собрание перед уроками?» – возмущается Ленка и шлет мне сообщения каждую минуту. Я-то не забыла, да как объяснить это необразованной псине!

Врываюсь в класс, на ходу расстегиваю сумку.

– Оля, да что же это ты, – мягко журит меня наша классная, Сима Петровна, прозванная за преподавание математики и склонность все преувеличивать Максимой. – У нас такая важная тема: участие в математической олимпиаде, а ты пришла, когда уже все обсудили. Но, может быть, ты хотя бы в этом году захочешь принять участие?

От неожиданности я остановилась, не дойдя до своей парты. Я – олимпиаду по алгебре?! А смысл, если и так всем ясно, что последнее место – мое персональное. Априори, как говорит моя мама.

– Воронцова – математик года! – заржал как спятивший конь Свиридов, подтверждая вслух и без того известную истину.

– Павел, не будь таким пессимистом, – покачала головой Максима и, поправив очки, повернулась к доске. – Я уверена, если бы Оля захотела, она вполне бы могла одолеть и алгебру, и геометрию. Хотя бы на уровне школьной программы… Ну что же, раз вопрос с олимпиадой перестал быть актуальным, вернемся к не менее интересной теме сегодняшнего урока и обратимся к квадратному корню из степени…

До самого звонка я пребывала в полусонном состоянии: сложно оставаться бодрой и адекватной, когда разбирают такую скуку. Зато Полыгалова успела нашептать мне, что перед майскими праздниками в школе устроят грандиозный праздник. Оказывается, в этом году у нашей школы юбилей, так как Григорий Иванович, работавший в давние-давние времена учителем в нашей школе, лично заложил первый кирпич в основание фундамента первого мая. И на тридцатое апреля уже назначен юбилей.

Григорий Иванович Уткин – это легендарная личность нашей школы. Он никогда не был директором и даже завучем. Но его знают все в нашей школе: портрет его висит в холле и встречает приветливой улыбкой и заядлых двоечников, и категорических отличников. Какой бы ни была погода за окнами – слякоть ли, пасмурное ли утро или солнечный полдень, но улыбка этого пожилого мужчины – худощавого, одетого в потертый коричневый пиджак – с таким теплом и одобрением поддерживает каждого, кто зашел в школу, что настроение обязательно – хотя бы на чуть-чуть! – становится лучше.

Вообще мы – все, кто учится в школе, даже в одиннадцатом классе, никогда не видели Уткина в жизни. Он был учителем задолго до того, как мы родились. И умер еще до нашего рождения. Но его история рассказывается учителями каждому первому классу. Когда-то, еще после революции одна тысяча семнадцатого года, когда Григорий Иванович был еще Гришей, а кругом в стране были неграмотные люди (как странно сейчас это представить!), он решил стать учителем. Правда, Гриша и сам тогда был неграмотным мальчиком, поэтому он сначала учил урок, а потом преподавал его другим. Так он проводил «ликбез» (ликвидацию безграмотности), а затем сам выучился на педагога и тысячи людей научил читать, писать и даже подготовил к техникумам и институтам.

Наша директриса – Людмила Ивановна – когда-то была его ученицей. И говорит, что Григорий Иванович мог провести любой урок в любом классе – от первого до девятого. И ему никогда не надо было готовиться заранее: он знал всю программу наизусть. А на уроках учил не только знаниям, но и доброте. Каждый раз, когда Людмила Ивановна вспоминает про старенького учителя Уткина, она начинает улыбаться сама. И может простить невыученное домашнее задание. И даже отвлечься от темы урока и рассказать что-нибудь забавное из истории нашей школы и своего детства. Поэтому мы все не только знаем, но и любим Григория Ивановича, хотя никогда не общались с ним лично. Но скажу вам честно, когда я захожу в школу и не забываю поздороваться с ним и попросить мне помочь сегодня, на уроках часто бывает легче. И даже на контрольных. Хотите верьте, хотите нет!

И вот теперь, по случаю круглой даты, юбилей планируется сделать грандиозным. От спонсоров школы уже выделили деньги на праздничный стол, а от каждого класса нужно представить по номеру. Что будет делать наш класс, пока еще совсем неясно. Перед уроками, как раз до обсуждения участия в олимпиаде по математике, это рассказала Максима. И просила всех подумать и предложить свои варианты.

Когда прозвенел звонок на перемену, и наше школьное стадо рвануло в коридор, я продолжала сидеть как оглушенная. Номер от класса! Как бы я хотела, чтобы это был танец! Я бы могла поставить его сама. Вот только, кто будет танцевать?.. У нас девчонки – как на подбор – спортсменки или зубрилки. Двигаются, как дубовые ветки, закостеневшие раньше, чем выросли. Впрочем, это же тоже можно использовать как стилистический элемент и поставить, например, в стиле popping… А что, очень может быть, что получится неплохо! Так, кого из девчонок можно уговорить… Ладно, это потом, а сейчас надо идти – уже мелкашня заваливается в кабинет, того гляди, начнется следующий урок, а химия у нас на другом этаже.

Втыкаю наушники, включаю музыку и начинаю выбирать подходящую для танца. Школа преображается, движения идущих, бегущих и даже стоящих обретают смысл. Дохожу до кабинета, все уже сидят на местах. Как жалко, что надо отрываться от любимого занятия на скучные, никому не нужные уроки!.. По крайней мере, мне ни химия, ни физика никак не пригодятся в жизни. Разве что география – когда я стану выступать с гастролями и ездить по миру. Это будет, я точно знаю, будет!..

Полыгалова дергает меня за рукав:

– Олька! Ты опять в своем мире зависла! Химичка уже новую тему диктует, очнись.

– Лен, я придумала, – шепчу в ответ. – Это будет круто!

– Что будет?.. Разве что двойка за контрольную, – удрученно вздыхает Ленка, ненавидящая всякие точные науки.

– Номер наш будет, от класса, – подмигиваю ей. – Я придумала танец – ни у кого такого не будет, мы поставим popping.

– Куда поставим? – не понимает Полыгалова, закисшая в мире книжных вальсов девятнадцатого века. – Это танец, что ли? Я же не смогу.

– Сможешь, сможешь, я поставлю так, что все получится. И нам надо еще хотя бы двоих человек

Остаток дня мы с Ленкой выбирали, с кем лучше поставить танец, и обсуждали костюмы. Увлеклись так, что Наталья Васильевна на русском Ленке чуть пару не вкатила за болтовню и невнимательность. Это, конечно, неправильно. Но зато Полыгалова хоть на пару часов перестала быть зубрилой!

А после русского смотрю – ко мне плывут наши Рыбки – это мы так Настю Карпову и Машу Окуневу называем за то, что они обе с «рыбьими» фамилиями и при этом так дружат, что ни речной, ни океанской водой не разольешь.

– Оля, мы случайно услышали, – покраснела с первого слова Машка, – в столовой за вами стояли, а вы про танец говорили. Возьмешь нас, а?.. Так хочется танцевать! Мы будем очень стараться.

– Хм… Вот как, подслушивали, значит… – строго прищуриваю глаза. – А вы понимаете, что придется очень много репетировать? Тут ведь без отработки движений никак.

– Оля, да мы хоть всё свободное время готовы! – машет руками Карпова. – И дома у меня можно хоть парад устраивать.

Это точно – Настасья живет в частном доме, родители постоянно в отъезде, а бабушка с дедушкой только рады, когда к внучке гости приходят. Так что можно обустроиться и очень серезно заниматься: этаж-то первый, хоть заскочись!

– Ладно, сегодня с хореографией разберусь, а завтра встретимся и все обсудим уже у тебя дома, – чуть помедлив, соглашаюсь я. – Только сразу предупреждаю: гонять буду всех по-взрослому!

– Да-да, конечно, – радостно согласились Рыбки и, счастливо помахивая хвостиками, уплыли куда-то дальше по школьному течению.

– Но только, чур, я первая у тебя! – ревниво прищурилась Полыгалова.

– Лена, ты о чем, ну, конечно, мы же подруги, – заверила я внезапно влюбившуюся в танцы отличницу.

Ленка с довольным видом ушагала вслед за Рыбками. Похоже, пошла делиться новостью: секреты в Полыгаловой держатся не дольше двух минут. Потом наступает прорыв, когда все узнают про всех.

Черт, кажется, я становлюсь популярной! Эта мысль осенила меня так внезапно, что я запнулась и чуть не свалила с ног Симу Петровну, нагруженную выше головы какими-то плакатами и учебниками. Максима начала судорожно подхватывать полетевшие во все стороны рулоны, с бумажным звоном заскакавшие по бетонному полу. Я механически, даже не осознавая, что делаю, помогла литераторше собрать печатные знания и молча, не извинившись, растворилась в ученической гуще, покидающей после уроков школу.

Неужели я смогу себя наконец-то проявить и перестану быть туповатой Воронцовой, которая никто и ничто? Неужели я смогу поставить танец САМА, как я это вижу? Мысли захлестывали меня вместе с весенним ветром, закручивая и сбивая с дороги, но это была такая ерунда по сравнению с радостью от предстоящих событий. Обдумывая танец, я добрела до дому и повела на дневную прогулку Мурку – кажется, я забыла сказать, что благодаря «добренькой» тете Тамаре бродяжка-дворняга обрела глупое кошачье имя только потому, что собака, когда ее чешут, трется об тебя и урчит так, что почти мурлычет. Лучше бы тетя Тамара денег дала на корм!

Мурка шлепала по лужам, залезала во все закутки сквера, зарывалась носом в остатки потемневшего от старости снега и, довольно улыбаясь, косилась на меня большими черными глазами.

– Гуляй-гуляй! – благосклонно кивнула я псине и стала кидать в нее серыми, как мыши, снежками. Мурка обрадовалась и начала ловить мерзлых «мышек», с аппетитом надкусывая их хрустящую корочку.

Я опять достала наушники и включила музыку, обдумывая и пробуя «на ощупь» будущий номер. Так мы и танцевали: собака в лужах и островках снега и я – в разработке хореографии. А весеннее, еще не до конца проснувшееся после зимы небо, посмотрело на нас и вдруг присоединилось хороводом юрких снежинок. Белые крохотные плясуньи кружились вокруг нас, косовато-застывших деревьев, запорошенных кустов, обледеневших скамеек и вечно надменных фонарей, заглядывая им в пожелтевшие от ночной работы лица.

Физика и лирика

– Настя, ну как ты руки ставишь! – к концу второго часа мои педагогические нервы совсем сдают. – Я же объясняла тебе: фиксируй, фиксируй движение.

– Оля, я стараюсь, делаю, как могу! – Настька злится и чуть не плачет.

А я тоже злюсь не меньше. Устала как старый черт сегодня, а еще уроки делать. Последнее время я просто на разрыв. Школа, танцы, собака, в свободное время – репетиции с девчонками. Любимое занятие – да, и это отлично. Но если бы еще не учиться в школе! Все эти самостоятельные, рефераты, контрольные, коллоквиумы только отвлекают от жизни. И мешают двигаться в нужную тебе сторону.

– Ладно, не обижайся, – снова включаю запись. – Давайте последний раз, и по домам.

Встаю в первую линию, рядом с Ленкой, «рыбки» позади, по сторонам от нас: выстраиваем форму трапеции. Это моя особая задумка: танец с орнаментальным рисунком – эффект именно от расстановки и перемещения людей на сцене. За счет этого мы снизим нагрузку на чистоту движений и выиграем именно благодаря коллективному танцу.

Раз, два, три, начали! Контролирую девчонок через зеркало: хорошо, что у Насти такой огромный шкаф-купе с зеркальными дверками. Получается, почти как в балетном классе.

– Маша, не филонь! Лена, в полную силу! – покрикиваю я, стараясь их направлять.

Девчонки устали. У меня у самой пот течет со лба так, что челка налипла до самых глаз. Но хореограф всегда должен работать больше танцоров. Тем более, если сам еще и танцует.

Все, «конец балета!», пора и по домам. Вялые, сонные, машем друг другу на прощание и расходимся. По счастью, мама вывела Мурку, поэтому делаю уроки в состоянии непонимания (сколько раз уже такое было!), падаю под почти невесомое одеяло и мягко улетаю от неповоротливых людей куда-то во вселенную безмятежных танцев и музыки…

…

Будильник – вот самое подлое существо на свете! Где бы он ни поселился – в часах, телефоне, телевизоре – всегда отвратителен в своих мечтах испортить утро человеку. Наш живет в старых советских ходиках, потому что так противно дребезжать сейчас не умеет ни один механизм. Я валю будильник рукой на кровать и душу его подушкой. Но Мурка уже услышала сигнал и принимает эстафету у настойчиво позвякивающих часов. Мурка умнее – она же собака. Она не лает, нет. Она подкрадывается ко мне и начинает лизать – руки, ноги, лицо. Я прячусь от нее, закутываюсь в одеяло. Тогда она хватает одеяло зубами и начинает его потихоньку стягивать. Так хочется дать ей за это тапкой по попе! Вскакиваю и… все, я уже стою. Приходится идти умываться, чистить зубы и тащиться на улицу.

Что там у нас сегодня за окном?.. О-о-о-о, судя по океанам на асфальте, всю ночь шел дождь. Самое то промочить с утра ноги и вообще привести перед школой свою внешность в полную негодность. Лениво гуляю до сквера: выспавшаяся, в отличие от меня, собака весьма довольна жизнью и мокрой прогулкой. Пытаюсь подремать стоя, но в мою руку тут же подсовывается палочка: «кидай, кидай!».

– Мурка, отстань, а?.. – зеваю, закрывая рот рукой, из которой торчит старая ободранная ветка. – Совести у тебя нет, каждый день меня будишь.

Довольная беседой псина («Ура, со мной разговаривают!») скачет как толстоногий слон и, конечно же, пачкает мне джинсы и куртку.

– Муркаааа! – чуть не реву я. – Ну, еще мне одежду теперь стирать не хватало…

Картинка, конечно, прямо для гламурных журналов: старая шапка набекрень, светло-голубая куртка с хаотичной мозаикой собачьих следов и старые джинсы, на которых эти самые «дизайнерские» следы продолжаются. Да ладно, думаю я, сейчас до дому дойду, и закину в стиральную машину.

– Оля, – раздалось за спиной, и я застыла, пытаясь понять, чей это голос. – Привет, Оля. Это твоя собака?

Оборачиваюсь и щеки становятся пунцовыми: Рябинин. Откуда он взялся здесь, он же живет в другой стороне района! Пытаюсь найти слова, чтобы держаться уверенно, а Саша уже треплет Мурку, которая не против и на нем оставить пару-тройку декоративных узоров в виде собачьих лап.

– Привет, – говорю по возможности небрежно, судорожно пытаясь представить себя со стороны. – Да, гуляю, но это не моя собака…

– Чья же? – удивленно поднимает на меня глаза Саша. – Первый раз вижу, чтобы в полвосьмого утра кто-то расхаживал с чужой собакой.

Рябинин смеется, а я готова зареветь. Надо же было мне сегодня надеть эту шапку!.. И куртку светлую, на которой любая грязь видна.

– Да так, просто собака, – пожимаю плечами и стараюсь сделать вид, что мне это все равно. – Бездомная. Мама решила взять ее временно на передержку, до пристройства. Ну, пока на нее желающие не найдутся. А потом мы сразу ее отдадим.

– А зря, – неожиданно для меня восклицает Саша. – Смотри, какая она умная!

И собака действительно вдруг начинает садиться и вставать по движению руки Рябинина. Молчу, потому что не знаю, что сказать. Саша забирает у меня поводок, и начинает ходить с собакой по аллее: туда и обратно, туда и обратно. Сначала Мурка тянет, как обычно, а потом начинает идти спокойно, рядом. Надо же! Оказывается эта четырехлапая умеет ходить как дисциплинированная овчарка. И, кстати, со стороны смотрится очень даже симпатичной. Или это потому что рядом с Сашей?..

– Оля, ты в школу не опоздаешь? – говорит Рябинин, возвращаясь ко мне. – Уже семь-сорок.

– Ой! – хватаю поводок и бегу домой.

– Пока! – кричит вслед Саша. Но мы с Муркой уже совсем далеко.

…

На химии я вдруг заметила, что Рябинин смотрит на меня. Вроде, ничего такого, но сердце почему-то сразу забилось, а мир вокруг стал расплывчатым и нечетким. Опускаю глаза, пока румянец не захватил лицо целиком, записываю новую тему. Химичка диктует быстро, на доске почти не пишет. Пытаюсь понять формулу и решить задачу, но в голове все сбивается.

– Воронцова скажет нам ответ? – словно специально химичке приспичило спрашивать именно меня. – Воронцова, встань.

Встаю, отрицательно мотаю головой, падаю обратно на стул.

– Ты что, вообще уже, что ли?! – возмущенно шипит Полыгалова. – Тут же легкотня!

Химичка вызывает к доске Свиридова и тот с привычной ему самоуверенностью стучит мелом по доске.

Тихо вибрирует телефон, тайком достаю его и открываю сообщение.

Александр:

«Пойдем гулять с собакой после школы?»

Изумленно смотрю на Рябинина: может быть, он шутит?! Саша улыбается и кивает мне головой.

«Хорошо. В три часа, в сквере», – пишу в ответ и, почти не дыша, нажимаю «отправить».

– Ты чего там? – пытается засунуть нос в мой телефон любопытная Ленка. – Машка пишет? Или Настя?

– Нет, это не они, – скорее выключаю экран.

– А кто? – изумляется Полыгалова и настойчиво ждет, что я скажу.

– Да это… Это тетя моя спрашивает про выходные, приду в гости или нет, – мямлю первую пришедшую в голову глупость.

– Ты же говорила, что вы давно поссорились? – упрямо не желает остановить допрос Полыгалова.

– Вот она и хочет помириться, – отмахиваюсь раздраженно.

Ленка недоверчиво хмыкает, щурит глаза. Ну и чутье у нее! С такими способностями ей надо прямо в полицию идти работать. На мою радость звонок пробивает полную подозрений тишину, и я спасаюсь малодушным бегством.

Осталось два урока: физика и геометрия. Два урока, и можно бежать домой за Муркой!

– Деточки, достаньте тетрадочки, – шепелявит старый физик Гордей Николаевич, которому, наверное, уже за сто лет. – Сегодня мы с вами составим очень интересные таблицы по параллельному и последовательному соединению проводников. Мне кажется, вы плохо усвоили эти темы, сейчас мы их разберем и полюбим.

Открываю тетрадь и украдкой кошусь на Сашу. Он ловит мой взгляд и улыбается.

– Кто расскажет схему последовательного соединения? – физик обводит взглядом молчащий класс. – Да, деточки, физика – это вам не лирика.

Что тут сказать: не поспоришь…

Печенье для Зиба

А у вас такое бывает?! На кровати валяется уже почти весь гардероб: три любимые кофты, белые джинсы, синяя юбка, синее платье, красная юбка, серые брюки – а что надеть – не решила! В отчаянии смотрю на часы: без пятнадцати три. Уже надо не выходить, а бежать, сломя голову! Всё, терпение кончилось, время тоже. Решительно беру мамино черное пальто – изысканное, длинное, самое то! Главное, не запачкать. Впрочем, кажется, за день на улице подсохло…

Как мы ни торопились, Рябинин уже нас ждал. Поэтому романтичной встречи: «Ах, а мы тебя не заметили!» не получилось. Мурка издалека узнала Сашу, запрыгала от радости и потащила меня к нему совсем неромантично и неизящно.

– Привет! – сказал Рябинин то ли мне, то ли собаке.

– Она же сейчас тебя лапами тебя перепачкает, – немного злюсь, что с псиной Саша общается больше, чем со мной.

– Так это «собачья» одежда, – беспечно улыбается Рябинин. – Я ее всегда на прогулки надевал, когда с Джессикой шел.

– Это… кто? Собака твоя? – я почему-то даже представить не могла, что у Саши может быть четвероногий питомец.

– Это была наша старая-старая колли, – в голосе Рябинина появилась печаль. – Рыжая, как лесной костер! Крупная, выше стандарта. Но лаяла так пискляво и громко, что нас узнавали издалека… Ее теперь нет, а прогулочная одежда осталась.

– Она что… умерла?.. – мне вдруг стало так грустно, что я чуть не заревела.

– Умерла, – отвернулся Рябинин и стал гладить Мурку, счастливо заглядывающую ему в глаза.

– Пойдем! Что тут стоять, – потянул Саша Мурку за поводок, и мы все вместе пошлепали по изрезанному лужами скверу. Саша дрессировал Мурку и грозился научить ее мурлыкать, если она не будет правильно ходить рядом, как служебная собака. Мурка делала такую умильную морду и такие искренне-наивные глаза, что я хохотала и совсем забыла о страхах и комплексах. Мы дурили, кидали палку, потом вспомнили Мурку из «Простоквашино» и мычали собаке как корове. Уже два круга прошли по скверу, а гулять хотелось еще больше!..

Саша кинул палку и чуть не угодил в старичка, неожиданно оказавшегося за елями, посаженными с краю сквера.

– Извините! – Крикнул Рябинин и побежал за палкой.

Он обогнул старичка, поднял измочаленную собакой палку и… остановился. Мурка, обрадовавшись удаче, подскочила к Саше и выхватила палку, но он даже не обратил внимания. Догоняю их и… это же наш физик!

– Здравствуйте! – автоматически сказала я.

А физик посмотрел на меня каким-то удивительно отрешенным взглядом и пошел по кругу, огибая полянку вокруг елей. Дошел до нас вновь, потоптался на месте и растерянно пошел по кругу в обратную сторону.

Мы с Сашей переглянулись: с физиком явно было что-то не то.

– Гордей Николаевич! – окликнул его Рябинин. – Вам чем-то помочь?

Учитель посмотрел на нас внимательным и в то же время непонимающим взглядом. На минуту мне показалось, что я елка, которая вдруг вообразила себя девочкой и вздумала разговаривать.

– Деточки, – мягко прошамкал физик. – Деточки, вы не знаете, где выход из этого леса?

Мы обомлели. Сквер, конечно, немаленький. Но принять его за лес?! Я уже хотела напомнить физику, что это всего лишь небольшой участок в городе, но Саша опередил меня.

– Конечно, мы знаем. И выведем вас на дорогу, – буднично сказал Саша.

Я открыла рот, чтобы спросить, куда это Рябинин собрался направиться, но Саша жестом остановил меня.

– Пойдемте, пойдемте, здесь недалеко, – успокаивающе заверил он учителя. – А вы живете где-то рядом?

Рябинин взял под руку физика и пошел с ним так привычно и уверенно, словно мы, и правда, были в лесу, откуда Саша уже не первый раз выводил людей.

– Живу, – вздохнул Гордей Николаевич. – Живу где-то рядом, да что-то не могу найти дорогу. Вот если бы внучку мою встретить…

– Внучку? Очень хорошо, – улыбнулся Саша. – У вас же есть ее телефон? И вообще телефон?..

Окончание фразы получилось у Рябинина неуверенным, но физик спокойно достал старенький телефончик и протянул нам. Саша, чуть наморщив лоб, стал быстро просматривать контакты.

– Тут две внучки! – заметил он. – Маша и Даша. Какой лучше звонить?..

Но физик вновь погрузился в странное созерцание елей и не отвечал.

Рябинин покосился на меня:

– Ладно, пойдем по алфавиту: Даша, – и нажал кнопку набора номера.

Через минуту по выражению Сашиного лица стало ясно, абонент вступать в переговоры не желает.

– На очереди Маша, – подмигнул мне Рябинин и начал звонить второй внучке. И та, на наше счастье, ответила. Саша объяснил, где мы и почему, потом несколько раз сказал «да», «хорошо», «понял» и положил трубку.

– Ну?.. – не выдержала я.

– Улица Тургенева, тридцать три. Внучка нас встретит, – победно заявил Саша и обернулся к физику. – Пора покинуть этот лес!

Мы вышли из сквера и кратчайшей дорогой повели Гордея Николаевича. Но путь оказался долгим, потому что наш старый учитель шел медленно и ежеминутно оглядывал улицу.

– Деточки, – мы держим верный путь? – продолжал он сомневаться.

Мы заверяли, что – да, а Мурка настойчиво лаяла.

– А вы знаете, – вдруг оживился Гордей Николаевич, – ведь у академика Благонравова такого же окраса собака была. Это я про Зиба говорю.

– Зиба?.. – мы с Сашей разинули рты.– А кто это – Зиба?..

– Зиб – это Замена Исчезнувшего Бобика, – хитро улыбнулся физик. – Неужели не слыхали? Легендарный пес, совершенно случайно попавший на эксперименты по космическим полетам. Хитрющий был товарищ! Я в юности любил Зиба тайком со стола печеньем подкормить. Он уж пожилой совсем был, песик этот. А всё смешной!.. Космонавтом не стал, зато в любви до старости прожил

Гордей Николаевич засмеялся, и как-то враз, в один миг, помолодел и выпрямился. Мы с удивлением смотрели на него, казавшегося еще пять минут назад таким тщедушным. И только сейчас – впервые за почти два года уроков! – заметили, как интеллигентно выглядит наш учитель. А физик просветлел лицом, и взгляд стал мудрыми и внимательным.

– Оля, Александр, вы что тут делаете?..

От растерянности в моей голове спутались все слова, но Саша опять выручил ситуацию:

– Так мы вас случайно встретили, Гордей Николаевич. И решили вас проводить. А вы нам про Зиба рассказывали и про Благонравова хотели. Какая у него фамилия необычная, он не священник?..

На самом деле мы уже дошли до улицы Тургенева и даже досчитали до тридцать третьего дома. Но что делать дальше, пока не решили.

– Саша, не знать Анатолия Аркадьевича, прекрасного ученого-физика, так много вложившего в дело развития космоса и ракетостроения!.. – по-отечески укорил учитель Рябинина. – Ведь он стоял у истоков нашей науки. И мне фантастически повезло, что в молодости я мог с ним общаться.

– А вы что… Строили космические ракеты?.. – влезла я в беседу.

Но узнать ответ мне не удалось. Из-за соседнего дома выбежала высокая, крупная женщина в годах, налетела на маленького сухонького физика и чуть не закружила его на руках.

– Дедушка, – трубным голосом возвещала она. – Как же ты не выпил лекарство!

Крупнокалиберная, как космическая ракета, внучка Маша прижимала к себе потерявшегося в объятьях старичка и чуть не плакала.

– Ребята, спасибо, спасибо вам! – повернулась она к нам. – Я бы, наверное, с ума сошла, если бы не вы. Ведь это я забыла утром напомнить дедушке, что надо выпить лекарство. Пойдемте, пойдемте же скорее пить чай!..

Мы пытались отказаться, но силы внучки существенно превосходили наши возможности. И уже через минуту, увлеченные вихрем родственной любви, мы все, включая взбудораженную внезапным приключением Мурку, оказались в небольшой квартире. Посреди гостиной, уставленной старой мебелью и украшенной золотистыми шторами, стоял круглый стол, за который нас тут же усадили. И не успели мы сказать и слова, как перед нами оказались чашки, чайник и вазочки с печеньем. А внучка, поправляя нежнейшего голубого цвета широкие рукава блузки, беспрестанно подкладывала нам в тарелки новые угощения.

– Это вы таким печеньем кормили собаку Благонравова? – шутливо спросил Рябинин.

– Ну что ты, что ты, – в тон ему ответил физик. – Кто же таким собаку академика кормит! Для Зиба всегда находилось домашнее, рассыпчатое.

– Дедушка, не позорь же меня! – покраснела как школьница внучка Маша. – Я пекла, пекла в выходные!

И, покачав головой, женщина убежала подогревать чайник на кухню, белоснежные двери которой выходили прямо в комнату.

Мы грызли печенье, которое, кстати, оказалось очень вкусным, и шутили про воспитание собак и внучек. Дверь в комнату распахнулась и резко Маша вбежала, но уже в ярко-зеленом платье.

– Дедушка! – всплеснула она руками. – Я тебя везде ищу!

И, внимательно посмотрев на нас, добавила:

– А это кто такие?

Я тихо косилась на Сашу и потихоньку подтягивала к себе поводок: кажется, это у них семейное. Рябинин переводил взгляд с «ярко-зеленой» внучки на невозмутимого физика и морщил лоб.

– Не пугай моих гостей, дорогая, – Гордей Николаевич взял из вазочки печенье и вручил его завилявшей хвостом Мурке. – Ребята мне очень помогли, и я им безмерно благодарен.

– Вот как?.. – недоверчиво прищурилась женщина. – Ну-ка, расскажите мне подробнее.

– Душа моя, не мучай же детей! – сказал кто-то позади нас.

Мы обернулись на голос и… В дверях кухни стояла Маша-первая, в голубой нарядной блузке.

Я чуть не подавилась печеньем!.. Вот вам еще один фокус!

– А-а-а-а-а, близнецы, – покивал сам себе Рябинин. – Даша и Маша!

– Конечно! – кивнули женщины.

И хором добавили:

– И дедушка наш любимый!

Затем они посмотрели на меня, засмеялись и, взяв за руки, утянули в кухню. Дали в руки зеркало: ужас! Пока я кашляла печеньем, вся тушь, которой так щедро были накрашены ресницы перед прогулкой, размазалась вокруг глаз.

– Тихо, тихо! – заговорщицки приложила палец к губам «голубая» внучка. – Вот тебе зеркало, вот кран, а вот полотенце. И никому ни слова!

Что же, придется теперь и мне, видимо, сменить внешний вид: такой вот сегодня бал-маскарад!.. Я умылась и очень не хотела выходить обратно в комнату, но внучки уверили меня, что я «совсем, ну, ни капельки не изменилась!».

С трепетом шагнула в комнату. А Рябинин с физиком так горячо что-то обсуждали, что даже не заметили моего возвращения! Да что там – я! Мурка скребла лапой по джинсам Саши, выпрашивая ласки и печенья, а тот лишь рассеянно погладил ее по голове.

Я аккуратно села на свое место.

– Эта задача решается и так тоже! – горячился Рябинин.

– Может быть, может быть, – покачивал головой Гордей Николаевич. – Но ты не учел несколько параметров…

Мурка встала передними лапами Рябинину на колени и лизнула в щеку. Саша, словно очнувшись, посмотрел в потемневшее окно и наморщил лоб.

– Нам, наверное, пора, – вздохнул Рябинин.

– Но обсуждение решения мы обязательно продолжим в следующий раз, – физик поднял ко лбу указательный палец.

– Конечно! – обрадованно кивнул Саша.

И мы пошли собираться.

Пока одевались, внучки Даша и Маша быстрым шепотом рассказывали, что Гордей Николаевич долгое время работал в отрасли космического кораблестроения. Потом на испытаниях нового двигателя случилась авария, после которой здоровье уже не позволило ему заниматься любимым делом в полной мере. Но так как без физики дедушка не мог, то заочно закончил пединститут. И с тех пор преподает в школе, чем гордится не меньше, чем космической отраслью: верит, что среди его учеников однажды обязательно появится великий ученый.

Стоило нам выйти в подъезд, как внешний мир включился, словно по щелчку. Оказалось, что и у Саши, и у меня полно пропущенных звонков и сообщений из дома. А еще – от Свиридова у Саши, и от Ленки – у меня. Разбираться не было времени, мы дружно отправили: «Скоро буду!» и быстрее побежали по сгустившейся темноте. Как я не отговаривала, Саша нас проводил до самого подъезда.

И вот я стою и смотрю в небо, на котором совсем не видно звезд… Монотонно-черное, без всяких просветов и нежностей луны, оно мне кажется сейчас таким красивым, что я не могу оторваться. Сашины шаги давно погасли в переулке, Мурка нагулялась и понуро сидит у подъездных дверей, а я никак не могу решиться шагнуть в привычную жизнь, закончить этот день чудес. Вдруг так волшебно было только сегодня?.. Нет, нет, не может быть! Ведь были же две эти прекрасные прогулки, и наш старенький Гордей Николаевич, и такой ароматный чай в маленьких чашках на оранжево-солнечной скатерти… Максимально вдыхаю воздух этого дня и открываю дверь.

Вражеская математика

В нашем классе событие. Пришли результаты Всероссийской математической олимпиады, и к несказанному изумлению Максимы Свиридов и Кузнецов заняли чуть не последние места, а Рябинин не только стал победителем, но и нашел какое-то супероригинальное решение одной из задач. По этой причине его пригласили в Новосибирск – в специализированный учебно-научный центр Лаврентьева. Оказывается, есть такая школа-интернат – для особо умных по математике, физике и химии с биологией. И хотя поступать туда надо летом, Сашу пригласили приехать уже сейчас. «Куют кадры, пока железо еще кипит», – хмыкнула Полыгалова, которой до всего есть дело.

А мне так хотелось зареветь, даже ответить не смогла. Хорошо, что Ленка уже уткнулась учебник: конец года по ее меркам уже близко, вот она и зубрит…

Класс давно скрипит ручками, Максима что-то талдычит, Ленка зависла над задачей, а я сижу и смотрю в тетрадь – надо же куда-то смотреть, чтобы не привлекать внимание. Телефон, вибрируя, еле заметно толкает меня в руку:

«Я же еще никуда не уехал, почему ты грустишь?»

Кошусь на Сашу и снова опускаю глаза: сегодня не уехал, а завтра…

Я так привыкла к нашим прогулкам! К нашим обсуждениям того, что случилось за день. Мы так ждали, когда же в этом году все окончательно растает и наконец-то начнется настоящая весна с зелеными листиками, на фоне которых можно будет фотографировать Мурку. А теперь!.. Все из-за какой-то олимпиады, правильно я всегда ненавидела математику!

На тетрадной странице вдруг набухает мокрое пятнышко. Ну вот, значит, я всё-таки заревела. Словно в задумчивости, невзначай вытираю глаза, хорошо, что все уставились в учебники, как в новую сокровищницу Тутанхамона. Ну, и ладно. Буду сильной и взрослой. Если смогу…

…

Вечером Саша все-таки поймал меня в сквере, хотя я специально повела Мурку попозже.

– Оля, – почти поймал он меня за рукав, – Оля, почему ты так реагируешь? Это же просто поездка, вернусь, наверное, быстро.

– Никак не реагирую, – отворачиваюсь я: пусть лучше думает, что я гордячка, чем видит, что я такая плакса-вакса. – Тебе надо, ты и едешь, при чем здесь я.

Рябинин встает передо мной и молчит – долго, так долго, что я все-таки смотрю ему в глаза. А потом реву. Саша стоит растерянный, смотрит мне в глаза и вдруг начинает улыбаться.

– Что, смешная? – хлюпаю носом, как ребенок.

– Красивая…

Саша выхватывает у меня поводок и кричит Мурке:

– Побежали!

Две фигурки – мальчика и собаки – быстро удаляются и скрываются за углом аллеи. Гляжу им вслед и думаю: а ведь, и правда, чего это я? Пореветь можно будет и потом, когда уедет. Через минуту мальчик и собака выбегают обратно и вприпрыжку возвращаются. У Мурки в зубах палка, а у Саши в руках – маленькие белые фиалки.

– Держи! – смеется Рябинин и протягивает мне крошечный букет. – Как будто специально из-под елок выглянули.

Прижимаю прохладные бутончики к лицу и стараюсь навсегда-навсегда запомнить этот момент: мои первые цветы. Мои первые цветы от Саши…

Мурка пихает меня под колени, и я чуть не падаю в единственное на тротуаре грязное пятно. Хочется как следует шлепнуть этой проказнице, но она умеет так умильно подлизываться, что сердиться на нее совершенно невозможно. И мы идем гулять среди позеленевших деревьев и вечно зеленых елей.

– Я вчера заходил к Гордею Николаевичу, – говорит Рябинин. – Мы посидели с одной задачей, а потом пили чай с внучкой Дашей. Она очень жалела, что нет тебя.

– Да мне как-то неудобно, – пожимаю плечами. – Ты же по делу приходишь, а я что?

– А ты по делу чаепития, – подмигивает Саша. – Как хорошо, что мы с тобой никому не рассказали про тот день, когда он потерял память! Знаешь, он очень умный. И объясняет так просто даже сложные темы, что всё становится понятно. Сейчас я даже думать боюсь, что тогда – если бы мы рассказали кому-то! – Гордея Николаевича могли уволить из школы.

– Ага, – смеюсь в ответ. – И не расскажем!

Гордей Николаевич – это наша с Сашей тайна. Хоть нас обоих пытали домашние, а Полыгалова со Свиридовым именно в этот день обыскались и потому устроили на следующий день допрос с пристрастием. Но мы все равно ничего не сказали, где были. Потому что – кто знает! – оставят ли старого физика в школе, если вдруг выяснится, что он даже учеников иногда не узнает, а маленький сквер принимает за большой непонятный лес. Гордей Николаевич, может, и сам бы ушел после такого, но он ведь и не знает, что конкретно было. А мы молчим как настоящие заговорщики. Зато Саша подружился с Гордеем Николаевичем и частенько заходит к нему домой, как вчера. Но мне с ними действительно скучновато: говорят они сплошь о физике и физических законах, поэтому я захожу пореже.

Стоим с Рябининым у моего подъезда – уже опять почти ночь, и надо расходиться. Пожилая соседка Жоржетта сверху плетется с полными сумками и подозрительно смотрит на нас: не нравится ей, когда молодой человек с девушкой стоит рядом. Соседка эта уже и маме жаловалась, но мама у меня молодец: ответила, что очень рада за меня и радостным голосом попросила рассказывать почаще, как у меня все хорошо, чем основательно вывела тетку из себя. Зато больше желания ябедничать не возникает. Расстаемся легко, до завтра. Бегу вверх по ступенькам и вдруг понимаю, что давно уже не реагирую на Мурку, грязную по самую моську.

– Милый ребенок, ты на часы смотреть не пробовала? – мама укоризненно качает головой. – Всё понимаю, весна, дружба… Хорошо, что из кухни окно к подъезду выходит.

– Да мы, вроде, недолго… – неуверенно тяну в ответ. – Только попрощались, и все.

– Ваше «быстро» длилось один час пятнадцать минут с того момента, как об этом сообщила наша любимая соседка, – смеется мама.

– Опять, значит, прибежала жаловаться, – ворчу я, утаскивая собаку в ванную для вечерней помывки лап.

Как хорошо, что у меня такая мама. Да, не директор ресторана. И не хозяйка модного салона красоты. И не ездит на крутых машинах. Нет у мамы не машины, не прав. Зато она добрая и меня понимает. А еще мама сшила нам на выступление костюмы! Точнее, мы с девчонками выбрали для танца похожие рубашки и джинсы, чтобы выглядеть на сцене в одном стиле. А мама нашила на них светящиеся ленты и стразы, и теперь наши костюмы смотрятся и празднично, и необычно.

Уплетаю блинчики с вишневым вареньем без стеснения на ночь глядя: завтра у меня занятие в «Малинке» а потом репетиция с девчонками: сегодня можно лопать смело.

Все наоборот

Вот теперь я точно знаю, что такое напряжение! Учителя взялись за нас так, словно мы комплексный обед, а они весь год голодали. Хочется сбежать и закрыться где-нибудь в чулане, но – некогда. В «Малинке» идут репетиции фестивального номера, гоняют нас преподаватели до онемения в руках и ногах, а у меня ведь еще школьный номер с девчонками. Утром просыпаюсь и уже бегу, вечером еле иду. И кругом – надо, надо, надо! – но ведь, и правда, надо. На учебу, конечно, я по возможности трачу поменьше времени: не было у меня этих пятерок, и переживу. ОГЭ еще только в следующем году, в этом можно напрягаться по минимуму. А вот если я не поеду на Фестиваль в Испанию… Нет, я поеду!!! И танец в школе у нас будет лучший.

Кидаю в сумку запасные леггинсы и футболку (после занятий в студии одежду можно сразу стирать) и пакет с дошитыми мамой костюмами и направляюсь к Насте Карповой. Сегодня у нас – последняя репетиция. Завтра – юбилей в школе.

– Оля, ты чего так долго! – три мои кумушки уже заскучали и немного дуются.

– Только не говори про свою мегаважную репитицию в «Калинке-Малинке», – морщит нос Маша Окунева. – Наш номер – на всю школу номер.

Молчу. Неспешным движением достаю из сумки пакет и отдаю девчонкам. Они достают рубашки и джинсы: стразами вышиты сверкающие звезды, контуры повторены тонкой блестящей тесьмой, – и начинают ахать.

– Вот это да! – примеряет Полыгалова к себе. – Совсем другой вид! Такие костюмы – половина успеха.

– Ага, соглашается Маша Карпова. – теперь реально стильно и празднично сразу. Оль, можно мы будем в них репетировать? Нам же надо привыкнуть заранее.

Поддаюсь на эту очевидную хитрость: самой не меньше хочется посмотреть на себя в сценическом образе. Позируем перед зеркалом, как пятиклашки, и только потом начинаем заниматься. Дело сразу идет на лад: в красивом виде девчонки чувствуют себя увереннее и очень стараются. Два часа гоняю их, и только когда мои танцовщицы начинают стонать и сползать по стене на пол, останавливаюсь. Неидеально, конечно, и хорошо бы прогнать еще пару раз… Да, теперь я понимаю наших педагогов, измочаливающих нас на репетициях…

– Настя, дай водички! – показно хрипит Ленка.

– И мне, и мне большую чашку! – солидарно изображает приступ жажды Маша.

Настасья приносит большой графин с черничным морсом и чашки. Пьем с удовольствием, как самый божественный на свете нектар. Девчонки обсуждают выступление, спрашивают меня о каждой мелочи. Отвечаю, а сама думаю про Сашу. Прошло уже столько дней, как он уехал. Сначала писал, а потом все реже. Говорит, ходит на какие-то лекции и занимается по программе этого самого уникально-умного Новосибирского центра.

– Оль, ну, Оль!.. – Ленкино нытье наконец-то возвращает меня в мир. – Можно костюмы у меня побудут, а? Я только повешу аккуратно и буду смотреть, даже не надену!

Как откажешь этим горящим мольбой глазам?

– Бери, только осторожно, – киваю в ответ.

– О чем ты, я же сама опрятность! – Ленка быстрым движением убирает пакет к себе в сумку. «Рыбки» завистливо, но молча провожают взглядом пакет с костюмами. Понимаю их: нет, наверное, большего удовольствия, чем перед выступлением смотреть на костюм, висящий где-нибудь на дверце шкафа в твоей комнате. Все еще впереди: и последняя суматоха, и волнение перед выходом, но сам этот праздничный момент с его волшебной атмосферой живет здесь, в твоей комнате. Будущая радость танца и движения, восторг от того, что зал смотрит на тебя и следит за каждым твоим движением, упоение от аплодисментов… Ты смотришь на костюм – каким бы простецким он ни был! – и чувствуешь будущее, которого еще нет. И которое уже есть – прямо перед тобой, и можно подойти и потрогать рукой или просто смотреть и наслаждаться. И от этого на душе так сладко, так трепетно, так много мечтаний…

…

В такое важное утро будильник решил промолчать. Ну, в его подлой натуре я никогда не сомневалась. Но Мурка… Залезла ко мне в ноги, улеглась, как барыня, и храпит! В итоге я почти проспала, и собираться пришлось наспех. Собаку вывела всего на пять минут, придется ей терпеть: сегодня приду не скоро. Одним движением вытряхиваю из шкатулки в сумку поверх тетрадей и учебников косметику, лак для волос, резинки-заколки: я все-таки в плане выступлений человек более опытный и знаю, что в последний момент невидимки вдруг ломаются, а косы расплетаются. Так что лучше взять «про запас».

Выдыхаю уже в школе, шмякнув сумку на парту: успела. Ленка, ворона, тоже, что ли, проспала? Странное дело. Смотрю на часы: до урока семь минут, наверное, красится Полыгалова моя. Вот уже и химичка пришла. А Ленки нет… Строчу ей сообщение за сообщением, а она «была в сети вчера 23:47». Странно… Хоть бы химичка вышла из класса, я бы позвонила тогда! Так нет ведь: раскрасила доску новыми формулами и любуется собственным творением, как картиной Малевича.

Звоню Ленке, с трудом дождавшись звонка: не берет. Звоню снова. Еще и еще. Не берет! Слоняюсь по коридору от стены к стене. Что делать – не знаю. Ну, как же, как же такое может быть: расстались вчера в девять вечера, все было нормально. Что случилось? Куда она делась? Где костюмы? Что делать?! В голове тысяча вопросов, каждый из которых сводит меня с ума.

А вот и Рыбки: лица встревоженные.

– Оля, где же Лена? – Маша с Настей чуть не ревут.

– Понятия не имею, трубку не берет, в сети ее нет, – я сама готова схватиться за голову и расплакаться.

– Может, сбегать к ней на перемене? – от волнения Настя теребит пуговицы на блузке. – Ты же знаешь, где она живет?

– Знаю, – устало прислоняюсь к подоконнику коридорного окна. – Только бежать туда минут пятнадцать-двадцать в одну сторону. А день укороченный, осталось два урока, и потом концерт.

Рыбки в ужасе всплескивают руками и ныряют в вечно орущую толпу.

– Олечка, – а это уже Максима подкралась ко мне со спины. – Мы все очень ждем ваш номер. Девочки на днях мне по секрету сказали, что ты поставила великолепный танец. Надеемся на вас и на тебя в первую очередь!

Сима Петровна, кивнув мне на прощанье, тут же сливается с пестрым коридором. Даже не знаю, хорошо ли, что она не заметила отсутствия Полыгаловой. Я бы сейчас тоже с удовольствием мимикрировала под цвет стены, но, увы, жизнь – это вам не фэнтези. Здесь – раз! – и не спрячешься в другой реальности. А одноклассники, как назло, сегодня подходят один за другим и говорят: «Давай, Олька!», приходится только кивать в ответ… Нет, они, конечно, не назло. Но вот Ленка… Да где же она?!

В неимоверном отчаянии отсиживаю оставшиеся уроки. Миллион сообщений Полыгаловой остаются непрочитанными. У всех сегодня праздничное настроение, учителя шутят, улыбаясь в ожидании праздника. Ребята мне подмигивают через каждые пять минут, словно все зависит только от меня. Хотела бы я, чтобы это было именно так…

И вот – наконец-то! – после третьего – последнего на сегодня – урока звонит Полыгалова.

– Оля, я не приду…

– Але, ты чего там шипишь?! – ору я, с трудом разбирая неожиданно тихий Ленкин голос.

– Оля, у нас в подъезде прорвало холодную воду. Квартиру затопило, мы полночи воду откачивали, – кашляет и гундосит Полыгалова. – У меня тридцать девять и шесть.

Лихорадочно стараюсь усвоить информацию. Так, значит, Ленка не придет…

– А костюмы?! – выдыхаю в трубку.

Полыгалова молчит.

– Лена, где костюмы?! – чуть не реву я. – Что с ними?

– Они висели на вешалке, около стены, – всхлипывает Ленка. – А трубу там как раз и прорвало. Ржавую-ю-ю-ю-у-у-у-у…

Хватаю воздух ртом, не в силах даже ругаться. Ленка ревет в трубку. Кто-то вбегает в класс, и говорит, что пора идти. Автоматически выхожу из класса, уже в коридоре понимаю, что телефон в руке продолжает хлюпать: я забыла отключиться, а Ленка, видимо, сейчас совсем ничего не соображает. Нажимаю сброс звонка. Выхожу на улицу, стою на крыльце и смотрю в никуда. Мимо пробегают в обе стороны взрослые и дети: до начала концерта осталось полчаса.

Рыбки находят меня и встают передо мной с тревожными лицами.

– Костюмов не будет. – деревянным голосом сообщаю им. – Полыгаловой тоже.

Рыбки так сильно бледнеют что, кажется, прямо сейчас растворятся в воздухе.

– Танцуем втроем, в чем пришли, – констатирую сухо, как судья, выносящий приговор.

– Нет, нет! – восклицает Маша. – Ты что, ты что! Я в платье, ты в джинсах, а Настя вообще сегодня в брюках пришла.

– И что теперь, не танцевать?! – взрываюсь я.

– Я… я не буду, Оля, прости, – Маша смотрит куда-то в сторону. – Я не смогу так, когда все совсем по-другому…

– И я не смогу, – вслед за подругой отворачивается Карпова. – Мы все равно завалим все без костюмов и втроем.

– Не сможете?! Да вы что? – от бессилия мне хочется заорать на них изо всех сил. – У нас вариантов нет, на нас же класс надеется весь, и зал уже полный. Вы думаете, мне сейчас легко?!

– Оля, прости, – рыбки придвигаются друг к другу, и это плохой знак. – Все равно ничего не выйдет, зачем еще и на сцене позориться.

Девчонки берутся за руки и бредут в конец школьного двора.

Стою одна. Запоздавшие шумные гости с хохотом ворвались в школу и затихли где-то в коридоре. Последний апрельский ветер морозными иглами втыкается мне в кожу. Надо идти. Надо идти туда, куда идти не хочу и не могу. Как все глупо…

В актовом зале звучит гимн школы: значит, концерт уже идет. Захожу в кабинет, находящийся позади зала, где все толкутся, трясутся, разминаются. Встаю у стены, сбоку от выхода со сцены. Хор седьмого «Б» счастливый вбегает в кабинет: обнимаются, прыгают, радуются, что хорошо спели. Команда седьмого «В» в костюмах под девятнадцатый век выстроилась в очередь: явно собираются делать какую-то инсценировку. Пока они декламируют, переодеваю сменку на кроссовки.

– Ты что, одна будешь? – как будто откуда-то с потолка свешивается ко мне кудрявая голова Антона Укупчика – длинного блондина из 10 класса, школьного франта и постоянного ведущего всех праздников.

– Одна, – без всяких эмоций соглашаюсь с ним.

Антон хмыкает и, как только аплодисменты сгоняют семиклашек со сцены, солидно вышагивает вперед.

– А теперь команда… Соло восьмого «А»! Оркестр, вальс! – шутливо бросает в зал юморист-Укупчик и возвращается за кулисы.

– Давай, давай, ты чего! – практически выталкивает он меня.

И я прыжком оказываюсь на середине. Вот они – сотни глаз, которые я так люблю! Вот они – сотни лиц, которых я сейчас так боюсь!..

Раз, два, три, начали! В-в-в-бамц! – шлепает в записи барабанщик по тарелкам, и музыка несется вскачь. Кручусь, как могу, но ведь главная идея танца – в перестановках. А как я могу переставлять сама себя? Отрабатываю по максимуму, кланяюсь, зал вяленько хлопает. Вваливаюсь за кулисы и сбегаю из кабинета прочь, на ходу роюсь в сумке, чтобы не поднимать горящее, как факел, лицо. И врезаюсь в Максиму и наших – стоят кучку в коридоре, у двери в актовый зал.

– Оля, как же это, – растерянно разводит руками Сима Петровна. – Вы же хотели показать грандиозный танец, костюмы какие-то яркие у вас были сделаны. А тут ты одна, в серых брюках?.. Мы так надеялись на тебя…

– Да уж! Как-то слабенько! А мы-то думали!.. – выстрелами колючих взглядов добивают меня одноклассники.

Стою, понурив голову. Что я могу сказать? Что Ленка потопила костюмы и еще и не пришла, вдруг вздумав заболеть? Что Рыбки струсили и бросили меня прямо перед выступлением? Что я выступала одна за всех и отдувалась за весь класс? Что это изменит? Не хочу оправдываться. Когда-то я так хотела это выступление. И вот ведь как все вышло: вместо радости и уважения – обида и конфликт. Все наоборот…

Обхожу родной класс, ставший в один момент чужим, и бегу по лестнице вниз.

Кто скажет мяу?

Хорошо, что у меня есть Мурка. Все майские праздники мы гуляли с ней по городу, часами играли в сквере, как когда-то с Сашей вместе. И грусть как-то забывалась. Мурка, поправившаяся на домашнем питании, уже не выглядит, как уличный оборвыш. И шерсть у нее распушилась, стала блестящая – проведешь рукой, и на мохнатой спине остаются полоски, как у бурундука. Мурка научилась со мной сидеть на скамейке: прижмется теплым боком и вертит головой. Если кто-то вдалеке покажется, начинает бухтеть: лаять-то лень, да и ни к чему. А внимательность по долгу службы, вроде как, проявлять положено.

Я ей:

– Мурка, не тявкай, как пустомеля!

А она мне:

– Вав?..

Треплю ее по загривку, утыкаюсь носом в густую шерсть, чуть пахнущую шампунем и немного псиной. Не знаю, почему люди так часто фыркают на собачий запах и говорят, что это ужасно. Конечно, когда уж очень сильно, после дождя и собака грязная – может быть. А в обычном состоянии собака пахнет теплом и верностью. Мурка виляет хвостом и лижет мне руки. Дурочка моя любимая!..

Вдалеке появляется женщина с лабрадором – это «наша подружка» Дэзи – собака, с которой Мурка очень любит беситься и бегать. На самом деле, совершенно неожиданно и незаметно для себя, я сдружилась со всеми собачниками окрестностей. Мужчины, женщины, ребята постарше и помладше меня – знакомых теперь полрайона. Все здороваются, спрашивают, как дела, рассказывают о своих – шутим, смеемся, гуляем. Собаки, завидев друг друга, начинают радоваться и бежать вперед. Вот и сейчас – Мурка, заметив Дэзи, начала переминаться и звать меня: ей же невмоготу идти медленно, ей же надо нестись навстречу другу. Хорошо, что Саша научил ходить Мурку рядом!

Гуляем до самого вечера, и только уже дома я вспоминаю, что завтра в школу. Очень не хочется!.. Особенно теперь, когда я пропустила несколько учебных дней между выходными первого и девятого мая. Упросила маму написать записку, что я заболела. Конечно, в восьмом классе записка слабый аргумент: у нас в школе с пропусками строго, могут потребовать справку. Но все-таки и записка от мамы – тоже документ.

Вездесущая мамина подружка тетя Тамара несколько раз высказалась на тему того, что «баловать ребенка нельзя, она должна идти в школу». Но мама видела мое состояние после концерта. В тот день, когда я прибежала из школы, даже реветь не могла. Так и сидела весь вечер молча, переваривала в себе провал выступления. В голове всплывали дружелюбные лица одноклассников до начала концерта, и эти же лица после выступления, в коридоре. Я даже предположить раньше не могла, что люди, с которыми я проучилась столько лет, которых я, казалось, знаю «от и до», могут смотреть с такой жестокостью, с такой ненавистью…

Видеть никого не хочу. А девчонок – тем более. Ни Ленка, ни Рыбки даже не написали после этого мне даже строчки. А позвонить – тем более. Обидно очень!

Ложусь спать с чувством тревоги и категорического нежелания следующего дня. Мурка подходит к кровати, носом приподнимает одеяло, фыркает, найдя мой локоть, и щекочет его, вылизывая большим и мокрым языком. Убирать руку лень, и я засыпаю, глядя в темноте, подсвеченной уличными фонарями, на пушистый ореол собачьей морды.

…

Наконец-то закончился этот день! Привычные шесть уроков были сегодня невыносимы. Полыгалова отсела от меня на последнюю парту. Это с ее-то склонностью быть поближе к учителям… Рыбки так и отводят глаза. Класс со мной не разговаривает, как будто я одна виновата. А в чем, в чем виновата я?! В том, что танец ставила? Что мама моя костюмы делала? Что Ленка не пришла и Рыбки сбежали?!

Ну и пусть все так. Пусть! Через четыре дня отборочное занятие в нашей «Малинке», и уже в начале июня мы уезжаем на Фестиваль. Пока эти будут сидеть дома и дуться, я буду выступать в Испании. Как же еще долго ждать… Почти целый май, точнее, две трети. И Рябинин мне почти совсем не пишет. А я сама не хочу писать первой, лучше буду реветь по ночам, но он-то об этом не узнает.

– Оля, ты стала совсем рассеянной, – Наталья Васильевна подходит к моей парте. – Весь урок я пытаюсь привлечь твое внимание, а ты думаешь о чем угодно, только не о русском языке. Пожалуйста, соберись. У тебя очень слабая позиция сейчас, средний балл 3,30. Надо обязательно собраться и получить хотя бы несколько пятерок, тогда выйдет четыре.

Вздыхаю, не удержавшись. Несколько пятерок по русскому за полторы недели – это марафон, который мне никогда не одолеть.

– Напрасно ты вздыхаешь, – продолжает стоять надо мной учительница. – Ведь и по литературе у тебя накопились долги за апрель: три несданных стихотворения, сочинение. Я готова дать тебе несколько дней, чтобы ты срочно подтянула предмет и подняла успеваемость на уровень, о котором мы когда-то с тобой говорили. Помнишь, ты обещала?

– Уровень обещала! – фыркает кто-то.

Поднимаю голову: ну, конечно же, это гадина Свиридов.

– Обещать, Наталья Васильевна, могут многие, – со злостью смотрит на меня Свиридов. – Обещания – они вообще… Легко даются некоторыми, а потом также легко забываются. Даже если это важно для других людей.

Как же мне хочется сейчас встать, подойти к нему и дать ему учебником по голове так, чтобы его рот закрылся раз и навсегда! Слезы предательски дрожат на ресницах. Не реветь, не реветь, не реветь!

– Дети, дети, надо быть терпимее друг к другу, – усмиряет литераторша мерзкого Пашку, но у нее слишком мягкий характер, чтобы на кого-то влиять.

– Терпимее нужно быть, когда дело касается частностей, а если вопрос об общем, то здесь иной уровень ответственности, – бросает мне в спину кто-то с задних парт. Кажется, наш главный двоечник Чудинов. Вот уж, кто никогда меня не критиковал.

Сзади, сбоку, спереди раздаются голоса, что Свиридов и Чудинов правы. Голосов немного, но главное не в этом. А в том, что девчонки молчат…

Литераторша с трудом успокаивает класс и продолжает урок. Спасибо ей, что больше меня не спрашивает, и вообще отвлекла их всех опросом. Со звонком выхожу из класса и скрываюсь в школьной библиотеке. Сюда сейчас точно никто не пойдет: большая перемена предназначена для обеда, поэтому все стандартно рванули в столовую. А мне есть все равно не хочется, так что я лучше книжки полистаю.

Звонок на урок писклявым голосом пролезает в двери библиотеки, но я не реагирую. Пожалуй, не будет ничего страшного, если оставшиеся два урока пройдут без меня. Хватаю сумку, и спускаюсь в холл – в этом году такая теплая весна, что куртки уже не носим. Грустно смотрю на прощанье на портрет Григория Ивановича, он отвечает мне огорченным взглядом, и даже, кажется, чуть нахмурил брови. Проскальзываю в двери на улицу, пока меня не остановили с лишними вопросами на выходе.

…

И вот я дома. Мама что-то жарит на кухне, я сижу над русским, сложив ноги Мурке на спину. Та нежится, словно я ее глажу, и периодически выворачивается животом вверх, чтобы я ее почесала. Исполняю ее постоянное желание и думаю, что иногда жизнь собаки лучше, чем у человека. Даже если человек старался сделать все по-максимуму.

Меняю учебник на математику, открываю тетрадь и… Кто-то звонит в домофон. Мурка срывается с места с радостным лаем, догоняя маму, которая торопится в коридор открыть двери.

– Оля, это за Мурой, – заглядывает мама в комнату.

– За кем? – морщу лоб, не понимая. – Кто за ней может прийти?

– Как же, разве ты забыла? – мама быстрыми движениями убирает как всегда лежащие не на своих местах вещи и книги. – Это очень милая семья с тремя детьми, они уже к нам приходили один раз, но тебя дома не было…

– Здравствуйте! – радостным басом возвещает прихожая. – Вот и мы!

– Вот и мы! Мы плишли, – вторит ему детский голосочек.

И в комнате начинается кружение: мужчина с женщиной, трое детей, лет от пяти до восьми, Мурка – все пытаются поздороваться и догнать друг друга. Дружелюбная наша собака сразу предлагает детям измусоленного бурундука – это ее любимая игрушка. Дети пищат и тянут бедного бурундука, взявшись втроем, за длинный хвост. Мурка побеждает и, довольная собой, скачет с трофеем вокруг них.

Я сижу, не в силах издать хотя бы звук: да, действительно, когда-то на днях был разговор про семейку желающих, но расстроенная концертом и ссорой с классом, я умудрилась пропустить это… А теперь – неужели Мурку заберут?! Нашу Мурку, с которой мне так нравится просыпаться, играть, гулять, разговаривать обо всем на свете! Словно во сне, сквозь нечеткую размазанную картинку, наблюдаю, как мама собирает Муркины вещи: подстилку, миску, игрушки. Надевает поводок.

– Оля, попрощайся с Муркой, ведь ты так ждала этого, – говорит мне мама.

– Мы будем приходить с вами гулять, – с официальной серьезностью заверяет папаша и направляется к входным дверям, торжественно держа собаку за поводок. Семейство семенит за ним, ежесекундно подпрыгивая и попискивая. Солидная матрона замыкает шествия, церемонно раскланиваясь с мамой. Дверь хлопает, подгоняемая сквозняком, и в квартире образовывается густая, как отстоявшийся кисель, тишина.

Сижу, оглушенная, опустошенная, немая…

– Оля, – мама подходит ко мне, – ты же сама так хотела, чтобы Мурку забрали. Ты так переживала, что она у нас живет, так ссорилась со мной.

– Да, – грустно соглашаюсь. – Ссорилась.

– Ты теперь сможешь и учебу подтянуть, и танцами побольше заниматься – сама же мне говорила, что тебе времени не хватает. Потом ты уедешь на Фестиваль, а я теперь работаю в две смены, и вывести собаку будет попросту некому.

– Да, – киваю маме. – Уже совсем скоро ехать.

– Ну… Ты в порядке?.. – мама треплет меня за плечо.

– Ага, в порядке, – поворачиваюсь к столу и перелистываю страницы учебника.

Мама уходит на кухню, а я остаюсь делать уроки.

Теперь у меня нет лучшего друга.

Шипы и розы

Я не знаю, как сказать о том, что я завалила отборочный тур. Прошло уже три дня, а мама до сих пор думает, что я скоро еду. Уже и все ее подружки, и на работе – все рады, что я такая талантливая молодец и собираюсь в Испанию на «Международный Фестиваль танцевальных коллективов». Где, конечно, все будут в восторге, что в России живут такие красивые и пластичные девочки. Только я не еду – одна единственная проблема. И мама, которая полгода копила на дорогу и проживание любимой дочке, должна об этом узнать. Но как?..

С тех пор, как забрали Мурку, я стала сама не своя. По ночам просыпаюсь, а в комнате никто не сопит, не похрапывает и не подвывает. И от этого так одиноко, что я не могу уснуть. Ворочаюсь подолгу, а утром не могу проснуться и весь день хожу вялая. И в сквере палочку покидать не с кем. И собачников обхожу стороной, чтобы не расспрашивали, где собака. Думала, отвлекусь танцами…

Накануне отборочного тура было четырехчасовое занятие. Всех гоняли до пелены в глазах и никого не жалели. Танька так и танцует в первой линии и вся из себя «звездит». А что вы хотели: если ей специально по случаю подготовки к Фестивалю родители наняли хореографа-репетитора. У Таниных папы с мамой своя ювелирная компания, поэтому доченька у них с пеленок драгоценный бриллиант, которому требуется самая лучшая на свете оправа. Денег для дочки господа ювелиры не жалеют, и к отборочному Танька начала плясать так, как не могла до этого все пять лет занятий в студии.

Мне из второй линии, чуть наискосок от Татьяны, хорошо видно, что она иногда по-прежнему не дотягивает ногу и не доводит движения, но в целом она действительно стала сильно танцевать. А я работаю спокойно, как всегда: танец знаю наизусть, от первого аккорда мелодии до последнего, поэтому, главное, чисто все сделать. Наша старшая преподавательница (а их у нас трое!) Маргарита Георгиевна – самая строгая и жесткая – три раза крикнула мне: «Молодец!». И это значит только одно: я хорошо танцую. Прогон идет за прогоном, повторяем частями, целиком, вытираем пот со лба, спины, пока идем до кулис, и начинаем заново.

Уже потом, когда нас отпустили и все сидели мятой стайкой в раздевалке, Майка Зорина, наша прима, сказала мне:

– Ты, Олька, смотри. Там во втором составе есть одна упертая, у нее даже мама приходила рыдать и упрашивать, чтобы дочку взяли. И она как раз стоит во второй линии.

Я пожала плечами: с нашими преподами хоть премьер-министра приведи, за честь родного коллектива они и ему навстречу не пойдут. Но внутри царапнуло: а почему она мне говорит? Кроме меня в нашей линии еще четверо. И уровень у нас всех примерно одинаковый. Может, остальным она тоже говорила, но я не слышала? Это была суббота, усталость после такой непростой для меня недели да еще после четырех часов занятий зашкаливала чрезмерно, и я не особо придала значение.

Отборочный тур начался в воскресенье в двенадцать дня. В одиннадцать мы уже были в репетиционном зале, разогревались, повторяли. Маргарите Георгиевна, подтянутая еще больше, чем всегда, расхаживала между нами и отдавала короткие указания: «Тянись!», «Соберись!», «Четче!». Все были сосредоточенными, с хмурыми лицами: сценические улыбки будут надеты потом, за кулисами, перед самым выходом.

Без десяти двенадцать пошли в зрительный зал: первый, второй и третий состав сидели группами, даже те, кто не общался друг с другом, держался чуть ближе к своим, хотя мы знали, что в результате отбора будет сформирована труппа из всех трех составов. И вот тогда мне почему-то вспомнились Майкины слова. Я рассматривала девчонок из второго состава, пытаясь понять, кто же из них хочет бесчестно влезть в основную группу. Если бы была генеральная репетиция, я бы узнала по костюмам, а так… В купальниках и леггинсах все одинаковы.

Наконец, когда члены жюри уселись в первый ряд, нас вызвали на сцену. Я стояла за кулисами, концентрировалась, и даже не сразу поняла, что меня что-то беспокоит. Не в смысле волнения – это само собой. А то, что в туфле что-то колет, когда начинаешь идти. Но запись уже включили, а те, кто танцует, люди терпеливые, и я настроилась на шесть минут танца с колючкой под пальцами. Но с первыми же движениями, с первым же прыжком стало понятно, что всё не так просто: в ногу вонзилась противная игла – маленькая, противная. И все, после этого я приземлялась как толстая корова, обжравшаяся на сеновале. Я видела, как Маргарита Георгиевна обхватила себя за плечи – у нее это означает предел эмоционального напряжения. Но поделать я ничего не могла. Как ни внушала я своему мозгу, что это просто боль, отключить реакцию тела у меня не получалось. Каждый прыжок я заваливала, а с середины танца не могла нормально даже натянуть стопу. Девчонки в линии косились на меня с удивлением и непониманием, старались при сближении обходить меня чуть дальше, опасаясь, видимо, что я потеряю равновесие. Музыка бушевала, Маргарита Георгиевна бледнела, а я с каждым шагом все больше хромала.

Когда музыка стихла, я доковыляла до раздевалки: ждать мне больше было нечего, жюри не будет разбирать, что у меня там с туфлями, и заново на сцену не выпустит. Разулась, засунула руку в носок: так и есть: крохотный шип розы. Пропитавшийся кровью, налившийся алой краской стыда, он тем не менее упрямо держал свой клюв острым. Я сжала шип в кулаке и так и сидела – в одной туфле, откинув в сторону вторую. И вышла только тогда, когда девчонки привалили в раздевалки.

– Ты что сегодня, с пирса прыгала? – трясли они меня. – Что с тобой случилось? Ты же никогда не была такой неповоротливой!

– Оль, а ты чего так сидишь? – Таня посмотрела на мои ноги. – А кровь на пальцах откуда? Мозоль?

– Шип, – прошептала я.

– Что?!

–В туфле был шип, – разжала я руку. – Надевала когда, не заметила. Потом уже поздно было.

Девчонки окружили меня и разглядывали коварное остроконечье на моей ладони.

– Тут букеты были, когда мы только пришли, – неуверенно сказала Майка, – несколько больших розовых букетов. Их потом унесли в зал – для жюри и педагогов.

– Ты думаешь, он сам отломился и упал?! – Таня недоверчиво покачала головой. – Это очень странно, вот прямо такое вдруг совпадение… Неужели его кто-то специально подложил?.. Это же подло!

Все зашумели возмущенные случившимся.

– Надо пойти к Маргарите, – твердо сказала Танька. – Это неправильно.

– Думаешь, жюри пересмотрит результаты? – усмехнулась я.

– Не знаю, что будет делать жюри, но сказать мы обязаны, – отрезала Татьяна и решительно вышла из раздевалки.

Через несколько минут она вернулась с Маргаритой Георгиевной и педагогом старшей группы. Обе были настолько поражены, что не стали устраивать долгие расспросы, а забрали у меня шип и ушли в зрительный зал, хотя жюри уже должно было разойтись. Не было педагогов достаточно долго. Мы все уже переоделись, девчонки утянули меня смотреть результаты.

Списки включенных в поездку, торопливо написанные вручную крупным почерком, висели в холле. Меня, конечно, там не было. Девчонки из солидарности покосились на меня, но – как удержать радость, когда ты видишь свою фамилию в числе тех, кто едет выступать в Испанию? Пискам, визгам и обниманиям не было конца.

Я, прихрамывая, отошла в сторону и стала ждать Маргариту. Она вернулась, и по ее сердитому лицу сразу стало понятно, что уговорить жюри ей не удалось.

– Оля, к сожалению, ничего не поделать. Списки уже составлены, сама видишь, основной и второй составы утверждены. На следующий год будет формироваться новая группа. Если, конечно, мы хорошо выступим в Испании. И тогда ты сможешь проявить себя. Вот такой вот окончательный вердикт… Как же ты не проверила туфли перед тем, как надеть?! Ох, Оля, такой уж тебе достался непростой урок от жизни…

Маргарита, похоже, тоже очень огорченная ушла. А я осталась стоять – а что еще делать? Не рыдать же, как маленькая, на все здание. Надо успокоиться и потом уже идти домой. Не знаю, упал ли этот шип сам (да так удачно, что незаметно закатился в самый носок!) или мне бессовестно подкинули его чьи-то руки, но я осталась за бортом нашего лайнера, отправляющегося в прекрасное путешествие…

По счастью, мамы дома не было. Я быстро разделась и завалилась спать. Последние бессонные ночи, сегодняшняя усталость и страшное разочарование сделали свое дело. И, кажется, я уснула быстрее, чем закрыла глаза…

– Олюшка, вставай!

Открываю глаза и вижу огромный букет роз. Мама держит его перед собой, а сама с улыбкой выглядывает из-за молочно-белых, зеленоватых у основания, бутонов.

– И еще я купила огромный вкуснейший торт. Твой любимый «Палермо», – мама отдает мне букет и достает со шкафа вазу. – Так что вставай скорее, моя уставшая дочь, устроим домашний банкет.

Как тут скажешь, что никакого праздника не надо и поездки не будет?.. Держу в руках длинные толстые стебли, прикрытые для виду изысканными лепестками. Где-то под ладонью один из шипов цепляется за кожу и зазубренным кинжалом впитается в руку. Да, шипы и розы сегодня преследуют меня сегодня весь день.

Тридцать восемь и одна поездка

Проснулась с ощущением, что неимоверно хочу пить. Внутри горит все, как будто я месяц пробыла в пустыне. Пошла на кухню, стала наливать воду, уронила чашку. Вода во все стороны, звон – на весь дом!

– Что случилось? – растрепанная мама прибежала на грохот. – Что ты тут буянишь в пять утра?

– Пролила случайно, все хорошо, – ответила я, затирая пол.

– А чего ты красная такая? – мама с подозрением посмотрела на меня. – Ну-ка, дай сюда лоб!

Несмотря на мое сопротивление, мама дотянулась до, и вправду, горячей головы, заахала и утащила дочь обратно в постель.

– Давай-давай, – засунула маме мне градусник под мышку.

– Нормально я себя чувствую, – отворачиваю голову, но градусник приходится поставить.

Через несколько минут выяснилось, что у меня тридцать восемь и семь. Мама надавала мне лекарств от температуры, напоила малиновым вареньем и, перед тем, как бежать на работу, вызвала участкового врача. Зато в школу не идти хотя бы сегодня! Пару дней можно и поболеть, наверное. Отворачиваюсь от светящего майским солнцем окна и проваливаюсь в какую-то бело-облачную бесконечность, вдруг возникшую подо мной…

Хорошо, что у нас участковая упрямая. Звонила в дверь до тех пор, пока я не проснулась. Кое-как открыла ей дверь и плюхнулась обратно в кровать.

– Что, майские контрольные покоя не дают, – весело сказала врач. – Решила устроить себе тайм-аут?

Она у нас такая: с юмором. Муж-футболист, а сама увлекается парусным спортом.

– Простыла, видимо, – шмыгаю абсолютно чистым носом.

– Насморка-кашля нет, горло нормальное, – врач быстро меня осмотрела. – Ну, перегуляла, наверное. По весне-то бывает.

Подмигнула и упорхнула, оставив пару рецептов и схему лечения.

Сажусь на кровать и привычно смотрю в окно: ветки яблони расставили листики во все стороны, в комнате стало немного темнее, зато за окном красиво. Скоро цветы распустятся, и можно будет любоваться белоснежными созвездиями.

…

На пятый день моей температуры мамы снова вызвала врача и отпросилась с работы.

Участковая поколдовала надо мной и велела сдать анализы.

– Может, она переутомилась? – задумчиво разглядывая меня, поинтересовалась врач. – Уж очень равнодушная она какая-то стала, раньше, хоть и болеет, а эмоций у нее – на футбольную команду хватит. А сейчас такое ощущение, что и выздоравливать не хочет.

– Не знаю, сама в растерянности, – пожимает мама плечами. Даже телевизор не смотрит и телефон почти в руки не берет. Да еще конец года, контрольные. А в начале июня ехать Оле – в Испанию, с танцевальной студией. Я вчера визу получила, а она даже не обрадовалась…

– Дождемся результатов анализов, – многозначительно поправила очки доктор. – Может быть, на фоне воспаления такая апатия.

Мама очень переживает. Старается мне не показывать, а я же вижу – мне ли своей мамы не знать.

– Мама, – окликаю хриплым голосом. – Мне надо тебе что-то сказать.

– Оля, я прекрасно знаю о твоих тройках и переживу их, даже не волнуйся. Не знаю, с чего ты решила, что для меня ведомость важнее собственного ребенка…

– Мама, да не в учебе дело…

– Дочка, неужели ты так из-за Саши переживаешь?.. – мама подсаживается ко мне на кровать и гладит по руке. – Это просто дружба, только самое начало юности. Хотя Саша мне очень нравится… Хороший парень, серьезный. Но так уж страдать нет никакого смысла. Да и оснований: он всё равно вернется рано или поздно.

Мама, похоже, погрузилась в размышления, и это может затянуться надолго. Собираю силу воли и брякаю:

– Я не еду в Испанию.

– Олюшка, душа моя, ты выздоровеешь до поездки, что уж ты так в себя не веришь! И в медицину, кстати, тоже.

– Мамочка, не в этом дело! – не выдерживаю я. – Саша сам по себе, учеба сама по себе, а в Испанию я не еду! Я отборочный тур не прошла, поэтому могу лежать, болеть и идти мне никуда не надо!

И только теперь, когда эта боль прорывается во внешний мир, начинаю рыдать. Хочу успокоиться, но не могу. Мама обнимает меня, что-то говорит, а я реву и не могу даже рассказать. Мама плачет вместе со мной. Прижимаюсь к ней, целую и все равно реву.

Мама гладит меня по волосам, достает волшебным образом из кармана халата носовой платок и высмаркивает меня, как когда-то давно-давно в забытом ясельном детстве. Сажусь рядом с ней и рассказываю обо всем по порядку. Через каждую минуту мама эмоционально вскидывает руки, вздыхает, качает головой, но молчит – боится, что я опять замкнусь. И только когда из меня вылилось все – и слезы, и горечь – приносит мне чай с медом и говорит:

– Почему же ты все это не рассказала сразу? Разве я зверь какой?

– Ты была так счастлива, – кисло улыбаюсь. – Так гордилась мной. И я даже думать боялась, что с тобой будет, когда ты узнаешь правду.

– Правду… Ты же ничего страшного не сделала. Ни в чем не виновата. И в том, что шип оказался в туфлях, – тоже. А если бы и была виновата, и сделала что-то страшное, так что же – я же мама.

– Ну да, расстроишься, разозлишься, будешь ругаться…

– Эх, дети, дети, – поправляет мне мама челку. – Как же вы порой странно думаете о мамах. Мы ругаемся иногда. И сердимся. Бывает, часто ругаемся и сердимся – взрослая жизнь, милая моя, она очень непростая. Но ведь, согласись, когда случается что-то экстренное, когда ты заболеваешь или случается что-то, я же всегда прихожу к тебе на помощь. Даже если потом немного ругаюсь. Но люблю-то я от этого тебя не меньше.

– Виза пропадет, жалко, – вздыхаю с грустью. – Ты за нее деньги платила, а теперь они пропадут.

– Пропадет и пропадет, – берет мама меня за руки. – Не самая страшная потеря в жизни. Хотя… Знаешь, не пропадет.

Мама встает и уходит к себе в комнату. Странно, что она могла придумать?.. Слышу, как звонит кому-то и долго разговаривает. От нетерпения не могу лежать спокойно. Наконец мама возвращается ко мне, попутно говорит в трубку: «До свидания, моя хорошая» и загадочно показывает мне телефон, как будто в нем скрыта великая тайна масонов.

– Мама, да говори же! – подпрыгиваю, сидя на кровати.

– Шенген тебе оформили не зря. Поедешь в гости к моей институтской подруге – Свете, помнишь, я тебе про нее рассказывала?

Неопределенно мычу, потому что иначе придется признаться, что далеко не всегда слушаю маму внимательно.

– Дочка, ну, ты даешь! Света, живет в Эстонии, у нее дом свой – большой, двухэтажный.

– В Эстонии?.. – немного морщу нос.

– Не Испания, конечно, но вполне себе Евросоюз. И Таллин очень красивый, между прочим, любимый город моей юности. В Старом Городе домишки – сама история: семнадцатый, шестнадцатый, четырнадцатый века… Можно с утра до ночи бродить – не надоест. И, кстати, не на десять дней галопом по Европам, а на целый месяц. Если захочешь, конечно.

На месяц! Вот это да. Уехать и забыть про все передряги последних месяцев. Погрузиться в атмосферу загадочных старинных домиков, почувствовать себя вне времени и обычного пространства… Это сколько же одежды надо взять с собой на два месяца?..

– Мама, а там летом жарко? Или прохладно? – в раздумьях поворачиваюсь к шкафу. – Что брать: больше легких платьев или джинсы?

Мама довольно улыбается, и я понимаю, что моей душе стало легче.

Засыпаю первый раз за долгое время с хорошими мыслями. Мне снятся вокзалы, чемоданы и Мурка, ведущая Сашу ко мне…

Облака для мечтателей

Зелено-серое прошлое мягко уплывает вниз, открывая место призрачному свету. Мое место – у иллюминатора, и я с восторгом и волнением смотрю как всего в нескольких десятках сантиметров от меня мир становится игрушечным. Уроки, школа, студия и даже сквер, где мы гуляли с Муркой – все осталось позади, там, теперь уже далеко подо мной. Хорошо, что оценки вышли более-менее, хоть контрольные пропустила. Можно на целое лето про все забыть!

Самолет идет с наклоном вверх, и сердце сладко трепещет. Облака, как большие птицы, окружают нас со всех сторон, и я понимаю, что вот эта мягкая бело-голубая неоформленность, размазанная на десятки километров вокруг, и есть будущее. Будущее, еще не обретшее четких границ, формирующееся прямо сейчас. Я никогда не летала на самолете, даже в детстве, и мне безумно интересно все: пассажиры, стюардессы, мягкий бархат кресел в серый рубчик. Я лечу одна, без мамы – до Таллина с пересадкой в Санкт-Петербурге. Мама очень боялась меня отпускать, да и подруги сказали ей, что она сошла с ума. Но я уговорила ее: когда-то надо взрослеть. А в Таллине меня уже встретит тетя Света, у которой я буду жить.

«Пам-бам», – раздается мелодичный звон электронного колокольчика, и голос стюардессы сообщает, что самолет набрал высоту. Мужчина рядом со мной уже уснул, откинувшись назад. А его сосед, сидящий у самого прохода, наоборот, никак не может успокоиться, ерзает в кресле. Стюардессы выкатили между рядами столик на колесах и с обворожительными улыбками начали разносить еду и напитки.

Выковыриваю из дорожного завтрака круассан и запиваю его горячим чаем. Там, где девушки уже прошли, салон начинает дружно жевать, шелестя обертками и похрустывая корочками курицы и бутербродов. Отдаю опустевший стаканчик и отворачиваюсь к иллюминатору. За маленьким круглым окном воздушное тесто, взбитое и взвинченное до самой выси, становится все более летучим. С земли даже самые объемные облака кажутся более плоскими, чем когда ты поднимаешься до их уровня. Облака растут слоями, раскидывая, подобно деревьям, свои рукава во все стороны. А с этих рукавов, как с веток новогодней елки, от больших облаков-основ отплывают облака поменьше.

Люди смотрят в иллюминаторы и, мне кажется, вольно или невольно ищут на облаках богов. Но находят лишь смеющиеся головы драконов да вскидывающих серебристо-голубые копытца прозрачных коней, так любимых детишками. Лохматые парусники, горбы верблюдов, подмигивающая жар-птица скользят мимо самолета. Современные люди скептичны и материалистичны, они не догадываются, что это летят их несбывшиеся мечты. И что сейчас самое время загадать заветное желание – и оно сбудется. Впрочем, есть немало на свете мечтателей, улыбающихся небесным странникам, вот их-то мечты и сбываются. Да только мечтатели об этом никому не говорят.

Я загадала сразу три желания. Первое – чтобы Мурочка ко мне вернулась. Второе – чтобы Саша меня не забыл. А третье… Третье желание улетело на длинношеем лебеде: пусть мой танец однажды, хотя бы в далеком будущем, исполнится на большой сцене!

Пересадка в Санкт-Петербурге оказалась очень легкой: напрасно мама думает, что я такой уж несмышленыш. Я все услышала, и пришла в нужный зал ожидания. И между самолетами было целых три часа, в течение которых я только и делала, что звонила маме и говорила, что все хорошо. И даже успела купить маме и тете Свете подарки в Дюти Фри – магазины в аэропортах такие классные! Жаль, что у меня нет с собой миллиона купить все, что понравилось.

Рейс до Таллина я проспала. Так хотела увидеть всю дорогу в другую страну с высоты, и уснула еще на взлетной полосе! И проснулась, когда уже приземлялись. Ну, и соня же я!

Сонная, вялая взяла свой чемодан с ленты-транспортера уже на третьем круге. Повесила сумку и куртку на плечо и пошла искать тетю Свету. Очень забавно, кстати, искать человека, которого ты никогда не видел в жизни. Мама показала мне ее фотографии, самые свежие из которых были десятилетней давности. Ладно, найду как-нибудь…

– Олечка! – я обернулась и увидела ее точно такой, как на фотографии. Только кофта не в полоску, а с цветами. А лицо – ни капельки не изменилось, такая же молоденькая и все так же острижена под мальчишку.

Тетя Света подбежала ко мне, отобрала чемодан, сумку, обняла – и все это в одно мгновение.

– Устала? Есть хочешь? А пить? Может быть, в туалет?.. – от такой заботы я растерялась и только мотала головой.

Наконец мы погрузились в машину и поехали к тете Свете домой. Я вертела головой, пытаясь смотреть во все стороны сразу. Тетя Света смеялась и заверяла, что насмотреться времени будет достаточно. Широкие, просторные улицы и – чистые-чистые дороги и тротуары. Это было так непривычно для меня, что я постоянно старалась выглядеть хотя бы фантик, брошенный мимо урны. Иногда мне это удавалось, но общее ощущение чистоты и простора, какого-то нетипичного спокойствия и размеренности смущали и тревожили душу. Странное чувство!..

– Я живу на Штромке, – сказала, припарковываясь тетя Света. – Пыхья-Таллин,улица Пуханге, четырнадцать. Это тебе для информации, чтобы ориентироваться лучше.

– Штр… Штромка, – с запинанием повторила я. – Пыхья… Пуханге… До чего же непривычные у вас слова! Язык сломаешь.

– Это только с первого раза, – засмеялась жительница Эстонии. – Наловчишься, сама также ловко произносить будешь.

Дом весьма в обычном старом советском стиле, те же лестницы и этажи… Кухня чуть побольше, а в целом – почти такая же планировка. Стулья, стол, телевизор… Сижу на кухне, пью чай и пытаюсь осознать, что я – за границей. Может быть, вопрос в том, что тетя Света говорит по-русски также, как мы с мамой, поэтому ощущение заграничности ломается об призму родного языка. Ладно, завтра пойду гулять и слушать эстонскую речь.

Солнце за окном, выходящим в почти такой же, как у нас, только очень чистый двор, уже село, а все также светло. Таллин находится на той же широте, что и Санкт-Петербург, поэтому я прихвачу и белые ночи во всей их красоте!

Засыпаю на большом уютном диване под голос тети Светы, которая разговаривает с мамой о том, какая я милая и как у нас все хорошо.

Все хорошо…

Скрипка и немножко чуда

Suur-Kloostri, 7. Стою возле маленького домика фисташкового цвета, с которого сегодня начну отсчет в Старом Городе. Углом вписавшись в городское пространство, дом разбивает улочку на две части, которые словно поссорившиеся друзья, разбежались в разные стороны. Верчу головой и решительно направляюсь в правую сторону. Хорошо, что тетя Света уже без тревоги отпускает меня, убедившись, что за три недели я разобралась с дорогой и не потеряюсь. Каждый день я нахожу в Старом Таллине какие-то чудесные местечки, кружу вокруг изогнутых кварталов и никак не могу насладиться этими улочками – реставрированными, ухоженными, но все равно очень древними. Когда я думаю, что дому, стены которого я так спокойно касаюсь рукой, пятьсот-шестьсот лет, дух захватывает!

Оборачиваюсь на оставшуюся за спиной крепостную стену, пропустившую меня сквозь свою толщу – метра полтора точно! – так равнодушно и спокойно, что стало даже чуть-чуть страшно. На уровне примерно второго этажа – почерневший сквозной деревянный балкон с крохотными окнами-бойницами на внешнюю сторону. Неужели по нему когда-то суетливо бегали лучники, отстреливаясь от врагов?.. Замираю от прикосновения к истории и… Мама с двумя детишкам – старший шагает рядом, младший сосет леденец, сидя в коляске, – буднично проходят мимо. Смеюсь над своими мыслями – фантазерка! Ступаю на мостовую с выпуклыми рельефами булыжника, тонкими подошвами босоножек ощущаю каждую округлость… Нет, сегодня хочу в Вышгород!

В небе кружат тяжелые, толстобокие чайки, их резкие окрики зависают в нагревшемся к полудню городском воздухе. Бегу к лестнице, зигзагом поднимающейся по стене в Тоомпеа. Toompea по-эстонски означает Вышгород. По-русски понятнее, а по-эстонски – красиво. Поэтому я про себя говорю: Тоомпеа, максимально растягивая длинное «о». Лестница выводит на одну из верхних площадок: небольшой каменный пятачок на краю обрыва, огороженный высоким, чуть выше пояса, бортиком.

Сегодня солнце, и туристов на площадке так много, что трудно пройти к краю, чтобы посмотреть на парк, расположенный у подножья Тоомпеа, и Балтийский вокзал. Поворачиваюсь и узкими переулочками ухожу на вторую площадку, уже ставшую моей любимой. Мне нравится садиться на бортик – широкий, массивный – и смотреть на распахнувшуюся передо мной карту Старого Города; все оттенки красного – от матово-кирпичного до винно-бордового – соединяются в треугольных и разноугольных крышах домов и башен. Крыши разрезаются белыми, желтыми, розовыми стенами домов, превращая картинку в волшебную мозаику, на которую можно смотреть часами. Стайки туристов ручейками перетекают от одной стороны площадки к другой; смех, разговоры на десятках языков, щелканье камер телефонов и фотоаппаратов смешиваются в своеобразный мотив.

– Те-е-еньк! – раздается из уголка площадки голос скрипки. Высокий парень, чуть постарше меня, достал из футляра инструмент и настраивает: будет играть. Здесь каждый день много уличных музыкантов: скрипачи, гитаристы ставят перед собой футляр, куда прохожие кидают монетки, и развлекают гостей города. Скрипач, похоже, решил воссоздать атмосферу прошедших столетий: средневеково-протяжный мотив долетел до края площадки и растаял в парке. Такая неуловимо-тягучая, завораживающая мелодия… Жалко, я сегодня в джинсах! Надо было надеть длинное синее платье: сейчас чувствовала бы себя почти как дама тех времен. Сижу на бортике, откинувшись спиной на стену дома, и любуюсь флюгером-петухом, лениво поворачивающим бока над крышей треугольной башни.

Туристы сменяют друг друга: кудрявые брюнетки, длинноволосые блондики, китайцы, корейцы, русские… А музыка все звучит, и люди улыбаются друг другу и скрипачу.

И мне так захотелось поблагодарить музыканта за настроение, что я полезла в кошелек. Как назло, среди пяти-двадцатицентной мелочи не блестело ни одного евро. Я достала пять евро: маленькая красноватая бумажка в переводе на рубли отзывалась весьма приличной суммой – триста пятьдесят рублей! Но так глупо было вдруг передумать, достать пустую руку и пройти мимо… Кидаю пять евро в футляр – среди белого и золотистого блеска монет там уже розовеют точно такие же бумажки – значит, я не одна такая! – и ухожу в толстобокую арку, пропитанную прохладной тенью.

Дорога ныряет в проулок вслед за мной и тут же разрезается острым углом очередного домишки. Кривоватая брусчатая мостовая дает легкий крен. И я, почти не отдавая себе отчета, сворачиваю налево и тут же оказываюсь лицом к лицу с рыцарями. Они стоят, воинственно опустив забрала, подняв мечи; позади пеших воинов скачут другие, вздыбив коней, вскинув копья. И никак не могут выпрыгнуть из окна сувенирной лавки, отсекающей рыцарей оконным стеклом от мира. Когда-то эти рыцари были большими, разгуливали по городу, звенели металлической отвагой кованых панцирей и шлемов. А к двадцать первому веку стали совсем не нужны, съежились и превратились в маленькие сувениры. Но, защелкнув латы, как мужественные воины, молча приняли жребий, кинутый им судьбой, и смирились, наблюдая за городом через окно. «Двадцать девять евро», – гласил ценник, предлагавший увезти домой грустного воина небольшого роста, стоявшего первым.

Я так замечталась, что в испуге отпрянула, увидев, как один из рыцарей вдруг полетел по воздуху. И не сразу поняла, что маленькую фигурку держит на ладони тот самый скрипач, что играл на площадке Вышгорода.

– Возьми, это тебе, – непривычно растягивает он звуки.

Краснею, стесняюсь, а парень стоит и протягивает мне человечка.

– Где твоя скрипка? – прячу за вопросом смущение.

– Вот же она, всегда со мной, – ведет он плечом.

И действительно, через плечо перекинут ремень футляра.

Всадник решительно смотрит на меня сквозь забрало и не желает сдаваться. Беру его фигурку, чуть теплую от солнца и руки скрипача, бормочу «спасибо».

– Как твое имя?

Кто бы мне сказал, что с такого простого вопроса начнется, наверное, самый романтический день в моей жизни! Мы бродили по улицам, и пряничные домики выглядели так вкусно, что хотелось отломить кусочек и съесть. Заходили во дворики, находили самые тихие и пахнущие стариной места, где так хорошо отдохнуть несколько минут. Рассматривали башни и церкви, считали крюки, торчащие из стен домов, ели ароматные орешки, жаренные по старинным рецептам.

Алари – вот какое чудесное имя у моего музыканта. А-ла-ри… Как будто птица поет где-то над кронами вековых эстонских дубов… По-русски говорит очень чисто и, если бы не акцент, трудно было бы догадаться, что он эстонец.

– Мама русская, – объясняет Алари. – Но сейчас я живу с отцом, маму вижу редко.

– Вы поссорились?.. – боюсь обидеть бестактным вопросом.

– Нет, что ты, – смеется эстонец. – Надо работать. Здесь Таллин, здесь больше работы. А мама в Палдиски живет, это маленький город подальше.

Алари смотрит куда-то вдаль и спрашивает:

– Ты уже загадала желание с нулевого километра?

– Откуда? – такого я еще не слышала.

– Как же! Разве ты не знаешь, – забавно тянет он гласные и согласные звуки. – Ратушная площадь, там есть круглый камень… Загадать надо обязательно.

– Да ладно! – не верю я. – Это же обычная легенда, наверняка тысячи людей загадывают, и ни у кого не сбывается.

– Потому что надо знать тайна, – делает Алари «страшные» глаза. – Я расскажу тебе, русская девочка.

Нет, он определенно надо мной смеется. Но мне, и правда, так хочется загадать желание! Бежим к Ратушной площади, и Алари дает мне возможность поискать круглый камень самой. Площадь очень большая, я стараюсь высмотреть среди обычных булыжных кирпичиков круг, но нахожу только канализационный люк, по периметру которого по-русски написано название изготовившего завода. Разочарованно верчу головой: может быть, Алари все-таки шутит?

– Пойдем, – уводит меня эстонец в другую сторону и останавливается в совершенно неприметном, на первый взгляд месте.

Опускаю глаза: серый гранитный круг, символичное изображение сторон света украшено розой ветров. Встаю в середину, стараясь ощутить себя в центре Старого Города.

– Смотри, – показывает Алари рукой в разные стороны. – Вот шпиль Ратуши, а там – шпиль Пъхавайму, это церковь. Это Домский собор – видишь шпиль? А там и там – кончики шпилей Нигулисте и Олевисте.

Поворачиваюсь вслед за указаниями Алари, нахожу все пять шпилей, виднеющихся иногда совсем немного из-за других крыш.

– Теперь повернись еще два раза, – командует эстонец. – И остановиться надо, когда снова смотришь на шпиль Ратуши.

Поворачиваюсь вокруг себя и думаю, что, наверное, со стороны все это выглядит очень смешно. Но ведь на то и туристы, чтобы верить в сказки и приметы! Замираю, когда к концу третьего круга перед моими глазами начинает сверкать ратушный шпиль. В голове спутываются мысли и желания… Чего же я все-таки больше всего хочу? Вспоминается, как мы гуляли с Рябининым и Муркой. Саша так давно не пишет, и даже в сети не был уже несколько недель. Наверное, сдал все свои тесты и экзамены, поступил в эту супер-научную Новосибирскую школу и давно про меня забыл. А я так хочу, чтобы мы снова все вместе втроем пошли в сквер!.. Получается, хочу невозможного…

Алари, видимо, заметил мою грусть, потому что начинает меня тормошить, смешить и тащит за руку в «самую старую аптеку Эстонии и всей Европы». Иду по залу: резные деревянные шкафы, непривычные стеклянные бутылочки какой-то допотопной формы, с привязанными на веревочку этикетками, современная касса и девушка за ней, в белом привычном халате – все смешалось в этом здании! Проходим в другой зал – аптечный музей. В банках какие-то почерневшие корешки, мертвые ежики и обсыпанные чем-то белым дохлые высохшие жабы – фу! Вылетаю на улицу стремглав, не могу отдышаться!

– Испугалась? – догоняет меня Алари. – Прости, пожалуйста, я не думал, что ты так…

Виновато разводит руками, такими же длинными, как и весь он сам. Не удерживаюсь и смеюсь – надо же, как я драпала от мертвой жабы! Но, правда, противно. И жалко их…

В качестве извинения Алари зовет меня в кафе есть мороженое. Уплетаю аж две порции – вкусно! Болтаем о жизни и о том, как все одинаково в школах: уроки, контрольные, экзамены. Алари перешел в последний класс – двенадцатый, и ему уже восемнадцать. Как хорошо, что у нас додумались только до одиннадцати! Учиться еще год я бы не хотела.

Солнце уже совсем зашло за дома, и чувствую усталость, налившую ноги и руки не только загаром, но и мягкой тяжестью. Прощаюсь с Алари и еду домой к тете Свете. Автобус скользит меж широких и широких дорог, и я начинаю дремать и с трудом успеваю выйти на нужной остановке.

Мальчик с собакой

– Пойдем на Телебашню? – это Алари будит меня звонком с утра пораньше.

– Не знаю, хотели с тетей идти на пляж, – спросонья соображается небыстро.

– Сто семьдесят пять метров над землей, – с легким вызовом в голосе говорит эстонец. – Боишься?

– Вот еще! – фыркаю в трубку. А на самом деле, не знаю, боюсь или нет, потому что никогда не поднималась так высоко.

Через час стою на остановке – в самом красивом платье, конечно, в белом с голубыми кружевными оборками. Алари приходит минута в минуту, и мы сразу же садимся в автобус, который как раз косолапо подкатил к нам.

Большущая, воткнувшаяся в небо белым указательным пальцем, телебашня видна издалека. Подходим к ней, все выше задирая головы: высота! А внутри прохладно и мило. Поднимаемся на лифте целую минуту, заворожено глядя на экран с электронным изображением башни и указанием, на какой высоте мы находимся прямо сейчас. Двери открываются, и через маленький коридорчик попадаем в круглый зал с большими окнами по всему диаметру.

– А на люк встать рискнешь? – подмигивает мне Алари.

– На люк?.. – отворачиваюсь от панорамных просторов и с удивлением вижу, чток матовое окно-люк в полу становится прозрачным, как только эстонец поднес к нему ногу. Почти невидимое стекло столпом воздуха открывает пространство вниз, до самого первого этажа – подошвы-основы здания и зеленых газонов вокруг. На секунду замираю и встаю на люк. Странное чувство, как будто босоножки мои висят в воздухе, как будто вся я парю над миром!

И только теперь замечаю, что такие же матовые пятна раскиданы по всему залу.

– А сам-то можешь? – поддразниваю Алари и бегу к следующему люку. Смешные инопланетяне, расставленные то там, то здесь, и дети с родителями, пришедшие, как и мы, на телебашню, с удивлением смотрят нам вслед.

Поднимаемся по лестнице на следующий уровень: маленькое кафе с видом на весь Таллин и его пригород и выход на балкон, опоясывающий башню. Открываю дверь, и ветер бросается на меня с дружескими объятьями. Огромное-огромное пространство не кажется мне опасным: балкон до самого верха закрыт металлической сеткой. Исподтишка кошусь на Алари: вдруг он боится? Нет, идет спокойно. А вот двое ребят лет по двадцать с трудом ведут своего друга: побледневший, на согнутых коленях, он еле передвигается вдоль стеночки. Бедняга!

Делаем с Алари сэлфи на память и вдоволь любуемся дальними далями: крохотные домики, зеленые леса и скверы, расчерченные линейкой дорог и скверов. И тихое-тихое море – где-то там, в самом низу…

Уходим пить чай в кафе, садимся рядом за стол, вытянутый вдоль панорамных окон, и снова смотрим на Эстонию. Так намного легче говорить о том, что спрятано в душе.

– Ты из-за кого-то переживаешь, не поворачиваясь ко мне говорит Алари.

– С чего ты взял? – размешиваю сахар в большой чашке с чаем.

– О, это очень просто! – Алари отламывает ложкой кусочек от яблочного штруделя. – Ведь я уличный музыкант, вижу тысячи людей в день. Нужно только смотреть в душу человеку, и все станет понятно.

– Глупости, разве можно так что-то понять? – не верю я ему. – Люди пришли, постояли десять минут и ушли. Как ты поймешь?

– Значит, люди целых десять минут жили рядом со мной, – Алари разглядывает по-детски белоснежный кораблик, застывший среди воды почти на горизонте. – Они улыбались или были грустными, смеялись или молчали, шутили или ругались.

– И по моему смеху ты решил, что я по кому-то скучаю? – делаю независимый вид и отпиваю из чашки горячий, пахнущий полевыми травами чай.

– Да, по тебе, иногда вдруг становящейся такой печальной, такой… – Алари пытается подобрать слова. – Как будто ты ушла куда-то в другой мир, где есть кто-то, кого тебе очень не хватает.

Размешиваю в чашке чая сахар, который давным-давно растворился.

– Он уехал… Уехал в другой город, – говорю почему-то очень тихо. – И я не знаю, вернется ли вновь. И увижу ли я его вообще…

– Оля, надо было загадать желание! – весело восклицает Алари. – И тогда все сбудется точно!

– А ты, ты загадал желание, чтобы твой человек был с тобой? – пытливо спрашиваю его.

– Может быть, все впереди? – задорно бросает мне Алари. – Кто знает, что будет через год.

Беру из подставки салфетку с красными виньетками по углам. Пишу на ней «Телебашня. Таллин», ниже добавляю «28 июня». Разрываю салфетку напополам, прямо посреди слов, и говорю:

– А год допишем в следующий раз.

– Да, в следующий раз, – улыбается в ответ Алари и складывает свою часть салфетки в карман. – Пора бежать в Старый Город, уже совсем день.

И снова минуту спускаемся в лифте, отсчитывающем в этот раз метры вдоль изображения телебашни в обратном порядке: 175, 169, 148, 122… Тихая мелодия, сопровождающая подъемы и спуски, делает это время нескучным и даже приятным.

Прощаемся у остановки: Алари направляется в Старый Город, а я решила доехать до берега моря. Нет, я не поеду на пляж в Пирита, хотя там чудесный мелкий песок. Сегодня я хочу побыть одна.

И вот, уже через час я сижу на огромном валуне в нескольких метрах от моря. Таких камней – размером с человека и больше – здесь целая гряда. И даже в море они торчат из воды то там, то тут, как будто какой-то ребенок-великан игрался с камушками, а потом взял и высыпал их из ладони.

«Та-дам!» – сигнализирует телефон из кармана о новом сообщении. Странно, мне так давно уже никто не писал… Достаю телефон и… сообщение от Саши?.. Скорее открываю, а глаза уже наполнились слезами. Сквозь расплывчатый контур вижу фотографию, а на ней – мальчик с собакой. Вытираю глаза: Саша присел возле Мурки и обнял ее за шею. Мурка стоит довольная, улыбается, высунув язык чуть не до ушей. Я тоже улыбаюсь и читаю:

«Привет, Оля! Прости, что давно не писал, было много дел. Сейчас я уже дома. В учебно-научный центр поступил, но учиться решил заочно. Так что снова будем в одном классе. А еще я уговорил новых Муркиных хозяев, и они отдали ее обратно. Мурка рада, но скучает и ищет тебя. Выгуливаю ее днем и вечером, пока твоя мама на работе. Приезжай скорее, очень ждем!»

Подставляю лицо порыву балтийского ветра, и он мгновенно высушивает все девичьи слезы и горести. Смотрю прямо в небо: облака задернули солнце полупрозрачной шторкой, и глазам совсем не больно наблюдать за мечтами, плывущими в будущее. Сколько мне осталось до обратной дороги домой? Ах да, четыре дня…